Сборник

Сто дорог к истине. Сборник участников V-ого Всероссийского фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба»

Закладка:

Сто дорог к истине

Дорогие читатели!

Вы держите в руках сборник, появлению которого способствовал V-ый Всероссийский фестиваль русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба», традиционно проходящий в Борисоглебске 6–7 августа.

В настоящий сборник вошли произведения дипломантов и участников конкурса на соискание литературной премии, в том числе победителя в номинации «Профессиональные авторы» – члена Союза писателей России, Союза российских писателей, кандидата в члены Интернационального Союза писателей В.М. Ломова, прозаика из Санкт-Петербурга, а также обладателя диплома в номинации «Самодеятельные авторы» – А.А.Белоусенко, перспективного молодого автора из Москвы.

Вдобавок в сборник включены стихотворения участников традиционной открытой площадки «Свободный микрофон». В 2016 году музыкально-поэтическая площадка работала два дня в течение четырёх часов, побив рекорды по продолжительности и по количеству участников: 48 поэтов и исполнителей бардовской песни из Борисоглебска, Воронежа и 9-ти районов Воронежской области, а также Москвы и Московской области, Ярославля, Волгограда, Балашова, Токаревского района Тамбовской области, Башкортостана и Великобритании представили участникам и гостям фестиваля свои произведения. К микрофону в городском сквере могли выйти все желающие и поделиться со зрителями и коллегами по перу творческими находками, новыми стихами и песнями, сочинёнными за истекший год.

V-ый Фестиваль «Во славу Бориса и Глеба» уже стал историей, и сборник по его итогам начинает самостоятельную книжную жизнь. А мы ждём новых добрых встреч в августе в Борисоглебске!

Алёна Белоусенко

Родилась в городе Удомля Тверской области в 1992 году. Окончила экономический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. В настоящее время студентка Литературного института им. А.М. Горького (семинар М.П. Лобанова). Живёт в Москве. Победитель V Всероссийского фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба» в номинации «Самодеятельные авторы».

Дочки-матери

Глухо стучит мамино сердце под сорочкой. Олеся приникла головой: тук…тук…тук….

У девочки Саши из параллельного класса умер папа. Учительница сказала, что остановилось сердце…

Олесе не было жалко Сашу, с которой она и раньше мало разговаривала и которую с тех пор стала совсем избегать. Она чувствовала только жуткое удивление. И если бы внутри Олеси были глаза, они бы там широко открывались и хлопали, когда она обычными глазами смотрела на Сашино лицо.

Тук…тук… стучит еще, но будто медленнее. А если остановится? От этой мысли Олеся приподняла голову и через мгновение плотнее зарылась под мамино крылышко. Мама так называла свою руку и, когда Олеся плакала, приглашала «под крылышко», а потом ласково убирала с лица спутанные волосы… В голове все сдавило от подступающих слез. Мама молодая, даже бабушка у них еще жива. Мысль, что бабушка жива, немного обрадовала Олесю, ведь мама не может умереть раньше нее.

Саша появилась в школе через две недели. Деньги, которые собрали ее маме, она взяла. Олеся не знала, сколько было денег, но ей немного захотелось, чтобы у нее тоже умер папа. Ей бы этих денег на многое хватило. На летающую фею из рекламы. И еще на что-нибудь.

Олесин папа давно ушел от них. От нее не скрывали, что он живет с другой тетей и покупает игрушки другим деткам. Олеся понимала, когда по телефону мама разговаривала именно с ним – тогда мама ругалась и говорила, что Олесю кормить нечем. Олесе от этих слов становилось до горечи обидно, и она сразу же начинала кричать из комнаты: «Мамаа, неет!» Мама строго цыкала на нее, прислоняя трубку к груди: «Олеся, тихо ты!» Олеся тут же прибегала на кухню и, стуча кулаками по маминым бедрам, отчаянно требовала: «Скажи, что я не голодная, мамочка, нет!» Мама еще больше злилась на папу и вскоре бросала трубку…

«Олеся, перестань вертеться, завтра не встанешь», – вдруг пробурчала мама.

От строгого маминого голоса все страхи вмиг исчезли. Притихнув и закрыв глаза, Олеся заснула.

Мама проснулась в семь. Олеся слышала будильник, но знала, что ее разбудят позже. На кухне загудел чайник, потом зашипело на сковороде масло. Эти звуки теплом растеклись по телу. Они были вестником самого важного – мама не умерла, не сейчас. И не хотелось ни засыпать, ни просыпаться, а только дремать с этой солнечной мыслью.

У соседей через стенку заиграла иностранная песня. Олеся смогла понять только «love» и «my». Увлекаясь танцевальным ритмом, она застучала пальцами по матрасу, будто по клавишам фортепиано, но легче и небрежнее. Песня предвещала еще неизведанное веселье и вела в будущее, была самим будущим – загадочным и счастливым.

Готовя на кухне, мама тоже услышала эту песню сквозь звуки шипящего масла и утреннего цапанья метлы об асфальт, доносившегося из окна. И ненадолго вспомнила школьное время, когда эта песня только вышла в эфир. «Почему сейчас все не так, как она представляла?» – подумала она вскользь. Но попытка ответить на этот вопрос вызвала только прилив тоски, и мама в очередной раз сделала вывод: молодость просто обманула ее.

Мама взяла из косметички зеркальце, чтобы успеть накраситься. К тридцати годам она выглядела старее своего возраста – ее это огорчало. Разве только упругую и высокую грудь по-прежнему не покидали молодые силы. И внутри самой мамы до сих пор жила одна молодая искорка. Она разжигала огонь, когда мама нравилась мужчинам, когда ей дарили подарки и подвозили из клуба домой. Эта искорка родилась в девичестве и все еще не перегорела.

– Олесь, вставай, – поцеловала она дочку в лоб.

Олеся делала вид, что спит – мама начала злиться.

– Если не проснешься, оставлю тебя здесь! Все, – встала мама с кровати и, не колеблясь, направилась к двери.

Прикидываться спящей Олесе уже не хотелось, ведь в школу все равно бы пришлось собираться или еще хуже – оставаться дома одной. Но и просто так встать она не могла. Олеся надеялась, что мама еще раз ласково подойдет к ней, погладит по лбу и вкрадчиво и нежно попросит встать. Уже сожалея о своей игре, она будто чувствовала на себе мамину нежную руку и теплый поцелуй.

– Ты портфель собрала? – крикнула мама из кухни.

Олеся нечаянно ответила «да» и обрадовалась, что нехотя обнаружила себя.

– Проснулась, наконец, – зашла мама в комнату. – Одевайся быстрее и блины кушать.

На обеденном столе осталась лежать мамина косметика. Прозрачный мешочек, заляпанный кое-где фиолетовыми тенями и черточками туши. Силуэты волшебных тюбиков с английскими буквами приковали Олесин взгляд. Хорошо бы сегодня после школы попробовать все это до маминого прихода.

– Посмотрим сегодня, что у тебя по русскому будет за четверть, – сказала мама, будто по привычке, и вспомнила, что вечером нужно пораньше уйти с работы и отвезти ребенка к бабушке. Еще успеть собраться – в семь подъедет Паша.

У Олеси опустилось сердце, она знала, что у нее будет три. Свернутый в трубочку блин стал каким-то чужим, словно это не ее вовсе блин, а другой девочки, а она, Олеся, не имеет права макать его в сгущенку и есть.

Закончился последний учебный день. По русскому поставили три. Олеся на другое и не надеялась, разве только самую малость. Вернувшись домой и сбросив грузный портфель в коридор, она начала, торопясь, искать место, куда можно было бы спрятать дневник.

Взывая к летней неге и беспечности, сквозь оконное стекло проникли толстые весенние лучи. Олеся присела. На обеденном столе продолжала лежать мамина косметичка. На мгновение стало даже легко и весело, словно тройки и не было. Олеся давно хотела попробовать намазаться тушью. Взяв мамино зеркальце, она провела толстой чернявой кисточкой по ресницам, но тут же задела глаз и закрутила тушь обратно. Еще рано. Настоящая жизнь еще впереди. Когда она станет старшеклассницей, а мама начнет покупать ей лифчики и туфли на каблуках, а в школу разрешит ходить с распущенными волосами.

В коридоре послышались шаги. Олеся быстро положила косметичку на место.

– Олесь, сейчас кушать и к бабушке, – сказала мама с порога.

У бабушки всегда полный вкусностей холодильник и свободный компьютер, на котором можно сколько угодно смотреть мультики. От радостной новости Олеся забыла про дневник.

Посмотрев на дочкины туфли, мама вспомнила, что забыла купить Олесе сандалии, чтобы одевать их с носками. Бабушка сейчас точно начнет ворчать… Мама недовольно вздохнула.

Бабушке шел уже седьмой десяток. Она продолжала работать на вокзальной кассе, хоть и брала уже только половину смены. От долгого сидения поясница ныла так, что ее потом невозможно было размять, да и пошатывало иногда от усталости по дороге до дома.

Когда пришли Олеся с мамой, бабушка хозяйничала на кухне.

Закладка:

– Это мы, – зашла мама в квартиру.

– Ага, проходите, – сказала бабушка, переворачивая котлеты. – Надолго ли теперь? – спросила бессильным голосом.

– До завтра. Я пораньше зайду, – ответила мама, торопясь уйти и уже целуя Олесю на прощание.

Бабушка слегка покачала головой, мол, знаю я, как ты пораньше зайдешь, прогуляешь до утра, проспишь до обеда и придешь к вечеру, если не на следующий день. Ребенок каждые выходные у бабки, матери не видит и домой идти не хочет. Да разве такое возможно, чтобы ребенок к матери родной не хотел домой идти?

– Покормила хоть?

– Она ничего не съела почти, пару ложек супа только.

Олеся, нахмурившись, замычала «нее», но больше для вида, так как кушать уже хотелось.

– Пошла я.

– Давай, давай, – уже в закрытую дверь сказала бабушка. – А мы с тобой обедать будем, – обратилась она к внучке.

Олеся долго стояла в ванной и намыливала руки новым, только развернутым бабушкой, хозяйственным мылом, смотря на себя в не заляпанное, как у них, засохшими каплями зеркало.

Бабушка намазала на котлету сметану. То ли от голода, то ли сметана действительно делала мясо вкуснее, но Олеся подумала, что теперь будет просить маму готовить именно так.

