Странное

Чума, или Генератор безумия

Пыль в комнате, снег на улице. Или снег в комнате?

Девушка с ником Чума, гниющая в шестьсот шестьдесят шестой квартире, кружилась в бледно-зелёном кресле, катаясь от одной стены к другой. На сайте его назвали нежно-салатовым, но хозяйка нового «коня» не соглашалась. Она бы дописала: цвет – нежно-салатовый, как у трупа.

Чума искала идеи. В Конце Концов, в самом последнем конце у неё была важная работа. Не в смысле важная-важная – её миссию не запомнит человечество, если оно вообще что-то запомнит (ничегонезапомнитничегонеостанется.nothing.no-things) – но в том смысле, что эта работа на многое и на многих влияет. Сама работа Чумы – это влиять: придумывать и кидать мысль в народ, чтобы люди оставались дома.

А что если, когда кто-то умирает… Он что, становится пылью-снегом? Poetic, даже слишком поэтично. Такое не заразно. А если катастрофа? Она, допустим, отравила снег, и если ты откроешь окно… Самое то. Не прямое «не выходи на улицу», а скорее «не совершай ошибку».

Или это было? Чума была не одна, ведь в какой-то момент – она не помнит в какой – ей захотелось общения. Новых мыслей. Теперь все, кто хочет безумия, все поклонники Рен ТВ, все, кто гоняет слухи-домыслы по интернету, могут вступить в их чат «Foolies deux» (были «folie a deux» – безумием на двоих – стали просто двумя дураками).

Чума спросила, было ли что-то про снег. Скинули. Было и даже недавно. От неё самой, каждую неделю возвращающейся к этой мысли. Нет бы давно – можно было б по второму (третьему, четвёртому?) кругу. Кто-то вкинул идею про доставку. Допустим, заражён не снег, а продукты, и нам осталось жить всего лишь год. Отсылка – компания «Starvation» недавно сделала заявление: их запасам, учитывая спрос, несмотря на экономию и ограниченную доставку… хватит лишь на год. Черти, ограниченная доставка – «то, что поможет умерить голод», не больше, «чтобы хватило на всех» – да будет она проклята.

По мнению Чумы, лучше уж Пир и потом хоть свету провалиться. Дала идее добро – пусть её брат, глава «Starvation», не думает, что он такой добрый. Пусть знают, что их срок лишь прикрытие, потому что через год всех убьёт яд. Ведь это правда. Ведь это написали. Написали? Да. Чума уже написала – это правда.

Людям нужно верить, неважно во что, даже если это делает их безумцами. Не Чума безумна, она-то понимает, что происходит и как всё устроено. Ей дали работу, чтобы люди были дома и не заражали друг друга. Чума, а не какие-то доктора, – та, кто останавливает эпидемию.

Но когда она закончится? Эпидемия.

Чума спросила.

Так закончилась уже, больницы пусты, но ты сказала продолжить во избежание.

Власти поддержали, да и мы не против

есть работа и хорошо

Даже платят)

Чума забыла. Она тоже безумна? Или они? Они вместе? Наверное, третье. Снег в комнате – всё это время у неё был сосед помимо кресла-коня. Часть массового психоза, задевшего генератор безумия. Голоду не понравились её нападки: новость исчезла, перестала быть правдой. Когда Чума вообще открыла окно?

А всё-таки писать надо про снег. Снова. Можно не самой – можно создать конкурс в «Foolies», распространив и эту одержимость.

Тень Теней

Не вставай на тень перед затмением. Ни на тень дома, если не хочешь там остаться, ни на тень фонарного столба. По-твоему, за счёт чего они живут?

Мы оставляем себя, где бы не проходили.

Береги тень. И не отбрасывай на что попало. Не позволяй на неё встать – так меняются телами, так хотят занять твоё место. А оно ценное, это твоё место, но ты пока не понимаешь. Ведь ты не тень, или думаешь, что не тень. Где она? За тобой? Ты уверен? Вдруг она ленивая, твоя тень, и появляется лишь когда кто-то смотрит и правильно падают лучи солнца? Или, наоборот, занятая, и у неё много дел… а ты отвлекаешь. Не отвлекай её, не оборачивайся, если думаешь, что она позади.

