Страх

Глава 1

Страх. Он у каждого свой. Своего размера, своей формы, образа, вкуса, цвета, звучания. Страх разный по силе, страх разный в последствиях, а также разный в проявлениях. Еще год назад я с уверенностью сказал бы, что бояться на пустом месте нельзя. Что все это глупости, и только трус может испытывать страх к тому, чего не видит.

Мы с Артемовичем, бредя по пустынным улицам одного из небольших городов нашей области, познакомились с местным пареньком, Сашкой. Довольно быстро обсудив скучные дела, мы оказались за одним столом в его бедно обставленной маленькой квартирке, выпивая водку, припасенную нами и подаренную ему в честь знакомства, и поедая маринованную закуску, припасенную Сашкой и подаренную нам в знак гостеприимства. Он был молодой. С круглой небольшой головой, невысокого роста и светлыми волосами. Лицо простое и уютное, как у знакомого парня с района, которого ты знаешь полжизни, и, уезжая, ты уверен, что, вернувшись сюда через много лет, он так и останется здесь, обзаведясь семьей и являясь статичным символом спального места, в котором вырос ты, он и все его дети, внуки и такие же Сашки, как он.

Парень крякнул, выпил еще, и пьяные глаза его потемнели.

— Там раньше участковый жил. Это из-за него как раз дом-то и опустел. Человек был подлый, мелкий, мусор одним словом. Его физиономию ментовскую никогда не любил, выражение лица еще такое было...смотрит на тебя своими поросячьими глазками, и свалить хочется, чуешь, что подлость какую-то задумал. Никто его не любил. Жил на первом, с женой, не знаю, любил ее или нет, а вот она его точно нет. Но сам мент ревнивый был страшно, — Саша покосился на пустую рюмку, я понимающе кивнул и налил еще. Он взял горсть квашеной капусты пальцами и закинул в рот. — Вот он-то среди всего дома-то и заразился. Сначала слег на грипп, на больничный, а как пандемия началась, его сразу на карантин закрыли. С женой. Короче, как обычно, мусора под замок, вместе с женой, соседями, хорошо еще, что у него друзей не было, закрыли немногих. Из полиции почти никого сразу не закрыли. А потом, значит, люди шуметь начали. Типа, список он с женой составил, с кем общался за последнюю неделю, да вот только список-то неполный. Точнее как, — Сашка заржал и закатился на спинку стула, — у него-то список был полный, а вот у жены его нет. А такое не утаишь. Люди и так на панике были, они и начали бунтовать, дела семейные, все такое, но вы, пожалуйста, любовников жены тоже на карантин сажайте, а то заразу так не остановишь. В общем, вынудили его жену список дополнить. Посмотрели, а там уууу, — Саша снова закатился пьяным смехом, — а там полдома, к кому она «за солью» ходила. Решили, что сразу проще весь подъезд эвакуировать. Все вещи собрали, и уть в бараки в соседнем квартале, карантиниться. Только вот участкового с женой найти не могут. Приходят к ним «химики» — дверь не открывают. Дверь снесли, зашли в квартиру, а там мент прям в коридоре к потолку подвешенный. Вздернулся. Не вынес. Только вот перед этим он женушку свою «верную» в комнате закрыл и пытал, как их в школе полиции учили. Как следует. — Саша достал телефон, нажал пару раз на экран и открыл фотографию. Потом отдал телефон мне. На экране был грязный смятый листок бумаги с красными печатными буквами, разобрать их было трудно, что-то вроде: «Я сознаюсь...прошу...надеюсь…». Текст был очень сильно смазан, буквы были разных размеров.

— Жена его страшно боялась вида крови. Так вот этот изверг, перед тем как сам вздернуться, ее хорошенько избил, а потом заставил собственной кровью вот эту заяву писать. — Саша потускнел, веселое выражение лица вдруг сменилось мрачным, тяжелым взглядом куда-то в пустоту, он взял рюмку, выпил, поставил ее громко на стол и ссутулился. — Фотку эту друг прислал, она у всего поселка есть. Баба эта жива, но в дурке. Кто-то рассказывал, что её еле откачали, но она теперь вконец ебнулась, лепечет «Лешенька, прости», да рыдает все время. А подъезд после карантина так и не заселили, теперь посреди дома пустой падик. Туда даже бомжи не ходят.

— В смысле? — выпив, Артемович поставил на стол свою рюмку.

— Квартира эта, там дверь снесли, новую до сих пор не поставили, открытый проем. Внутри темнота, а из темноты… — Саша замолчал, все так же глядя куда-то сквозь скатерть, сквозь стол, сквозь пол под столом, и дальше.

Наступила тишина, я разглядывал фотографию листа бумаги, на котором кровью был написан текст рукой человека, который не переносил вида крови.