– Как в школе дела?

У Олеси все опустилось. У нее же тройка по русскому! Где она оставила дневник?! Она же его не успела спрятать… Он остался на столе – мама его найдет.

– Нормально, – попыталась непринужденно ответить Олеся.

«Несчастный ребенок, – подумала бабушка, – с утра встает, учится. Так еще дома мать не кормит и по мужикам чужим бегает. Неужто мы так раньше жили, дед? – переведя взгляд на портрет умершего мужа, стоявший рядом с иконами, думала бабушка. – За что мне одной на Настькины несчастья смотреть?»

Олеся привыкла, что бабушка часто молча разговаривала с дедовым портретом, и в такие моменты старалась не смотреть в ее сторону, как будто бабушка делала это тайком от нее.

«Подрастет немного Олеська, и мне к тебе уж можно будет на покой», – обдумав еще что-то, прошептала бабушка.

Мама едва успела собраться. Приготовила мясо, приняла душ, еще раз накрасилась и сменила постельное белье. Обвела взглядом давно немытый пол – «много чести будет», и не стала убирать. На столе в прихожей лежал Олесин дневник.

«Ну-ка, ну-ка, неужели ей четыре все-таки поставили, раз она на виду его оставила», – подумала мама, открывая его. Но там стояла тройка.

«Значит, оставила, чтобы я узнала без ее присутствия. Но так, может, даже умнее. Я в детстве обычно прятала». В этот момент мама ясно вспомнила один вечер. Хотя и не могла точно сказать, связан ли он был с тем, что она прятала дневник или нет. Сколько ей было? Может, шесть, а может, восемь. Было холодно, вечер, вокруг – ни души, только она и бабушка возвращались откуда-то домой. Мама была обиженная и поэтому плелась сзади. Бабушка не оборачивалась, и, уязвленная ее твердостью, мама вдруг остановилась. Бабушка продолжала идти – завернула за пятиэтажку и скрылась из вида. Испуганная мама, уже забывшая обиду, побежала за ней вслед. Она хотела закричать на всю улицу: «Мама», но, завернув за тот же дом, узнала впереди ее силуэт. Бабушка продолжала идти в том же темпе. Мама тихим, но быстрым шагом, чтобы бабушка не заметила ее отставания, приблизилась, не доходя, как и прежде, пары шагов. А затем и совсем поравнялась. Так они и дошли до дома, не обмолвившись ни единым словом.

И только сейчас мама вдруг так ясно осознала, что, сворачивая за дом, бабушка знала, что она не идёт за ней.

Паша приехал с пустыми руками. Мама встретила его с едва скрываемым недоумением. Он это заметил, но сам продолжал широко улыбаться.

– Привет, сладкая, – притянул он ее за талию.

«Да ты, я смотрю, уверен в себе», – подумала мама, слегка отстраняясь.

Возле порога лежали тапки, оставшиеся от мужа. Она специально достала их для Паши, но сейчас обуть не предложила и прошла в комнату. Сев на кресло, она начала рассматривать себя в зеркало, висевшее на стене напротив. Мама была в однотонном синем платье без лишних деталей, которое, несмотря на это, очень выигрышно облегало фигуру, а капроновые колготки хорошо сужали ляжки. Закинув ногу на ногу, она присела на стул так, чтобы побольше оголить ногу из-под платья.

«Посмотрим, что ты будешь делать», – злорадно подумала она.

– Девчонка-то не придет? – разуваясь, спросил Паша.

Мама сначала не поняла, про какую девчонку он говорит. Но заметив, что он смотрит на Олесин портфель, оставленный в коридоре, догадалась. Она итак чувствовала себя униженной из-за того, что постаралась, приготовила мясо, купила дорогой торт, а он пришел с ней переспать, даже не удостоившись купить цветы или бутылку. А теперь еще позволяет себе ее дочь называть девчонкой.

– Мою дочку зовут Олеся. Это ее дом, когда захочет, тогда и придет.

– Как бы не в тот момент-то не пришла, – сказал Паша, смеясь совсем простодушно и без злобы. – Я в туалет зайду?

– Вон там, – показала мама.

Да что же он вздумал про себя такого! Неужели он считает, раз у меня ребенок, я кинусь на любого?

Выйдя из туалета, Паша не знал, что говорить, и продолжал искренне улыбаться.

– Суп будешь?

Паша помялся.

– Может, что-нибудь выпьем? – спросил он подсмеиваясь.

– А ты что-нибудь принес? – ликуя про себя, ответила мама.

– Неет, но я могу сбегать, – сказал он, оставаясь довольным собой.

– Давай, беги.

Мама поспешно выпроводила его. Защелкнулась дверь, и она поняла, что ни за что не впустит его больше. В углу коридора лежал Олесин портфель.

«Возвращайся к себе домой», – написала смс. Паша несколько раз позвонил – она не взяла трубку.

Зайдя на кухню, мама первым делом достала сковородку с мясом, и не перекладывая в тарелку, начала есть.

Ну, а что делать, первый сорт уже давно разобран. Но на хороших она раньше не смотрела, да и сейчас бы положа руку на сердце не взглянула, как бы здравый рассудок ни подсказывал. Так она в школе послала страшного одноклассника. А он единственный, кто ей за всю жизнь подарил украшение, не считая мужниного обручального кольца. Серебряный кулон сердечком… Так как он, никто не ухаживал и так долго не добивался. Не побоялся, на выпускном признался, стих рассказал даже. Наверно, сам сочинил. А сейчас в Москве, хорошо зарабатывает. И симпатичным стал.

Обычно воспоминания об упущенных мужчинах не вызывали большого сожаления, но не сейчас.

За просмотром очередной серии мелодрамы по кухонному телевизору бабушка, не торопясь, состряпала еще одну сковородку котлет. Олеся бегала то в зал за компьютер, то к бабушке на кухню.

– Баб, а ты во сколько лет замуж вышла? – спросила вдруг Олеся.

– За деда-то? – переспросила бабушка, будто вспоминая. – За деда, Царствие ему Небесное, я вышла, когда мне двадцать семь было, – облокотившись на подоконник, с нежностью начала рассказывать она. – Засиделась я тогда в девках… Мать моя, покойница, Царствие ей Небесное, не хотела меня отдавать, не молод ведь был он уже, да еще разведенный. В то время это ого-го! – погрозила бабушка пальцем, подумав, что сказала лишнего. – Не то что сейчас, творят, что хотят.

– Ты его любила, баб? – заинтересовалась Олеся.

– Любила, не любила, дом уже свой хотелось, очаг, – строго сказала бабушка, думая, что рано Олесе еще про любовь-то спрашивать. – А он, конечно, ухаживал хорошо, ни на шаг не отходил. Я тогда девка добротная больно была, круглолицая, и не думала, что глаз на меня кто положит. А он положил, в душу смотрел… Не на внешность смотреть надо, вот так вот.

– Жили-жили, не тужили, – вздохнула бабушка после недолгого молчания, – и прибрал его Бог, сердечко слабенькое было. Упокой душу раба Божьего, – бабушка перекрестилась и поклонилась иконе Божьей матери, стоявшей на подоконнике.

– Жизнь-то она штука тяжелая, хоть и простая проще некуда, Олесенька. Господа почитай, да мать свою люби и слушайся, – бабушка погладила ее по голове.

Надеясь еще что-нибудь интересное услышать, Олеся не торопилась идти в зал. Но казалось, заговорив о Боге, бабушка уже не вернется к прежнему разговору, не расскажет, как же именно дед ее любил. Неужели больше ничего не расскажет? Олеся хотела еще спросить, как же слушаться мать, если бабушкина мать не хотела ее выдавать замуж, но было неудобно – бабушка уже занялась вдруг обнаружившейся пылью на иконе.

Стукнула входная дверь.

– Это я, – торопливо и громко назвала себя мама.

– Мамаа! – подбежала к ней Олеся.

– Ух ты как рано! Даже не позвонила! Нагулялась уже? – вышла из кухни радостная бабушка.

– Собирайся, Олесь, – мягко скомандовала мама.

– Да посиди немного-то, поешь, котлет еще нажарила. А то только бегаешь туда-сюда.

– Мама, да, давай посидим! – подумала Олеся о том, что как раз не досмотрела мультик, и побежала в зал за компьютер.

Мама с бабушкой сели ужинать.

Накладывая котлеты, бабушка предложила добавить сметаны, но мама торопливо отказалась. «Со сметаной-то вкуснее», – пыталась уговорить. «Нет уж, спасибо», – усмехнулась мама. Бабушка, вспомнив с каким аппетитом кушала Олеся эти котлеты, с болью о чем-то непоправимом подумала, что слишком поздно уже что-то говорить. Дочь ее больше не слышит. Но чувство кровной и никем не отменяемой власти матерей над своими детьми было сильнее всяких мыслей.

Закладка:

Мама с бабушкой сели ужинать.

– Нормального тебе мужика надо… У Надьки Топтыревой сын ведь давно уж развелся. Работящий, здоровый мужик, матери слова лишнего не скажет.

– Мамааа, – басом протянула мама.

– Ну это по ее вине развелся-то, она шалавила от него. А что мама? Ребенку отец нужен, а не твои ушел-пришел.

– Уж лучше ушел-пришел, чем как вы с папой жили, – отрезала мама.

Бабушка молча взяла со стола соль и, не торопясь, насыпала себе в тарелку. Мама искоса наблюдала за ней. Бабушка принялась за свою котлету. Прошло несколько минут. Дожевав последний кусочек, она прервала молчание.

– А кто сказал, что жизнь легкая-то будет? Всякое было, что уж греха таить. И гулял дед, и пил. Но терпеть ведь вместе надо, а не к другим мужикам в отместку убегать.

– Терпееть? – удивилась мама. – А ребенка тебе своего не жалко было? Когда папа меня ремнем хлестал? Когда он ко мне в школу пьяный ввалился? Нет, тебе не было меня жалко, ты и не спрашивала, как я себя чувствую!

Бабушка осторожно прикрыла дверь из кухни. Так у двери и осталась, не садясь.

– Только его жалела и около него бегала, Коленька, Коленька… – уже тише закончила мама.

Мама замолчала, остановив взгляд на старых часах с кукушкой, чтобы на чем-нибудь его остановить. Из распахнутых глаз катились слезы. Позади стояла бабушка.