Но она перед тобой, ты на ней, тебе казалось, что вы всегда вместе, но лишь сейчас это правда. Каково это – во время затмения поменяться местами с тенью?

Ты думал, там темно, а встретил белый экран. Он вокруг, двухмерен и не имеет конца, сколько ты ни иди – поверь мне на слово, ведь ты не можешь узнать сам, ты не можешь идти как раньше. Теперь ведёт то, что было тенью.

Пока она стоит и не знает, что делать дальше. Остолбенело смотрит на затмение – тень теней, тень не из этого мира. Этой тени нет на белом экране, на представлении, где ты случайно оказался. Где танцуют двойники травинок, а силуэты говорят без слов: ненавидят и любят, когда в реальности любят и ненавидят. Всё иначе, всё словно спектакль, но по сути ничего не меняется. Одно и то же бесконечное движение, и ты вновь скоро станешь его частью. Займёшь старую роль (не надоело, может, поменяетесь?), вернёшься в театр жизни, как твоя соседка – в театр теней. Да, ты вернёшься, если не хочешь остаться. Тень Теней уходит, как иногда скрываются её сёстры.

Кто сказал, что наша тень всегда с нами?

Кто такие тени? Наши тёмные версии? Или внешнее, лишь привязка к реальности?

Не знаешь? Так спроси у Затмения.

Но ты не можешь.

Говорит твоя тень:

– Зачем свет, когда садится солнце?

– Чтобы были тени, – исчезая, отвечает Затмение.

Кошка & Крематорий

Её вид не цеплялся за оболочку. Постарело тело? Запишись к специалисту, а тот расщепит и соберёт тебя, как захочешь. Успокаивая, вколет яд, тобой выбранный и оплаченный, положит в капсулу и довезёт до печи, которая разделит уже мёртвое тело на частицы.

Место, где это делают, на земном языке можно было бы назвать крематорием.

Затем, расщеплённый, будешь в урне, пока твоё имя добирается до верха списка на «восстановление». Недолго или годы, смотря сколько заплатишь, не желая лишать близких своего общества, однако в любом случае ожидание в, так сказать, разобранном состоянии проходит всегда незаметно, а возвращение к жизни – вообще дело пары дней, в течение которых твои частицы обновляют и, соединяя при помощи монитора и лучей, притягивающих нужную частичку, раскладывают в прежнем порядке. Или не в прежнем, если хочешь новый образ или даже стать другим видом. Пара новых частиц из хранилища – и готово, если ты можешь себе это позволить.

Внезапно умер и не можешь зарегистрироваться и приехать сам в крематорий? Тогда это сделают твои родственники, или оформи страховку, если не доверяешь… Кто что только ни делал ради наследства. В этом её вид напоминает другой, обнаруженный на планете Земля. Не Felis catus, что похож внешне, но в пять раз глупее и меньше – по уровню мышления её вид скорее подобен земным эволюционировавшим обезьянам, занявшим единственную в Солнечной системе пригодную для жизни планету. Туда она добиралась девять на полдевятую девятилетий (то есть, по человеческим меркам, 364 с половиной года). Конечно, в расщеплённом состоянии, чтобы не стареть, не занимать много места, а при приземлении, используя остатки энерготоплива, восстановиться, уменьшившись в пять раз и став выглядеть как Felis catus. Одни преимущества: экономия плюс незаметность. А пока она добиралась, обоих видов стало ещё больше.

Жильё Homo sapiens набрало высоту и соединилось в коробки, где, в половине из них, также властвовал представитель Felis catus. На её взгляд, наблюдающий за окнами, у этих видов были странные, созависимые отношения, в которых каждая сторона негласно считает себя главной.

Она планировала изменить баланс сил, но сначала, по плану миссии, необходимо подзарядить корабль, сжавшийся и теперь ставший маленьким, декоративным рюкзаком, казалось бы, кем-то в шутку надетый на спину серой кошки. И не просто кошки, а большой, ухоженной и длинношёрстной, словно породистый мейн-кун. Это, вопреки расчётам её коллег и её собственным надеждам на незаметность, не могло не привлекать внимание.