— Страшно там всем, он же на первом жил, чтобы хоть куда-то попасть, надо через его квартиру проходить, никто не решается. Поэтому и дверь до сих пор не поставили…

— Это как? — Я поднял на парня глаза и протянул ему телефон. Он взял, одним движением нажал на кнопку блокировки, крутанул его пальцами и спрятал в карман куртки.

— Мы с парнями даже спорили, кто дольше на этом этаже простоит, больше двух минут никто не выдерживал. А некоторые и вовсе туда заходить не решались.

— Внутрь? — спросил Артемович.

— Ты лядь тупой, какой внутрь, я же говорю, даже дверь поставить новую не смогли, там херня вся еще с лестницы начинается. — Саша посмотрел пьяными глазами на Артемовича. В голосе была не агрессия, а скорее обида перед собственным страхом.

— Что начинается? — уточнил я. — Ну вот ты заходишь в падик, он пустой, там вообще никого с того момента. Но ты слышишь, как дверь сразу хлопает. Причем так сильно. Как со злостью. Дальше идешь, встаешь перед дверью. А там темнота. То ли он окна все зашторил, перед тем как вздернуться, то ли что, но если не переступать порог хаты, ничего толком, что там внутри, не увидишь. Только услышать можно. — Сашка снова замолчал, где-то внутри он обсуждал сам с собой, стоит ли продолжать эту тему.

— А что слышишь, типа шаги, призрак там? — Артемович оживился, он всегда любил всякого рода ужасы и мистику.

— Я собак с детства боюсь. Мне когда три года было, на меня соседский боксер набросился, не помню, почему, но я после этого случая с собаками вообще никак. Мне ребята говорят: иди давай, че как баба, все в падик ходили. Я порог подъезда переступаю, сразу хлопок дверью. Поднимаюсь по ступенькам, пытаюсь разглядеть, есть там кто, нет. Ни черта не видно, слышны только шаги, даже не шаги, а клацанье лап об пол. Секунды через три оттуда кто-то рычать начал. Сначала просто угрожающе, а потом злобно так, знаешь, когда собака еще пасть открывает, жуткое такое рычание. Я пошевелиться от страха не мог. Потом, когда понял, что рычание приближается, паника началась, а когда из темноты лай раздался, я оттуда со всех ног. — Сашу передернуло.

— Там животные теперь, видимо, они в таких местах любят селиться. — Артемович взял горсть квашеной капусты и закинул себе в рот.

— Да какие животные, я тебе говорю, я еще, когда убегал, мне померещилось, будто сзади кто-то заржал. Да и кроме меня никто больше рычания-то не слышал.

— Это как?

— Да вот так, потом туда Дрюс пошел, друг мой, выбежал через минуту, весь бледный, долго не рассказывал, что там, сразу домой свалил. На следующий день только мне в телеге написал.

Саша снова достал телефон, разблокировал его, сделал несколько манипуляций и передал мне. На экране было диалоговое окно.

— Ты че где

— Короче, блять, я, когда на этаж поднялся, там пиздец

— В смысле?

— Че в смысле, я захожу в падик, хлопок раздается, я чуть не оглох

— Потом поднимаюсь, стою перед этой дверью вышибленной

— Оттуда сначала ничего, а потом как завопит кто-то

— Кто завопит?

— Я не разглядел, но голос был как будто бабка какая-то старая и дурная, начала так истошно орать: «Что ты делаешь у меня дома, пошел на хер!», я замер, стою

— Так

— Потом она замолчала и мерзко так, со скрипом, как от хреново смазанной двери, хихикать начала и говорит: «Стоишь? Смотришь?»

— Так

— А потом как завопит своим старым криком, и слышу, как бежит на меня кто-то.

Я передал телефон Артемовичу, тот, смачно треща квашеной капустой, начал читать переписку, откинувшись на спинку деревянного стула.

— То есть хочешь сказать, там еще и бомжи старые кроме животных?

— Хрен его знает, что там, там же еще не разглядишь ничего из-за темноты. А фонарика ни у меня, ни у Дрюса с собой не было.

— Мы можем сходить туда и посмотреть. — Сощурив свои подвыпившие азиатские глаза и широко улыбаясь, Артемович раскачивался на задних ножках стула, подол оливкового цвета его длинной парки тихо терся о грязный пол, пока среди нас троих повисла тишина.

Мы молча смотрели друг на друга какое-то время, ожидая, что кто-то спасует первым. Никто. Затем Саша заговорил:

— Ладно, пошлите, я уже достаточно накатил.

Мы встали, собрали водку, Артемович прихватил пластиковую тару с капустой, я достал из рюкзака два фонарика, и мы вышли из квартиры.