– Всех было жалко. Такова судьба у нас значит. И ведь вытащили деда-то… – бабушка положила руки на мамины плечи.

Мама нервными глотками стала пить чай.

– Как оттикают, так и умру я. Остановятся… значит зовет меня к себе матушка моя. А ты же на кого с Олесенькой останешься? Что же я деду-то нашему горемычному скажу? Не сберегла, не пристроила? – спокойно и равномерно приговаривала бабушка.

Мама знала, что эти старые часы давным-давно были подарены бабушке как приданое. Но никогда раньше бабушка не говорила о них так. С полной верой в свои глупые и страшные мысли.

– Хоть какой, да один должен быть, постоянный, – как точку поставила бабушка.

Мама, ничего не ответив, продолжала смотреть на часы: стрелка слабо отмечала тик…тик…тик…

На кухню стала стучать Олеся.

– Ты чего прибежала-то? – не давая пройти к маме, нависла над ней бабушка.

Олеся сказала, что досмотрела мультик, но, заметив заплаканную маму, остолбенела: «Мам, ты чего?»

Мама, услышав про мультики, вдруг вспомнила про оставленный на столе дневник: «Уроки лучше бы учила, мультики она смотрит», – сказала она и на последних словах, сама, не ожидая того, рассмеялась. Бабушка тоже начала улыбаться.

– Тройку схлопотала, да? – стараясь быть серьезной, спросила мама.

Олеся опустила голову – вот он, настал этот момент. Но настал он совсем не так, как она того ожидала. И мама говорила совсем не так. Олеся даже почувствовала, что она вовсе ни в чем и не виновата.

– Ладно, иди. В следующем году шкуру с тебя сдеру, только попробуй у меня трояки получать, поняла?

Олеся, кивнув, убежала в комнату. Впервые она почувствовала такое облегчение, вдруг явившееся после стольких переживаний. Но отчего же плакала мама… этот вопрос зародил в ней новый страх.

– Ишь, троечница! А я же спрашивала, как в школе, нормально говорит… – продолжала ласково смеяться бабушка.

Они смеялись, смотря друг другу в глаза.

Бабушка провожала маму и Олесю взглядом, стоя у окна. Вот, уже подошли к автобусной остановке. И в ту же минуту затерялись в толпе ожидающих людей.

«Видимо, опять автобус сломался», – подумала бабушка.

Она вспомнила, как с утра садилась с этой остановки, чтобы до рынка доехать. И тоже полным-полно людей в автобусе было. Кто сидел, кто стоял. Место уступил молодой совсем паренек. И как-то робко так, даже стыдливо предложил: «Бабушка, садитесь». Что он интересно думает, когда старых видит? Наверно, уже как на мертвых смотрит. А все-то мы и живы, и мертвы одинаково. Все в шажочке друг от друга. Как в этом автобусе все вместе по жизни и едем.

Этот паренек еще не видит, а я всех вижу, каждого чувствую, каждый внутри меня есть. Потому как каждый из нас ребеночек чей-то. И у старух, и у мужиков больших мать есть.

Бабушка вспомнила свою матушку и, как сейчас, увидела ее. Заходят они с Колей в дом, а матушка сидит на полу, чернику перебирает. Коля-то сразу: «Собирай, матка, приданое». А матушка как встала, так и стоит, смотрит на них, будто ребенок испуганный. То на одного посмотрит, то на другого. «Людкааа, – заголосила матушка, – дура ты девка», – и заохала, хватаясь руками за голову. А сама двумя ногами-то на чернике стоит, придавила ягодки и не замечает.

«И все-то мы детки малые и детками останемся», – прошептала бабушка.

Тамара Булевич

Сибирский писатель и поэт, живёт в Красноярске. Член Союза писателей России, член Интернационального Союза писателей, член Академии российской литературы. Автор романа «Горячие тени», трёх поэтических сборников и семи повестей. Лауреат всероссийских и международных литературных конкурсов.

Отец

Дмитрий Амосов, рослый красавец с копной тёмных, вечно косматых, непослушных волос был коренным сибиряком, потомком первых казаков-переселенцев с Дона и Поволжья. Аборигены Енисейской губернии их называли чалдонами. Общительный и услужливый, он со всеми находил нужный разговор, был лидером у деревенских мужиков. Те роились вокруг него и липли, как шмели на сахар. По вечерам в будние дни в амосовской кузне лавок не хватало. Сидели на полу, постелив под себя лоскуты старой кошмы, и расходились по домам за полночь, частенько гонимые незлобивой женой хозяина Людмилой.

На шумных гулянках Дмитрий, лихо распластав ромашковые меха старенькой гармошки и едва успев пройтись по аккордам, как тут же был настоятельно востребован друзьями. Они торопили и до самой ночи не давали ему никакого продыху: «Спой да спой». Есть в заимке певцы и поголосистей, но застольный народ настойчиво требовал одного: «Давай, Амосов, давай!»

И он затягивал одну за другой старинные казачьи песни. Негромко, с лёгкой хрипотцой, раскатистым, будто Тунгуска на порогах, голосом. Селяне начинали ему несмело, нестройно подтягивать, подвывать. Либо тихо, улыбчиво кивали, а кто и потаённо смахивал увесистыми кулаками быструю талую слезу души.

Дома Амосов не навязывал своего главенства. Безмерно любил раскосую красавицу Людмилу, однажды летним вечером выкраденную им из богатого чума. Отец девушки, уважаемый и знатный оленевод Эмидак Монго, пообещал её в жёны известному в Приангарье охотнику Онкоулю Момолю. Степенный, знающий себе, своему слову цену, Монго слушать не хотел о другом зяте. И вовсе не потому, что Момоль давал за невесту десять оленей, десять ящиков водки и пятьдесят баргузинских соболей. Да каждое лето на годовщину свадьбы обещал дарить тестю по шкуре медведя да рога сохатого в придачу. «Подумай, дочь! – уговаривал отец Людмилу. – Завидный жених из древнего рода желает тебя в жёны. Момоль – такой же, как мы, эвенк. Сын тайги. Преданно служит ей. А как ты собираешься жить в поселке без Энин-Буги, прародительницы нашей, оленихи-мамы?!»

Но были запоздалыми доводы и уговоры отца. К тому времени Дмитрий и Людмила уже полюбили друг друга и торопились стать мужем и женой. Познакомились влюблённые в Байките на слёте молодых буровиков нефтеразведки, где Дима в фойе клуба пел под гитару: «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Тогда напротив него стояла черноволосая девушка с распахнутыми, темнее ночи, лукавыми глазищами и слишком откровенно разглядывала симпатичного парня. В какое-то мгновение молодого исполнителя так захлестнуло волной её флюидов, что у того горло перехватило. Казалось, сердце вот-вот вырвется из груди и, пылая, полетит к чаровнице. Возгорелся певец. Вспотел, задохнулся, забыв про всё на свете: где он есть, что делает. Не допев песню, смущённо извиняясь перед зрителями, Дмитрий торопливо отдал гитару в руки виновницы его провала. Та восхищённо, счастливо приняла её, словно севшую на ладони жар-птицу. Потом они долго бродили по звенящим солнцем и весной улицам, рассказывали о себе самое сокровенное, потаённое. А вечером спустились к причалу, где к назначенному часу уже стояла моторка, присланная за Людмилой отцом Эмидаком.

Потеряв рассудок от нахлынувших, неподвластных чувств первой влюблённости и первого расставания, Дмитрий растерялся, не зная, что предпринять, чтобы никогда не расставаться: как дальше жить без этого лесного чуда – во всем свете самой прелестной и единственной Людмилы. Долго не раздумывая, сел вместе с ней в лодку, которая полетела вниз по Тунгуске стремительной белокрылой птицей. До стойбища добрались быстро. Дмитрий сначала помог седовласому лодочнику вытащить моторку на берег, а потом на руках вынес своё сокровище. Вскоре они предстали перед строгим взглядом Эмидака Монго, уничтожающе сердито смотрящего на незваного «люча»[1]. Тот, признаться, вовсе не ожидал такого приёма. Оробел, сник. Не в его характере было такое, а вот же…

Закладка:

Красивый, крепкого сложения отец Людмилы что-то сказал пожилому лодочнику. Тот легонько подтолкнул парня к двери чума, жестами рук указывая ему идти в сторону реки. Но трепетно дрожащие, крепко переплетённые руки влюбленных никак не удавалось разъединить. Они то расслаблялись, то вновь сцеплялись намертво, давая себе возможность побыть рядом ещё на минуту дольше. Пожилой эвенк с пониманием и сочувствием поглядывал на влюблённую пару. Щуря и без того узкие глаза, терпеливо накручивал на большой палец свой длинный белый ус. Но после очередных нетерпеливых, возмущенных возгласов Эмидака, принялся всё напористее, толчок за толчком, выталкивать незнакомца вон. Отшатнувшись от горячо дышащей избранницы, Дмитрий поспешил покинуть чум, успев на прощание шепнуть девушке, что его буровая вышка находится неподалеку от их стойбища, и он будет ждать любимую каждый вечер у Лунной косы. Старый эвенк не говорил по-русски и молча доставил его обратно в Байкит.

На первом же свидании Людмила сообщила о непреклонном решении отца породниться с Онкоулем Момолем. Свадьбу назначил на июль. В чуме о «луче» и говорить запретил. Но упрямица дочь решительно отказывалась подчиняться воле родителя. Они впервые поссорились. «Не позорь моё имя и честь древнего рода! Я сдержу слово, данное Момолю, и ты станешь его женой! Будешь ещё благодарить за достойного мужа!» На этом Эмидак сам прервал разговор, считая решённой судьбу дочери. Спасая любовь, Дмитрий с Людмилой ломали головы, как устроить побег, понимая, что он возможен только в отсутствие Эмидака. Тот вроде собирался уйти на дальнее стойбище для пополнения перед свадьбой стада диких оленей. Юноша сразу уцепился за обнадёживающее обстоятельство, повеселел:

– Надо не упустить посланную нам свыше удачу! Возьмём с друзьями отгулы и под видом рыбацкой артели подежурим у реки в ожидании счастливого часа.