Год она меняла имена, убегая из разных домов, чтобы наконец найти знакомое место, где удастся зарядить корабль.

Крематорий. Его сотрудники были рады ласковой кошке, утешающей клиентов, и названная Варькой тоже была довольна… возможностью пополнить топливо.

А что? Кладёшь рюкзак рядом с печкой, подключаешь его к ней, ставишь невидимость – и корабль крадёт одну шестую энергии, нужной для нагрева пространства. Пространства, куда кладут деревянную угловатую капсулу, чтобы, как на её планете, разделить тело на частицы. Правда, на слишком большие и невосстановимые. Здесь называют это пеплом, прахом, который тоже хранят в урнах, но только без очереди и без второй процедуры.

Как ей и сказали, на Земле живут довольно несчастные создания. И им также приходится платить – ежегодно вносить определённую сумму, однако не за бессмертие, а за полку в колумбарии, чтобы их пепел был на почётном месте, а не развеян, не выброшен или не оказался в могиле невостребованного праха.

Как же хорошо, что она и её планета скоро займутся этой новой территорией: каждого жителя Земли расщепят и постепенно восстановят, но уже в облике их, кошачеподобного, вида.

Крик в доме

Города не могут без легенд. Без особенных зданий и людей, без мест, которых большинство избегает. А немногих наоборот тянет к ним как к чёрной дыре – неотвратимо и в некоторых случаях даже без возможности выбраться. Исход зависит от места, где именно эти люди-мотыльки, осознанно летящие на опасность, решили найти острые ощущения.

Особняк у болота-озера, внезапно покинутый всего пять лет назад, уже считался плохим, но, как ни странно, не по мнению большинства, а среди любителей, постояльцев заброшек. Слишком много исчезло их знакомых, проникнувших в незабитые окна, привлечённых тем, что внутри. Тем, что внутри… Что внутри?

Для зевак да и живущих здесь это лишь одно из многих зданий, исторических, которых жаль снести и которые попали в частные руки. Иногда кажется, будто в частные руки призраков, неспособных сделать там ремонт и дать дому новую жизнь (по секрету, тс-с-с: владельцы нашего здания о нём заботились – по крайней мере, когда устраивали мероприятия, – и стали призраками только недавно). В общем, ничего в облике особняка не говорило о его опасности. Минувшее богатство – вот и всё, что приходило на ум.

Однако Ярослав, или Ярик, как его называли друзья, знал правду. В свои четырнадцать мальчик был завсегдатаем заброшек. Кому, кроме него, знать что внутри?

Он знал. Там была… картина. Только Ярик никогда её не видел. И он безумно, иррационально, одержимо хотел это исправить. Но также боялся и поэтому позвал Костю и Лизу. Пообещал, что они только посмотрят, а взамен он расскажет легенду дома.

Они вместе залезли на старую иву, чей массивный перекрученный ствол прижимался к красному кирпичу, вместе открыли окно и вошли в пустую залу. И словно оказались в художественной галерее, окружённые предметами искусства, на которых осела пыль.

Хотя скорее не в галерее, а на званом вечере тире ярмарке, тире аукционе. Званом вечере-маскараде с гнившими, мумифицированными фруктами на этажерках между картинами, стоящих на неиспачканных мольбертах, – всё так пошло, всё так напоказ – и со сброшенными на пол масками.

Ярик, увидев первую картину, вскрикнул и закрыл глаза руками. Но быстро понял, что эта – не та самая: услышал смешки друзей, вспомнил, где она согласно легенде, и тут же стало стыдно за свой испуг.

– Мне сказали, есть третий этаж, – перешёл Ярик к делу. – Чердак, ман-ман…

– Мансарда? – подсказала Лиза, увлекающаяся архитектурой и стариной. Из-за этого и пришлось её позвать – давно сюда просилась. Обычно Ярик не втягивал Лизу в такое, только когда подруге было по-настоящему любопытно. Трудно ей отказать.

– Да, спасибо. Она там. Картина, – благоговейный трепет. Непривычный для Ярика, как про себя заметили друзья и он сам.

– Да скажи уже, что здесь произошло, – резкая реплика Кости, его лучшего друга, вызвала многоголосое эхо, – а то картина то, картина сё...