Нужный нам дом был в 10 минутах ходьбы вдоль дворов и районных узких улиц, стандартных для спальных мест небольших городов. Улицы были пусты, людей не было. По дороге мы встретили детский сад, я немного замедлился, глядя на то, как оставленные на детской веранде игрушки, истлевая день изо дня, лежат там, бесхозные, ненужные, в то время как их бывшие хозяева ютятся где-то в закрытых квартирах на карантине, или уехали уже далеко, где чума не буйствует столь же мощно, как в этих краях, а затем с ужасом осознал, что, возможно, кого-то из них болезнь уже забрала. Я представил маленький гроб, стоящий в гостиной квартиры, где последние несколько дней из звуков лишь тишина и рыдания. То, что происходит, — это неприкрытая жестокость природы в борьбе с человеческим развитием. Она не хочет, чтобы мы жили, ей больно от нас, но больно от взрослых нас, в то время как она, не разбирая, вырезает весь вид, осуждая и приговаривая детей наравне со взрослыми.

Мы дошли до подъезда. Саша взялся за ручку подъездной двери, домофон которой был уже много времени как отключен, и замешкался. Хмельной Артемович плавными пьяными движениями потеснил его, молча улыбаясь, и потянул дверь на себя.

Саша заявил, что не пойдет, так как он там был и снова туда идти не собирается. Он решил остаться стоять на улице. Мы пожали плечами в ответ и вошли внутрь.

Подъездная дверь со скрипом медленно закрылась, в конце притормозив на секунду, как бы давая нам последний шанс, чтобы передумать и уйти, а затем негромким, но заметным хлопком закрылась. Я сначала подумал, что именно об этом громком звуке говорил Сашка, но через несколько секунд, после того как мы преодолели ступеней пять от подъездного порога, раздался громкий агрессивный удар двери о дверной наличник. Это был тот самый звук, когда кто-то яростно и со злостью хлопает дверью. Звук, когда разговор окончен, а эмоции кипят так сильно, что хочется что-то сломать, и дверь тут приходится жертвой. Мы переглянулись, и ощущение того, что все уже начало происходить, как рассказывал Сашка, вызывало опасение больше, чем страх. Но волосы на руке зашевелились. Я посмотрел назад на подъездную дверь, над ней светила одинокая тусклая лампочка, вкрученная в цоколь, и это был единственный свет в подъезде. Он освещал выход, но уйти, не увидев ту квартиру, легенды о которой нам поведал Сашка, было глупо и жалко.

Мы поднялись на площадку лестничной клетки первого этажа и встали лицом к двери. Слева от нас находился лифт, справа спуск по лестнице к выходу из подъезда.

Внутри квартиры не было ничего видно, так как там царила кромешная тьма. Из половины входного порога лежала дверь, изодранная мягкая обивка. Пахло мочой, гнилью и пылью. Я включил фонарь и направил луч света в квартиру, там не было ничего, свет уперся в стену и двери разделенного санузла, по бокам коридора были закрытые или не закрытые двери в комнаты, но разглядеть подробнее было очень тяжело. Из проема доносился свист ветра. Мы немного подождали и решили попытаться войти туда, но тут я остановился, так как понял, что свист был не от ветра. Это насвистывал человек. Некто, находящийся внутри.

— Что вам надо? — раздался грубый мужской низкий голос.

— Они пришли сюда поглазеть. — Казалось, это был тот же самый голос, но с какой-то другой интонацией, будто кто-то передразнивает сам себя.

— Поглазеть на миф...испугаться...полюбопытствовать. — Голос менял интонацию с каждой паузой, артистично и жутко, немного по-сумасшедшему перебирая тембр.

Вдруг мы снова услышали сильный дверной хлопок, и что-то внутри громко зашагало, отдаляясь от нас. Мы не шевелились. Представление было жутким и пугающим, но терпимым. В квартире началась ссора, мы слышали, как какой-то женский голос кричал обвинения, затем мужской голос, который на эти обвинения отвечал обвинениями, все это сопровождалось сильными ударами дверей после каждой фразы. Фразы становились все короче, а удары чаще. А затем:

— Ты — удар — За — удар — Ба — удар — Ла!

Наступила тишина. Я слышал, как глубоко и часто дышит Артемович, или это было мое дыхание. Я стоял, направляя луч света в проем, неизвестно чего ожидая. Мы просто замерли и не двигались. Затем тишину нарушил скрип медленно открывающейся межкомнатной двери. И глухой грохот падающего на пол тяжелого тела. Этот звук ни с чем не перепутать. Я помню, как отец, сраженный приступом, упал на деревянный пол нашего загородного дома. Не помню окружающую меня в тот момент обстановку, но сквозь годы возраста и происходящих со мной событий, я отчетливо помню звук падающего на пол тела. И это был он.

Раздались шаги, звук приближался к нам, мы напряглись, готовясь ретироваться к выходу, освещенному единственной лампочкой, но что-то вдруг произнесло: «Не ссыте и смотрите». После чего загремел звук стула, волочащегося по полу, стук ножек об пол, пауза, грохот перевернувшейся мебели, тоскливый скрип затянувшейся веревки, и нечто тяжелое повисло в воздухе, издавая кряхтение, стоны и мерзкие звуки предсмертного бульканья.