Но ничего из их затеи не вышло бы, если б выбор дочери не поддержала мать Людмилы Элана. Будто угождая мужу и жениху, готовилась показать богатое невестино приданое, набивала куль за кулём роскошной постелью, посудой, шкурами оленей да чёрноспинными соболями. Шила дорогие одежды томноокой любимице, благословляя единственную кровинку в новую жизнь, жизнь с любимым. Счастье для самой Эланы с привезённым знатными родителями мужем Эмидаком так и осталось несбыточным сном…

Опытный и умный Эмидак, тревожась за дочь, чуя неладное, под всякими предлогами оттягивал свой уход в тайгу, неотлучно оставаясь в чуме. А дни таяли, таяли, словно лёгкие облака в бездонном небе. Теперь уж считанные часы отделяли Людмилу от ненавистного жениха Онкоуля. Но Монго так и не решился оставить непослушницу без присмотра. Дотянул до последнего дня, до сумерек, и только тогда уплыл встречать прилетающего в Байкит ранним утром дорогого зятя Онкоуля.

«Вот она моя жар-птица, судьба! Сейчас уж я поймаю её!»

Под покровом ночи счастливый Дмитрий вынес из родного чума вмиг повзрослевшую, зарёванную, но безумно счастливую Людмилу и унёс к могучей, бурной Тунгуске – реке их новой жизни. Она уплывала с любимым всё дальше от родного берега. Покачивающийся в зеркально-серебристых волнах девичий силуэт вскоре исчез. Надолго. Навсегда.

Когда жена сообщила Дмитрию о второй беременности, он, кружа Людмилу в объятиях, пел и плясал. Их радости, казалось, не будет конца.

– Завтра же пошлю аргиш[2] к Эмидаку. Пусть твои отец с матерью перекочёвывают к нам нянчить внуков. Хватит деду дуться. Скоро третьего наследника подарим, а ему всё неймётся. Не молодые, чтоб одним в тайге жить. Как думаешь, прав я? – Как ей ещё было думать-то. И только утром муж спросил:

– А можно ли тебе, солнышко, рожать? Врачи и первые роды нам не разрешали! – Она уверенно, игриво ответила:

– При моей-то силушке грех, Митя, не рожать. Не беда. Медики стращают, мол, мой отрицательный резус-фактор при положительном у мужа – большой риск, но ведь родила близняшек-то. И ничего, слава Богу, здоровенькие.

– И то правда. – Быстроногие первенцы, словно кедрята на южном взгорке, подрастали час от часу. Без пяти минут двухлетки. Мужики! – А тебе, знаю, не терпится вновь насладиться материнством. Рожай, радость моя, рожай. И десятерых прокормлю.

Крепко любил он своих черноглазых баркачан[3]. Те напоминали ему птенцов болотного черныша – задиристых, крикливых. Не проходило двух недель, как таёжные чернышата начинали летать. И эти, амосики, на одно лицо, заговорили и встали на ножки – года не было. Только мать скажет, кто из них кто. Толю от Коли отец отличить не мог. Но папа – хитрый. Быстро сообразил и Толе стал прикалывать сзади к рукаву маленькую булавочку. Люда удивлялась:

– День-деньской с ними, но совсем недавно стала их уверенно различать по вечно торчащим волосикам на макушке у Коли, а ты как-то быстро…

– Я – папа, мне кровь подсказывает! – улыбался довольный своей смекалкой муж. Но при первой же стирке его «хитрушка» обнаружилась.

– Дим! Твоя «зарубка» чуть палец насквозь не проколола. Сознаешься по-хорошему, бить не стану, – и шутливо потрепала его непокорные вихры.

Редкие часы общения с малышами – для Дмитрия самые счастливые. Он полностью отдавался на откуп детских фантазий, до своего полного изнеможения катались на отцовской спине. Раскрашивали терпеливого папу под собачку, зайчика, Винни-Пуха. Уставших, но не угомонившихся малышей Дмитрий усаживал на колени, весело читал им полюбившиеся «Уйгурские сказки». Потом серьёзно расспрашивал, что запомнили. Мальчишки наперебой улюлюкали. Гомону – на весь дом. Но Дмитрий со вниманием слушал, подбадривал, поддакивал, нежно гладя чёрные, пушистые головки, будто что-то понимал в их бесконечном лепете.

В те годы семья жила в глухой заимке Куюмбе. Амосов работал в версте от дома, за Рыбачьим мысом, мастером на буровой. Та пикой упиралась в небосклон, по ночам пытаясь нанизать на себя игривые, подмигивающие, но всегда ускользающие от неё звёзды. В пургу, пятидесятиградусные морозы, когда и тайга-то от стужи кукожилась, смиренно укрывалась плотным белоснежным покрывалом, Дмитрий до полуночи стоически что-то мастерил в кузнице. Кому-то ладил отвалившиеся от саней полозья, кому-то «штопал» кухонную утварь, а Толе с Колей – вечно ломающиеся игрушки.

Кормилица-буровая давала щедрое пропитание куюмбовским семьям. Здесь зарабатывало на хлеб с маслом всё местное мужское и женское население. Дмитрий же работать жене не разрешал: хватало ей дел по дому. Шустро растущие мальчишки нуждались в постоянной заботе. Теперь и до родов Людмиле оставался месяц. Надо бы ей слетать в Байкит и показаться врачу, но погоды стояли нелётные. Жгучий морозище с северным иглистым ветерком. На таком адском холоде даже металл сам по себе крошился, как сталинит при ударе. Вертолётчикам приходилось отсиживаться дома, лишь по нескольку раз в день выбегать на крыльцо и вглядываться в мглистое небо, вымаливая у него милости.

…В тот день воздушное пространство над тайгой и заимкой заполнила радужно искрящая алмазная изморозь. Низкое солнце, пробивающееся к земле блёклым, рваным блином, лениво, безучастно сливалось с белой, стылой безбрежностью. Лишь дымящиеся печные трубы да лабиринты протоптанных в два-три человеческих следа снежных коридоров обозначали в бесконечном царстве лютой зимы дома северян, живущих, однако, своей привычной жизнью.

Дмитрий был на буровой, когда у Людмилы внезапно начались схватки. Соседей не дозовёшься, и она, наскоро одев притихших ребят, поспешно вышла на улицу. Кружилась голова, отнималась спина, резала ножом боль в низу живота. «Неужели роды?» Потом уже мало что понимала, но крепко держала в своих руках ручонки маленьких сынков. Её с детьми догнала чья-то санная повозка, отвезла в медпункт. Повар с буровой передал фельдшерице Марии Ивановне с рук на руки теряющую сознание Людмилу и её замерзших, скулящих у ног безмолвной матери двухлеток, а сам помчался к Амосову.

В переднем углу конторы нефтяников на сколоченной из тесаных досок тумбе стояла единственная на заимке старенькая рация, которая неплохо работала при умеренно низких температурах. Но тут радист, как ни старался, настроить её не смог. Это означало, что на санавиацию из Байкита рассчитывать не приходится. Не раз в таких случаях опытная фельдшерица успешно справлялась сама. Но сегодня всё складывалось против роженицы: отрицательный резус-фактор, кома…

Мальчик родился чудом, измученный, обессиленный сопротивлением сильным рукам чужой тёти, вытянувшим его из тьмы.

Мама Люда уже была не с ним…

Малыш то на мгновение проваливался в тревожный сон, вздрагивал, жалобно всхлипывал, затихал, то снова по-щенячьи взвизгивал, плакал. Словно опротестовывал своё насильственное появление на белый свет без мамы…

Мария Ивановна, вырастившая троих детей, по-матерински крепко привязалась к незаслуженно обездоленному судьбой Андрюшке, ласково называя его «чернышом-амосёнком», «крестничком». Держала более трёх месяцев в стационаре, не доверяя никому заботу о нём, всякую свободную минутку склоняясь над кюветкой беспокойного пациента. Постоянно разговаривала с ним, готовила молочные смеси, купала в травяных настоях. Городским лётчикам заказывала разные детские премудрости, которые помогали крохе набираться сил. И расти, расти.

Закладка:

Мама Люда уже была не с ним…

Вскоре Андрюша по-амосовски твёрдо решил смириться с навязанной ему жизнью и остаться в этом неуютном мире, чтобы поближе самому рассмотреть, познать его. Теперь уж почти не плакал, а всё искал угольными, раскосыми глазёнками добрую тётю в белом халате, ждал нежного прикосновения её тёплых рук, которым был обязан своим рождением. Навёрстывал упущенные блага сном. Просыпаясь голодным волчонком, аппетитно опустошал приготовленные тётей молочные бутылки. Малыш заметно крепчал, в часы бодрствования весело угукал и охотно дарил первые улыбки Марии Ивановне да папе Диме.

После ухода из жизни любимой жены Людмилы, Дмитрий Амосов часто бывал рядом с крохой Андрюшей, оставляя двухлетних сынков Толю и Колю на попечение рано овдовевшей, бездетной сестры Сони, решившейся на время оставить солнечный Сочи и помочь брату растить малолетних детей. Дмитрий уволился с буровой, чтобы стать малышам и мамой, и папой.

Каждый год с весны и до первого снега семейство Амосовых проживало на дальнем зимовье. Сытно кормили их неисчерпаемая тайга да большая рыбная Тунгуска. Потомственный таёжный промысловик обеспечивал семью всем необходимым. Подрастающие парнишки охотно помогали ему. Отец приучал сыновей к тайге. Теперь она им мать. Сам же любил берендеево царство всей душой, преданно, заботливо. Оберегал угодья от браконьеров, заботился обо всех лесных обитателях. С раннего детства приучил мальчишек добрыми делами почитать зелёную кормилицу, строго требовал соблюдать лесные заповеди: понапрасну – не губи, беззащитным – не вреди, на дармовое – не жадничай. Не словами – на деле показывал, как следует жить в таёжном мире. Сыновья в своей уже взрослой жизни, жизни без отца, помнили эти наказы. Хранили в памяти и случай, как отец однажды привёз в дом маленького лосёнка, названного им Валькой. До мельчайших подробностей он запечатлелся тогда ещё подростку Андрею.