Так и хотелось сказать «тише». Вдруг дом проснётся, как дракон, хранящий свои сокровища? Костя был с ним везде, но не понимал, чем отличается сегодняшняя вылазка.

Они сели, вспугнув рои пыли, и Ярик шëпотом начал:

– Здесь, пять лет назад, проходила частная выставка-маскарад. Показывались работы художников, в том числе, по слухам, и украденные. Люди в масках ин… инкогнито их покупали, а в конце мероприятия должен был состояться аукцион. Его вишенкой…

– Жемчужиной, – поправила Лиза.

Ярик продолжил:

– Его жемчужиной планировала стать картина Мунка. Один из «Криков».

С красными небесами, миром, искажённым и шокирующим, заставляющим затыкать уши. Не помогает. В один миг ты на мосту, в другой – ты в океане хаоса и сам становишься частью Крика.

Хотел ли он стать частью? Он поэтому здесь? Это были не его мысли.

– Ярик, что с тобой?!

– Зачем он зажал уши? – спросил Костя Лизу.

Закат догорал, бросал последние тени, уступая беззвёздной ночи, и картина всё больше его манила, всё отчётливее возникала в сознании. А точно ли она на мансарде или совсем рядом… например, как та на мольберте, что в центре обветшалой сцены. Как громко она стоит, единственная закрытая тканью.

– Но о картине узнали, – продолжил Ярик, когда посмотрел на солнце и всё сразу стало обычным. Он перестал слышать Зов, но надолго ли? – И её захотели украсть. Однако каждый вор, кто заходил на чердак, пока несколько дней шёл маскарад, видя картину, исчезал, поглощённый Криком. А когда настало время аукциона и в мансарду поднялись люди в масках, то они сняли ткань с холста и…

– Что и? – вторили Костя с Лизой.

– Что и? Тоже исчезли. И теперь особняк пустует.

А воров было двое…

***

Пять лет назад

Воровка миновала толпу роящихся у художественных новинок и украденных классических произведений. Её не приглашали, но по виду девушки это не скажешь: ни по алому платью с дерзким вырезом, ни по поддельному пропуску. Она скинула парик, как только добралась до мансарды.

Этот дом был особенным. Построенный в 1857-м, приближающийся к двухсотлетию, но так и не выяснивший своë назначение, он поглощал людей самыми разными способами. И тут выставка картин в его чреве (а они, картины, особенно на стенах, всегда были лучшими проводниками, быстро становились частью дома), тем более – «Крик» Мунка, по-экспрессионистки выворачивающий чужую душу. Поглощающий.

Это был рецепт катастрофы. Однако девушка тоже считалась особенной. Как и первый вор, зашедший в особняк, с прозвищем Классицист. Он уходил с оригиналами, оставляя взамен безупречно сделанные копии.

До вчерашнего дня. В этот раз не помогло: копия рядом, однако вор не ушëл. Не смог. Дом, проникнувший в Крик, победил, и теперь наступила её очередь. Второй воровки краденого.

Девушка скинула ткань и столкнулась с изнанкой мира. Или с отчаянием дома, не нашедшего своё предназначение? Или со страданиями, с отчаянием запертых душ? Её словно пронзили ультразвуком, как паук муху – ядом, чтобы крепче обмотать паутиной.

Воровка, как обычно, поддалась гибельному притяжению, стала частью искажённого мира. В море общих слёз, заходящем на небеса, захлёбывался Классицист. Его лицо было покрыто морщинами, стало вторым Криком. Как долго он здесь провёл, в этой реальности?..

Она взяла его за сморщенную руку. Хорошо, что у неё тоже имелись силы. И прозвище – Импрессионистка. Если Классик делал копии, то эта воровка создавала проходы для побега. Достаточно достать из сумки тюбики и начать выводить портал, на весу, сочетанием изумрудного и голубого, грубо перечёркивая адски огненные, но искусные небеса «Крика». Достаточно представить музей, куда она, воровка, но не преступница, должна вернуть украденную картину, а после перемещения позвонить в полицию, чтобы все гости, будущие жертвы дома, испугавшись, наконец-то разбежались. Небольшая шалость. А копию, сделанную Классицистом, можно и стоит оставить вместо «Крика» – чем меньше подозрений… Да и как им вести аукцион, пусть и до прихода полиции?