…Малыш Валька едва стоял на нестойких, дрожащих, непослушных ногах. Скорее всего, был у лосихи вторым теленком, по воле какой-то нелепой случайности, отбившимся от матери. Отец, «ставя на учёт» глухариные кладки, сильно испачкался и решил спуститься к распадку, чтобы привести себя в порядок. Подойдя ближе, прислушался. Впереди что-то трещало, ерзало, билось о воду. Рискуя безнадёжно увязнуть в вековых завалах, увидел маленького лосёнка и высвободил его из смертельно опасного плена. Смельчаку, тут же названному им Валькой, не дал и недели от роду. Оголодавший, слабый, тот отчаянно пытался самостоятельно выкарабкаться на сушу. Но скользкий, трухлявый сушняк обламывался под острыми, быстрыми копытцами, крошился и снова тянул упрямца в студёную талую воду. Этот треск, услышанный Амосовым, спас бедолагу. Не произойди встреча с отцом – ему бы не жить.

В доме Валька быстро освоился, отогрелся в тёплом предбаннике на старом отцовском полушубке. Напился молока с манкой, отоспался. Назавтра уже шустро бегал по подворью, брыкался, высоко подпрыгивая, тузил забор. Полюбил тётю Соню, почему-то считая именно её своей матерью. Стоило той спуститься с крыльца, как чуткий Валька оставлял забавы, мчался к «мамке» стрелой, облизывал, тычась симпатичной мордочкой в её живот. А когда она выносила лосёнку пойло – молоко с кусочками размоченного хлеба – чуть не сшибал кормилицу с ног, на лету хватая, засасывая в рот края цветастого фартука. Бесконечные Валькины наскоки от подарка брата ко дню 8 Марта вскоре оставили лишь жалкие, жёваные лохмотья. Прислонив ведро к забору, тётя Соня ногами-руками пыталась удерживать алюминиевое ведёрко в стоячем положении. Но Валька всякий раз, прежде чем приступить к очередной кормёжке, старался поддать долгожданному кормильцу копытом и только после этого наскока спешно окунал в аппетитное питье ушастую мордочку. Изредка его голова высовывалась наружу, чтобы хлебнуть воздуха. Лосёнок громко сопел, фыркал, мотал белой, мокрой мордой. В такой час откладывались все дела, и семья с восторгом наблюдала за любимцем. К концу трапезы Валька от копыт до холки был в молоке и крошках. Пойла хватало и на нас. Лобастый шустрик не по разу благодарно обегал семейный круг, оставляя на каждом печать телячьей нежности и признательности, а заодно изрядно испачкав одежду своих почитателей. За сутки малыш набирал около двух килограммов привеса.

– Осенью, – вспоминал Андрей, – отец навсегда разлучил нас с лосёнком. «Это зверь. Таёжный зверь. Не игрушка вам. Его место там, на лесных тропах». И увёз Вальку на дальнее зимовье за Медвежью гору. Быстроногого, упитанного, с явно обозначившимися, набухающими на лбу бугорками.

Как-то, три года спустя, повстречались они на узкой каменистой лосиной тропе. Отец узнал его издали. Но Валька остановился первым. Задрав голову, долго смотрел на идущего навстречу человека. Чувственными, влажными, волосатыми ноздрями втягивал глубоко в себя летящий от него ветерок. В раздумье переминался с ноги на ногу, хрипло мычал, прижимаясь упитанным крупом к поросшему лишайником скальному выступу. И замер, словно что-то сопоставлял, припоминал…

Отец остановился в десяти шагах от могучего красавца. Протянув к нему руки, тихо позвал: «Валька! Валька…» И тут же, вздыбив копытами известняковую пыль, молодой лось ринулся к спасителю. Приблизившись, несколько раз обежал его, потом остановился, приосанился. Мотал головой, словно хвастался сильными, ветвистыми рогами. Добродушно хоркал, сопел, хукал, как в лосёвом детстве, осторожно прижимаясь к родному существу торсом. Потом подошёл вплотную. Стал лизать лопастым, розовым языком старенькую фуфайку, лицо и руки отца. В холке Валька вымахал под два метра и весил около полтонны. Растроганный благодарной памятью, отец дрожащими ладонями гладил доверчивую, тычущуюся в него Валькину морду. Зверь млел от удовольствия, когда добрый человек ласково трепал за длинные уши, теребил свисающую на грудь клином густую, шелковистую бороду, одобрительно хлопал ладошками по высоким, стройным ногам.

Так вот они долго и близко общались, оба довольные и счастливые от неожиданной встречи, хорошо понимая друг друга и разговаривая на языке идущих от сердца звуков и телодвижений. Расходились в разные стороны медленно, неохотно, будто, зная наперёд, что никогда уже их тропы не пересекутся…

Дмитрий Амосов погиб в тайге не от клыков и копыт диких зверей, с которыми прожил свой век бок о бок. Его убила шальная браконьерская пуля, бездумная рука злого, ненасытного человека. Нет, не человека – нелюдя. В ту горестную весну, навечно разлучившую сыновей с отцом, старшие близнецы Анатолий с Николаем бороздили моря и океаны капитанами дальнего плавания, «младшенький» Андрей работал в Эвенкийской нефтеразведке бурильщиком. Сыновья помнят и любят отца по-прежнему нежно, как в далёкие годы своего взросления.

Никита Галанкин

Родился в 1995 году, живёт в Воронеже. Студент Воронежского государственного аграрного университета им. императора Петра I.

Я в волшебной стране

Я в волшебной стране! Посмотрите, какое диво!В этом чудо-краю необычный живёт народ:Он вчера восклицал, что страна на краю обрыва,А сегодня кричит: «Россия, вперёд! Вперёд!»

На кофейном столе

На кофейном столе, без посуды и счёта дням,Монотонно, как из незакрытого кем-то крана,Утекает вода по гранёным моим краям,Как уходит мечта из стеклянной души стакана.

А в настенных часах механизмы слегка спешат,Раздвигая концы своего временного чрева.Видишь шрамы в груди? Это высохший конденсатОт холодной тоски и влюбленности перегревов.

Накрывает дома и подъезды ночная гладь.Не молчи, тишина ещё больше способна ранить.Я на том же столе. Мне так долго ещё стоять.Но вода утекает, и с ней утекает память.

Буду вновь в одиночестве словом марать листы,Вспоминая закат и искусство, смотреть на волны.Оставаться во тьме холодным, полупустым…Но смотреть на тебя и быть вполовину полным.

Электричка

Закладка:

Электричка

Я сижу у окна – привычка,Спрятал руки, закрыл глаза.Прочь со станции, электричка,Вперёд-назад.

На прощанье от солнца – блики,Разговоры – уже до дыр.Я давно и не проводник, иНе пассажир.

Если б только слова, как воздух,Гнать по лёгким и греть во рту…Постелите на рельсы звёзды,И я сойду.

Что же, мало путей на свете?Будь ты проклят, перрон-вокзал.Знаешь, как я устал от этихКамней и шпал?

Где вы, волосы, губы, плечи?Так таинственны, так просты.Если счастье очеловечить,То это ты.

Стихли улицы, солнце сдуто.Как же здорово здесь пройтись!Просто чувствуя рядом чью-тоЛюбовь и жизнь.

Ирина Грицук-Галицкая

Родилась в 1939 году, проживает в Ярославле. Член Союза писателей России, член Интернационального Союза писателей. Автор исторических романов и повестей «Велесовы внуки», «Любовь и смерть Батыя», «Хан Фёдор Чермный», «Божия коровка, улети на небко», «Александр Невский. Триста лет рабства», «Мерянский роман о князе Ярославе и его мудрёных жёнах», детской приключенческой повести «Стоял Ноябрыш у двора».

Мерянский роман о князе Ярославе и его мудрёных жёнах

(отрывок из романа)

5. Владимир и Анна

Прошло недолгое время, и дверь кельи широко отворилась. На пороге встал князь Владимир, прищурился, привыкая к свету горевших свечей.

– Здорова буди, царица моя, Анна.

Анна взглянула в глаза Владимира, брезгливо передёрнула плечами и нахмурилась:

– Опять глаза загноились у кесаря? Ах, Владимир! Даже вера Христова не исцеляет тебя! Однако, что привело Великого князя Киевской Руси в мою скромную келью?

Анна выпрямила спину и застыла, как соляной столб, о котором повествует Библия.

Дядя Владимира, Добрыня, пододвинул князю стулец, на котором только что сидела Анна. Владимир сел, расставив ноги, и упёрся ладонями в колени.

– Анна, ты просила меня об академии. Я повелел собрать юных отроков в особые палаты и приказал учить их грамоте по-гречески и по-славянски. Довольна ли ты?

– Что мой кесарь делает, то и хорошо, – отмахнулась от слов князя Анна.

– Вот только беда, грамотных людей у нас на Руси маловато. Учителей нет таких, коим сиё трудное дело доверить можно… разве что отец Илларион, – испытующе глядя жене в глаза, произнёс Владимир.

Он не видел, как вздрогнула Анна, как опустила низко голову, боясь уронить слезу.

– Я не разумею, о чём глаголет мой кесарь…

Она отвернулась от пристального взгляда мутных глаз Владимира, боясь выдать своё несчастье.

Дядя Добрыня, наблюдавший за разговором, не выдержал:

– Похоже, княгиня, учили тебя мало! – загремел голос воеводы под потолком царской кельи. – Уж, сколько лет на Руси живёшь, а языка, коим муж твой глаголет, всё ещё не разумеешь! Мой господин говорит тебе, что академию сотворил для обучения отроков, как ты повелела.

Для пущей убедительности Добрыня жестикулировал руками и пальцами.

– Пусть кто-то из твоих грамотеев потрудится на благо Киева и его земель. Вон, хоть святитель Илларион!

– Нет! – коротко отрезала Анна.

Випсания всё это время внимательно прислушивалась к разговору. Она рано обучилась славянскому языку и понимала, о чём шла речь:

– Вот раскричался! – желая поддержать совсем растерявшуюся Анну, прикрикнула Випсания на Добрыню. – Госпожа! Слуга князя говорит, что приказали обучать безграмотных отроков грамоте и называется это академией!

– Растолмачь, Випсания, мужам варварским: то не академия, то низкая школа будет. И отцу Иллариону мало чести быть в ней ритором! – в голосе Анны зазвучали металлические нотки.

Владимир резко поднялся на ноги:

– Не сметь! Не сметь! Анна, я разумею, что ты произнесла! Да, моя царица, мы не Византия, мы, как ты любишь говорить, страна варваров, мы не можем равняться роскошью с Константинополем. Тыном обнесены наши пределы, а в двух поприщах от Киева мы вынуждены возводить защитную линию от диких кочевников. Это всего-то земляной вал с несколькими городками-башнями, куда я согнал мужей из племени чуди, воинственных и осторожных кривичей и новгородских ушкуйников, но Русь – не та земля, которую следует ненавидеть, и русичи – не тот народ, перед которым можно голову высоко задирать. Нет, Анна. Ты уже не первый год госпожа всем нашим землям и нашим людям.

Владимир перекрестился на иконостас греческих ликов в широкой и роскошной келье царицы:

– Грех тебе перед Богом отстраняться от дел державных. Ты думаешь, мне город Корсунь был нужен или на богатства Константинополя я позарился! Или ты думаешь, я захотел твоего греческого тела познать!? Не то, Анна, не то! Не разумеешь, хоть и многой мудрости обучена. Мне государыня нужна от самого Бога единого! Чтобы мир опустился на нашу землю русскую и объединил все племена. Чтобы заедино мы жили по глаголу Божьему, оборонялись и молились Богу единому! И грамоту, и мудрость постигали ту, что ты, государыня, сочла нужным принести в пределы наши. А ты за монастырскими стенами укрылась и….

У Владимира перехватило горло, и он сокрушенно махнул рукой.

– Теперь-то поняла ли, царица, что изрёк тебе муж твой!? – Добрыня держался за рукоять меча.

– Разумею, – кротко произнесла Анна, поникнув головой.

Владимир крутил в руке безделушку из нефрита со стола царицы. Он делал попытки над собой, чтобы успокоить взыгравшее гневом сердце.

– Кесарь мой, уж, коли ты сам заявился в Божию обитель, позволь слово молвить о моих кручинах, – Владимир почувствовал по тонкому аромату, подошедшую близко Анну.

– Говори. Ты моя госпожа, – кивнул головой князь.

– Кесарь мой, сыновья мои, Борис и Глеб, уже в силу вошли. Они потомки византийских кесарей, пора их на княжение определить. Хочу, чтобы наследовали они власть в Киеве один за другим по русскому лествичному праву, когда бы власть от старшего брата Бориса к младшему Глебу перешла!

Владимир не удивился такой просьбе царицы. Он хорошо понимал и её желание утвердить тип византийской власти на Руси, и пристроить княжичей на трон при жизни её, Анны, и обеспечить детям своим безопасность жизни в этой варварской стране с её грубой силой и беззаконием.

– Ты, царица, просишь, чтобы власть в Киеве наследовали твои сыновья. А как быть с моим сыном Святополком, что родила мне болгарыня Юлия, такая же христианка, как и ты… Она, когда умирала, молила о сыне, и глаза её цвета зрелой сливы были наполнены слезами, – видно было, что тоска Владимира по первой своей любви вновь заполнила сердце.

Анна всё поняла, и ревность к умершей сопернице заставила кричать:

– О, Владимир! Ты же сам знаешь, что Святополк не твой сын! Юлия понесла его от убитого тобой брата! А болгарыню свою почто со мной, царевной византийской, равняешь!

– Анна, Анна, болгарыня Юлия первая открыла мне глаза на своего нищего Бога, который ни что иное, как любовь и сострадание к ближнему. И эта сила уже столетия предстоит перед вашим византийским могуществом и побеждает потому, Анна, что императоры твои давным-давно забыли заветы Христа и сражаются только за сладостную возможность занимать золотой трон!

Анна без стеснения прижалась к телу Владимира, провела по его бёдрам ладонями и приподняла подол его епанчи:

– Ты сам озорник и до сих пор носишь венерин набедренник.

Випсания фыркнула в кулак. Владимир отдёрнул руки царицы от подола своей свитки:

– Почто меня позоришь перед слугами!

– А потому, что в человеке дух тесно сплочен с плотью. Какова плоть, таков и дух. Тебе пора уже о душе думать, грехи свои пора замаливать, а ты нижние уды свои стянул, чтобы склонность к похоти усилить. Ты будто родился уже с врождённым грехом, и никакая вера не поможет тебе быть святым.

Випсания, продолжая во все глаза смотреть на опозоренного князя и хихикать, прошелестела:

– Задору-то, знать, много, да силушки-то нет!

Добрыня поспешил на помощь племяннику:

– Владимир! Ответь этим глупым бабам: «Да будут чресла наши перепоясаны и светильники наши горящи! Ха-ха-ха!»

– Ты что мелешь, старик! Это речь распутника! – Анна пылала возмущением.

– То не я сказал, то евангелист Лука сказал. Ха-ха-ха…

– Угомонись, дядька, – отстранил рукой Добрыню Владимир и обратился к жене:

– А что ты хочешь от меня, Анна, если ты не умеешь любить, не можешь дарить ласку, не зажигаешь огня в уставшем сердце! Ты царица! Так будь царицей передо мной, твоим мужем и господином!

Владимир, не помня себя от ярости, тряс Анну за плечи, а она пыталась вырваться из цепких и сильных рук мужа.

– Что! Испугалась грубой силы! Вот так я завоевал киевский престол! Вот так грубо я расширил пределы своих владений! Вот так я приобрёл множество врагов среди своих соседей, Анна! Всё вижу, как я, славянский варвар, нелюб тебе! Но ты ведь просишь великой власти для своих сынов на этой варварской земле!!! Готова ли ты заплатить за то любовью к мужу своему, венчанному!

Закладка:

Анна готова была на всё, даже на смерть, но не на любовь с постылым мужем. Не зря же она укрылась за стенами монастыря, чтобы никогда более не испытывать близость к мужу, противную её существу.

Но тут перед ней возникли образы её малолетних, ничем не защищённых сыновей, Бориса и Глеба. Она согласно качнула головой:

– Готова…

– Добро! Слушай, царица! В далёкой Залесской земле, с которой мы собираем дани, нужны наместники. Кому, как не сыновьям родным доверю я сбор дани? От моего имени будут править сыны мои по всем землям, подвластным Киеву, и твоим сыновьям, Борису и Глебу, место найдётся. Младшенького нашего, Глеба, я отправлю с дядьками в Муром…

– Муром – это окраина Руси, там, где часты набеги диких печенегов! Глебушка совсем юный, – возразила Анна.

– У нас на Руси возраст князя не имеет значения. С ним пойдут опытные наместники и добрые воины, зато Бориску возьму с собой и посажу одесную, справа от себя, и объявлю своим восприемником. Ты довольна, царица? Отвечай.

– Благодарствую, мой господин, – голос царицы дрожал, губы кривились в неестественной улыбке.

– Вот и хорошо! Иди, готовь ложе. Любить тебя буду… Всю ночь!

Этих слов Анна испугалась ещё больше. Она знала, что не сможет подчиниться нелюбимому мужу. Отвращение было слишком велико. Анна поспешно начала искать способ уклониться от близости.

– Владимир, – примирительно проговорила царица, – это противно Богу. Потому что мы в святом монастыре пребываем.

Владимир приоткрыл дверь кельи Анны:

– Эй, кто там из моих!? Раскиньте шатёр над Днепром! В стороне от монастыря. Разведите костры! Чтобы и света, и тепла вдосталь было! Да вина заморского, да дичи свежей! Великий князь Киевский желает пировать этой ночью и любить свою госпожу! Да зовите всех, кто пожелает мне честь оказать!

Анна возмутилась:

– Ты и здесь хочешь созвать всех оборванцев и простолюдинов!?

– Анна, разве не в милости и братской любви состоят заветы Христа!? Пока я жив, на мой пир могут явиться все: и дружина моя, и бояре, и гости заморские, и сирые, и убогие. Все!

Анна не уступала мужу:

– Это низко, Владимир! Низко! Так не принято в великой империи. Ты хочешь забрать сына моего в Киев, где на лавке рядом с ним может мужик-лапотник сидеть!

Владимир с нежностью обнял Анну за плечи, прижал к груди:

– Не тревожься понапрасну, моя госпожа. Твои дети – мои сыновья. Коли в Киеве им не место – пошлю в Ростов с владыкой Илларионом. Там тоже пора крестить людишек, грамоте обучать…

Анна вырвалась из объятий мужа:

– За что хочешь сослать сыновей моих в мерянские дикие земли! В Ростов! И отца Иллариона! Он же мой исповедник… Как я смогу без него… Не отдам на потеху варварам, на смерть лютую!

Владимир нахмурился. Он всё понял:

– Иллариона жалеешь? А народ, приютивший тебя, не жалеешь? Кто им слово Божие поведает? Кто заповедям, любви и добру обучит? Не на смерть лютую отправляю, а на славу вечную приговариваю! Бог с тобой, царица! Уйми тревоги свои! А я посмотрю ещё, как любить сегодня будешь господина своего! Меня!

Анна упала в ноги Владимиру, зарыдала в голос:

– Не смогу я… Умру… Жизни лишаешь!

– Ведь благодать Божия, как миро, как аромат лепестков розы… – бормотал Илларион, чтобы не слышать воплей царицы, доносившихся из её кельи.

Он истово крестился и ударялся лбом о каменный пол, так сильно, чтобы болью физической заглушить боль душевную и тревогу о своей Анне.

– Несчастная моя! Несчастная! – бормотал он, не замечая, что жалеет просто женщину, но не царицу, не исповедницу…

Татьяна Загибалова

Родилась в 1996 году, живёт в городе Елец Липецкой области. Студентка 3-его курса Елецкого государственного университета им. И.А. Бунина.

На сцену!

Примеряя разные серьги и бусы, Ирина искала подходящий образ для своей роли в новой комедийной постановке. Мачеха, тщетно пытающаяся отбить у падчерицы жениха. Эта роль ей совершенно не нравилась. Ужасно примитивная. Каждый раз, когда девушка пыталась внести в неё что-то своё, наполнить новым смыслом, режиссёр останавливал репетицию и кричал на неё, чтобы она не смела портить его картину своей ерундой. Новая метла метёт по-новому. Директор театра не знал, куда приткнуть своего слишком самоуверенного и амбициозного племянника, а потому отдал ему режиссёрское кресло, когда Аркадий Леонидович заболел. Он проболел всего две недели, а когда вернулся, оказалось, что больше не нужен. Так и закончилось для Ирины её счастливое время. Время грандиозных пьес Грибоедова, Чехова, Горького и многих других гениальных драматургов. Пришло время низкопробных комедий, которыми режиссёр разбаловал зрителя настолько, что они, казалось, начали тупеть на глазах. Больше не над чем было думать, не из чего было делать выводы. Театр стал местом отдыха, развлечений и смеха. При этой мысли Ирина бросила все серьги и бусы на стол и отвернулась. Уже никому не нужны настоящие душевные страсти, личные страдания человека, всем подавай бестолковых мачех и красивых дочерей, безыдейного старика и кичливого жениха. Ирина не гналась за главными ролями, ей не нужен был бенефис и громкая слава. Ей просто хотелось играть, играть так, как она чувствует. Ей хотелось не спать ночами, разгадывая душу своего героя, хотелось прожить и перечувствовать всё то, что чувствовал её герой. Она понимала, что даже в банальном сюжете можно найти новые остроты, новые мотивы. Но было бы кому искать! Андрей Дмитриевич никогда не шёл дальше сюжетной линии, никогда не выстраивал линии души.