И никакого кошмара: просто особенный дом натолкнулся на особенного человека.

***

Настоящее время. Вновь Ярик, Лиза и Костя.

Картины «Крик» на мансарде не было. Ни копии, ни оригинала, хотя подростки не заметили бы разницу. Как и особняк, который снова собрался с силами и начал поглощать души уже через работу Классициста. Ведь в чём отличие между копией и оригиналом?..

Во времени. И оно прошло, и мало кто ныне может сбежать из дома ночью, как люди в масках пять лет назад.

– Ну что, уходим? – предложила Лиза, вдохновившись мрачной атмосферой.

– Так быстро? – удивился Костя. – Надо будет вернуться.

– Зачем? Всё увидели, лучше пойдём быстрее, – поторопил их Ярик, первым покидая дом и уже сидя на скученной иве. Он не стал проверять картину на сцене, снимать ткань, открывая то, что, возможно, и издавало тот зов.

Им ничего не оставалось, кроме как послушаться, как и особняку, отпустившему своих жертв на волю. К счастью, солнце ещё не зашло, и слишком мало они пробыли в стенах дома, но, может, это ещë изменится…

Хозяйка Света – Хозяйка Дыма

Действующие лица:

ДЫМ

ХОЗЯЙКА СВЕТА – хозяйка Дыма

СВЕТ

СКРЕПЛЁННЫЕ ДОСКИ (ЭТОТ СВЕТ)

ПРИЗРАК (ИДЕЯ) ДЫМА

Второе лето.

И первое без матери, без сестёр, без братьев. Без семьи – точнее, без моей. У Хозяйки есть Мама, которая кормит, Папа, со мной играющий, и Сёстры, которые гладят и оставляют по дому закуски. У семьи Хозяйки огород: там и огурцы, и ягоды, и место, где побегать, и покопать, и за кем-то побегать, и Бабушка, дающая кости… Но, когда я с ними, Хозяйки нет, и ночью я лежу на диване, в темноте, пока все наверху. Я знаю, когда я один, Хозяйка в другом нашем доме: там меньше места и нет огорода, там гуляю я мало, да ещё и на поводке. Там ходят не около реки и озёр, а у лужи, окружённой решёткой, за которой прячутся птицы. Нельзя туда лезть, за птицами, и мне много нельзя в том доме, но зато ночью Хозяйка бродит, и Свет идёт за ней, и Скреплённые Доски, и призраки, и я тоже. Ни я, ни Свет ночью не одиноки. А о тех, кто меня игнорирует, кто крадёт внимание Хозяйки, о тех, кого нельзя учуять – о них я не хочу и думать. Однако не получается. Не думать.

Лето, осень, зима, весна, лето. Как всё меняется, как много я пережил: огород, Хозяйка, огород. Из дома в дом, меня отводят и забирают. Летом огород – лучше всех, но я рад, когда иду к Хозяйке. Иначе кто разбудит, выгуляет её, кто отвлечёт от Скреплённых Досок: одной, лежащей (по ней она стучит), и второй, которая светится? Хозяйка правит и Этим Светом, независимо от времени года, но я с Этим не дружу, и я бы очень хотел, чтобы летом он не работал. Каждый день я гляжу в окно – там Солнце, другие запахи, может, мои друзья – и скулю, лаю, стремясь на волю.

«Дым!» – зовёт Хозяйка и встаёт, закрывая Солнце. Тогда я замолкаю. Хоть она и Хозяйка Света, я знаю, что Солнце осталось, что Солнце не исчезает, как Свет дома и Этот Свет, создаваемый Скреплёнными Досками. И всё же я подыгрываю ей, позволяю вернуться к порче глаз, постукиванию и вызову призраков.

Призраки. Эти твари, когда они снисходят до единственного, кто их видит, называют себя бродячими сюжетами или вечными образами, чаще всего – идеями. Они ищут новые истории, скитаются, желая стать их частью. Они подходят к таким, как моя Хозяйка, к одержимым Скреплёнными Досками, и цепляются, шепчут, пока не убедят, что именно их суть должны воплотить, заключить в текст, превратить в героев. И растворяются призраки очень долго, не давая мне и Хозяйке насладиться ветром на улице.

В общем, одно неудобство, а она их ещё и призывает то ли мыслями, то ли этим стуком. И, конечно, сегодня к ней пришёл один призрак. Поначалу нечёткий, но затем ставший выглядеть прямо как я.

ЧТО СКАЗАЛ БЫ ХОЗЯЙКЕ ПРИЗРАК ДЫМА

«Добавь меня! И я буду тем, кого герой спасëт от машины».

«Добавь меня! Я буду первым, кто погибнет в твоей катастрофе».

«Она идет по трущобам. Неужели эта героиня не увидит плешивого меня, побирающегося хуже бедного?»

«А вот тоже никому ненужный. Он одинок – добавь меня, и мы будем несчастными вместе. Я буду хранить его тайны, отвлекать его, за двоих и радоваться жизни, и смотреть на этот мир с тоской».

«Они молоды? Я научу их дружбе, ответственности, заботе».

«У людей всë так просто: суета, рождения, уходы. Напиши историю с моей точки зрения. Буду играть, пока не устану и пока всем не надоем. Пусть тренируют, мне нужны границы. Дай мне рамки, и тогда я проявлюсь, перестану быть бродячим призраком».

«Добавь, и будет столько любви, столько верности, без меня невозможной».

«Хочешь, я покажу жестокость: людей, войны? Буду зеркалом, свидетелем эпохи».

«Могу видеть в людях членов стаи, пустое место, инопланетян. Могу вечно удивляться их поступкам и понимать их как никто другой».

«Я могу быть глупым и детективом, писать дневник, вести переписку. Могу спасти: молчать рядом и лаять, чуя беду, тащить героя, брать на себя его боль, искать мины, людей, прыгать под танки».

«Буду сторожить дом. В деревне. Дачу. Однушку. А хочешь – уйду в лес и вернусь к свободе. Стану проводником: к себе, к инстинктам, к природе, в сказочный мир, в мир мёртвых. Отправлюсь в рай, куда мы, говорят, попадаем, или вниз, отрастив две головы. Буду самым большим и таким, чтоб уместиться на коленях».

«Постарею, вильну хвостом, когда герой вернëтся домой, либо, если ты мне позволишь, возьму путь на себя и сам найду своего хозяина. Или он меня потеряет, но мы вновь непременно встретимся?»

«Стану первым страхом героя, лающим на него на улице, чудовищем, болезнью или нравом пугающим всю округу. Гримом».

«Хочешь, я позову кошку, и ты будешь нас сравнивать? Смейся надо мной. Восхищайся мной. Презирай меня как образец лакейства, ходящий на задних лапках. Пытайся изменить. Я готов к любым экспериментам».

«Хочешь, я буду охотиться? Загрызу кого-то: по приказу, от голода, из злости? Но расскажи, почему я стал злым. И спаси меня, если можешь».

«Но не делай меня буквой "а" с хвостиком, не говори "собака", глядя на человека, не давай мне надежду, что в итоге окажется лишь постом о твоëм питомце».

«Я больше этого. Я – идея-бродяга. И вновь, снова и снова, хочу быть частью людских историй».

«Создай меня пусть и не с нуля, но сделай меня живым».

«Не говори мне, что я устарел. Ведь я меняюсь, как хочешь ты. Если так надо, придумай новый образ».

«Ты знаешь, кто я – пусти к себе ненадолго».

«Заверши меня!»

«Воплоти»

Мне, естественно, это не понравилось. Наглость явиться, его призрачья морда. Обычно я терпелив, даю Хозяйке с ними поиграться и иногда лишь гоняю, однако в доме не место двум Дымам – и двойника я укусил и выгнал.

«Всё это не то!» – воскликнула Хозяйка, расстроенно гася Этот Свет. «Что писали и можно написать про животных? А, Дым? Особенно про собак».

Я принёс мячик.

Пёс, который мог ей ответить, уже исчез, подобно… ну, вы знаете.

Дыму.