– На сцену! – вдруг раздался крик за дверью.

Звучало как «на эшафот». Ирина вновь повернулась лицом к зеркалу. Ей ужасно не нравилось это вульгарное платье и жуткий грим. С отвращением глядя на себя, она надевала серьги и бусы багряного цвета в тон своим искусанным губам.

Каждый выход на сцену давался тяжело. Не удавалось прожить, только сыграть, думая о том, когда же закончится действие. Андрей Дмитриевич за игрой почти не наблюдал, разговаривая вслух со своим знакомым. Они сидели на первых рядах. Свет не падал на них, и лишь по контурам тела можно было догадаться, что там кто-то сидит. Когда репетиция закончилась, режиссёр поднялся по ступенькам, как всегда приобнял молодую актрису, игравшую дочь, что-то шепнув. На остальных он почти не обратил внимания, сказав, что сегодня они играли чуть лучше, но всё равно ужасно. Ирина усмехнулась и пошла в гримёрную. Репетиция была поздняя, а потому соседние столики пустовали. Это было огромным счастьем. Ирина переоделась, несколько раз умылась, смывая косметику, забросила все украшения в ящик стола и поспешила удалиться.

Была уже осень, и вечереть стало раньше. Ирина запахнула пальто плотнее и направилась к дому, низко опустив голову.

– Ирина Львовна! – Вдруг услышала она знакомый голос позади.

Девушка обернулась и увидела Аркадия Леонидовича. Будь она чуть более мягкой, она бы наверняка расплакалась, потому что не видела этого доброго старика вот уже больше трёх месяцев. Аркадий Леонидович подошёл к ней и взял под руку.

– Что это вы так поздно из театра уходите? И вставать, небось, завтра рано. Так ведь недолго и заболеть, не говоря уже о том, что цвет лица испортится. Вы же должны понимать, как это вредно для актёра, а тем более для такой молодой актрисы как вы.

– Я уже не так молода, – улыбнулась Ирина, – есть актрисы и помоложе.

– Да тут дело не в годах, Ирина Львовна! Но это, в общем-то, долгий разговор и требует больше времени, чем у нас есть. У меня к вам будет просьба, совсем небольшая, но я пойму, если вы откажете, ведь уже так поздно…

– Говорите, Аркадий Леонидович, что за просьба, – встрепенулась Ирина, ведь для неё не было большего счастья, чем помочь человеку, который так помог ей.

– Видите ли, ко мне приехал мой сын с женой. Они недавно сходили в театр и ужаснулись. Придя домой, они мне заявили, что в театре нет ни одного приличного актёра. Я ушам своим не поверил, говорю, неужели Ириночка моя ушла. Они тебя, конечно же, не знают, не смогли ответить. Я вот решил сегодня прийти и подождать тебя. Ты же знаешь, я старик азартный, а потому поспорил с ними, что приведу им такую актрису, от которой они ахнут! Ты уж извини меня, глупца, но я на тебя поспорил. Звучит это некрасиво, и мне стыдно за это, но уж не могу назад повернуть. Скажите, Ирина Львовна, не согласитесь ли вы прочесть монолог из «Чайки», ваш любимый монолог?

Ирина расцвела буквально на глазах. Даже дыхание у неё сбилось.

Закладка:

– Что за глупости? Даже извиняться не следует! Мне это за честь. Так приятно, что вы выбрали именно меня. Я… даже слов больших не могу подобрать… Когда?

– Если вы позволите, то прямо сейчас у меня дома, – улыбнулся старик.

Ирина занервничала.

– Прямо сейчас… Мне бы хоть повторить, а то вдруг запнусь, вас опозорю…

– Что вы! Я уверен, что вы всё хорошо помните, это же ваш любимый монолог! И не переживайте, я вас провожу потом до дома.

Об этом-то Ирина волновалась меньше всего. Она так давно не читала монолог, как бы не запнуться, не перепутать… Ирина начала вспоминать и проговаривать его про себя, почти не слушая Аркадия Леонидовича. Но они подошли к дому слишком быстро, чтобы Ирина могла повторить весь монолог. Ирина и Аркадий Леонидович уже поднимались по порожкам, а в её сознании обрывками мелькали отдельные куски, фразы.

Как она разделась в прихожей, как её встретили сын, невестка, как она с ними знакомилась – всего этого Ирина совсем не запомнила. Осознание происходящего пришло к ней только в тот момент, когда она села напротив своего режиссёра и его сына с женой. Девушка глубоко вздохнула, успокоила свой нервно бившийся пульс, закрыла на секунду глаза и начала читать.

– Я – чайка. Нет, не то. Я – актриса.

Она читала вдохновленно, вставала и ходила. Каждое движение было полно смысла. В каждом мускуле было напряжение, а лицо менялось так, будто она действительно разговаривает с Костей, будто всё происходит в реальности… Речь её была плавной, она ни разу не запнулась, как вдруг строчка оборвалась на половине, и она замолкла. В голове образовалась пустота, руки сразу задрожали. Ирина беспомощно посмотрела на Аркадия Леонидовича, в лице которого она прочла настоящую муку.

– Извините, я… забыла.

Она сорвалась с места и помчалась в прихожую. Аркадий Львович остановил своих детей, которые со словами утешения уже готовы были бежать за ней. Старик, забыв о своём пальто, выбежал за ней на улицу и остановил на дорожке.

Ирина плакала. Он слегка приобнял девушку, и тогда она совсем упала духом. Она уткнулась ему в плечо, чтобы Аркадий Львович не видел её заплаканного лица.

– Ирина, успокойтесь, с кем не бывает. Вам нужно только повторить, и всё будет…

– Не будет! – Выкрикнула она и вырвалась из объятий. С диким выражением боли она решила сказать всё, о чём болело сердце, – это мой любимый монолог, который ещё три месяца назад я читала каждый вечер, а теперь открываю только в редкие дни. Каждое слово этого монолога я чувствовала, как своё родное, словно бы я сама его говорила! А теперь… все эти жуткие комедии, фарсовые постановки, они сгубили меня! Нет, я сама позволила им меня сгубить! Не сопротивлялась, не боролась – и вот результат… Забыла! Не провожайте меня, я хочу быть одна…

С этими словами она развернулась и быстрым шагом пошла к дому. Аркадий Леонидович остался стоять около дома и наблюдал за ней, пока она не скрылась за поворотом.

Сначала девушка всё никак не могла справиться со слезами, потом они закончились сами, и в итоге наступило полнейшее безразличие к происходящему. Ей стало всё равно, актриса она или нет, играть в «Грозе» или бестолковом фарсе. И само ремесло актёра вдруг стало ей казаться чем-то ничтожным. Нужно лишь делать движения, правильные движения, и хватит. Никому не нужны твои душевные страдания. Зачем сопротивляться, если всё равно ничто от твоего бунта не изменится. Ирина подумала, что отныне будет делать на сцене только то, чего хочет новый режиссёр. Она подумала, что вся её вера в великое предназначение театра – ничтожество, театр лишь для развлечений.

Вера…

Ирина уже поднималась по лестнице, как вдруг вспомнила:

– Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле – всё равно, играем мы на сцене или пишем – главное не слава, не блеск, не то, о чём я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веру. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни. Я верую.

Девушка зашла домой, закрыла за собой дверь. Она разулась, сняла пальто, устало прошла в комнату. Прямо перед ней висело зеркало. Ирина подошла к нему, посмотрела на красное заплаканное лицо и вдруг сказала:

– Я верую! Пусть правит нами ничтожество, пусть играем мы убогие комедии, но я верую! Верую, что театр не убили, его только ранили. Ранили глубоко, но если я сдамся, то эта рана станет только ещё глубже… Нет, театр не в здании, театр в актёрах. Пока я верю в силу театра, в его могущество, я даю ему силы жить.

Сказав это, Ирина еще несколько минут молча смотрела на себя. Затем она усмехнулась. Сказать – это мало, теперь дело за главным – не дать умереть всему, что ей так дорого. Девушка подошла к книжной полке, которая уже порядком запылилась. Не обращая на это внимания, она взяла «Чайку» и начала читать. С самого начала, с самых первых строк.

Виктор Иванов

Поэт, постоянный участник открытой музыкально-поэтической площадки «Свободный микрофон» Всероссийского фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба». Проживает в селе Рождественское Поворинского района Воронежской области.

Корка хлеба

А утром ранним только рассвело,Когда во сне ещё дремали хаты,Бомбить фашисты начали село,В густых садах цветущее когда-то.

Они село бомбили, не щадя,С землёй равняя избы и сараи,На всё живое ужас наводя,И этой пытке – ни конца, ни края…

На вой бомбёжки выскочила мать.Что делать ей, не понимая толком,Не в силах крикнуть, только застонатьСмогла она, сражённая осколком.

Собрав остатки материнских сил,Отчаянно на сына бросив тело,Но тот осколок в грудь её сразил…Закрыть родное так и не успела.

На всё село остался лишь одинИз всех в живых четырёх лет парнишка.Стоял среди дымящихся руин,Блуждая взглядом, как немой воришка.

А он стоял среди погибших тел,Раскрыв глаза на зарево в полнеба.Ещё не понял, что осиротел,Держа в руке ржаную корку хлеба.

Прижавшись к маме, как домашний кот,Сухую корку, что слезой полита,Он ей совал в полуоткрытый рот,Не понимая, что она убита.

Анатолий Изотов

Родился в 1940 году в Калужской области. Доцент кафедры прикладной геологии и горного дела в Белгородском государственном национальном исследовательском университете. Кандидат в члены Интернационального Союза писателей. Публиковался в литературном альманахе «Российский колокол», учреждённом Московской городской организацией Союза писателей России.

Я – Пересвет

(стихи из сборника)

Я – Пересвет

Я – Пересвет. Как лес, мечи и пики —Полки сомкнулись в плотные ряды.Я бьюсь перед сраженьем в поединкеПеред лицом Отчизны и Орды.

Один я в поле, и не кликнуть друга,Хотя за мной стотысячная рать,Поможет мне наш Бог, моя кольчугаИ всё уменье насмерть постоять.

Там Челубей-батыр, любимец хана,В бою искусный и свирепый лев:Копьём он пробивает, как тараном,С тридцати трех сажéней русский шлем,

А то волчком неистово закружит,Оглушит криком, обовьёт камчой,Наскочит ястребом, обезоружитИ голову снесёт кривым мечом.

От крови часто пьян и от кумыса,Меняя меч на плети и пруты,Сдирает шкуры пленникам, как крысам,И переламывает им хребты.

И здесь он перед русскими полками,Играя силой, нагло гарцевал,Свистел, грозил копьём и кулаками,Глумился, наше поле осквернял.

Но видел я: хитрит кровавый кочет —А вдруг юнец сорвётся? Уж тогдаЕго он показательно растопчет,Как топчет Русь проклятая Орда.

Я должен с ним сойтись в смертельной схватке:Я в сечах вырос, стал и твёрд, и сед,И у меня на все его повадкиГотов ответ и припасён секрет!

Святой отец мой, твоему советуЯ буду верен до последних сил:Твой вещий сон уже предрёк победу,Меня на поединок вдохновил!

Когда я выехал, как из тумана,Простой и не закованный в броню,Наверно, сжалось сердце басурмана,Враг вздрогнул, будто чуя западню.

Он не нанёс издалека удара,Не стал юлить, кривляться, принял мой —Лоб в лоб, копьё в копьё и ярость в ярость,Как встреча молний, – конный встречный бой.

И я, ликуя, взмыл над полем брани,Преблагодарный небу и судьбе:Сейчас во имя духа Русской РатиЗагинет перед миром Челубей!

Рука крепка, вдыхаю полной грудью,Мне дорог этот необъятный миг,Расцвеченный воспрянувшею Русью,Безудержной лавины первый сдвиг.

Вот с грохотом переплелись копыта,И будто в грудь ужалила змея,Вот рухнул Челубей, насквозь пробитый,Вот душит кровь, качается земля…

Теперь мне надо проявить уменье:Прилипнуть к гриве прочно, как смола,И мёртвому какое-то мгновеньеНа всем скаку не выпасть из седла!

Всё гуще пелена, всё ближе братья…Пошли мне, Господи, последний вздох,Чтоб я упал в их крепкие объятьяИ до конца Святой исполнил Долг!

Боевое крещение

Закладка:

Боевое крещение

Посвящается И.Ф. Оксаничу, участнику Великой Отечественной войны.

Я вспоминаю первый бой, как сон:Наш батальон был плотно окружён,И смерть смотрела каждому в лицо,Но мы готовились прорвать кольцо.Безбожно низко пролетал снаряд,Когда привстал над бруствером комбат, —Лишь брызнули на шёлк сухой травыПлечо и полумесяц головы…Из шока вывел нас опять на стартЗастенчивый очкарик-лейтенант:Он крикнул или попросил: «За мной!»И мы пошли за ним в неравный бой.Мы вздыбились над полем, будто взрыв —Наш батальон метнулся на прорыв.Сквозь пекло перекрестного огняМы раненых тащили на ремнях,Стреляли залпом, падали, ползлиПо складкам перепаханной земли.И вёл нас лейтенант бросками телОт точки к точке, где слабей обстрел,По стыкам в укреплениях и швам,По перелескам и глубоким рвам,По кривизне пунктиров между мин,По скатам суходолов и ложбин,По промахам чиновников штабных,По грани между мёртвых и живых.Мы были злы от пота, фляг пустых,Пробитых, как у мёртвых, животы,А командир легко брал этот кросс,То припадал к земле, то в полный ростВдоль камуфляжных батарей шагал,Как будто бы читал планшет врага.Для рукопашной не был он силён,Когда же в клин собравшись, батальонВонзился в гущу вражеских траншей,Чтоб перерезать щупальца клещей,Очкарик, привязав очки бинтом,Сшибал прикладом и колол штыком,Страшил гримасой, словно бой – игра,И матерился и кричал «Ура!»И каждый дрался выше сил, как чёрт,И стало ясно: батальон пройдёт,Проломится к дивизии своейСквозь тысячи заслонов и смертей.И в том бою, жестоком и крутом,Стал лейтенант мне братом и отцом,Ориентиром и поводырёмНа всю войну и на всю жизнь потом.Но я дойти до наших не успел:Попал у речки в снайперский прицел!Когда ж меня прошило, как иглой,И лейтенант склонился надо мной.Я умолял судьбу и рай, и ад,Чтобы его не испарил снаряд.

Я убит в горах Афганистана

Памяти Вани Реутова, выпускника школы № 12 города Белгород, погибшего в Афганистане в возрасте 18 лет.

Я упал на горячую осыпь,А меня ещё пару секундИщут пули, как жёлтые осы,И жужжат, и щебёнку секут.

К сожаленью, мундир мой – не панцирь:Вот реальностью муторных сновВ сгустках крови сочится сквозь пальцыИбрагимов душистый плов.

Потроха на земле – слишком круто!Я не чувствую боли сквозь шок,В восемнадцать поверить-то трудно,Что пришёл твой последний срок.

Вдруг я рухнул обрубленной веткой,У судьбы захлестнулась канва,И моя одноклассница СветкаВдруг – невенчанная вдова…

Перед смертью мне страшно за маму(Ей и так очень трудно с отцом!),Но, сорвавшись в бездонную яму,С болью думаю я о другом…

Я ни разу не слышал оваций,Заезжая в «свои» кишлаки,Озирают нас тупо афганцы —Дети, женщины и старики…

За дувалами дула, а в крышиМесяц сабли кривые воткнул…Всё здесь скрытым презрением дышитК чужеземцам, принесшим войну.

Здесь призывы о долге пустыеОтравляют нам души, как дым:Ненавистна афганцам Россия,Ненавистен Наджипов режим!

Здесь никто под обстрелом не спрячетНи порывы души, ни обман!Стонет: мечется, блеет и плачетБалагур-богатырь как баран.

А молчун, мигом прыгнет из щелиПод разрывы спасать крикуна,Тяжкий центнер затащит в траншеи,Мягко скажет: «Держись, старина!..»

Эти горы коварней, чем джунгли,Восемь лет нам ломают бока!Миллиарды, отлитые в пули,Не решают решенье ЦК.

Вроде шамкали: «Сфера не наша,И у Льва там увяз коготок…»Но вогнал звёзднокрашенный маршалНас в блицкриг на не ближний Восток.

Матерей наших тысячи в страхеОжидают зловещей судьбы:С гор Афганских стекают, как с плахи,На погосты отчизны гробы…

Пополняя число этих ящиков,Здесь бросают, как в воду топор,Необученных юношей-мальчиковВыбить воинов-горцев из гор.

Я войну эту видел под глянцемИ о подвиге гордо мечтал,Но подстреленным новобранцемИ мечты, и весь мир потерял…

Расчленят духи труп мой на месте?Или, может, в родную странуВозвратится мой прах «грузом двести»,И я к предкам навеки примкну?…

Моя стать, что дала мне природа,Превратилась в бесформенный жом…Вот уж западный край небосводаЗаслонился кровавым плащом…

За ущельем афганец свирепоВоет, роет коричневый прах….И звезда, прочертившая небо,Как свеча, догорела в глазах…

Людмила Колосова

Родилась в 1956 году, проживает в Санкт-Петербурге. Писатель и поэт. Член Российского Союза писателей. Опубликовала два сборника рассказов: «Плюшевый мишка» и «Бегемот с ногами Мэкздро».

Плюшевый мишка

В моём доме, на полке под стеклом, стоит фотография в старинной рамке. И каждый человек, который в первый раз приходит в дом, обязательно обращает на неё своё внимание и искренне удивляется, почему такая простая открытка удостоилась такого изысканного обрамления?

Дедушка больше любил внука, я это остро чувствовала, но принимала как данность. Может быть, потому, что и он сам понимал, что я обделена его любовью, случилась вещь, в моём понимании, невероятная: из заграничной поездки дедушка привёз мне, именно мне, большого плюшевого медведя. Скорее даже это была медведица, так как у неё на шее на ленточках висели два маленьких смешных медвежонка. Золотистая мягкая шёрстка с лёгким завитком, чёрные глазки, вышитые чёрными нитками нос и рот и, наконец, звучная пищалка – я тогда затаилась в себе от захватившего меня восторга: какой же он хороший, ну, какой же он хороший! Я полюбила его сразу и навсегда: для меня это был медведь по имени Мишка, так, кстати, звали и моего дедушку!

Вообще было невероятно то, что в начале 1960-х мой дедушка, простой солдат – рядовой пехоты, который воевал с нацистами, был отправлен с делегаций в Германию. Нет, не в дружественную нам, советским людям, ГДР, а в профашистскую, как тогда считалось, ФРГ. Так вот, получалось, что Мишка был немец, и я могла бы его назвать Ганс или Фриц, но Фрица я бы так не полюбила.

Многие ещё, конечно, помнят дворы 50-х, 60-х: мальчишки ходили войной двор на двор, к чужакам относились с большой подозрительностью, считая их лазутчиками и шпионами. Большинство детей гуляли во дворе сами по себе, некоторые мамочки и няньки сидели на скамейке и разговаривали между собой, попросту, чесали языками. У детей была своя жизнь и свои правила: например, в любую игру надо было попроситься – тебя могли принять или нет. Игр было много и общих, и отдельных. Дочки-матери – это, конечно, для девочек. Иногда на роль папы брали тихого мальчика, но папа в игре почти ничего не делал, а мальчика потом дразнили девчонкой. И я часто играла в дочки-матери, ведь у меня была красивая фарфоровая кукла, и с ней меня охотно принимали в игру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

Люча – русский (перевод с эвенкского)

Аргиш – перекочёвка (перевод с эвенкского)

Баркачан – медвежонок (перевод с эвенкского)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге