Стихи любимым

Часть первая

Закладка:

Анна Андреевна Ахматова

Стихи любимым

«Непререкаемые высоты…»

У Анны Андреевны Ахматовой был сильный характер. Интересно, что некоторые даже далекие от мистики ахматоведы уверены, будто она может не «открыться» читателю, если «не захочет». В ее незримом присутствии чувствуется потребность в особой дисциплине, без которой – не будет успеха в исследовании. Слова «мужество», «вера», «достоинство», «непоправимая, пророческая правота» – пароль и отклик, когда речь заходит об Ахматовой. Не каждая душа, а лишь хлебнувшая страданий, могла столь веско вменить личному поэтическому воплощению всеобщую бедственную судьбу современников. Примечательно, что Борис Анреп, некогда адресат ее стихов, украшая пол вестибюля Национальной Галереи в Лондоне фигурами знаменитостей, сделал и мозаичный портрет Ахматовой, назвав его «Сострадание». К трагической стороне жизни она была восприимчива всегда. Даже молодость ей горчила. И впоследствии испытать Ахматовой пришлось немало. Драматичные события души (а какой поэт не обнаружит в себе конфликта с бытием?) усугубились трагедиями эпохи.

В письме к Блоку на Рождество 1914 года, радуясь получению его книг, Анна Ахматова написала, что радоваться ей удается меньше всего в жизни. Цветаева назвала ее «музой плача», говоря в посвященных ей стихах: «Так много вздоха было в ней,/Так мало – тела». А в ахматовском письме к Цветаевой, с которой она увиделась единожды и гораздо позднее, есть следующие строки: «О земных же моих делах, не знаю, право, что и сказать. Вероятно, мне «плохо», но я совсем не вижу, отчего бы мне могло быть «хорошо»». И стихи не противоречили «земным делам». Трудно не согласиться с Александром Жолковским: «В поэтическом мире Ахматовой естественным уделом человека является отсутствие счастья, а ответом на него – сознательный аскетизм и нарочито позитивное переосмысление своего положения, обещающее символическую победу над превосходящими силами путем опоры на творческие силы души…»

Как не раз отмечали исследователи, Ахматова поэтически жила в беспрестанном соположении времен, их взаимопроникновении: строки «Как в прошедшем грядущее зреет,/Так в грядущем прошлое тлеет…» могут быть ключом ко многим ее стихам. По-видимому, Поэт в состоянии совершить некое вживление себя в то, что его окружает, усилиями прошлого, памяти, сквозных мотивов, воссоздав близкий ему порядок вещей в слове. Может, посредством стиховой мистерии, вернуться к живому и неразрушенному, противопоставляя это живое текущим потерям. Биография такого поэта очевидно проясняет тексты.

Родилась Анна Горенко 11 (23) июня 1889 года под Одессой. Детство ее прошло в Царском Селе, там же училась в женской гимназии. Первое стихотворение написала в 11 лет. Семья была большая, однако родители расстались в 1905 году. Две сестры Анны Горенко умерли от туберкулеза, да и сама она пережила вспышки этой болезни.

В Царском Селе в 1903 году Анна Горенко познакомилась с Николаем Гумилевым и стала постоянным адресатом его стихотворений. Однако первой и безответной любовью Анны – в семнадцать лет – был студент Владимир Голенищев-Кутузов.

Киев не мог не запечатлеться в ахматовских стихах. Здесь в 1907-м она окончила последний класс Фундуклеевской гимназии. Психологию барышням преподавал известный впоследствии философ Густав Шпет. Тогда же Гумилев напечатал одно ее стихотворение в русском журнале «Сириус», издававшемся в Париже. Анна Горенко училась на юридическом факультете Киевских высших женских курсов. Жила у родственников на улице Меринговской (нынешняя улица Заньковецкой). В Киеве она впервые почувствовала себя поэтом. Весной 1910 года, после нескольких отказов, наконец согласилась стать женой Гумилева, и они обвенчались в Николаевской церкви села Никольская слободка под Киевом (теперь окрестности станции метро «Левобережная»). «Медовый месяц» провели в Париже, где Анна познакомилась с художником А. Модильяни и позировала ему.

В 1910–1916 годах она живет в основном в Царском Селе. В 1911-м состоялось знакомство с Александром Блоком и первая публикация под псевдонимом АННА АХМАТОВА – по девичьей фамилии прабабки по материнской линии. Четыре ее стихотворения С. К. Маковский принимает в журнал «Аполлон». В Петербурге она посещает историко-литературные курсы Н. П. Раева. Осенью 1911 года Гумилев и С. М. Городецкий организуют Цех поэтов (из которого в 1912 году выделилась группа акмеистов), и Ахматова избирается его секретарем. К ее первому сборнику «Вечер» (1912) предисловие написал Михаил Кузмин. В апреле-мае 1912-го Ахматова и Гумилев путешествуют по Северной Италии. В этом же году у них родился сын Лев.

В первой половине десятых годов Ахматова активно выступает на публичных вечерах, ее изображают многие художники. В марте 1914 года вышел сборник «Четки», до 1923 года выдержавший девять изданий. «Четки» пришлись по душе не только «влюбленным гимназисткам», но были высоко оценены Мариной Цветаевой, Владимиром Маяковским, Борисом Пастернаком, Владиславом Ходасевичем. В 1917-м увидела свет книга «Белая стая». Многочисленные друзья Ахматовой посвящали ей стихи. Композитор Артур Лурье положил на музыку некоторые ее стихотворения (о причудливом переплетении судеб повествует построенный на документальной основе роман Михаила Кралина «Артур и Анна»). Способность поддерживать столь насыщенное общение обнаруживает отнюдь не камерную натуру Ахматовой.

С Гумилевым она рассталась в 1918-м и соединила свою судьбу с ученым-ассириологом и «дешифровщиком» клинописных языков В. К. Шилейко. В 1921 году – году смерти Блока и гибели Гумилева – у Ахматовой выходит книга «Подорожник», в 1922-м – «Anno Domini». В этом же году она знакомится с Пастернаком, становится женой искусствоведа и музейщика Н. Н. Пунина.

В советской стране на ее долю выпало немало тягот. Четырежды она пережила хроническое голодание. Дважды попадал в сталинские лагеря сын Лев Гумилев, историк-востоковед. В надежде облегчить его участь Ахматова написала стихи Сталину. Они были опубликованы в «Огоньке» в начале 1950 года. В 1934-м на ее глазах арестовали Осипа Мандельштама.

В середине двадцатых Ахматову перестали печатать. В 1926-м должно было выйти двухтомное собрание ее стихотворений, однако издание не состоялось. Только в 1940 году появился сборник «Из шести книг», а две следующие книги вышли в свет в 60-е годы («Стихотворения», 1961; «Бег времени», 1965). Цикл «Реквием» – слепок народной трагедии сталинских лет, созданный в 1935–1943 годах и дополненный в 1957–1961, – был опубликован в 1987-м, во времена перестройки. 9 мая 1965 года его записал на магнитофон в авторском чтении Лев Шилов, пообещав не распространять запись до публикации поэмы на родине автора.

Ради заработка Ахматовой приходилось заниматься переводами. Переводы, по ее мнению, – гибельное дело для поэта:

«Творческая энергия утекает и образуется то удушье, с которым совершенно нельзя бороться». Многие свои стихи она вынуждена была хранить в памяти, так и не записала; многое было сожжено, в частности пьеса «Энума элиш». Но вещь эта снова «пришла» к ней (подробно исследована киевским ахматоведом П. Е. Поберезкиной).

В конце 1940-го Ахматова записала большую часть своей герметичной, пронизанной гипнотически-музыкальным ритмом «Поэмы без героя», начальные стихи первой главы которой появились в 1942 году в Ташкенте, куда Ахматова была эвакуирована. Эту поэму она совершенствовала еще многие годы. А. И. Павловский отмечает сосуществование в рамках поэмы «двух противоположных планов: один – исторический, четкий, материальный, другой – идущий от гротескности Гоголя, помноженной на петербургские видения Андрея Белого…». Наваждение теней прошлого века, – а XX век для Ахматовой, как и для многих, начался с Первой мировой, – не давало поэту покоя, пока не получило воплощения. Ахматова считала «Поэму без героя» близкой по духу к «Огненному столпу» Гумилева и поэзии и прозе Мандельштама. В годы войны ею были написаны патриотические стихотворения «Клятва» (1941), «Мужество» (опубликованное в газете «Правда» 8 марта 1942 года).

Ахматова вернулась в Ленинград летом 1944-го. В конце 1945 года к ней в гости несколько раз приходил английский историк Исайя Берлин. Ахматова назвала эти встречи «пятью беседами». Их следствием стали новые лирические стихи и, как предполагала сама Ахматова, страшное Постановление ЦК ВКП (б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» 1946 года. В связи с этим постановлением не вышли из печати уже подготовленные сборники: Анна Ахматова. Стихотворения. Л.: ОГИЗ, 1946; Анна Ахматова. Избранное. М.: Правда, Библиотека «Огонька». Поэта исключили из Союза писателей СССР.

В пятидесятых Ахматова боролась за освобождение сына. А в шестидесятых стало шириться международное признание. В 1964 году она стала лауреатом международной премии «Этна-Таормина» – в честь 50-летия поэтической деятельности и в связи с выходом в Италии сборника ее избранных произведений. В 1965-м ей присвоили степень почетного доктора литературы Оксфордского университета. В этом же году выходит последний прижизненный сборник ахматовских стихотворений и поэм – «Бег времени».

Закладка:

5 марта 1966 года Анна Ахматова умерла в подмосковном санатории и была похоронена на кладбище поселка Комарово.

В среде ахматоведов бытует мнение, что Ахматова изменила ход русской поэзии (в поэтический обиход прочно вошел дольник, ахматовские рифмы и синтаксис). Действительно, она проговорила, прописала, сделала поэтически явными некоторые явления, и они укоренились, не нуждаясь более в поэлементном осмыслении; она как бы исподволь «перекодировала» язык Золотого века русской поэзии – в соответствии с духом этого века, но и осовременив его, повлияв на движение русской поэзии своей особой интонацией. И в силу своего мощного дара не могла не воспроизвести основное содержание эпохи, как не могла не «приручить» поэтически любое чувство – и любовь к мужчине, и любовь к Родине.

В стихах, возникших после «Четок», стали заметны патриотические мотивы, на что указывал Осип Мандельштам; Николай Гумилев признал в ней «крупного поэта»; Борис Эйхенбаум и Корней Чуковский отметили воздействие на ахматовскую стилистику поэзии Баратынского. Живость тогдашней критики, ее мгновенный отклик, активное читательское участие в создании и толковании литературных загадок и мифов способствовали видению особой миссии поэта, его избранничества. А ахматовская установка на загадочность и автобиографическую ретроспекцию как нельзя лучше провоцировала трактовки.

Роман Тименчик отмечает, что становление такого поэтического метода Ахматовой, как «обращенность поэтической системы на самое себя», вызывало упреки в самоперепевании. Но возможно, что это возвращение к прошлому опыту было также подспудным следованием законам периодического возрождения природы, что иллюстрируется емким восьмистишием «Перед весной бывают дни такие…» со строками «А песню ту, что прежде надоела,/Как новую, с волнением поешь» (с наступлением весны).

Недосказанность как прием, при последующем изменении ахматовской манеры и расширении круга тем, сопутствовала ее лирике всегда. Хотя, например, Дмитрий Быков считает, что «таинственность» у Ахматовой отсылает к принципиальной непостижимости бытия (говоря о том, что «Ахматова – поэт по преимуществу ветхозаветный, Пастернак – новозаветный»). Но в любом случае наверняка ей были близки слова И. Ф. Анненского: «Если не умеете писать так, чтобы было видно, что вы не все сказали, то лучше не пишите совсем. Оставляйте в мысли». Ахматова в свою очередь говорила по поводу герметичных стихов: «Важно только одно, чтобы сам автор имел нечто в виду».

Анна Ахматова с поразительной точностью передает нюансы чувства и отношений. Стихотворение 1915 года, посвященное Н. В. Недоброво, – «Есть в близости людей заветная черта…» – лежит совершенно вне времени, и трудно вспомнить, чтобы именно это психологическое состояние было описано кем-то еще из поэтов: ему, пожалуй, и нет конкретного названия в словаре любви, хотя оно, несомненно, оттуда.

Редчайший поэтический пример – и известная «Молитва», где бесценное предлагается в обмен на величие России. Это исступление из ряда возможных самопожертвований, звучащее даже, пожалуй, дико (тот случай, когда в поэте хочется увидеть женщину, не способную отдать на заклание ребенка). Но в искренность автора невозможно не верить, тут забываешь, что существует лирическая героиня. И ведь не лирическая героиня, а земная женщина (повинуясь своему творческому предназначению?) позволила родственникам Гумилева «отобрать» (слова Ахматовой, приведенные в дневнике П. Н. Лукницкого) у нее ребенка. Со смиренной простотой поэт пишет и о своей смерти, обращаясь к маленькому сыну: «Буду тихо на погосте/Под доской дубовой спать,/Будешь, милый, к маме в гости/В воскресенье прибегать…».

Ахматова, наверное, последний большой поэт, в свое удовольствие использовавший рифмы «улыбки/ошибки» «березы/слезы», «повесть/совесть» (причем в одном стихотворении – «Три осени»). Означает ли это, что смысл важнее «внешности», или перед нами дань пушкинскому «читатель ждет уж рифмы “розы”»? Или здесь та самая простота, в которую впадают, «как в ересь»? Давид Самойлов, во вступительной статье к избранному Ахматовой, вышедшему в год столетия со дня ее рождения, предлагает ключ к такому поэтическому изъяснению: «Но форма Ахматовой всегда была формой высказывания и больше принадлежит к образу мыслей, чем к стихосложению». А Н. В. Недоброво (правда, применительно к ранним стихам, но Ахматова считала его взгляд определяющим для всего ее творчества, называла его рецензию «Разгадка жизни моей») отмечает «безразличное отношение Ахматовой к внешним поэтическим канонам». Он пишет также следующее: «… если Ахматовой в странствии по миру поэзии случится вдруг направиться и по самой что ни на есть езжалой дороге, мы и тогда следуем за нею с неослабно бодрой восприимчивостью». Чем, как не ахматовской харизмой, можно объяснить, что даже трюизмы в ее стихах порой воздействуют влекуще? Ранняя Ахматова писала преимущественно о несчастной любви и, по словам Недоброво, разработала поэтику «несчастной любви до исключительной многотрудности». Оказывается, «она (несчастная любовь. – Н. Б.) – творческий прием проникновения в человека и изображения неутолимой к нему жажды. Желание напечатлеть себя на любимом, несколько насильническое, но соединенное с самозабвенной готовностью до конца расточить себя, с тем чтобы снова вдруг воскреснуть и остаться и цельным, и отрешенно ясным, – вот она, поэтова любовь. Неверна и страшна такая любовь».

А вот Андрей Платонов, ценя Ахматову как поэта высокого дара, все-таки без обиняков говорит, что в некоторых строках «поэзия оставила автора». Это происходит тогда, когда «в творчестве Ахматовой человеческое сжимается до размеров частного, женского случая, и тогда поэзии в ее стихах не существует. Например:

Муж хлестал меня узорчатым,Вдвое сложенным ремнем..……………………………Как мне скрыть вас, стоны звонкие!В сердце темный, душный хмель.

Трудно представить, чтобы две последние строки написала рука Ахматовой – настолько они плохие».

Однако Недоброво словно бы выдал Анне Андреевне охранную грамоту: «Впечатление стойкости и крепости слов так велико, что, мнится, целая человеческая жизнь может удержаться на них; кажется, не будь на той усталой женщине, которая говорит этими словами, охватывающего ее и сдерживающего крепкого панциря слов, состав личности тотчас разрушится, и живая душа распадется в смерть. И надобно сказать, что страдальческая лирика, если она не дает только что описанного чувства, – нытье, лишенное как жизненной правды, так и художественного значения».

Тем не менее не только чувством силен поэт – Давид Самойлов с первых стихов усматривает «начало беспощадного интеллектуализма поэзии Ахматовой»; кроме того, поэтической системе «лирического реализма», к которому она тяготеет, присущи такие черты, как дисциплина стиха, ясность, сдержанность, сжатость – характерные особенности русской классической традиции.

Многие исследователи едины во мнении, что истоки Ахматовой надо искать в русской прозе девятнадцатого столетия (следует помнить при этом, что к Чехову и Толстому она относилась полемически). Таковы реалистические описания, пейзажные и сюжетные зарисовки, совершенно не страдающие от минимализма стихотворной формы, и даже риторический пафос, претивший Платонову, – возможно, оттуда, хоть это и собственно «женский» признак ахматовских текстов. То есть в прозе он мог служить лирическим приемом, в поэтическом же высказывании – непосредственным выражением авторской души. В том, что ахматовская поэзия «пришла на смену умершей или задремавшей форме романа», Вас. В. Гиппиус уже в 1918 году видел разгадку как успеха и влияния Ахматовой, так и объективного значения ее лирики. Примечательно, что и Пастернак в посвященном Ахматовой стихотворении 1929 года говорит о «прозы пристальных крупицах», заметных еще с первых книг поэтессы.

Среди поэтических же учителей Ахматовой, бесспорно – Анненский и Блок. Иннокентия Анненского сама поэтесса считала своим учителем, а Блок был ее «сокровенным учителем». «Культурный слой» этих поэтов в ахматовских стихах, как и пушкинский, виден невооруженным глазом.

В ахматовском сопряжении с Золотым веком поэзии немаловажно ее увлечение Пушкиным. Начиная с 1925 года она занималась исследованием его жизни и творчества. «Результатом моих пушкинских штудий, – писала Ахматова в автобиографии, – были три работы – о «Золотом петушке», об «Адольфе» Бенжамена Констана и о «Каменном госте»». Известны ее статьи «Александрина», «Пушкин и Невское взморье», «Пушкин в 1828 году». Ахматовское пушкиноведение подразумевало также и пушкинский «цитатный слой», и собственно творчество в стилистике его произведений. Например, повествовательная манера «Рахили» из «Библейских стихотворений» отсылает к «Песни о вещем Олеге», «Сказка о черном кольце» – к пушкинским сказкам. Кроме того, научное погружение в пушкинское наследие, изучение, в частности, самоповторений у Пушкина, по мнению Романа Тименчика, было для Ахматовой подспудно связано с осмыслением собственного художественного метода (упомянутой «обращенности поэтической системы на самое себя»), а также своего положения в истории.

Закладка:

Поддерживая образный диалог с Пушкиным и его эпохой, Ахматова никогда не теряла связи с современниками. Николай Клюев назвал ее «китежанкой» – то есть обитательницей легендарного града Китежа, который чудесным образом спасся от нашествия Батыя, погрузившись в воды озера Светлояр. Это имя возникает в ее поэме «Путем всея земли».

Ахматовский цикл «Тайны ремесла» и пастернаковский «Художник» – возможно, наиболее меткое описание творческого процесса. В этих стихах Ахматова отходит от презумпции своей загадочности и ясно передает признаки вдохновения и шире – весь комплекс чувств поэта. Очевидна перекличка с Мандельштамом – стихотворения «Поэт» и «Читатель» написаны размером мандельштамовского «Люблю появление ткани,/Когда после двух или трех…». Кредо, помимо хрестоматийных строк «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи» – и в стихотворении «Не должен быть очень несчастным/И, главное, скрытным. О нет! – /Чтоб быть современнику ясным,/Весь настежь распахнут поэт».

Странное чувство, словно пишут два человека и один исправляет другого. Полновесное откровение строк «По мне, в стихах все быть должно некстати,/Не так, как у людей» вдруг сменяется дежурной банальностью «И стих уже звучит, задорен, нежен,/На радость вам и мне». К счастью, в лучших своих произведениях десятых годов («Плотно сомкнуты губы сухие…»), в «Реквиеме», в стихах военного времени («Постучись кулачком – я открою») Ахматова опровергала этот слащавый тезис. Да и в четверостишии «К стихам» высказала противоположный, но опять-таки не исчерпывающий взгляд:

Вы так вели по бездорожью,Как в мрак падучая звезда.Вы были горечью и ложью,А утешеньем – никогда.

Радость от стихов (настоящих) для поэта и читателя – своеобразна, и происходит едва ли от «задорного» и «нежного» (признаки, скорее, популярного стихотворчества). Для поэта это радость освобождения от драматического напряжения, без которого он в то же время несчастен (Я так молилась: «Утоли/Глухую жажду песнопенья!»). Читатель в свою очередь готов навлечь на себя эту силу, переворачивавшую поэта изнутри. Сумел – радость.

Залогом максимального читательского «соучастия» является, конечно, цельность поэтического текста. Но характерные особенности поэта, как манки, завлекают читателя все глубже и глубже. Одна из ахматовских визитных карточек – густота эпитета превосходной степени. «Беседы блаженнейший зной», «блаженнейших весен», «и тень заветнейшего кедра перед запретнейшим окном…». Вообще эпитет у Ахматовой – хлеб стихотворения. К лицу ей и слово «несравненный»: «несравненной моей правоты», «что мой дар несравненный угас…».

Не чужд Ахматовой и парадокс: «Но прозвучит как присяга тебе/Даже измена…», «Простившись, он щедро остался,/Он насмерть остался со мной». Смыслообразующую парадоксальность на фоне внешней непроницаемости стихотворной ткани придают и слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами «холодочек», «шепоток», «звоночки», «веселенький припев».

Кроме олицетворения диалога с веком, значительный поэт – это прежде всего монолог: как личный, так и от лица тех, с кем он разделил судьбу. «Меня под землю не надо б,/ Я одна – рассказчица…» – из стихотворения «В тифу», появившегося в ташкентской эвакуации. Как и при написании «Реквиема» («И если зажмут мой измученный рот,/Которым кричит стомильонный народ…»), Ахматова осознает свою миссию: рассказать о подлинных событиях, о замалчиваемом ужасе, о своих современниках (ср. цветаевское: «Все они умерли, и я должна сказать…»). Ей также выпало пережить тех из своего поколения, кто определил лицо и суть русской поэзии двадцатого века. И Ахматова в цикле «Венок мертвым», помимо обращений персонально к тем, кто много значил не только для литературы, но и лично для нее, словно продолжает разговор с Пастернаком, затеянный его стихотворением (1921 года) «Нас мало. Нас, может быть, трое…». «Нас четверо», уверяет она. Стихотворению предпосланы эпиграфы из Мандельштама, Пастернака и Цветаевой. Так сведены Поэты в ахматовских строках, и обо всех четверых мог бы повторить свои слова Пастернак: «Мы были людьми, мы эпохи…».

Ахматова – поэт с настоящим, здоровым самомнением. Правоту известной фразы «Я научила женщин говорить» никто не возьмется оспаривать. Строки же «Но еще ни один не сказал поэт,/Что мудрости нет, и старости нет, А может, и смерти нет» подразумевают: Ахматова и есть поэт, впервые озвучивший эти максимы. Но ведь поэзия одним своим существованием опровергает конечные истины, расширяя их истинами бесконечными, попирая, например, ту же смерть в силу своей божественной природы.

Ахматова сказала однажды в стихотворении 1958 года, отнюдь не смиренно: «Так спаси же меня от гордыни./ В остальном я сама разберусь» («Ты напрасно мне под ноги мечешь…»).

Читая внушительный том воспоминаний о ней, осознаешь, сколь сильное влияние ее личность имела на окружающих, как вовремя ее оценили и как преданы ей были ценившие. Лидия Гинзбург объясняет секрет «житейского образа Ахматовой и секрет ошеломляющего впечатления, которое этот образ производит» – «системой жестов». О благоговейной мифологии вокруг образа Ахматовой немало сказано Александром Жолковским в статье «Анна Ахматова – пятьдесят лет спустя», он же производит и подробную ревизию некоторых мифов, отмечая, в частности, следующее: «Напряженной символичности и ритуальности поэтической манеры Ахматовой соответствует повышенная интенсивность харизматического культа самой поэтессы». А. Жолковский соотносит «монархический» тип ахматовского жизнетворчества с характерным для того времени объединением «классического» и «имперского» с «советским». И в то же время принимает некоторые явно шуточные директивные высказывания и возможную иронию и самоиронию Ахматовой за чистую монету.

Cаму себя Ахматова именовала «королева-бродяга», и «бродяга» относилось к вечной неустроенности и неумению организовать быт. Однако с подлинно близкими и равными людьми она вела себя, конечно, проще. В своих «Воспоминаниях» Н. Я. Мандельштам приводит слова Н. И. Харджиева в отношении Ахматовой: «Она славная баба, я люблю с ней выпить». Интересно, что остроумие и безошибочная реакция на смешное совершенно не понадобились Ахматовой в стихах, как заметила Лидия Гинзбург. Некоторые шутки и крылатые выражения, которые не миновали уст Ахматовой, и поныне встречаются в речи: «Сейчас, сейчас, не отходя от кассы», «маразм крепчал». И более индивидуальные, но в духе времени: «Это было не в прошлый голод, а два голода тому назад», «профан террибль». Все это растворялось в высокодуховной ауре тогдашнего общения, и «больше нет таких людей, нет среды, нет культуры, которая позволяла бы вести беседу на таком уровне», справедливо сетует Евгений Рейн.

В последние годы жизни Ахматова активно общалась с молодыми питерскими поэтами. Один из них, Иосиф Бродский, писал в посвященном ей стихотворении 1962 года о том, что они разделены «вековой одинокостью душ».

За тремя запоздалыми чувствамиВы живете теперь от меня.За любовью, за долгом, за мужеством.Или больше – за Вашим лицом,за рекой, осененной замужествомза таким одиноким пловцом —за своим Ленинградом, за дальнимиостровами в мелькнувшем раю,за своими страданьями давнимиот меня за замками семью.

И действительно, полное приближение к Ахматовой – непростое дело и редкость; чувствуется заданная ею отстраненность, весомость слова зачастую переходит в статичную монументальность. Что не мешает все новым и новым читателям бросаться в волну гармонии, идущую от стихов поэта, и согреваться в ней. Недаром существует упоминание о берестяной книжечке – семи связанных веревкой страницах с нацарапанными ахматовскими стихами, которые помогли человеку выжить в сталинском лагере.

Наталья Бельченко

Вечер

Песня последней встречи

Так беспомощно грудь холодела,Но шаги мои были легки.Я на правую руку наделаПерчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,А я знала – их только три!Между кленов шепот осеннийПопросил: «Со мною умри!

Я обманут моей унылой,Переменчивой, злой судьбой».Я ответила: «Милый, милый!И я тоже. Умру с тобой…»

Это песня последней встречи.Я взглянула на темный дом.Только в спальне горели свечиРавнодушно-желтым огнем.

* * *

Память о солнце в сердце слабеет.Желтей трава.Ветер снежинками ранними веетЕдва-едва.

В узких каналах уже не струится —Стынет вода.Здесь никогда ничего не случится, —О, никогда!

Ива на небе пустом распласталаВеер сквозной.Может быть, лучше, что я не сталаВашей женой.

Память о солнце в сердце слабеет.Что это? Тьма?Может быть!.. За ночь прийти успеетЗима.

* * *

Закладка:

* * *

Память о солнце в сердце слабеет.Желтей трава.Ветер снежинками ранними веетЕдва-едва.

В узких каналах уже не струится —Стынет вода.Здесь никогда ничего не случится, —О, никогда!

Ива на небе пустом распласталаВеер сквозной.Может быть, лучше, что я не сталаВашей женой.

Память о солнце в сердце слабеет.Что это? Тьма?Может быть!.. За ночь прийти успеетЗима.

* * *

Высо́ко в небе облачко серело,Как беличья расстеленная шкурка.Он мне сказал: «Не жаль, что ваше телоРастает в марте, хрупкая Снегурка!»

В пушистой муфте руки холодели.Мне стало страшно, стало как-то смутно.О, как вернуть вас, быстрые неделиЕго любви, воздушной и минутной!

Я не хочу ни горечи, ни мщенья,Пускай умру с последней белой вьюгой.О нем гадала я в канун Крещенья.Я в январе была его подругой.

* * *

Сжала руки под темной вуалью…«Отчего ты сегодня бледна?»– Оттого, что я терпкой печальюНапоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,Искривился мучительно рот…Я сбежала, перил не касаясь,Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «ШуткаВсе, что было. Уйдешь, я умру».Улыбнулся спокойно и жуткоИ сказал мне: «Не стой на ветру».

* * *

Я сошла с ума, о мальчик странный,В среду, в три часа!Уколола палец безымянныйМне звенящая оса.

Я ее нечаянно прижала,И, казалось, умерла она,Но конец отравленного жалаБыл острей веретена.

О тебе ли я заплачу, странном,Улыбнется ль мне твое лицо?Посмотри! На пальце безымянномТак красиво гладкое кольцо.

Обман

М. А. Змунчилла

I

Весенним солнцем утро это пьяно,И на террасе запах роз слышней,А небо ярче синего фаянса.Тетрадь в обложке мягкого сафьяна;Читаю в ней элегии и стансы,Написанные бубушкой моей.

Дорогу вижу до ворот, и тумбыБелеют четко в изумрудном дерне.О, сердце любит сладостно и слепо!И радуют пестреющие клумбы,И резкий крик вороны в небе черной,И в глубине аллеи арка склепа.

II

Жарко веет ветер душный,Солнце руки обожгло,Надо мною свод воздушный,Словно синее стекло.

Сухо пахнут иммортелиВ разметавшейся косе.На стволе корявой елиМуравьиное шоссе.

Пруд лениво серебрится,Жизнь по-новому легка…Кто сегодня мне приснитсяВ пестрой сетке гамака?

III

Синий вечер. Ветры кротко стихли,Яркий свет зовет меня домой.Я гадаю: кто там? – не жених ли,Не жених ли это мой?..

На террасе силуэт знакомый,Еле слышен тихий разговор.О, такой пленительной истомыЯ не знала до сих пор.

Тополя тревожно прошуршали,Нежные их посетили сны,Небо цвета вороненой стали,Звезды матово-бледны.

Я несу букет левкоев белых.Для того в них тайный скрыт огонь,Кто, беря цветы из рук несмелых,Тронет теплую ладонь.

IV

Я написала слова,Что долго сказать не смела.Тупо болит голова,Странно немеет тело.

Смолк отдаленный рожок,В сердце все те же загадки,Легкий осенний снежокЛег на крокетной площадке.

Листьям последним шуршать!Мыслям последним томиться!Я не хотела мешатьТому, кто привык веселиться.

Милым простила губамЯ их жестокую шутку…О, вы приедете к намЗавтра по первопутку.

Свечи в гостиной зажгут,Днем их мерцанье нежнее,Целый букет принесутРоз из оранжереи.

* * *

Мне с тобою пьяным весело —Смысла нет в твоих рассказах.Осень ранняя развесилаФлаги желтые на вязах.

Оба мы в страну обманнуюЗабрели и горько каемся,Но зачем улыбкой странноюИ застывшей улыбаемся?

Мы хотели муки жалящейВместо счастья безмятежного…Не покину я товарищаИ беспутного и нежного.

* * *

Муж хлестал меня узорчатым,Вдвое сложенным ремнем.Для тебя в окошке створчатомЯ всю ночь сижу с огнем.

Рассветает. И над кузницейПодымается дымок.Ах, со мной, печальной узнице,Ты опять побыть не мог.

Для тебя я долю хмурую,Долю-муку приняла.Или любишь белокурую,Или рыжая мила?

Как мне скрыть вас, стоны звонкие!В сердце темный, душный хмель,А лучи ложатся тонкиеНа несмятую постель.

Белой ночью

Ах, дверь не запирала я,Не зажигала свеч,Не знаешь, как, усталая,Я не решалась лечь.

Смотреть, как гаснут полосыВ закатном мраке хвой,Пьянея звуком голоса,Похожего на твой.

И знать, что все потеряно,Что жизнь – проклятый ад!О, я была уверена,Что ты придешь назад.

* * *

Сердце к сердцу не приковано,Если хочешь – уходи.Много счастья уготованоТем, кто волен на пути.

Я не плачу, я не жалуюсь,Мне счастливой не бывать.Не целуй меня, усталую, —Смерть придет поцеловать.

Дни томлений острых прожитыВместе с белою зимой.Отчего же, отчего же тыЛучше, чем избранник мой?

Песенка

Я на солнечном восходеПро любовь пою,На коленях в огородеЛебеду полю.

Вырываю и бросаю —Пусть простит меня.Вижу, девочка босаяПлачет у плетня.

Страшно мне от звонких воплейГолоса беды,Все сильнее запах теплыйМертвой лебеды.

Будет камень вместо хлебаМне наградой злой.Надо мною только небо,А со мною голос твой.

Музе

Муза-сестра заглянула в лицо,Взгляд ее ясен и ярок.И отняла золотое кольцо,Первый весенний подарок.

Муза! ты видишь, как счастливы все —Девушки, женщины, вдовы…Лучше погибну на колесе,Только не эти оковы.

Знаю: гадая, и мне обрыватьНежный цветок маргаритку.Должен на этой земле испытатьКаждый любовную пытку.

Жгу до зари на окошке свечуИ ни о ком не тоскую,Но не хочу, не хочу, не хочуЗнать, как целуют другую.

Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:«Взор твой не ясен, не ярок…»Тихо отвечу: «Она отнялаБожий подарок».

Вечерняя комната

Я говорю сейчас словами теми,Что только раз рождаются в душе.Жужжит пчела на белой хризантеме,Так душно пахнет старое саше.

И комната, где окна слишком узки,Хранит любовь и помнит старину,А над кроватью надпись по-французскиГласит: «Seigneur, ayez pitie de nous»[1].

Ты сказки давней горестных заметок,Душа моя, не тронь и не ищи…Смотрю, блестящих севрских статуэтокПомеркли глянцевитые плащи.

Последний луч, и желтый и тяжелый,Застыл в букете ярких георгин,И, как во сне, я слышу звук виолыИ редкие аккорды клавесин.

Рыбак

Руки голы выше локтя,А глаза синей, чем лед.Едкий, душный запах дегтя,Как загар, тебе идет.

И всегда, всегда распахнутВорот куртки голубой,И рыбачки только ахнут,Закрасневшись пред тобой.

Даже девочка, что ходитВ город продавать камсу,Как потерянная бродитВечерами на мысу.

Щеки бледны, руки слабы,Истомленный взор глубок,Ноги ей щекочут крабы,Выползая на песок.

Но она уже не ловитИх протянутой рукой.Все сильней биенье кровиВ теле, раненном тоской.

Он любил…

Он любил три вещи на свете:За вечерней пенье, белых павлиновИ стертые карты Америки.Не любил, когда плачут дети,Не любил чая с малинойИ женской истерики.…А я была его женой.

* * *

Закладка:

Он любил…

Он любил три вещи на свете:За вечерней пенье, белых павлиновИ стертые карты Америки.Не любил, когда плачут дети,Не любил чая с малинойИ женской истерики.…А я была его женой.

* * *

Сладок запах синих виноградин…Дразнит опьяняющая даль.Голос твой и глух и безотраден.Никого мне, никого не жаль.

Между ягод сети-паутинки,Гибких лоз стволы еще тонки,Облака плывут, как льдинки, льдинкиВ ярких водах голубой реки.

Солнце в небе. Солнце ярко светит.Уходи к волне про боль шептать.О, она наверное ответит,А быть может, будет целовать.

Сад

Он весь сверкает и хрустит,Обледенелый сад.Ушедший от меня грустит,Но нет пути назад.

И солнца бледный тусклый лик —Лишь круглое окно;Я тайно знаю, чей двойникПриник к нему давно.

Здесь мой покой навеки взятПредчувствием беды,Сквозь тонкий лед еще сквозятВчерашние следы.

Склонился тусклый мертвый ликК немому сну полей,И замирает острый крикОтсталых журавлей.

* * *

Три раза пытать приходила.Я с криком тоски просыпаласьИ видела тонкие рукиИ темный насмешливый рот.«Ты с кем на заре целовалась,Клялась, что погибнешь в разлуке,И жгучую радость таила,Рыдая у черных ворот?Кого ты на смерть проводила,Тот скоро, о, скоро умрет».Был голос как крик ястребиный,Но странно на чей-то похожий.Все тело мое изгибалось,Почувствовав смертную дрожь,И плотная сеть паутиныУпала, окутала ложе…О, ты не напрасно смеялась,Моя непрощенная ложь!

Читая «Гамлета»

1

У кладбища направо пылил пустырь,А за ним голубела река.Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырьИли замуж за дурака…»Принцы только такое всегда говорят,Но я эту запомнила речь, —Пусть струится она сто веков подрядГорностаевой мантией с плеч.

2

И как будто по ошибкеЯ сказала: «Ты…»Озарила тень улыбкиМилые черты.

От подобных оговорокВсякий вспыхнет взор…Я люблю тебя, как сорокЛасковых сестер.

* * *

Меня покинул в новолуньеМой друг любимый. Ну так что ж!Шутил: «Канатная плясунья!Как ты до мая доживешь?»

Ему ответила, как брату,Я, не ревнуя, не ропща,Но не заменят мне утратуЧетыре новые плаща.

Пусть страшен путь мой, пусть опасен.Еще страшнее путь тоски…Как мой китайский зонтик красен,Натерты мелом башмачки!

Оркестр веселое играет,И улыбаются уста.Но сердце знает, сердце знает,Что ложа пятая пуста!

Четки

Прости ж навек! но знай, что двух виновных,

Не одного, найдутся имена

В стихах моих, в преданиях любовных.

Смятение

1

Было душно от жгучего света,А взгляды его – как лучи…Я только вздрогнула: этотМожет меня приручить.Наклонился – он что-то скажет…От лица отхлынула кровь.Пусть камнем надгробным ляжетНа жизни моей любовь.

2

Не любишь, не хочешь смотреть?О, как ты красив, проклятый!И я не могу взлететь,А с детства была крылатой.Мне очи застит туман,Сливаются вещи и лица,И только красный тюльпан,Тюльпан у тебя в петлице.

3

Как велит простая учтивость,Подошел ко мне, улыбнулся,Полуласково, полуленивоПоцелуем руки коснулся —И загадочных, древних ликовНа меня поглядели очи…Десять лет замираний и криков,Все мои бессонные ночиЯ вложила в тихое словоИ сказала его – напрасно.Отошел ты, и стало сноваНа душе и пусто и ясно.

Прогулка

Перо задело о верх экипажа.Я поглядела в глаза его.Томилось сердце, не зная дажеПричины горя своего.

Безветрен вечер и грустью скованПод сводом облачных небес,И словно тушью нарисованВ альбоме старом Булонский лес.

Бензина запах и сирени,Насторожившийся покой…Он снова тронул мои колениПочти не дрогнувшей рукой.

Вечером

Звенела музыка в садуТаким невыразимым горем.Свежо и остро пахли моремНа блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!»И моего коснулся платья.Как не похожи на объятьяПрикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,Так на наездниц смотрят стройных…Лишь смех в глазах его спокойныхПод легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голосаПоют за стелющимся дымом:«Благослови же небеса —Ты первый раз одна с любимым».

* * *

Все мы бражники здесь, блудницы,Как невесело вместе нам!На стенах цветы и птицыТомятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,Так странен дымок над ней.Я надела узкую юбку,Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:Что там, изморозь иль гроза?На глаза осторожной кошкиПохожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!Не смертного ль часа жду?А та, что сейчас танцует,Непременно будет в аду.

* * *

После ветра и мороза былоЛюбо мне погреться у огня.Там за сердцем я не уследила,И его украли у меня.

Новогодний праздник длится пышно,Влажны стебли новогодних роз,А в груди моей уже не слышноТрепетания стрекоз.

Ах! не трудно угадать мне вора,Я его узнала по глазам.Только страшно так, что скоро, скороОн вернет свою добычу сам.

* * *

Настоящую нежность не спутаешьНи с чем, и она тиха.Ты напрасно бережно кутаешьМне плечи и грудь в меха.И напрасно слова покорныеГоворишь о первой любви.Как я знаю эти упорныеНесытые взгляды твои!

* * *

Не будем пить из одного стаканаНи воду мы, ни сладкое вино,Не поцелуемся мы утром рано,А ввечеру не поглядим в окно.Ты дышишь солнцем, я дышу луною,Но живы мы любовию одною.

Со мной всегда мой верный, нежный друг,С тобой твоя веселая подруга.Но мне понятен серых глаз испуг,И ты виновник моего недуга.Коротких мы не учащаем встреч.Так наш покой нам суждено беречь.

Лишь голос твой поет в моих стихах,В твоих стихах мое дыханье веет.О, есть костер, которого не смеетКоснуться ни забвение, ни страх.И если б знал ты, как сейчас мне любыТвои сухие, розовые губы!

* * *

У меня есть улыбка одна:Так, движенье чуть видное губ.Для тебя я ее берегу —Ведь она мне любовью дана.Все равно, что ты наглый и злой,Все равно, что ты любишь других.Предо мной золотой аналой,И со мной сероглазый жених.

* * *

Столько просьб у любимой всегда!У разлюбленной просьб не бывает.Как я рада, что нынче водаПод бесцветным ледком замирает.

И я стану – Христос, помоги! —На покров этот, светлый и ломкий,А ты письма мои береги,Чтобы нас рассудили потомки,

Чтоб отчетливей и яснейТы был виден им, мудрый и смелый.В биографии славной твоейРазве можно оставить пробелы?

Слишком сладко земное питье,Слишком плотны любовные сети.Пусть когда-нибудь имя моеПрочитают в учебнике дети,

И, печальную повесть узнав,Пусть они улыбнутся лукаво…Мне любви и покоя не дав,Подари меня горькою славой.

* * *

Здравствуй! Легкий шелест слышишьСправа от стола?Этих строчек не допишешь —Я к тебе пришла.Неужели ты обидишьТак, как в прошлый раз, —Говоришь, что рук не видишь,Рук моих и глаз.У тебя светло и просто.Не гони меня туда,Где под душным сводом мостаСтынет грязная вода.

* * *

Закладка:

* * *

Здравствуй! Легкий шелест слышишьСправа от стола?Этих строчек не допишешь —Я к тебе пришла.Неужели ты обидишьТак, как в прошлый раз, —Говоришь, что рук не видишь,Рук моих и глаз.У тебя светло и просто.Не гони меня туда,Где под душным сводом мостаСтынет грязная вода.

* * *

В последний раз мы встретились тогдаНа набережной, где всегда встречались.Была в Неве высокая вода,И наводненья в городе боялись.

Он говорил о лете и о том,Что быть поэтом женщине – нелепость.Как я запомнила высокий царский домИ Петропавловскую крепость! —

Затем что воздух был совсем не наш,А как подарок Божий – так чудесен.И в этот час была мне отданаПоследняя из всех безумных песен.

* * *

Цветов и неживых вещейПриятен запах в этом доме.У грядок груды овощейЛежат, пестры, на черноземе.

Еще струится холодок,Но с парников снята рогожа.Там есть прудок, такой прудок,Где тина на парчу похожа.

А мальчик мне сказал, боясь,Совсем взволнованно и тихо,Что там живет большой карасьИ с ним большая карасиха.

* * *

Каждый день по-новому тревожен,Все сильнее запах спелой ржи.Если ты к ногам моим положен,Ласковый, лежи.

Иволги кричат в широких кленах,Их ничем до ночи не унять.Любо мне от глаз твоих зеленыхОс веселых отгонять.

На дороге бубенец зазвякал —Памятен нам этот легкий звук.Я спою тебе, чтоб ты не плакал,Песенку о вечере разлук.

* * *

Мальчик сказал мне: «Как это больно!»И мальчика очень жаль.Еще так недавно он был довольнымИ только слыхал про печаль.

А теперь он знает все не хужеМудрых и старых вас.Потускнели и, кажется, стали ужеЗрачки ослепительных глаз.

Я знаю: он с болью своей не сладит,С горькой болью первой любви.Как беспомощно, жадно и жарко гладитХолодные руки мои.

* * *

Высокие своды костелаСиней, чем небесная твердь…Прости меня, мальчик веселый,Что я принесла тебе смерть. —

За розы с площадки круглой,За глупые письма твои,За то, что, дерзкий и смуглый,Мутно бледнел от любви.

Я думала: ты нарочно —Как взрослые хочешь быть.Я думала: томно-порочныхНельзя, как невест, любить.

Но все оказалось напрасно.Когда пришли холода,Следил ты уже бесстрастноЗа мной везде и всегда,

Как будто копил приметыМоей нелюбви. Прости!Зачем ты принял обетыСтрадальческого пути?

И смерть к тебе руки простерла…Скажи, что было потом?Я не знала, как хрупко горлоПод синим воротником.

Прости меня, мальчик веселый,Совенок замученный мой!Сегодня мне из костелаТак трудно уйти домой.

Голос памяти

О. А. Глебовой-Судейкиной

Что ты видишь, тускло на стену смотря,В час, когда на небе поздняя заря?

Чайку ли на синей скатерти воды,Или флорентийские сады?

Или парк огромный Царского Села,Где тебе тревога путь пересекла?

Иль того ты видишь у своих колен,Кто для белой смерти твой покинул плен?

Нет, я вижу стену только – и на нейОтсветы небесных гаснущих огней.

* * *

Я научилась просто, мудро жить,Смотреть на небо и молиться Богу,И долго перед вечером бродить,Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухиИ никнет гроздь рябины желто-красной,Слагаю я веселые стихиО жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладоньПушистый кот, мурлыкает умильней,И яркий загорается огоньНа башенке озерной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишьКрик аиста, слетевшего на крышу.И если в дверь мою ты постучишь,Мне кажется, я даже не услышу.

* * *

Здесь всё то же, то же, что и прежде,Здесь напрасным кажется мечтать.В доме у дороги непроезжейНадо рано ставни запирать.

Тихий дом мой пуст и неприветлив,Он на лес глядит одним окном.В нем кого-то вынули из петлиИ бранили мертвого потом.

Был он грустен или тайно-весел,Только смерть – большое торжество.На истертом красном плюше креселИзредка мелькает тень его.

И часы с кукушкой ночи рады,Все слышней их четкий разговор.В щелочку смотрю я: конокрадыЗажигают за холмом костер.

И, пророча близкое ненастье,Низко, низко стелется дымок.Мне не страшно. Я ношу на счастьеТемно-синий шелковый шнурок.

* * *

Ты знаешь, я томлюсь в неволе,О смерти Господа моля.Но все мне памятна до болиТверская скудная земля.

Журавль у ветхого колодца,Над ним, как кипень, облака,В полях скрипучие воротца,И запах хлеба, и тоска.

И те неяркие просторы,Где даже голос ветра слаб,И осуждающие взорыСпокойных загорелых баб.

* * *

Углем наметил на левом бокуМесто, куда стрелять,Чтоб выпустить птицу – мою тоскуВ пустынную ночь опять.

Милый! не дрогнет твоя рука.И мне недолго терпеть.Вылетит птица – моя тоска,Сядет на ветку и станет петь.

Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,Раскрывши окно, сказал:«Голос знакомый, а слов не пойму» —И опустил глаза.

* * *

Вижу выцветший флаг над таможнейИ над городом желтую муть.Вот уж сердце мое осторожнейЗамирает, и больно вздохнуть.

Стать бы снова приморской девчонкой,Туфли на босу ногу надеть,И закладывать косы коронкой,И взволнованным голосом петь.

Все глядеть бы на смуглые главыХерсонесского храма с крыльцаИ не знать, что от счастья и славыБезнадежно дряхлеют сердца.

8 ноября 1913 года

Солнце комнату наполнилоПылью жаркой и сквозной.Я проснулась и припомнила:Милый, нынче праздник твой.Оттого и оснеженнаяДаль за окнами тепла,Оттого и я, бессонная,Как причастница спала.

* * *

Ты письмо мое, милый, не комкай,До конца его, друг, прочти.Надоело мне быть незнакомкой,Быть чужой на твоем пути.

Не гляди так, не хмурься гневно.Я любимая, я твоя.Не пастушка, не королевнаИ уже не монашенка я —

В этом сером, будничном платье,На стоптанных каблуках…Но, как прежде, жгуче объятье,Тот же страх в огромных глазах.

Ты письмо мое, милый, не комкай,Не плачь о заветной лжи,Ты его в твоей бедной котомкеНа самое дно положи.

* * *

Н. Гумилеву

В ремешках пенал и книги были,Возвращалась я домой из школы.Эти липы, верно, не забылиНашей встречи, мальчик мой веселый.Только, ставши лебедем надменным,Изменился серый лебеденок.А на жизнь мою лучом нетленнымГрусть легла, и голос мой незвонок.

* * *

Я с тобой не стану пить вино,Оттого что ты мальчишка озорной.Знаю я – у вас заведеноС кем попало целоваться под луной.

А у нас – тишь да гладь,Божья благодать.

А у нас – светлых глазНет приказу подымать.

* * *

Вечерние часы перед столом.Непоправимо белая страница.Мимоза пахнет Ниццей и теплом.В луче луны летит большая птица.

И, туго косы на ночь заплетя,Как будто завтра нужны будут косы,В окно гляжу я, больше не грустя,На море, на песчаные откосы.

Какую власть имеет человек,Который даже нежности не просит!Я не могу поднять усталых век,Когда мое он имя произносит.

Стихи о Петербурге

Закладка:

Стихи о Петербурге

1

Вновь Исакий в облаченьеИз литого серебра.Стынет в грозном нетерпеньеКонь Великого Петра.

Ветер душный и суровыйС черных труб сметает гарь…Ах! своей столицей новойНедоволен государь.

2

Сердце бьется ровно, мерно.Что мне долгие года!Ведь под аркой на ГалернойНаши тени навсегда.

Сквозь опущенные векиВижу, вижу, ты со мной,И в руке твоей навекиНераскрытый веер мой.

Оттого, что стали рядомМы в блаженный миг чудес,В миг, когда над Летним садомМесяц розовый воскрес, —

Мне не надо ожиданийУ постылого окнаИ томительных свиданий.Вся любовь утолена.

Ты свободен, я свободна,Завтра лучше, чем вчера, —Над Невою темноводной,Под улыбкою холоднойИмператора Петра.

* * *

Протертый коврик под иконой,В прохладной комнате темно,И густо плющ темно-зеленыйЗавил широкое окно.

От роз струится запах сладкий,Трещит лампадка, чуть горя.Пестро расписаны укладкиРукой любовной кустаря.

И у окна белеют пяльцы…Твой профиль тонок и жесток.Ты зацелованные пальцыБрезгливо прячешь под платок.

А сердцу стало страшно биться,Такая в нем теперь тоска…И в косах спутанных таитсяЧуть слышный запах табака.

Гость

Всё, как раньше: в окна столовойБьется мелкий метельный снег.И сама я не стала новой,А ко мне приходил человек.

Я спросила: «Чего ты хочешь?»Он сказал: «Быть с тобой в аду».Я смеялась: «Ах, напророчишьНам обоим, пожалуй, беду».

Но, поднявши руку сухую,Он слегка потрогал цветы:«Расскажи, как тебя целуют,Расскажи, как целуешь ты».

И глаза, глядевшие тускло,Не сводил с моего кольца.Ни один не двинулся мускулПросветленно-злого лица.

О, я знаю: его отрада —Напряженно и страстно знать,Что ему ничего не надо,Что мне не в чем ему отказать.

* * *

Я не любви твоей прошу.Она теперь в надежном месте…Поверь, что я твоей невестеРевнивых писем не пишу.

Но мудрые прими советы:Дай ей читать мои стихи,Дай ей хранить мои портреты —Ведь так любезны женихи!

А этим дурочкам нужнейСознанье полное победы,Чем дружбы светлые беседыИ память первых нежных дней…

Когда же счастия грошиТы проживешь с подругой милойИ для пресыщенной душиВсе станет сразу так постыло —

В мою торжественную ночьНе приходи. Тебя не знаю.И чем могла б тебе помочь?От счастья я не исцеляю.

Белая стая

* * *

Твой белый дом и тихий сад оставлю.Да будет жизнь пустынна и светла.Тебя, тебя в моих стихах прославлю,Как женщина прославить не могла.И ты подругу помнишь дорогуюВ тобою созданном для глаз ее раю,А я товаром редкостным торгую —Твою любовь и нежность продаю.

* * *

Слаб голос мой, но воля не слабеет,Мне даже легче стало без любви.Высоко небо, горный ветер веет,И непорочны помыслы мои.

Ушла к другим бессонница-сиделка,Я не томлюсь над серою золой,И башенных часов кривая стрелкаСмертельной мне не кажется стрелой.

Как прошлое над сердцем власть теряет!Освобожденье близко. Все прощу,Следя, как луч взбегает и сбегаетПо влажному весеннему плющу.

* * *

Потускнел на небе синий лак,И слышнее песня окарины.Это только дудочка из глины,Не на что ей жаловаться так.Кто ей рассказал мои грехи,И зачем она меня прощает?..Или этот голос повторяетМне твои последние стихи?

* * *

А! Это снова ты. Не отроком влюбленным,Но мужем дерзостным, суровым, непреклоннымТы в этот дом вошел и на меня глядишь.Страшна моей душе предгрозовая тишь.Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,Врученным мне навек любовью и судьбою.Я предала тебя. И это повторять —О, если бы ты мог когда-нибудь устать!Так мертвый говорит, убийцы сон тревожа,Так Ангел смерти ждет у рокового ложа.Прости меня теперь. Учил прощать Господь.В недуге горестном моя томится плоть,А вольный дух уже почиет безмятежно.Я помню только сад, сквозной, осенний, нежный,И крики журавлей, и черные поля…О, как была с тобой мне сладостна земля!

* * *

Я улыбаться перестала,Морозный ветер губы студит,Одной надеждой меньше стало,Одною песней больше будет.И эту песню я невольноОтдам на смех и поруганье,Затем что нестерпимо больноДуше любовное молчанье.

* * *

О, это был прохладный деньВ чудесном городе Петровом!Лежал закат костром багровым,И медленно густела тень.

Пусть он не хочет глаз моих,Пророческих и неизменных.Всю жизнь ловить он будет стих,Молитву губ моих надменных.

* * *

Все отнято: и сила, и любовь.В немилый город брошенное телоНе радо солнцу. Чувствую, что кровьВо мне уже совсем похолодела.

Веселой Музы нрав не узнаю:Она глядит и слова не проронит,А голову в веночке темном клонит,Изнеможенная, на грудь мою.

И только совесть с каждым днем страшнейБеснуется: великой хочет дани.Закрыв лицо, я отвечала ей…Но больше нет ни слез, ни оправданий.

* * *

Был блаженной моей колыбельюТемный город у грозной рекиИ торжественной брачной постелью,Над которой держали венкиМолодые твои серафимы, —Город, горькой любовью любимый.

Солеёю молений моихБыл ты, строгий, спокойный, туманный.Там впервые предстал мне жених,Указавши мой путь осиянный,И печальная Муза моя,Как слепую, водила меня.

9 декабря 1913 года

Самые темные дни в годуСветлыми стать должны.Я для сравнения слов не найду —Так твои губы нежны.

Только глаза подымать не смей,Жизнь мою храня.Первых фиалок они светлей,А смертельные для меня.

Вот поняла, что не надо слов,Оснеженные ветки легки…Сети уже разостлал птицеловНа берегу реки.

* * *

Как ты можешь смотреть на Неву,Как ты смеешь всходить на мосты?..Я недаром печальной слывуС той поры, как привиделся ты.Черных ангелов крылья остры,Скоро будет последний суд,И малиновые костры,Словно розы, в снегу цветут.

* * *

Под крышей промерзшей пустого жильяЯ мертвенных дней не считаю,Читаю посланья Апостолов я,Слова Псалмопевца читаю.Но звезды синеют, но иней пушист,И каждая встреча чудесней, —А в Библии красный кленовый листЗаложен на Песни Песней.

* * *

Как люблю, как любила глядеть яНа закованные берега,На балконы, куда столетьяНе ступала ничья нога.И воистину ты – столицаДля безумных и светлых нас;Но когда над Невою длитсяТот особенный, чистый часИ проносится ветер майскийМимо всех надводных колонн,Ты – как грешник, видящий райскийПеред смертью сладчайший сон…

* * *

Древний город словно вымер,Странен мой приезд.Над рекой своей ВладимирПоднял черный крест.

Липы шумные и вязыПо садам темны,Звезд иглистые алмазыК Богу взнесены.

Путь мой жертвенный и славныйЗдесь окончу я,И со мной лишь ты, мне равный,Да любовь моя.

* * *

Еще весна таинственная млела,Блуждал прозрачный ветер по горам,И озеро глубокое синело, —Крестителя нерукотворный храм.

Ты был испуган нашей первой встречей,А я уже молилась о второй,И вот сегодня снова жаркий вечер, —Как низко солнце стало над горой…

Ты не со мной, но это не разлука:Мне каждый миг – торжественная весть.Я знаю, что в тебе такая мука,Что ты не можешь слова произнесть.

* * *

Закладка:

* * *

Еще весна таинственная млела,Блуждал прозрачный ветер по горам,И озеро глубокое синело, —Крестителя нерукотворный храм.

Ты был испуган нашей первой встречей,А я уже молилась о второй,И вот сегодня снова жаркий вечер, —Как низко солнце стало над горой…

Ты не со мной, но это не разлука:Мне каждый миг – торжественная весть.Я знаю, что в тебе такая мука,Что ты не можешь слова произнесть.

* * *

Чернеет дорога приморского сада,Желты и свежи фонари.Я очень спокойная. Только не надоСо мною о нем говорить.Ты милый и верный, мы будем друзьями…Гулять, целоваться, стареть…И легкие месяцы будут над нами,Как снежные звезды, лететь.

* * *

Не в лесу мы, довольно аукать, —Я насмешек таких не люблю…Что же ты не приходишь баюкатьУязвленную совесть мою?

У тебя заботы другие,У тебя другая жена…И глядит мне в глаза сухиеПетербургская весна.

Трудным кашлем, вечерним жаромНаградит по заслугам, убьет.На Неве под млеющим паромНачинается ледоход.

* * *

Господь немилостив к жнецам и садоводам.Звеня, косые падают дождиИ, прежде небо отражавшим, водамПестрят широкие плащи.

В подводном царстве и луга, и нивы,А струи вольные поют, поют,На взбухших ветках лопаются сливы,И травы легшие гниют.

И сквозь густую водяную сеткуЯ вижу милое твое лицо,Притихший парк, китайскую беседкуИ дома круглое крыльцо.

* * *

Все обещало мне его:Край неба, тусклый и червонный,И милый сон под Рождество,И Пасхи ветер многозвонный,

И прутья красные лозы,И парковые водопады,И две большие стрекозыНа ржавом чугуне ограды.

И я не верить не могла,Что будет дружен он со мною,Когда по горным склонам шлаГорячей каменной тропою.

* * *

О тебе вспоминаю я редкоИ твоей не пленяюсь судьбой,Но с души не стирается меткаНезначительной встречи с тобой.

Красный дом твой нарочно миную,Красный дом твой над мутной рекой,Но я знаю, что горько волнуюТвой пронизанный солнцем покой.

Пусть не ты над моими устамиНаклонялся, моля о любви,Пусть не ты золотыми стихамиОбессмертил томленья мои —

Я над будущим тайно колдую,Если вечер совсем голубой,И предчувствую встречу вторую,Неизбежную встречу с тобой.

* * *

Ведь где-то есть простая жизнь и свет,Прозрачный, теплый и веселый…Там с девушкой через забор соседПод вечер говорит, и слышат только пчелыНежнейшую из всех бесед.

А мы живем торжественно и трудноИ чтим обряды наших горьких встреч,Когда с налету ветер безрассудныйЧуть начатую обрывает речь.

Но ни на что не променяем пышныйГранитный город славы и беды,Широких рек сияющие льды,Бессолнечные, мрачные садыИ голос Музы еле слышный.

Царскосельская статуя

Н. В. Н.

Уже кленовые листыНа пруд слетают лебединый,И окровавлены кустыНеспешно зреющей рябины,

И ослепительно стройна,Поджав незябнущие ноги,На камне северном онаСидит и смотрит на дороги.

Я чувствовала смутный страхПред этой девушкой воспетой.Играли на ее плечахЛучи скудеющего света.

И как могла я ей проститьВосторг твоей хвалы влюбленной…Смотри, ей весело грустить,Такой нарядно обнаженной.

* * *

Н. В. Н.

Все мне видится Павловск холмистый,Круглый луг, неживая вода,Самый томный и самый тенистый,Ведь его не забыть никогда.

Как в ворота чугунные въедешь,Тронет тело блаженная дрожь,Не живешь, а ликуешь и бредишьИль совсем по-иному живешь.

Поздней осенью свежий и колкийБродит ветер, безлюдию рад.В белом инее черные елкиНа подтаявшем снеге стоят.

И, исполненный жгучего бреда,Милый голос как песня звучит,И на медном плече КифаредаКрасногрудая птичка сидит.

* * *

Вновь подарен мне дремотойНаш последний звездный рай —Город чистых водометов,Золотой Бахчисарай.

Там за пестрою оградой,У задумчивой воды,Вспоминали мы с отрадойЦарскосельские сады.

И орла ЕкатериныВдруг узнали – это тот!Он слетел на дно долиныС пышных бронзовых ворот.

Чтобы песнь прощальной болиДольше в памяти жила,Осень смуглая в подолеКрасных листьев принесла

И посыпала ступени,Где прощалась я с тобойИ откуда в царство тениТы ушел, утешный мой.

* * *

Бессмертник сух и розов. ОблакаНа свежем небе вылеплены грубо.Единственного в этом парке дубаЛиства еще бесцветна и тонка.

Лучи зари до полночи горят.Как хорошо в моем затворе тесном!О самом нежном, о всегда чудесномСо мною Божьи птицы говорят.

Я счастлива. Но мне всего милейЛесная и пологая дорога,Убогий мост, скривившийся немного,И то, что ждать осталось мало дней.

* * *

Мы не умеем прощаться, —Все бродим плечо к плечу.Уже начинает смеркаться,Ты задумчив, а я молчу.

В церковь войдем, увидимОтпеванье, крестины, брак,Не взглянув друг на друга, выйдем…Отчего всё у нас не так?

Или сядем на снег примятыйНа кладбище, легко вздохнем,И ты палкой чертишь палаты,Где мы будем всегда вдвоем.

Утешение

Там Михаил Архистратиг

Его зачислил в рать свою.

Вестей от него не получишь больше,Не услышишь ты про него.В объятой пожарами, скорбной ПольшеНе найдешь могилы его.

Пусть дух твой станет тих и покоен,Уже не будет потерь:Он Божьего воинства новый воин,О нем не грусти теперь.

И плакать грешно, и грешно томитьсяВ милом, родном дому.Подумай, ты можешь теперь молитьсяЗаступнику своему.

* * *

Для того ль тебя носилаЯ когда-то на руках,Для того ль сияла силаВ голубых твоих глазах!Вырос стройный и высокий,Песни пел, мадеру пил,К Анатолии далекойМиноносец свой водил.

На Малаховом курганеОфицера расстреляли.Без недели двадцать летОн глядел на Божий свет.

* * *

Вижу, вижу лунный лукСквозь листву густых ракит,Слышу, слышу ровный стукНеподкованных копыт.

Что? И ты не хочешь спать,В год не мог меня забыть,Не привык свою кроватьТы пустою находить?

Не с тобой ли говорюВ остром крике хищных птиц,Не в твои ль глаза смотрюС белых, матовых страниц?

Что же кружишь, словно вор,У затихшего жилья?Или помнишь уговорИ живую ждешь меня?

Засыпаю. В душный мракМесяц бросил лезвие.Снова стук. То бьется такСердце теплое мое.

* * *

Высокомерьем дух твой помрачен,И оттого ты не познаешь света.Ты говоришь, что вера наша – сонИ марево – столица эта.

Ты говоришь – моя страна грешна,А я скажу – твоя страна безбожна.Пускай на нас еще лежит вина, —Всё искупить и всё исправить можно.

Вокруг тебя – и воды, и цветы.Зачем же к нищей грешнице стучишься?Я знаю, чем так тяжко болен ты:Ты смерти ищешь и конца боишься.

* * *

Закладка:

* * *

Стал мне реже сниться, слава Богу,Больше не мерещится везде.Лег туман на белую дорогу,Тени побежали по воде.

И весь день не замолкали звоныНад простором вспаханной земли,Здесь всего сильнее от ИоныКолокольни Лаврские вдали.

Подстригаю на кустах сирениВетки те, что нынче отцвели;По валам старинных укрепленийДва монаха медленно прошли.

Мир родной, понятный и телесный,Для меня, незрячей, оживи.Исцелил мне душу Царь НебесныйЛедяным покоем нелюбви.

* * *

Широк и желт вечерний свет,Нежна апрельская прохлада.Ты опоздал на много лет,Но все-таки тебе я рада.

Сюда ко мне поближе сядь,Гляди веселыми глазами:Вот эта синяя тетрадь —С моими детскими стихами.

Прости, что я жила скорбяИ солнцу радовалась мало.Прости, прости, что за тебяЯ слишком многих принимала.

* * *

Из памяти твоей я выну этот день,Чтоб спрашивал твой взор беспомощно-туманный:Где видел я персидскую сирень,И ласточек, и домик деревянный?

О, как ты часто будешь вспоминатьВнезапную тоску неназванных желанийИ в городах задумчивых искатьТу улицу, которой нет на плане!

При виде каждого случайного письма,При звуке голоса за приоткрытой дверьюТы будешь думать: «Вот она самаПришла на помощь моему неверью».

* * *

Я не знаю, ты жив или умер, —На земле тебя можно искатьИли только в вечерней думеПо усопшем светло горевать.

Все тебе: и молитва дневная,И бессонницы млеющий жар,И стихов моих белая стая,И очей моих синий пожар.

Мне никто сокровенней не был,Так меня никто не томил,Даже тот, кто на муку предал,Даже тот, кто ласкал и забыл.

* * *

Не хулил меня, не славил,Как друзья и как враги.Только душу мне оставилИ сказал: побереги.

И одно меня тревожит:Если он теперь умрет,Ведь ко мне Архангел БожийЗа душой его придет.

Как тогда ее я спрячу,Как от Бога утаю?Та, что так поет и плачет,Быть должна в Его раю.

* * *

Там тень моя осталась и тоскует,В той светло-синей комнате живет,Гостей из города за полночь ждетИ образок эмалевый целует.И в доме не совсем благополучно:Огонь зажгут, а все-таки темно…Не оттого ль хозяйке новой скучно,Не оттого ль хозяин пьет виноИ слышит, как за тонкою стеноюПришедший гость беседует со мною?

* * *

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.Очертанья столицы во мгле.Сочинил же какой-то бездельник,Что бывает любовь на земле.

И от лености или от скукиВсе поверили, так и живут:Ждут свиданий, боятся разлукиИ любовные песни поют.

Но иным открывается тайна,И почиет на них тишина…Я на это наткнулась случайноИ с тех пор все как будто больна.

* * *

Не тайны и не печали,Не мудрой воли судьбы —Эти встречи всегда оставлялиВпечатление борьбы.

Я, с утра угадав минуту,Когда ты ко мне войдешь,Ощущала в руках согнутыхСлабо колющую дрожь.

И сухими пальцами мялаПеструю скатерть стола…Я тогда уже понимала,Как эта земля мала.

* * *

А. Л.

Да, я любила их, те сборища ночные, —На маленьком столе стаканы ледяные,Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,Камина красного тяжелый, зимний жар,Веселость едкую литературной шуткиИ друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

Милому

Голубя ко мне не присылай,Писем беспокойных не пиши,Ветром мартовским в лицо не вей.Я вошла вчера в зеленый рай,Где покой для тела и душиПод шатром тенистых тополей.

И отсюда вижу городок,Будки и казармы у дворца,Надо льдом китайский желтый мост.Третий час меня ты ждешь – продрог,А уйти не можешь от крыльцаИ дивишься, сколько новых звезд.

Серой белкой прыгну на ольху,Ласточкой пугливой пробегу,Лебедью тебя я стану звать,Чтоб не страшно было женихуВ голубом кружащемся снегуМертвую невесту поджидать.

* * *

Б. А.

Как белый камень в глубине колодца,Лежит во мне одно воспоминанье.Я не могу и не хочу бороться:Оно – веселье и оно – страданье.

Мне кажется, что тот, кто близко взглянетВ мои глаза, его увидит сразу.Печальней и задумчивее станетВнимающего скорбному рассказу.

Я ведаю, что боги превращалиЛюдей в предметы, не убив сознанья,Чтоб вечно жили дивные печали.Ты превращен в мое воспоминанье.

Подорожник

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе.

* * *

Сразу стало тихо в доме,Облетел последний мак,Замерла я в долгой дремеИ встречаю ранний мрак.

Плотно заперты ворота,Вечер черен, ветер тих.Где веселье, где забота,Где ты, ласковый жених?

Не нашелся тайный перстень,Прождала я много дней,Нежной пленницею песняУмерла в груди моей.

* * *

Ты – отступник: за остров зеленыйОтдал, отдал родную страну,Наши песни, и наши иконы,И над озером тихим сосну.

Для чего ты, лихой ярославец,Коль еще не лишился ума,Загляделся на рыжих красавицИ на пышные эти дома?

Так теперь и кощунствуй, и чванься,Православную душу губи,В королевской столице останьсяИ свободу свою полюби.

Для чего ж ты приходишь и стонешьПод высоким окошком моим?Знаешь сам, ты и в море не тонешь,И в смертельном бою невредим.

Да, не страшны ни море, ни битвыТем, кто сам потерял благодать.Оттого-то во время молитвыПопросил ты тебя поминать.

* * *

Словно ангел, возмутивший воду,Ты взглянул тогда в мое лицо,Возвратил и силу, и свободу,А на память чуда взял кольцо.Мой румянец жаркий и недужныйСтерла богомольная печаль.Памятным мне будет месяц вьюжный,Северный встревоженный февраль.

* * *

Когда о горькой гибели моейВесть поздняя его коснется слуха,Не станет он ни строже, ни грустней,Но, побледневши, улыбнется сухо.И сразу вспомнит зимний небосклонИ вдоль Невы несущуюся вьюгу,И сразу вспомнит, как поклялся онБеречь свою восточную подругу.

* * *

А ты теперь тяжелый и унылый,Отрекшийся от славы и мечты,Но для меня непоправимо милый,И чем темней, тем трогательней ты.

Ты пьешь вино, твои нечисты ночи,Что наяву, не знаешь, что во сне,Но зелены мучительные очи, —Покоя, видно, не нашел в вине.

И сердце только скорой смерти просит,Кляня медлительность судьбы.Всё чаще ветер западный приноситТвои упреки и твои мольбы.

Но разве я к тебе вернуться смею?Под бледным небом родины моейЯ только петь и вспоминать умею,А ты меня и вспоминать не смей.

Так дни идут, печали умножая.Как за тебя мне Господа молить?Ты угадал: моя любовь такая,Что даже ты не мог ее убить.

* * *

Пленник чужой! Мне чужого не надо,Я и своих-то устала считать.Так отчего же такая отрадаЭти вишневые видеть уста?

Пусть он меня и хулит и бесславит,Слышу в словах его сдавленный стон.Нет, он меня никогда не заставитДумать, что страстно в другую влюблен.

И никогда не поверю, что можноПосле небесной и тайной любвиСнова смеяться и плакать тревожно,И проклинать поцелуи мои.

* * *

Закладка:

* * *

В каждых сутках есть такойСмутный и тревожный час.Громко говорю с тоской,Не раскрывши сонных глаз.И она стучит, как кровь,Как дыхание тепла,Как счастливая любовь,Рассудительна и зла.

* * *

Земная слава как дым,Не этого я просила.Любовникам всем моимЯ счастие приносила.Один и сейчас живой,В свою подругу влюбленный,И бронзовым стал другойНа площади оснеженной.

* * *

О нет, я не тебя любила,Палима сладостным огнем,Так объясни, какая силаВ печальном имени твоем.

Передо мною на колениТы стал, как будто ждал венца,И смертные коснулись тениСпокойно юного лица.

И ты ушел. Не за победой,За смертью. Ночи глубоки!О, ангел мой, не знай, не ведайМоей теперешней тоски.

Но если белым солнцем раяВ лесу осветится тропа,Но если птица полеваяВзлетит с колючего снопа,

Я знаю: это ты, убитый,Мне хочешь рассказать о том,И снова вижу холм изрытыйНад окровавленным Днестром.

Забуду дни любви и славы,Забуду молодость мою,Душа темна, пути лукавы,Но образ твой, твой подвиг правыйДо часа смерти сохраню.

* * *

Я слышу иволги всегда печальный голосИ лета пышного приветствую ущерб,А к колосу прижатый тесно колосС змеиным свистом срезывает серп.

И стройных жниц короткие подолы,Как флаги в праздник, по ветру летят.Теперь бы звон бубенчиков веселых,Сквозь пыльные ресницы долгий взгляд.

Не ласки жду я, не любовной лестиВ предчувствии неотвратимой тьмы,Но приходи взглянуть на рай, где вместеБлаженны и невинны были мы.

* * *

Я окошка не завесила,Прямо в горницу гляди.Оттого мне нынче весело,Что не можешь ты уйти.Называй же беззаконницей,Надо мной глумись со зла:Я была твоей бессонницей,Я тоской твоей была.

* * *

Эта встреча никем не воспета,И без песен печаль улеглась.Наступило прохладное лето,Словно новая жизнь началась.

Сводом каменным кажется небо,Уязвленное желтым огнем,И нужнее насущного хлебаМне единое слово о нем.

Ты, росой окропляющий травы,Вестью душу мою оживи, —Не для страсти, не для забавы,Для великой земной любви.

* * *

По твердому гребню сугробаВ твой белый, таинственный домТакие притихшие обаВ молчании нежном идем.И слаще всех песен пропетыхМне этот исполненный сон,Качание веток задетыхИ шпор твоих легонький звон.

* * *

Ждала его напрасно много лет.Похоже это время на дремоту.Но воссиял неугасимый светТому три года в Вербную субботу.Мой голос оборвался и затих —С улыбкой предо мной стоял жених.

А за окном со свечками народНеспешно шел. О, вечер богомольный!Слегка хрустел апрельский тонкий лед,И над толпою голос колокольный,Как утешенье вещее, звучал,И черный ветер огоньки качал.

И белые нарциссы на столе,И красное вино в бокале плоскомЯ видела как бы в рассветной мгле.Моя рука, закапанная воском,Дрожала, принимая поцелуй,И пела кровь: блаженная, ликуй!

* * *

Течет река неспешно по долине,Многооконный на пригорке дом.А мы живем как при Екатерине:Молебны служим, урожая ждем.Перенеся двухдневную разлуку,К нам едет гость вдоль нивы золотой,Целует бабушке в гостиной рукуИ губы мне на лестнице крутой.

* * *

Ты мог бы мне сниться и реже,Ведь часто встречаемся мы,Но грустен, взволнован и неженТы только в святилище тьмы,И слаще хвалы серафимаМне губ твоих милая лесть…О, там ты не путаешь имяМое. Не вздыхаешь, как здесь.

Anno Domini

Другой голос

I

Я с тобой, мой ангел, не лукавил,Как же вышло, что тебя оставилЗа себя заложницей в неволеВсей земной непоправимой боли?Под мостами полыньи дымятся,Над кострами искры золотятся,Грузный ветер окаянно воет,И шальная пуля за НевоюИщет сердце бедное твое.И одна в дому оледенелом,Белая лежишь в сиянье белом,Славя имя горькое мое.

II

В тот давний год, когда зажглась любовь,Как крест престольный в сердце обреченном,Ты кроткою голубкой не прильнулаК моей груди, но коршуном когтила.Изменой первою, вином проклятьяТы напоила друга своего.Но час настал в зеленые глазаТебе глядеться, у жестоких губМолить напрасно сладостного дараИ клятв таких, каких ты не слыхала,Каких еще никто не произнес.Так отравивший воду родникаДля вслед за ним идущего в пустынеСам заблудился и, возжаждав сильно,Источника во мраке не узнал.Он гибель пьет, прильнув к воде прохладной,Но гибелью ли жажду утолить?

* * *

Не с теми я, кто бросил землюНа растерзание врагам.Их грубой лести я не внемлю,Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,Как заключенный, как больной.Темна твоя дорога, странник,Полынью пахнет хлеб чужой.

А здесь, в глухом чаду пожараОстаток юности губя,Мы ни единого удараНе отклонили от себя.

И знаем, что в оценке позднейОправдан будет каждый час…Но в мире нет людей бесслезней,Надменнее и проще нас.

Черный сон

1

Косноязычно славивший меняЕще топтался на краю эстрады.От дыма сизого и тусклого огняМы все уйти, конечно, были рады.

Но в путаных словах вопрос зажжен,Зачем не стала я звездой любовной,И стыдной болью был преображенНад нами лик жестокий и бескровный.

Люби меня, припоминай и плачь.Все плачущие не равны ль пред Богом.Прощай, прощай! меня ведет палачПо голубым предутренним дорогам.

2

Ты всегда таинственный и новый,Я тебе послушней с каждым днем.Но любовь твоя, о друг суровый,Испытание железом и огнем.

Запрещаешь петь и улыбаться,А молиться запретил давно.Только б мне с тобою не расстаться,Остальное все равно!

Так, земле и небесам чужая,Я живу и больше не пою,Словно ты у ада и у раяОтнял душу вольную мою.

3

От любви твоей загадочной,Как от боли, в крик кричу,Стала желтой и припадочной,Еле ноги волочу.

Новых песен не насвистывай,Песней долго ль обмануть,Но когти, когти неистовейМне чахоточную грудь,

Чтобы кровь из горла хлынулаПоскорее на постель,Чтобы смерть из сердца вынулаНавсегда проклятый хмель.

4

Проплывают льдины, звеня,Небеса безнадежно бледны.Ах, за что ты караешь меня,Я не знаю моей вины.

Если надо – меня убей,Но не будь со мною суров.От меня не хочешь детейИ не любишь моих стихов.

Всё по-твоему будет: пусть!Обету верна своему,Отдала тебе жизнь, но грустьЯ в могилу с собою возьму.

5

Третий Зачатьевский

Переулочек, переул…Горло петелькой затянул.

Тянет свежесть с Москва-реки,В окнах теплятся огоньки.

Покосился гнилой фонарь —С колокольни идет звонарь…

Как по левой руке – пустырь,А по правой руке – монастырь,

А напротив – высокий кленКрасным заревом обагрен

А напротив – высокий кленНочью слушает долгий стон.

Мне бы тот найти образок,Оттого что мой близок срок.

Мне бы снова мой черный платок,Мне бы невской воды глоток.

6

Тебе покорной? Ты сошел с ума!Покорна я одной Господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж – палач, а дом его – тюрьма.

Но видишь ли! Ведь я пришла сама…Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.

Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.

Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.

* * *

Закладка:

6

Тебе покорной? Ты сошел с ума!Покорна я одной Господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж – палач, а дом его – тюрьма.

Но видишь ли! Ведь я пришла сама…Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.

Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.

Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.

* * *

Что ты бродишь, неприкаянный,Что глядишь ты не дыша?Верно, понял: крепко спаянаНа двоих одна душа.

Будешь, будешь мной утешенным,Как не снилось никому,А обидишь словом бешеным —Станет больно самому.

* * *

Веет ветер лебединый,Небо синее в крови.Наступают годовщиныПервых дней твоей любви.

Ты мои разрушил чары,Годы плыли, как вода.Отчего же ты не старый,А такой, как был тогда?

Даже звонче голос нежный,Только времени крылоОсенило славой снежнойБезмятежное чело.

* * *

Ангел, три года хранивший меня,Вознесся в лучах и огне,Но жду терпеливо сладчайшего дня,Когда он вернется ко мне.

Как щеки запали, бескровны уста,Лица не узнать моего;Ведь я не прекрасная больше, не та,Что песней смутила его.

Давно на земле ничего не боюсь,Прощальные помня слова.Я в ноги ему, как войдет, поклонюсь,А прежде кивала едва.

* * *

Шепчет: «Я не пожалеюДаже то, что так люблю, —Или будь совсем моею,Или я тебя убью».Надо мной жужжит, как овод,Непрестанно столько днейЭтот самый скучный доводЧерной ревности твоей.Горе душит – не задушит,Вольный ветер слезы сушит,А веселье, чуть погладит,Сразу с бедным сердцем сладит.

* * *

Как мог ты, сильный и свободный,Забыть у ласковых колен,Что грех карают первородныйУничтожение и тлен.

Зачем ты дал ей на забавуВсю тайну чудотворных дней, —Она твою развеет славуРукою хищною своей.

Стыдись, и творческой печалиНе у земной жены моли.Таких в монастыри ссылалиИ на кострах высоких жгли.

Библейские стихи

1. Рахиль

И служил Иаков за Рахиль семь лет;

и они показались ему за несколько дней,

потому что он любил ее.

И встретил Иаков в долине Рахиль,Он ей поклонился, как странник бездомный.Стада подымали горячую пыль,Источник был камнем завален огромным.Он камень своею рукой отвалилИ чистой водою овец напоил.

Но стало в груди его сердце грустить,Болеть, как открытая рана,И он согласился за деву служитьСемь лет пастухом у Лавана.Рахиль! Для того, кто во власти твоей,Семь лет – словно семь ослепительных дней.

Но много премудр сребролюбец Лаван,И жалость ему незнакома.Он думает: каждый простится обманВо славу Лаванова дома.И Лию незрячую твердой рукойПриводит к Иакову в брачный покой.

Течет над пустыней высокая ночь,Роняет прохладные росы,И стонет Лаванова младшая дочь,Терзая пушистые косы.Сестру проклинает и Бога хулит,И Ангелу Смерти явиться велит.И снится Иакову сладостный час:Прозрачный источник долины,Веселые взоры Рахилиных глазИ голос ее голубиный:Иаков, не ты ли меня целовалИ черной голубкой своей называл?

2. Лотова жена

Жена же Лотова оглянулась

позади его и стала соляным столпом.

И праведник шел за посланником Бога,Огромный и светлый, по черной горе,Но громко жене говорила тревога:Не поздно, ты можешь еще посмотретьНа красные башни родного Содома,На площадь, где пела, на двор, где пряла,На окна пустые высокого дома,Где милому мужу детей родила.Взглянула, – и, скованы смертною болью,Глаза ее больше смотреть не могли;И сделалось тело прозрачною солью,И быстрые ноги к земле приросли.Кто женщину эту оплакивать будет?Не меньшей ли мнится она из утрат?Лишь сердце мое никогда не забудетОтдавшую жизнь за единственный взгляд.

3. Мелхола

Но Давида полюбила… дочь Саула, Мелхола.

Саул думал:

отдам ее за него, и она будет ему сетью.

И отрок играет безумцу царю,И ночь беспощадную рушит,И громко победную кличет зарю,И призраки ужаса душит.И царь благосклонно ему говорит:«Огонь в тебе, юноша, дивный горит,И я за такое лекарствоОтдам тебе дочку и царство».А царская дочка глядит на певца,Ей песен не нужно, не нужно венца,В душе ее скорбь и обида,Но хочет Мелхола – Давида.Бледнее, чем мертвая; рот ее сжат;В зеленых глазах исступленье;Сияют одежды, и стройно звенятЗапястья при каждом движеньи.Как тайна, как сон, как праматерь Лилит…Не волей своею она говорит:«Наверно, с отравой мне дали питье,И мой помрачается дух.Бесстыдство мое! Униженье мое!Бродяга! Разбойник! Пастух!Зачем же никто из придворных вельмож,Увы, на него непохож?А солнца лучи… а звезды в ночи…А эта холодная дрожь…»

Сказка о черном кольце

1

Мне от бабушки-татаркиБыли редкостью подарки;И зачем я крещена,Горько гневалась она.А пред смертью подобрелаИ впервые пожалела,И вздохнула: «Ах, года!Вот и внучка молода».И, простивши нрав мой вздорный,Завещала перстень черный.Так сказала: «Он по ней,С ним ей будет веселей».

2

Я друзьям моим сказала:«Горя много, счастья мало», —И ушла, закрыв лицо;Потеряла я кольцо.И друзья мои сказали:«Мы кольцо везде искали,Возле моря на пескеИ меж сосен на лужке».И, догнав меня в аллее,Тот, кто был других смелее,Уговаривал меняПодождать до склона дня.Я совету удивиласьИ на друга рассердилась,Что глаза его нежны:«И на что вы мне нужны?Только можете смеяться,Друг пред другом похвалятьсяДа цветы сюда носить».Всем велела уходить.

3

И, придя в свою светлицу,Застонала хищной птицей,Повалилась на кроватьСотый раз припоминать:Как за ужином сидела,В очи темные глядела,Как не ела, не пилаУ дубового стола,Как под скатертью узорнойПротянула перстень черный,Как взглянул в мое лицо,Встал и вышел на крыльцо.……………………Не придут ко мне с находкой!Далеко над быстрой лодкойЗаалели небеса,Забелели паруса.

* * *

Сослужу тебе верную службу, —Ты не бойся, что горько люблю!Я за нашу веселую дружбуВсех святителей нынче молю.

За тебя отдала первородствоИ взамен ничего не прошу,Оттого и лохмотья сиротстваЯ как брачные ризы ношу.

* * *

Хорошо здесь: и шелест и хруст;С каждым утром сильнее мороз,В белом пламени клонится кустЛедяных ослепительных роз.И на пышных парадных снегахЛыжный след, словно память о том,Что в каких-то далеких векахЗдесь с тобою прошли мы вдвоем.

* * *

Небывалая осень построила купол высокий,Был приказ облакам этот купол собой не темнить.И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,А куда провалились студеные, влажные дни?..Изумрудною стала вода замутненных каналов,И крапива запахла, как розы, но только сильней.Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых,Их запомнили все мы до конца наших дней.Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник,И весенняя осень так жадно ласкалась к нему,Что казалось – сейчас забелеет прозрачный подснежник…Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему.

* * *

О, жизнь без завтрашнего дня!Ловлю измену в каждом слове,И убывающей любовиЗвезда восходит для меня.

Так незаметно отлетать,Почти не узнавать при встрече.Но снова ночь. И снова плечиВ истоме влажной целовать.

Тебе я милой не была,Ты мне постыл. А пытка длилась,И как преступница томиласьЛюбовь, исполненная зла.

То словно брат. Молчишь, сердит.Но если встретимся глазами —Тебе клянусь я небесами,В огне расплавится гранит.

* * *

Закладка:

* * *

Кое-как удалось разлучитьсяИ постылый огонь потушить.Враг мой вечный, пора научитьсяВам кого-нибудь вправду любить.

Я-то вольная. Все мне забава, —Ночью Муза слетит утешать,А наутро притащится славаПогремушкой над ухом трещать.

Обо мне и молиться не стоитИ, уйдя, оглянуться назад…Черный ветер меня успокоит,Веселит золотой листопад.

Как подарок, приму я разлукуИ забвение, как благодать.Но, скажи мне, на крестную мукуТы другую посмеешь послать?

* * *

А, ты думал – я тоже такая,Что можно забыть меняИ что брошусь, моля и рыдая,Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарокВ наговорной воде корешокИ пришлю тебе страшный подарок —Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядомОкаянной души не коснусь,Но клянусь тебе ангельским садом,Чудотворной иконой клянусьИ ночей наших пламенных чадом —Я к тебе никогда не вернусь.

* * *

Пусть голоса органа снова грянут,Как первая весенняя гроза:Из-за плеча твоей невесты глянутМои полузакрытые глаза.

Семь дней любви, семь грозных лет разлуки,Война, мятеж, опустошенный дом,В крови невинной маленькие руки,Седая прядь над розовым виском.

Прощай, прощай, будь счастлив,друг прекрасный,Верну тебе твой сладостный обет,Но берегись твоей подруге страстнойПоведать мой неповторимый бред, —

Затем, что он пронижет жгучим ядомВаш благостный, ваш радостный союз…А я иду владеть чудесным садом,Где шелест трав и восклицанья муз.

* * *

Чугунная ограда,Сосновая кровать.Как сладко, что не надоМне больше ревновать.

Постель мне стелют этуС рыданьем и мольбой;Теперь гуляй по светуГде хочешь, Бог с тобой!

Теперь твой слух не ранитНеистовая речь,Теперь никто не станетСвечу до утра жечь.

Добились мы покоюИ непорочных дней…Ты плачешь – я не стоюОдной слезы твоей.

* * *

Не бывать тебе в живых,Со снегу не встать.Двадцать восемь штыковых,Огнестрельных пять.Горькую обновушкуДругу шила я.Любит, любит кровушкуРусская земля.

* * *

На пороге белом рая,Оглянувшись, крикнул: «Жду!»Завещал мне, умирая,Благостность и нищету.

И когда прозрачно небо,Видит, крыльями звеня,Как делюсь я коркой хлебаС тем, кто просит у меня.

А когда, как после битвы,Облака плывут в крови,Слышит он мои молитвыИ слова моей любви.

* * *

Я гибель накликала милым,И гибли один за другим.О, горе мне! Эти могилыПредсказаны словом моим.Как вороны кружатся, чуяГорячую, свежую кровь,Так дикие песни, ликуя,Моя насылала любовь.

С тобою мне сладко и знойно,Ты близок, как сердце в груди.Дай руку мне, слушай спокойно.Тебя заклинаю: уйди.И пусть не узнаю я, где ты.О Муза, его не зови,Да будет живым, невоспетымМоей не узнавший любви.

Колыбельная

Далеко в лесу огромном,Возле синих рек,Жил с детьми в избушке темнойБедный дровосек.

Младший сын был ростом с пальчик, —Как тебя унять,Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,Я дурная мать.

Долетают редко вестиК нашему крыльцу,Подарили белый крестикТвоему отцу.

Было горе, будет горе,Горю нет конца,Да хранит святой ЕгорийТвоего отца.

Царскосельские строки

I

Пятым действием драмыВеет воздух осенний,Каждая клумба в паркеКажется свежей могилой.Оплаканы мертвые горько.Со всеми врагами в миреДуша моя ныне.Тайная справлена тризнаИ больше нечего делать.Что же я медлю, словноСкоро случится чудо.Так тяжелую лодку долгоУ пристани слабой рукоюУдерживать можно, прощаясьС тем, кто остался на суше.

II

Все души милых на высоких звездах.Как хорошо, что некого терятьИ можно плакать. Царскосельский воздухБыл создан, чтобы песни повторять.

У берега серебряная иваКасается сентябрьских ярких вод.Из прошлого восставши, молчаливоКо мне навстречу тень моя идет.

Здесь столько лир повешено на ветки…Но и моей как будто место есть…А этот дождик, солнечный и редкий,Мне утешенье и благая весть.

Новогодняя баллада

И месяц, скучая в облачной мгле,Бросил в горницу тусклый взор.Там шесть приборов стоят на столе,И один только пуст прибор.

Это муж мой, и я, и друзья моиВстречаем новый год.Отчего мои пальцы словно в кровиИ вино, как отрава, жжет?

Хозяин, поднявши полный стакан,Был важен и недвижим:«Я пью за землю родных полян,В которой мы все лежим!»

А друг, поглядевши в лицо моеИ вспомнив Бог весть о чем,Воскликнул: «А я за песни ее,В которых мы все живем!»

Но третий, не знавший ничего,Когда он покинул свет,Мыслям моим в ответПромолвил: «Мы выпить должны за того,Кого еще с нами нет».

Тростник

* * *

Если плещется лунная жуть,Город весь в ядовитом растворе.Без малейшей надежды заснутьВижу я сквозь зеленую мутьИ не детство мое, и не море,И не бабочек брачный полетНад грядой белоснежных нарциссовВ тот какой-то шестнадцатый год…А застывший навек хороводНадмогильных твоих кипарисов.

* * *

Тот город, мной любимый с детства,В его декабрьской тишинеМоим промотанным наследствомСегодня показался мне.

Всё, что само давалось в руки,Что было так легко отдать:Душевный жар, молений звукиИ первой песни благодать —

Всё унеслось прозрачным дымом,Истлело в глубине зеркал…И вот уж о невозвратимомСкрипач безносый заиграл.

Но с любопытством иностранки,Плененной каждой новизной,Глядела я, как мчатся санки,И слушала язык родной.

И дикой свежестью и силойМне счастье веяло в лицо,Как будто друг от века милыйВсходил со мною на крыльцо.

Заклинание

Из тюремных ворот,Из заохтенских болот,Путем нехоженым,Лугом некошеным,Сквозь ночной кордон,Под пасхальный звон,Незваный,Несуженый, —Приди ко мне ужинать.

* * *

Не прислал ли лебедя за мною,Или лодку, или черный плот? —Он в шестнадцатом году весноюОбещал, что скоро сам придет.Он в шестнадцатом году весноюГоворил, что птицей прилечуЧерез мрак и смерть к его покою,Прикоснусь крылом к его плечу.Мне его еще смеются очиИ теперь, шестнадцатой весной.Что мне делать! Ангел полуночиДо зари беседует со мной.

* * *

Одни глядятся в ласковые взоры,Другие пьют до солнечных лучей,А я всю ночь веду переговорыС неукротимой совестью своей.

Я говорю: «Твое несу я бремяТяжелое, ты знаешь, сколько лет».Но для нее не существует время,И для нее пространства в мире нет.

И снова черный масленичный вечер,Зловещий парк, неспешный бег коня.И полный счастья и веселья ветер,С небесных круч слетевший на меня.

А надо мной спокойный и двурогийСтоит свидетель… о, туда, туда,По древней Подкапризовой дороге,Где лебеди и мертвая вода.

* * *

Годовщину последнюю празднуй —Ты пойми, что сегодня точь-в-точьНашей первой зимы – той, алмазной —Повторяется снежная ночь.

Пар валит из-под царских конюшен,Погружается Мойка во тьму,Свет луны как нарочно притушен,И куда мы идем – не пойму.

Меж гробницами внука и дедаЗаблудился взъерошенный сад.Из тюремного вынырнув бреда,Фонари погребально горят.

В грозных айсбергах Марсово Поле,И Лебяжья лежит в хрусталях…Чья с моею сравняется доля,Если в сердце веселье и страх.

И трепещет, как дивная птица,Голос твой у меня над плечом.И внезапным согретый лучомСнежный прах так тепло серебрится.

* * *

Закладка:

* * *

Годовщину последнюю празднуй —Ты пойми, что сегодня точь-в-точьНашей первой зимы – той, алмазной —Повторяется снежная ночь.

Пар валит из-под царских конюшен,Погружается Мойка во тьму,Свет луны как нарочно притушен,И куда мы идем – не пойму.

Меж гробницами внука и дедаЗаблудился взъерошенный сад.Из тюремного вынырнув бреда,Фонари погребально горят.

В грозных айсбергах Марсово Поле,И Лебяжья лежит в хрусталях…Чья с моею сравняется доля,Если в сердце веселье и страх.

И трепещет, как дивная птица,Голос твой у меня над плечом.И внезапным согретый лучомСнежный прах так тепло серебрится.

* * *

От тебя я сердце скрыла,Словно бросила в Неву…Прирученной и бескрылойЯ в дому твоем живу.Только… ночью слышу скрипы.Что там – в сумраках чужих?Шереметевские липы…Перекличка домовых…Осторожно подступает,Как журчание воды,К уху жарко приникаетЧерный шепоток беды —И бормочет, словно делоЕй всю ночь возиться тут:«Ты уюта захотела,Знаешь, где он – твой уют?»

Клеопатра

Александрийские чертоги

Покрыла сладостная тень.

Уже целовала Антония мертвые губы,Уже на коленях пред Августом слезы лила…И предали слуги. Грохочут победные трубыПод римским орлом, и вечерняя стелется мгла.И входит последний плененный ее красотою,Высокий и статный, и шепчет в смятении он:«Тебя – как рабыню… в триумфе пошлет пред собою…»Но шеи лебяжьей все так же спокоен наклон.А завтра детей закуют. О, как мало осталосьЕй дела на свете – еще с мужиком пошутитьИ черную змейку, как будто прощальную жалость,На смуглую грудь равнодушной рукой положить.

* * *

Так отлетают темные души…– Я буду бредить, а ты не слушай.

Зашел ты нечаянно, ненароком —Ты никаким ведь не связан сроком,

Побудь же со мною теперь подольше.Помнишь, мы были с тобою в Польше?

Первое утро в Варшаве… Кто ты?Ты уж другой или третий? – «Сотый!»

– А голос совсем такой, как прежде.Знаешь, я годы жила в надежде,

Что ты вернешься, и вот – не рада.Мне ничего на земле не надо,

Ни громов Гомера, ни Дантова дива.Скоро я выйду на берег счастливый:

И Троя не пала, и жив Эабани,И всё потонуло в душистом тумане.

Я б задремала под ивой зеленой,Да нет мне покоя от этого звона.

Что он? – то с гор возвращается стадо?Только в лицо не дохнула прохлада.

Или идет священник с дарами?А звезды на небе, а ночь над горами…

Или сзывают народ на вече? —«Нет, это твой последний вечер!»

Разрыв

1

Не недели, не месяцы – годыРасставались. И вот наконецХолодок настоящей свободыИ седой над висками венец.

Больше нет ни измен, ни предательств,И до света не слушаешь ты,Как струится поток доказательств,Несравненной моей правоты.

2

И, как всегда бывает в дни разрыва,К нам постучался призрак первых дней,И ворвалась серебряная иваСедым великолепием ветвей.

Нам, исступленным, горьким и надменным,Не смеющим глаза поднять с земли,Запела птица голосом блаженнымО том, как мы друг друга берегли.

3

Последний тост

Я пью за разоренный дом,За злую жизнь мою,За одиночество вдвоем,И за тебя я пью, —За ложь меня предавших губ,За мертвый холод глаз,За то, что мир жесток и груб,За то, что Бог не спас.

Надпись на книге «Подорожник»

Совсем не тот таинственный художник,Избороздивший Гофмановы сны, —Из той далекой и чужой весныМне чудится смиренный подорожник.

Он всюду рос, им город зеленел.Он украшал широкие ступени,И с факелом свободных песнопенийПсихея возвращалась в мой придел.

А в глубине четвертого двораПод деревом плясала детвораВ восторге от шарманки одноногой,

И била жизнь во все колокола…А бешеная кровь меня к тебе велаСужденной всем, единственной дорогой.

Из-под каких развалин говорю

В сороковом году

3. Тень

Что знает женщина одна о смертном часе?

Всегда нарядней всех, всех розовей и выше,Зачем всплываешь ты со дна погибших лет,И память хищная передо мной колышетПрозрачный профиль твой за стеклами карет?Как спорили тогда – ты ангел или птица!Соломинкой тебя назвал поэт.Равно на всех сквозь черные ресницыДарьяльских глаз струился нежный свет.О тень! Прости меня, но ясная погода,Флобер, бессонница и поздняя сиреньТебя – красавицу тринадцатого года —И твой безоблачный и равнодушный деньНапомнили… А мне такого родаВоспоминанья не к лицу. О тень!

Новоселье

3. Измена

Не оттого, что зеркало разбилось,Не оттого, что ветер выл в трубе,Не оттого, что в мысли о тебеУже чужое что-то просочилось, —Не оттого, совсем не оттогоЯ на пороге встретила его.

4. Гибель

Как будто страшной песенкиВеселенький припевИдет по шаткой лесенке,Разлуку одолев.Не я к нему, а он ко мне —И голуби в окне…И двор в плюще, и ты в плащеПо слову моему.Не он ко мне, а я к нему —во тьму,во тьму,во тьму.

Cinque[2]

Autant que toi sans doute, il te sera fidèle,

Et constant jusqu’а la mort.

1

Как у облака на краю,Вспоминаю я речь твою,

А тебе от речи моейСтали ночи светлее дней.

Так, отторгнутые от земли,Высоко мы, как звезды, шли.

Ни отчаянья, ни стыдаНи теперь, ни потом, ни тогда.

Но, живого и наяву,Слышишь ты, как тебя зову.

И ту дверь, что ты приоткрыл,Мне захлопнуть не хватит сил.

2

Истлевают звуки в эфире,И заря притворилась тьмой.В навсегда онемевшем миреДва лишь голоса: твой и мой.И под ветер, незримых Ладог,Сквозь почти колокольный звон,В легкий блеск перекрестных радугРазговор ночной превращен.

3

Я не любила с давних дней,Чтобы меня жалели,А с каплей жалости твоейИду, как с солнцем в теле.Вот отчего вокруг заря.Иду я, чудеса творя,Вот отчего!

4

Знаешь сам, что не стану славитьНашей встречи горчайший день.Что тебе на память оставить,Тень мою? На что тебе тень?Посвященье сожженной драмы,От которой и пепла нет,Или вышедший вдруг из рамыНовогодний страшный портрет?Или слышимый еле-елеЗвон березовых угольков,Или то, что мне не успелиДосказать про чужую любовь?

5

Не дышали мы сонными маками,И своей мы не знаем вины.Под какими же звездными знакамиМы на горе себе рождены?И какое кромешное варевоПоднесла нам январская тьма?И какое незримое заревоНас до света сводило с ума?

Шиповник цветет

Из сожженной тетради

And thou art distant in humanity.

Вместо праздничного поздравленьяЭтот ветер, жесткий и сухой,Принесет вам только запах тленья,Привкус дыма и стихотворенья,Что моей написаны рукой.

1. Сожженная тетрадь

Уже красуется на книжной полкеТвоя благополучная сестра,А над тобою звездных стай осколкиИ под тобою угольки костра.Как ты молила, как ты жить хотела,Как ты боялась едкого огня!Но вдруг твое затрепетало тело,А голос, улетая, клял меня.И сразу все зашелестели сосныИ отразились в недрах лунных вод.А вкруг костра священнейшие весныУже вели надгробный хоровод.

2. Наяву

Закладка:

1. Сожженная тетрадь

Уже красуется на книжной полкеТвоя благополучная сестра,А над тобою звездных стай осколкиИ под тобою угольки костра.Как ты молила, как ты жить хотела,Как ты боялась едкого огня!Но вдруг твое затрепетало тело,А голос, улетая, клял меня.И сразу все зашелестели сосныИ отразились в недрах лунных вод.А вкруг костра священнейшие весныУже вели надгробный хоровод.

2. Наяву

И время прочь, и пространство прочь,Я все разглядела сквозь белую ночь:И нарцисс в хрустале у тебя на столе,И сигары синий дымок,И то зеркало, где, как в чистой воде,Ты сейчас отразиться мог.И время прочь, и пространство прочь…Но и ты мне не можешь помочь.

3. Во сне

Черную и прочную разлукуЯ несу с тобою наравне.Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку,Обещай опять прийти во сне.Мне с тобою как горе с горою…Мне с тобой на свете встречи нет.Только б ты полночною пороюЧерез звезды мне прислал привет.

4

И увидел месяц лукавый,Притаившийся у ворот,Как свою посмертную славуЯ меняла на вечер тот.

Теперь меня позабудут,И книги сгниют в шкафу.Ахматовской звать не будутНи улицу, ни строфу.

5

Дорогою ценой и нежданнойЯ узнала, что помнишь и ждешь.А быть может, и место найдешьТы – могилы моей безымянной.

6. Первая песенка

Таинственной невстречиПустынны торжества,Несказанные речи,Безмолвные слова.Нескрещенные взглядыНе знают, где им лечь.И только слезы рады,Что можно долго течь.Шиповник Подмосковья,Увы! при чем-то тут…И это всё любовьюБессмертной назовут.

7. Другая песенка

Неска́занные речи

Я больше не твержу,

Но в память той невстречи

Шиповник посажу.

Как сияло там и пелоНашей встречи чудо,Я вернуться не хотелаНикуда оттуда.Горькой было мне усладойСчастье вместо долга,Говорила с кем не надо,Говорила долго.Пусть влюбленных страсти душат,Требуя ответа,Мы же, милый, только душиУ предела света.

8. Сон

Сладко ль видеть неземные сны?

Был вещим этот сон или не вещим…Марс воссиял среди небесных звезд,Он алым стал, искрящимся, зловещим, —А мне в ту ночь приснился твой приезд.

Он был во всем… И в баховской Чаконе,И в розах, что напрасно расцвели,И в деревенском колокольном звонеНад чернотой распаханной земли.

И в осени, что подошла вплотнуюИ вдруг, раздумав, спряталась опять.О август мой, как мог ты весть такуюМне в годовщину страшную отдать!

Чем отплачу за царственный подарок?Куда идти и с кем торжествовать?И вот пишу, как прежде без помарок,Мои стихи в сожженную тетрадь.

9

По той дороге, где ДонскойВел рать великую когда-то,Где ветер помнит супостата,Где месяц желтый и рогатый, —Я шла, как в глубине морской…Шиповник так благоухал,Что даже превратился в слово,И встретить я была готоваМоей судьбы девятый вал.

10

Ты выдумал меня. Такой на свете нет,Такой на свете быть не может.Ни врач не исцелит, не утолит поэт, —Тень призрака тебя и день и ночь тревожит.Мы встретились с тобой в невероятный год,Когда уже иссякли мира силы,Все было в трауре, все никло от невзгод,И были свежи лишь могилы.Без фонарей как смоль был черен невский вал,Глухонемая ночь вокруг стеной стояла…Так вот когда тебя мой голос вызывал!Что делала – сама еще не понимала.И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,По осени трагической ступая,В тот навсегда опустошенный дом,Откуда унеслась стихов казненных стая.

11. В разбитом зеркале

Непоправимые словаЯ слушала в тот вечер звездный,И закружилась голова,Как над пылающею бездной.И гибель выла у дверей,И ухал черный сад, как филин,И город, смертно обессилен,Был Трои в этот час древней.Тот час был нестерпимо ярокИ, кажется, звенел до слез.Ты отдал мне не тот подарок,Который издалека вез.Казался он пустой забавойВ тот вечер огненный тебе.А он был мировою славойИ грозным вызовом Судьбе.И он всех бед моих предтеча, —Не будем вспоминать о нем!..Несостоявшаяся встречаЕще рыдает за углом.

12

Ты опять со мной, подруга осень!

Пусть кто-то еще отдыхает на югеИ нежится в райском саду.Здесь северно очень – и осень в подругиЯ выбрала в этом году.

Живу, как в чужом, мне приснившемся доме,Где, может быть, я умерла,И, кажется, тайно глядится СуомиВ пустые свои зеркала.

Иду между черных приземистых елок,Там вереск на ветер похож,И светится месяца тусклый осколок,Как финский зазубренный нож.

Сюда принесла я блаженную памятьПоследней невстречи с тобой —Холодное, чистое, легкое пламяПобеды моей над судьбой.

13

Вижу я, лебедь тешится моя.

Ты напрасно мне под ноги мечешьИ величье, и славу, и власть.Знаешь сам, что не этим излечишьПеснопения светлую страсть.

Разве этим развеешь обиду?Или золотом лечат тоску?Может быть, я и сдамся для виду.Не притронусь я дулом к виску.

Смерть стоит всё равно у порога,Ты гони ее или зови.А за нею темнеет дорога,По которой ползла я в крови,

А за нею десятилетьяСкуки, страха и той пустоты,О которой могла бы пропеть я,Да боюсь, что расплачешься ты.

Что ж, прощай. Я живу не в пустыне.Ночь со мной и всегдашняя Русь.Так спаси же меня от гордыни,В остальном я сама разберусь.

14

Против воли я твой, царица, берег покинул.

Ромео не было, Эней, конечно, был.

Не пугайся, – я еще похожейНас теперь изобразить могу.Призрак ты – иль человек прохожий,Тень твою зачем-то берегу.

Был недолго ты моим Энеем, —Я тогда отделалась костром.Друг о друге мы молчать умеем.И забыл ты мой проклятый дом.

Ты забыл те, в ужасе и в муке,Сквозь огонь протянутые рукиИ надежды окаянной весть.

Ты не знаешь, что́ тебе простили…Создан Рим, плывут стада флотилий,И победу славословит лесть.

15. Через много лет

Последнее слово

Men che drama

Di sangue m’и rimaso, che non tremi

Ты стихи мои требуешь прямо…Как-нибудь проживешь и без них.Пусть в крови не осталось и грамма,Не впитавшего горечи их.

Мы сжигаем несбыточной жизниЗолотые и пышные дни,И о встрече в небесной отчизнеНам ночные не шепчут огни.

И от наших великолепийХолодочка струится волна,Словно мы на таинственном склепеЧьи-то, вздрогнув, прочли имена.

Не придумать разлуку бездонней,Лучше б сразу тогда – наповал…И ты знаешь, что нас разлученнейВ этом мире никто не бывал.

16

И это станет для людейКак времена Веспасиана,А было это – только ранаИ муки облачко над ней.

Без даты

А человек, который для меняТеперь никто, а был моей заботойИ утешеньем самых горьких лет,Уже бредет как призрак по окрайнам,По закоулкам и задворкам жизни,Тяжелый, одурманенный безумьем,С оскалом волчьим…Боже, Боже, Боже!Как пред тобой я тяжко согрешила!Оставь мне жалость хоть …….

* * *

Закладка:

* * *

Вот она, плодоносная осень!Поздновато ее привели.А пятнадцать блаженнейших весенЯ подняться не смела с земли.Я так близко ее разглядела,К ней припала, ее обняла,А она в обреченное телоСилу тайную тайно лила.

Трилистник московский

1. Почти в альбом

Услышишь гром и вспомнишь обо мне,Подумаешь: она грозы желала…Полоска неба будет твердо-алой,А сердце будет как тогда – в огне.Случится это в тот московский день,Когда я город навсегда покинуИ устремлюсь к желанному притину,Свою меж вас еще оставив тень.

2. Без названия

Среди морозной праздничной Москвы,Где протекает наше расставаньеИ где, наверное, прочтете выПрощальных песен первое изданье —Немного удивленные глаза:«Что? Что? Уже? Не может быть!» – «Конечно!..»И святочного неба бирюза,И всё кругом блаженно и безгрешно…

Нет, так не расставался никогдаНикто ни с кем, и это нам наградаЗа подвиг наш.

3. Еще тост

За кроткость твою и за верность мою,За то, что мы в страшном с тобою краю,Что мы заколдованы, прокляты мы,Но не было в мире прекрасней зимы,И не было в небе узорней крестов,Воздушней цепочек, длиннее мостов…За то, что над нами стрясется потом,За третие что-то над явью и сном.

Полночные стихи

Семь стихотворений

Только зеркало зеркалу снится,

Тишина тишину сторожит…

Вместо посвящения

По волнам блуждаю и прячусь в лесу,Мерещусь на чистой эмали,Разлуку, наверно, неплохо снесу,Но встречу с тобою – едва ли.

1. Предвесенняя элегия

…toi qui m’as consolèе.

Меж сосен метель присмирела,Но, пьяная и без вина,Там, словно Офелия, пелаВсю ночь нам сама тишина.А тот, кто мне только казался,Был с той обручен тишиной,Простившись, он щедро остался,Он насмерть остался со мной.

2. Первое предупреждение

Какое нам в сущности дело,Что всё превращается в прах,Над сколькими безднами пелаИ в скольких жила зеркалах.Пускай я не сон, не отрадаИ меньше всего благодать,Но, может быть, чаще, чем надо,Придется тебе вспоминать —И гул затихающих строчек,И глаз, что скрывает на днеТот ржавый колючий веночекВ тревожной своей тишине.

3. В зазеркалье

О quae beatam, Diva, tenes

Cyprum et Memphn…

Красотка очень молода,Но не из нашего столетья,Вдвоем нам не бывать – та, третья,Нас не оставит никогда.Ты подвигаешь кресло ей,Я щедро с ней делюсь цветами…Что делаем – не знаем сами,Но с каждым мигом нам страшней.Как вышедшие из тюрьмы,Мы что-то знаем друг о другеУжасное. Мы в адском круге,А может, это и не мы.

4. Тринадцать строчек

И наконец ты слово произнесНе так, как те… что на одно колено, —А так, как тот, кто вырвался из пленаИ видит сень священную березСквозь радугу невольных слез.И вкруг тебя запела тишина,И чистым солнцем сумрак озарился,И мир на миг один преобразился,И странно изменился вкус вина.И даже я, кому убийцей бытьБожественного слова предстояло,Почти благоговейно замолчала,Чтоб жизнь благословенную продлить.

5. Зов

Arioso dolente

В которую-то из сонатТебя я спрячу осторожно.О! как ты позовешь тревожно,Непоправимо виноватВ том, что приблизился ко мнеХотя бы на одно мгновенье…Твоя мечта – исчезновенье,Где смерть лишь жертва тишине.

6. Ночное посещение

Все ушли, и никто не вернулся.

Не на листопадовом асфальтеБудешь долго ждать.Мы с тобой в Адажио ВивальдиВстретимся опять.Снова свечи станут тускло-желтыИ закляты сном,Но смычок не спросит, как вошел тыВ мой полночный дом.Протекут в немом смертельном стонеЭти полчаса,Прочитаешь на моей ладониТе же чудеса.И тогда тебя твоя тревога,Ставшая судьбой,Уведет от моего порогаВ ледяной прибой.

7. И последнее

Была над нами, как звезда над морем,Ища лучом девятый смертный вал.Ты называл ее бедой и горем,А радостью ни разу не назвал.

Днем перед нами ласточкой кружила,Улыбкой расцветала на губах,А ночью ледяной рукой душилаОбоих разом. В разных городах.

И, никаким не внемля славословьям,Перезабыв все прежние грехи,К бессоннейшим припавши изголовьям,Бормочет окаянные стихи.

Вместо послесловия

А там, где сочиняют сны,Обоим – разных не хватило,Мы видели один, но силаБыла в нем, как приход весны.

Летний сад

Я к розам хочу, в тот единственный сад,Где лучшая в мире стоит из оград,

Где статуи помнят меня молодой,А я их под невскою помню водой.

В душистой тиши между царственных липМне мачт корабельных мерещится скрип.

И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,Любуясь красой своего двойника.

И замертво спят сотни тысяч шаговВрагов и друзей, друзей и врагов.

А шествию теней не видно концаОт вазы гранитной до двери дворца.

Там шепчутся белые ночи моиО чьей-то высокой и тайной любви.

И все перламутром и яшмой горит,Но света источник таинственно скрыт.

* * *

Не стращай меня грозной судьбойИ великою северной скукой.Нынче праздник наш первый с тобой,И зовут этот праздник – разлукой.Ничего, что не встретим зарю,Что луна не блуждала над нами,Я сегодня тебя одарюНебывалыми в мире дарами:Отраженьем моим на водеВ час, как речке вечерней не спится,Взглядом тем, что падучей звездеНе помог в небеса возвратиться.Эхом голоса, что изнемог,А тогда был и свежий и летний, —Чтоб ты слышать без трепета могВоронья подмосковного сплетни,Чтобы сырость октябрьского дняСтала слаще, чем майская нега…Вспоминай же, мой ангел, меня,Вспоминай хоть до первого снега.

Песенки

1. Дорожная, или Голос из темноты

Кто чего боится,То с тем и случится, —Ничего бояться не надо.Эта песня пета,Пета, да не эта,А другая тожеНа нее похожа…Боже!

2. Застольная

Под узорной скатертьюНе видать стола.Я стихам не матерью —Мачехой была.Эх, бумага белая,Строчек ровный ряд.Сколько раз глядела я,Как они горят.Сплетней изувечены,Биты кистенем,Мечены, меченыКаторжным клеймом.

3. Любовная

А ведь мы с тобойНе любилися,Только всем тогдаПоделилися.Тебе – белый свет,Пути вольные,Тебе зорюшкиКолокольные.А мне ватничекИ ушаночку.Не жалей меня,Каторжаночку.

4. Лишняя

Тешил – ужас. Грела – вьюга,Вел вдоль смерти – мрак.Отняты мы друг у друга…Разве можно так?Если хочешь – расколдую,Доброй быть позволь:Выбирай себе любую,Но не эту боль.

5. Прощальная

Не смеялась и не пела,Целый день молчала,А всего с тобой хотелаС самого начала:Беззаботной первой ссоры,Полной светлых бредней,И безмолвной, черствой, скоройТрапезы последней.

6. Последняя

Услаждала бредами,Пением могил.Наделяла бедамиСвыше всяких сил.Занавес неподнятый,Хоровод теней, —Оттого и отнятыйБыл мне всех родней.Это всё поведаноСамой глуби роз.Но забыть мне не даноВкус вчерашних слез.

Из цикла «Ташкентские страницы»

Закладка:

6. Последняя

Услаждала бредами,Пением могил.Наделяла бедамиСвыше всяких сил.Занавес неподнятый,Хоровод теней, —Оттого и отнятыйБыл мне всех родней.Это всё поведаноСамой глуби роз.Но забыть мне не даноВкус вчерашних слез.

Из цикла «Ташкентские страницы»

В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,Светила нам только зловещая тьма,Свое бормотали арыки,И Азией пахли гвоздики.

И мы проходили сквозь город чужой,Сквозь дымную песнь и полуночный зной, —Одни под созвездием Змея,Взглянуть друг на друга не смея.

То мог быть Стамбул или даже Багдад,Но, увы! не Варшава, не Ленинград, —И горькое это несходствоДушило, как воздух сиротства.

И чудилось: рядом шагают века,И в бубен незримая била рука,И звуки, как тайные знаки,Пред нами кружились во мраке.

Мы были с тобою в таинственной мгле,Как будто бы шли по ничейной земле,Но месяц алмазной фелукойВдруг выплыл над встречей-разлукой…

И если вернется та ночь и к тебеВ твоей для меня непонятной судьбе,Ты знай, что приснилась кому-тоСвященная эта минута.

Мартовская элегия

Прошлогодних сокровищ моихМне надолго, к несчастию, хватит.Знаешь сам, половины из нихЗлая память никак не истратит:Набок сбившийся куполок,Грай вороний, и вопль паровоза,И как будто отбывшая срокКовылявшая в поле береза,И огромных библейских дубовПолуночная тайная сходка,И из чьих-то приплывшая сновИ почти затонувшая лодка…Побелив эти пашни чуть-чуть,Там предзимье уже побродило,Дали все в непроглядную мутьНенароком оно превратило.И казалось, что после концаНикогда ничего не бывает…Кто же бродит опять у крыльцаИ по имени нас окликает?Кто приник к ледяному стеклуИ рукою, как веткою, машет?..А в ответ в паутинном углуЗайчик солнечный в зеркале пляшет.

* * *

Все ушли, и никто не вернулся,Только, верный обету любви,Мой последний, лишь ты оглянулся,Чтоб увидеть все небо в крови.Дом был проклят, и проклято дело,Тщетно песня звенела нежней,И глаза я поднять не посмелаПеред страшной судьбою моей.Осквернили пречистое слово,Растоптали священный глагол,Чтоб с сиделками тридцать седьмогоМыла я окровавленный пол.Разлучили с единственным сыном,В казематах пытали друзей,Окружили невидимым тыномКрепко слаженной слежки своей.Наградили меня немотою,На весь мир окаянно кляня,Обкормили меня клеветою,Опоили отравой меняИ, до самого края доведши,Почему-то оставили там.Любо мне, городской сумасшедшей,По предсмертным бродить площадям.

* * *

N.

Что нам разлука? – Лихая забава,Беды скучают без нас.Спьяну ли ввалится в горницу слава,Бьет ли тринадцатый час?

Или забыты, забиты, за… кто тамТак научился стучать?Вот и идти мне обратно к воротамНовое горе встречать.

* * *

(Из цикла «Венок мертвым»)

Н. П.

И сердце то уже не отзоветсяНа голос мой, ликуя и скорбя.Все кончено… И песнь моя несетсяВ пустую ночь, где больше нет тебя.

Черепки

You cannot leave your mother an orphan.

I

Мне, лишенной огня и воды,Разлученной с единственным сыном…На позорном помосте беды,Как под тронным стою балдахином…

II

Семь тысяч и три километра…Не услышишь, как мать зоветВ грозном вое полярного ветра,В тесноте обступивших невзгод.

Там дичаешь, звереешь – ты милый! —Ты последний и первый – ты наш.Над моей ленинградской могилойРавнодушная бродит весна…

III

Вот и доспорился яростный спорщикДо енисейских равнин,Вам он бродяга, шуан, заговорщик,Мне он – единственный сын…

IV

«…И кто-то приказал мне:

– Говори! Припомни все…»

Кому и когда говорила,Зачем от людей не таю,Что каторга сына сгноила,Что Музу засекли мою.

Я всех на земле виноватей,Кто был и кто будет, кто есть…И мне в сумасшедшей палатеВаляться – великая честь.

* * *

И вовсе я не пророчица,Жизнь светла, как горный ручей,А просто мне петь не хочетсяПод звон тюремных ключей.

Из «Черных песен»

Слова, чтоб тебя оскорбить…

I

Прав, что не взял меня с собойИ не назвал своей подругой,Я стала песней и судьбой,Ночной бессонницей и вьюгой.……………………….Меня бы не узнали выНа пригородном полустанкеВ той молодящейся, увы,И деловитой парижанке.

II

Всем обещаньям вопрекиИ перстень сняв с моей руки,Забыл меня на дне…Ничем не мог ты мне помочь.Зачем же снова в эту ночьСвой дух прислал ко мне?Он строен был, и юн, и рыж,Он женщиною был,Шептал про Рим, манил в Париж,Как плакальщица выл…Он больше без меня не мог:Пускай позор, пускай острог!Я без него могла.

Стихотворения разных лет

* * *

Я именем твоим не оскверняю уст.Ничто греховное мой сон не посещает,Лишь память о тебе как тот библейский кустСемь страшных лет мне путь мой освещает.

И как приворожить меня прохожий мог,Веселый человек с зелеными глазами,Любимец девушек, наездник и игрок.………………………………………

Тому прошло семь лет. Прославленный Октябрь,Как листья желтые, сметал людские жизни.А друга моего последний мчал корабльОт страшных берегов пылающей отчизны.

* * *

Соседка – из жалости – два квартала,Старухи, – как водится, – до ворот,А тот, чью руку я держала,До самой ямы со мной пойдет.

И встанет совсем один на светеНад черной, рыхлой, родной землей,И громко спросит, но не ответитЕму, как прежде, голос мой.

* * *

(Из цикла «Сожженная тетрадь»)

Пусть мой корабль пошел на дно,Дом превратился в дым…Читайте все – мне всё равно,Я говорю с одним,Кто был ни в чем не виноват,А впрочем, мне ни сват, ни брат.……………………………….Как в сердце быть уколотымИ слышать крик: умри!Что по Фонтанке золотомПисали фонари?

* * *

Не мешай мне жить – и так не сладко.Что ты вздумал, что тебя томит?Иль неразрешимая загадкаЛедяной звездой в ночи горит?

Или галереями бессонницТы ко мне когда-то приходил?Иль с давно погибших белых звонницМой приезд торжественный следил?

В прежних жизнях мы с тобою счетыПлохо подвели, о бедный друг!Оттого не спорится работа,Сухо в горле, кровь бормочет что-тоИ плывет в глазах кровавый круг.

Иль увидел взор очей покорныхВ тот для памяти запретный час,Иль в каких-то подземельях черныхМертвой оставлял меня не раз.

И при виде жертвы позабытойМеста не найти тебе теперь…Что там – окровавленные плитыИли замурованная дверь?

В самом деле – сотни километров,Как ты и сказал мне, – сущий вздор,И знакомый с детства голос ветраПродолжает наш старинный спор.

Еще об этом лете

(Отрывок)

И требовала, чтоб кустыУчаствовали в бреде,Всех я любила, кто не тыИ кто ко мне не едет…Я говорила облакам:«Ну, ладно, ладно, по рукам».А облака – ни слова,И ливень льется снова.И в августе зацвел жасмин,И в сентябре – шиповник,И ты приснился мне – одинВсех бед моих виновник.

Через 23 года

Я гашу те заветные свечи,Мой окончен волшебнейший вечер, —Палачи, самозванцы, предтечиИ, увы, прокурорские речи,Всё уходит – мне снишься ты,Доплясавший свое пред ковчегом.За дождем, за ветром, за снегомТень твоя над бессмертным брегом,Голос твой из недр темноты.

И по имени! Как неустанноВслух зовешь меня снова… «Анна!»Говоришь мне, как прежде, – ты.

* * *

Закладка:

* * *

Я подымаю трубку – я называю имя,Мне отвечает голос – какого на свете нет…Я не так одинока, проходит тот смертный холод,Тускло вокруг струится, едва голубея, свет.Я говорю: «О Боже, нет, нет, я совсем не верю,Что будет такая встреча в эфире двух голосов».И ты отвечаешь: «Долго ж ты помнишь свою потерю,Я даже в смерти услышу твой, ангел мой, дальний зов».………………………………………..Похолодев от страха, свой собственный слышу стон.

У самого моря

(Поэма)

I

Бухты изрезали низкий берег,Все паруса убежали в море,А я сушила соленую косуЗа версту от земли на плоском камне.Ко мне приплывала зеленая рыба,Ко мне прилетала белая чайка,А я была дерзкой, злой и веселойИ вовсе не знала, что это – счастье.В песок зарывала желтое платье,Чтоб ветер не сдул, не унес бродяга,И уплывала далеко в море,На темных, теплых волнах лежала.Когда возвращалась, маяк с востокаУже сиял переменным светом,И мне монах у ворот ХерсонесаГоворил: «Что ты бродишь ночью?»

Знали соседи – я чую воду,И, если рыли новый колодец,Звали меня, чтоб нашла я местоИ люди напрасно не трудились.Я собирала французские пули,Как собирают грибы и чернику,И приносила домой в подолеОсколки ржавые бомб тяжелых.И говорила сестре сердито:«Когда я стану царицей,Выстрою шесть броненосцевИ шесть канонерских лодок,Чтобы бухты мои охранялиДо самого Фиолента».А вечером перед кроватьюМолилась темной иконке,Чтоб град не побил черешен,Чтоб крупная рыба ловиласьИ чтобы хитрый бродягаНе заметил желтого платья.

Я с рыбаками дружбу водила.Под опрокинутой лодкой частоВо время ливня с ними сидела,Про море слушала, запоминала,Каждому слову тайно веря.И очень ко мне рыбаки привыкли.Если меня на пристани нету,Старший за мною слал девчонку,И та кричала: «Наши вернулись!Нынче мы камбалу жарить будем».

Сероглаз был высокий мальчик,На полгода меня моложе.Он принес мне белые розы,Мускатные белые розы,И спросил меня кротко: «МожноС тобой посидеть на камнях?»Я смеялась: «На что мне розы?Только колются больно!» – «Что же, —Он ответил, – тогда мне делать,Если так я в тебя влюбился».И мне стало обидно: «Глупый! —Я спросила. – Что ты – царевич?»Это был сероглазый мальчик,На полгода меня моложе.«Я хочу на тебе жениться, —Он сказал, – скоро стану взрослымИ поеду с тобой на север…»Заплакал высокий мальчик,Оттого что я не хотелаНи роз, ни ехать на север.

Плохо я его утешала:«Подумай, я буду царицей,На что мне такого мужа?»«Ну, тогда я стану монахом, —Он сказал, – у вас в Херсонесе».«Нет, не надо лучше: монахиТолько делают, что умирают.Как придешь – одного хоронят,А другие, знаешь, не плачут».Ушел не простившись мальчик,Унес мускатные розы,И я его отпустила,Не сказала: «Побудь со мною».А тайная боль разлукиЗастонала белою чайкойНад серой полынной степью,Над пустынной, мертвой Корсунью.

II

Бухты изрезали низкий берег,Дымное солнце упало в море.Вышла цыганка из пещеры,Пальцем меня к себе поманила:«Что ты, красавица, ходишь боса?Скоро веселой, богатой станешь.Знатного гостя жди до Пасхи,Знатному гостю кланяться будешь;Ни красотой твоей, ни любовью —Песней одною гостя приманишь».Я отдала цыганке цепочкуИ золотой крестильный крестик.Думала радостно: «Вот он, милый,Первую весть о себе мне подал».

Но от тревоги я разлюбилаВсе мои бухты и пещеры;Я в камыше гадюк не пугала,Крабов на ужин не приносила,А уходила по южной балкеЗа виноградники в каменоломню, —Туда не короткой была дорога.И часто случалось, что хозяйкаХутора нового мне кивала,Кликала издали: «Что не заходишь?Все говорят – ты приносишь счастье».Я отвечала: «Приносят счастьеТолько подковы да новый месяц,Если он справа в глаза посмотрит».В комнаты я входить не любила.

Дули с востока сухие ветры,Падали с неба крупные звезды,В нижней церкви служили молебныО моряках, уходящих в море,И заплывали в бухту медузы,Словно звезды, упавшие за ночь,Глубоко под водой голубели.Как журавли курлыкают в небе,Как беспокойно трещат цикады,Как о печали поет солдатка,Всё я запомнила чутким слухом,Да только песни такой не знала,Чтобы царевич со мной остался.Девушка стала мне часто снитьсяВ узких браслетах, в коротком платье,С дудочкой белой в руках прохладных.Сядет, спокойная, долго смотрит,И о печали моей не спросит,И о печали своей не скажет,Только плечо мое нежно гладит.Как же царевич меня узнает,Разве он помнит мои приметы?Кто ему дом наш старый укажет?Дом наш совсем вдали от дороги.

Осень сменилась зимой дождливой,В комнате белой от окон дуло,И плющ мотался по стенке сада.Приходили на двор чужие собаки,Под окошком моим до рассвета выли.Трудное время для сердца было.Так я шептала, на двери глядя:«Боже, мы мудро царствовать будем,Строить над морем большие церквиИ маяки высокие строить.Будем беречь мы воду и землю,Мы никого обижать не станем».

III

Вдруг подобрело темное море,Ласточки в гнезда свои вернулись,И сделалась красной земля от маков,И весело стало опять на взморье.За ночь одну наступило лето, —Так мы весны и не видали.И я совсем перестала бояться,Что новая доля минет.А вечером в Вербную субботу,Из церкви придя, я сестре сказала:«На тебе свечку мою и четки,Библию нашу дома оставлю.Через неделю настанет Пасха,И мне давно пора собираться, —Верно, царевич уже в дороге,Морем за мной он сюда приедет».Молча сестра на слова дивилась,Только вздохнула, – помнила, верно,Речи цыганкины у пещеры.«Он привезет тебе ожерельеИ с голубыми камнями кольца?»«Нет, – я сказала, – мы не знаем,Какой он подарок мне готовит».

Были мы с сестрой однолеткиИ так друг на друга похожи,Что маленьких нас различалаТолько по родинкам наша мама.С детства сестра ходить не умела,Как восковая кукла лежала;Ни на кого она не сердиласьИ вышивала плащаницу,Бредила даже во сне работой;Слышала я, как она шептала:«Плащ Богородицы будет синим…Боже, апостолу ИоаннуЖемчужин для слез достать мне негде…»

Дворик зарос лебедой и мятой,Ослик щипал траву у калитки,И на соломенном длинном креслеЛена лежала, раскинув руки,Всё о работе своей скучала, —В праздник такой грешно трудиться.И приносил к нам соленый ветерИз Херсонеса звон пасхальный.Каждый удар отдавался в сердце,С кровью по жилам растекался.«Леночка, – я сестре сказала, —Я ухожу сейчас на берег.Если царевич за мной приедет,Ты объясни ему дорогу.Пусть он меня в степи нагонит:Хочется на море мне сегодня».«Где же ты песенку услыхала,Ту, что царевича приманит? —Глаза приоткрыв, сестра спросила. —В городе ты совсем не бываешь,А здесь поют не такие песни».К самому уху ее склонившись,Я прошептала: «Знаешь, Лена,Ведь я сама придумала песню,Лучше которой нет на свете».И не поверила мне и долго,Долго с упреком она молчала.

IV

Солнце лежало на дне колодца,Грелись на камнях сколопендры,И убегало перекати-поле,Словно паяц горбатый кривляясь,А высоко взлетевшее небо,Как Богородицын плащ, синело, —Прежде оно таким не бывало.Легкие яхты с полдня гонялись,Белых бездельниц столпилось многоУ Константиновской батареи, —Видно, им ветер нынче удобный.Тихо пошла я вдоль бухты к мысу,К черным, разломанным, острым скалам,Пеной покрытым в часы прибоя,И повторяла новую песню.Знала я: с кем бы царевич ни был,Слышит он голос мой, смутившись, —И оттого мне каждое слово,Как Божий подарок, было мило.Первая яхта не шла – летела,И догоняла ее вторая,А остальные едва виднелись.

Как я легла у воды – не помню,Как задремала тогда – не знаю,Только очнулась и вижу: парусБлизко полощется. Передо мною,По пояс стоя в воде прозрачной,Шарит руками старик огромныйВ щелях глубоких скал прибрежных,Голосом хриплым зовет на помощь.Громко я стала читать молитву,Как меня маленькую учили,Чтобы мне страшное не приснилось,Чтоб в нашем доме бед не бывало.Только я молвила: «Ты Хранитель!» —Вижу – в руках старика белеетЧто-то, и сердце мое застыло…Вынес моряк того, кто правилСамой веселой, крылатой яхтой,И положил на черные камни.

Долго я верить себе не смела,Пальцы кусала, чтобы очнуться:Смуглый и ласковый мой царевичТихо лежал и глядел на небо.Эти глаза, зеленее моряИ кипарисов наших темнее, —Видела я, как они погасли…Лучше бы мне родиться слепою.Он застонал и невнятно крикнул:«Ласточка, ласточка, как мне больно!»Верно, я птицей ему показалась.

В сумерки я домой вернулась.В комнате темной было тихо,И над лампадкой стоял высокий,Узкий малиновый огонечек.«Не приходил за тобой царевич, —Лена сказала, шаги услышав, —Я прождала его до вечерниИ посылала детей на пристань».«Он никогда не придет за мною,Он никогда не вернется, Лена.Умер сегодня мой царевич».Долго и часто сестра крестилась;Вся повернувшись к стене, молчала.Я догадалась, что Лена плачет.

Слышала я – над царевичем пели:«Христос воскресе из мертвых», —И несказанным светом сиялаКруглая церковь.

Поэма без героя

Закладка:

Поэма без героя

Триптих

(1940–1962)

Deus conservat omnia[9]

Вместо предисловия

Иных уж нет, а те далече…

Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом в ночь на 27 декабря 1940 г., прислав как вестника еще осенью один небольшой отрывок («Ты в Россию пришла ниоткуда…»).

Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимы.

Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиями.

В ту ночь я написала два куска первой части («1913») и «Посвящение». В начале января я почти неожиданно для себя написала «Решку», а в Ташкенте (в два приема) – «Эпилог», ставший третьей частью поэмы, и сделала несколько существенных вставок в обе первые части.

Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады.

Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи.

8 апреля 1943

Ташкент

До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях «Поэмы без героя». И кто-то даже советует мне сделать поэму более понятной.

Я воздержусь от этого.

Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит.

Ни изменять ее, ни объяснять я не буду.

«Еже писахъ – писахъ».

Ноябрь 1944

Ленинград

Посвящение

27 декабря 1940

Bс. К.

…………………………… а так как мне бумаги не хватило,Я на твоем пишу черновике.И вот чужое слово проступаетИ, как тогда снежинка на руке,Доверчиво и без упрека тает.И темные ресницы Антиноя (1) [10]Вдруг поднялись – и там зеленый дым,И ветерком повеяло родным…Не море ли?Нет, это только хвояМогильная, и в накипанье пенВсе ближе, ближе…Marche funèbre…[11]Шопен…

Второе посвящение

О. С.

Ты ли, Путаница-Психея (2),Черно-белым веером вея,Наклоняешься надо мной,Хочешь мне сказать по секрету,Что уже миновала ЛетуИ иною дышишь весной.Не диктуй мне, сама я слышу:Теплый ливень уперся в крышу,Шепоточек слышу в плюще.Кто-то маленький жить собрался,Зеленел, пушился, старалсяЗавтра в новом блеснуть плаще.Сплю —она одна надо мною, —Ту, что люди зовут весною,Одиночеством я зову.Сплю —мне снится молодость наша,Та, ЕГО миновавшая чаша;Я ее тебе наяву,Если хочешь, отдам на память,Словно в глине чистое пламяИль подснежник в могильном рву.

Третье и последнее

(Lejour des rois)[12] (3)

Раз в Крещенский вечерок…

Полно мне леденеть от страха,Лучше кликну Чакону Баха,А за ней войдет человек…Он не станет мне милым мужем,Но мы с ним такое заслужим,Что смутится Двадцатый Век.Я его приняла случайноЗа того, кто дарован тайной,С кем горчайшее суждено,Он ко мне во дворец ФонтанныйОпоздает ночью туманнойНовогоднее пить вино.И запомнит Крещенский вечер,Клен в окне, венчальные свечиИ поэмы смертный полет…Но не первую ветвь сирени,Не кольцо, не сладость молений —Он погибель мне принесет.

Вступление

ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО,КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖУ.КАК БУДТО ПРОЩАЮСЬ СНОВАС ТЕМ, С ЧЕМ ДАВНО ПРОСТИЛАСЬ,КАК БУДТО ПЕРЕКРЕСТИЛАСЬИ ПОД ТЕМНЫЕ СВОДЫ СХОЖУ.

Девятьсот тринадцатый год

Петербургская повесть

Di rider finirai

Pria dell'aurora.

Глава первая

Новогодний праздник длится пышно,

Влажны стебли новогодних роз.

С Татьяной нам не ворожить…

Новогодний вечер. Фонтанный Дом. К автору вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряженых. Белый зеркальный зал. Лирическое отступление – «Гость из будущего». Маскарад. Поэт. Призрак.

Я зажгла заветные свечи,Чтобы этот светился вечер,И с тобою, ко мне не пришедшим,Сорок первый встречаю год.Но…Господняя сила с нами!В хрустале утонуло пламя,«И вино, как отрава, жжет»[14].Это всплески жесткой беседы,Когда все воскресают бреды,А часы все еще не бьют…Нету меры моей тревоге,Я сама, как тень на пороге,Стерегу последний уют.И я слышу звонок протяжный,И я чувствую холод влажный,Каменею, стыну, горю…И как будто припомнив что-то,Повернувшись вполоборота,Тихим голосом говорю:«Вы ошиблись: Венеция дожей —Это рядом… Но маски в прихожейИ плащи, и жезлы, и венцыВам сегодня придется оставить.Вас я вздумала нынче прославить,Новогодние сорванцы!»Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,Дапертутто (4), Иоканааном (5),Самый скромный – северным Гланом,Иль убийцею Дорианом,И все шепчут своим дианамТвердо выученный урок.А для них расступились стены,Вспыхнул свет, завыли сиреныИ, как купол, вспух потолок.Я не то что боюсь огласки…Что́ мне Гамлетовы подвязки,Что́ мне вихрь Саломеиной пляски,Что мне поступь Железной Маски,Я еще пожелезней тех…И чья очередь испугаться,Отшатнуться, отпрянуть, сдатьсяИ замаливать давний грех?Ясно все:Не ко мне, так к кому же?[15]Не для них здесь готовился ужин,И не им со мной по пути.Хвост запрятал под фалды фрака…Как он хром и изящен…ОднакоЯ надеюсь, Владыку МракаВы не смели сюда ввести?Маска это, череп, лицо ли —Выражение злобной боли,Что лишь Гойя сумел передать.Общий баловень и насмешник,Перед ним самый смрадный грешник —Воплощенная благодать…

Веселиться – так веселиться,Только как же могло случиться,Что одна я из них жива?Завтра утро меня разбудит,И никто меня не осудит,И в лицо мне смеяться будетЗаоконная синева.Но мне страшно: войду сама я,Кружевную шаль не снимая,Улыбнусь всем и замолчу.С той, какою была когда-тоВ ожерелье черных агатовДо долины Иосафата (6)Снова встретиться не хочу…Не последние ль близки сроки?..Я забыла ваши уроки,Краснобаи и лжепророки! —Но меня не забыли вы.Как в прошедшем грядущее зреет,Так в грядущем прошлое тлеет —Страшный праздник мертвой листвы.

БЗвук шагов, тех, которых нету,ЕПо сияющему паркетуЛИ сигары синий дымок.ЫИ во всех зеркалах отразилсяЙЧеловек, что не появилсяИ проникнуть в тот зал не мог.Он не лучше других и не хуже,ЗНо не веет летейской стужей,АИ в руке его теплота.ЛГость из Будущего! – НеужелиОн придет ко мне в самом деле,Повернув налево с моста?

С детства ряженых я боялась,Мне всегда почему-то казалось,Что какая-то лишняя теньСреди них « б е з л и ц а и н а з в а н ь я»Затесалась…Откроем собраньеВ новогодний торжественный день!Ту полночную ГофманиануРазглашать я по свету не стануИ других бы просила…Постой,Ты как будто не значишься в списках,В калиострах, магах, лизисках (7),Полосатой наряжен верстой, —Размалеван пестро и грубо —Ты …ровесник Мамврийского дуба (8),Вековой собеседник луны.Не обманут притворные стоны,Ты железные пишешь законы,Хаммураби, ликурги, солоны (9)У тебя поучиться должны.Существо это странного нрава.Он не ждет, чтоб подагра и славаВпопыхах усадили егоВ юбилейные пышные кресла,А несет по цветущему вереску,По пустыням свое торжество.И ни в чем не повинен: ни в этом,Ни в другом и ни в третьем…ПоэтамВообще не пристали грехи.Проплясать пред Ковчегом Завета (10)Или сгинуть!..Да что там! Про этоЛучше их рассказали стихи.Крик петуший нам только снится,За окошком Нева дымится,Ночь бездонна – и длится, длитсяПетербургская чертовня…В черном небе звезды́ не видно,Гибель где-то здесь, очевидно,Но беспечна, пряна, бесстыднаМаскарадная болтовня…Крик:«Героя на авансцену!»Не волнуйтесь: дылде на сменуНепременно выйдет сейчасИ споет о священной мести…Что ж вы все убегаете вместе,Словно каждый нашел по невесте,Оставляя с глазу на глазМеня в сумраке с черной рамой,Из которой глядит тот самый,Ставший наигорчайшей драмойИ еще не оплаканный час?

Это все наплывает не сразу.Как одну музыкальную фразу,Слышу шепот: «Прощай! Пора!Я оставлю тебя живою,Но ты будешь моей вдовою,Ты – Голубка, солнце, сестра!»На площадке две слитые тени…После – лестницы плоской ступени,Вопль: «Не надо!» и в отдаленьиЧистый голос:«Я к смерти готов».

Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал(11)снова делается комнатой автора.

Закладка:

Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал(11)снова делается комнатой автора.

Слова из мрака:

Смерти нет – это всем известно,Повторять это стало пресно,А что есть – пусть расскажут мне.Кто стучится?Ведь всех впустили.Это гость зазеркальный? ИлиТо, что вдруг мелькнуло в окне…Шутки ль месяца молодого,Или вправду там кто-то сноваМежду печкой и шкафом стоит?Бледен лоб и глаза открыты…Значит, хрупки могильные плиты,Значит, мягче воска гранит…Вздор, вздор, вздор! – От такого вздораЯ седою сделаюсь скороИли стану совсем другой.Что ты манишь меня рукою?!

За одну минуту покояЯ посмертный отдам покой.

Через площадку

Интермедия

Где-то вокруг этого места («…но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня…») бродили еще такие строки, но я не пустила их в основной текст:

«Уверяю, это не ново…Вы дитя, синьор Казанова…»«На Исакьевской ровно в шесть…»«Как-нибудь побредем по мраку,Мы отсюда еще в «Собаку..»» (12)«Вы отсюда куда?» —«Бог весть!»Санчо Пансы и Дон КихотыИ, увы, содомские Лоты (13)Смертоносный пробуют сок,Афродиты возникли из пены,Шевельнулись в стекле Елены,И безумья близится срок.И опять из Фонтанного грота (14),Где любовная стонет дремота,Через призрачные воротаИ мохнатый и рыжий кто-тоКозлоногую приволок.Всех наряднее и всех выше,Хоть не видит она и не слышит —Не клянет, не молит, не дышит,Голова madame de Lamballe,[16]А смиренница и красотка,Ты, что козью пляшешь чечетку,Снова гулишь томно и кротко:«Que me veut mon Prince Carnaval?»[17]

И в то же время в глубине залы, сцены, ада или на вершине гетевского Брокена появляется О н а же (а может быть – ее тень):

Как копытца, топочут сапожки,Как бубенчик, звенят сережки,В бледных локонах злые рожки,Окаянной пляской пьяна, —Словно с вазы чернофигурнойПрибежала к волне лазурнойТак парадно обнажена.А за ней в шинели и каскеТы, вошедший сюда без маски,Ты, Иванушка древней сказки,Что тебя сегодня томит?Сколько горечи в каждом слове,Сколько мрака в твоей любови,И зачем эта струйка кровиБередит лепесток ланит?

Глава вторая

Иль того ты видишь у своих колен,

Кто для белой смерти твой покинул плен?

Спальня Героини. Горит восковая свеча. Над кроватью три портрета хозяйки дома в ролях. Справа она – Козлоногая, посредине – Путаница, слева – портрет в тени. Одним кажется, что это Коломбина, другим – Донна Анна (из «Шагов Командора»). За мансардным окном арапчата играют в снежки. Метель. Новогодняя полночь. Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:

Распахнулась атласная шубка!Не сердись на меня, Голубка,Что коснусь я этого кубка:Не тебя, а себя казню.Все равно подходит расплата —Видишь там, за вьюгой крупчатой,Мейерхольдовы арапчатаЗатевают опять возню?А вокруг старый город Питер,Что народу бока повытер(Как тогда народ говорил), —В гривах, в сбруях, в мучных обозах,В размалеванных чайных розахИ под тучей вороньих крыл.Но летит, улыбаясь мнимо,Над Маринскою сценой prima[18],Ты – наш лебедь непостижимый,И острит опоздавший сноб.Звук оркестра, как с того света(Тень чего-то мелькнула где-то),Не предчувствием ли рассветаПо рядам пробежал озноб?И опять тот голос знакомый,Будто эхо горного грома, —Ужас, смерть, прощенье, любовь…Ни на что на земле не похожий,Он несется, как вестник Божий,Настигая нас вновь и вновь.Сучья в иссиня-белом снеге…Коридор Петровских Коллегий (15)Бесконечен, гулок и прям(Что угодно может случиться,Но он будет упрямо снитьсяТем, кто нынче проходит там).До смешного близка развязка;Из-за ширм Петрушкина маска[19] (16),Вкруг костров кучерская пляска,Над дворцом черно-желтый стяг…Все уже на местах, кто надо;Пятым актом из Летнего садаПахнет… Призрак цусимского адаТут же. – Пьяный поет моряк…Как парадно звенят полозьяИ волочится полость козья…Мимо, тени! – Он там один.На стене его твердый профиль.Гавриил или МефистофельТвой, красавица, паладин?Демон сам с улыбкой Тамары,Но такие таятся чарыВ этом страшном дымном лице:Плоть, почти что ставшая духом,И античный локон над ухом —Всё таинственно в пришлеце.Это он в переполненном залеСлал ту черную розу в бокале,Или всё это было сном?С мертвым сердцем и мертвым взоромОн ли встретился с Командором,В тот пробравшись проклятый дом?И его поведано словом,Как вы были в пространстве новом,Как вне времени были вы, —И в каких хрусталях полярных,И в каких сияньях янтарныхТам, у устья Леты – Невы.Ты сбежала сюда с портрета,И пустая рама до светаНа стене тебя будет ждать.Так плясать тебе – без партнера!Я же роль рокового хораНа себя согласна принять.

На щеках твоих алые пятна;Шла бы ты в полотно обратно;Ведь сегодня такая ночь,Когда нужно платить по счету…А дурманящую дремотуМне трудней, чем смерть, превозмочь.

Ты в Россию пришла ниоткуда,О мое белокурое чудо,Коломбина десятых годов!Что глядишь ты так смутно и зорко,Петербургская кукла, актерка,[20]Ты – один из моих двойников.К прочим титулам надо и этотПриписать. О подруга поэтов,Я наследница славы твоей.Здесь под музыку дивного мэтра,Ленинградского дикого ветраИ в тени заповедного кедраВижу танец придворных костей…Оплывают венчальные свечи,Под фатой «поцелуйные плечи»,Храм гремит: «Голубица, гряди!» (17)Горы пармских фиалок в апреле —И свиданье в Мальтийской Капелле (18),Как проклятье в твоей груди.Золотого ль века виденьеИли черное преступленьеВ грозном хаосе давних дней?Мне ответь хоть теперь:неужелиТы когда-то жила в самом делеИ топтала торцы площадейОслепительной ножкой своей?..Дом пестрей комедьянтской фуры,Облупившиеся амурыОхраняют Венерин алтарь.Певчих птиц не сажала в клетку,Спальню ты убрала как беседку,Деревенскую девку-соседкуНе узнает веселый скобарь (19).В стенах лесенки скрыты витые,А на стенах лазурных святые —Полукрадено это добро…Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли,Ты друзей принимала в постели,И томился драгунский Пьеро, —Всех влюбленных в тебя суевернейТот, с улыбкой жертвы вечерней,Ты ему как стали – магнит,Побледнев, он глядит сквозь слезы,Как тебе протянули розыИ как враг его знаменит.Твоего я не видела мужа,Я, к стеклу приникавшая стужа…Вот он, бой крепостных часов…Ты не бойся – дома не мечу, —Выходи ко мне смело навстречу —Гороскоп твой давно готов…

Глава третья

И под аркой на Галерной…

В Петербурге мы сойдемся снова,

Словно солнце мы похоронили в нем.

То был последний год…

Петербург 1913 года. Лирическое отступление: последнее воспоминание о Царском Селе. Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:

Были святки кострами согреты,И валились с мостов кареты,И весь траурный город плылПо неведомому назначенью,По Неве иль против теченья, —Только прочь от своих могил.На Галерной чернела арка,В Летнем тонко пела флюгарка,И серебряный месяц яркоНад серебряным веком стыл.Оттого, что по всем дорогам,Оттого, что ко всем порогамПриближалась медленно тень,Ветер рвал со стены афиши,Дым плясал вприсядку на крышеИ кладбищем пахла сирень.И царицей Авдотьей заклятый,Достоевский и бесноватый,Город в свой уходил туман.И выглядывал вновь из мракаСтарый питерщик и гуляка,Как пред казнью бил барабан…И всегда в темноте морозной,Предвоенной, блудной и грозной,Жил какой-то будущий гул…Но тогда он был слышен глуше,Он почти не тревожил душиИ в сугробах невских тонул.Словно в зеркале страшной ночиИ беснуется и не хочетУзнавать себя человек,А по набережной легендарнойПриближался не календарный —Настоящий Двадцатый Век.

А теперь бы домой скорееКамероновой ГалереейВ ледяной таинственный сад,Где безмолвствуют водопады,Где все девять[21]мне будут рады,Как бывал ты когда-то рад,Что над юностью встал мятежной,Незабвенный мой друг и нежный,Только раз приснившийся сон,Чья сияла юная сила,Чья забыта навек могила,Словно вовсе и не жил он.Там за островом, там за садомРазве мы не встретимся взглядомНаших прежних ясных очей,Разве ты мне не скажешь сноваПобедившее смерть словоИ разгадку жизни моей?

Глава четвертая и последняя

Закладка:

Глава третья

И под аркой на Галерной…

В Петербурге мы сойдемся снова,

Словно солнце мы похоронили в нем.

То был последний год…

Петербург 1913 года. Лирическое отступление: последнее воспоминание о Царском Селе. Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:

Были святки кострами согреты,И валились с мостов кареты,И весь траурный город плылПо неведомому назначенью,По Неве иль против теченья, —Только прочь от своих могил.На Галерной чернела арка,В Летнем тонко пела флюгарка,И серебряный месяц яркоНад серебряным веком стыл.Оттого, что по всем дорогам,Оттого, что ко всем порогамПриближалась медленно тень,Ветер рвал со стены афиши,Дым плясал вприсядку на крышеИ кладбищем пахла сирень.И царицей Авдотьей заклятый,Достоевский и бесноватый,Город в свой уходил туман.И выглядывал вновь из мракаСтарый питерщик и гуляка,Как пред казнью бил барабан…И всегда в темноте морозной,Предвоенной, блудной и грозной,Жил какой-то будущий гул…Но тогда он был слышен глуше,Он почти не тревожил душиИ в сугробах невских тонул.Словно в зеркале страшной ночиИ беснуется и не хочетУзнавать себя человек,А по набережной легендарнойПриближался не календарный —Настоящий Двадцатый Век.

А теперь бы домой скорееКамероновой ГалереейВ ледяной таинственный сад,Где безмолвствуют водопады,Где все девять[21]мне будут рады,Как бывал ты когда-то рад,Что над юностью встал мятежной,Незабвенный мой друг и нежный,Только раз приснившийся сон,Чья сияла юная сила,Чья забыта навек могила,Словно вовсе и не жил он.Там за островом, там за садомРазве мы не встретимся взглядомНаших прежних ясных очей,Разве ты мне не скажешь сноваПобедившее смерть словоИ разгадку жизни моей?

Глава четвертая и последняя

Любовь прошла, и стали ясны

И близки смертные черты.

Угол Марсова Поля.

Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году.

Горит высокий костер.

Слышны удары колокольного звона от Спаса-на-Крови.

На Поле за метелью призрак дворцового бала.

В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина:

Кто застыл у померкших окон,На чьем сердце «палевый локон»,У кого пред глазами тьма?«Помогите, еще не поздно!Никогда ты такой морознойИ чужою, ночь, не была!»Ветер, полный балтийской соли,Бал метелей на Марсовом ПолеИ невидимых звон копыт…И безмерная в том тревога,Кому жить осталось немного,Кто лишь смерти просит у БогаИ кто будет навек забыт.Он за полночь под окнами бродит,На него беспощадно наводитТусклый луч угловой фонарь, —И дождался он. Стройная маскаНа обратном «Пути из Дамаска»Возвратилась домой… не одна!Кто-то с ней «б е з л и ц а и н а з в а н ь я»…Недвусмысленное расставаньеСквозь косое пламя костраОн увидел. Рухнули зданья…И в ответ обрывок рыданья:«Ты – Голубка, солнце, сестра! —Я оставлю тебя живою,Но ты будешь м о е й вдовою,А теперь…Прощаться пора!»На площадке пахнет духами,И драгунский корнет со стихамиИ с бессмысленной смертью в грудиПозвонит, если смелости хватит…Он мгновенье последнее тратит,Чтобы славить тебя.Гляди:Не в проклятых Мазурских болотах,Не на синих Карпатских высотах…Он – на твой порог!Поперек.Да простит тебя Бог!

(Столько гибелей шло к поэту,Глупый мальчик: он выбрал эту, —Первых он не стерпел обид,Он не знал, на каком порогеОн стоит и какой дорогиПеред ним откроется вид…)

Это я – твоя старая совестьРазыскала сожженную повестьИ на край подоконникаВ доме покойникаПоложила —и на цыпочках ушла…

Послесловие

ВСЁ В ПОРЯДКЕ: ЛЕЖИТ ПОЭМАИ, КАК СВОЙСТВЕННО ЕЙ, МОЛЧИТНУ, А ВДРУГ КАК ВЫРВЕТСЯ ТЕМА,КУЛАКОМ В ОКНО ЗАСТУЧИТ, —И ОТКЛИКНЕТСЯ ИЗДАЛЕКАНА ПРИЗЫВ ЭТОТ СТРАШНЫЙ ЗВУК —КЛОКОТАНИЕ, СТОН И КЛЕКОТИ ВИДЕНЬЕ СКРЕЩЕННЫХ РУК?..

Часть вторая

Решка

…я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость.

In my beginning is my end.

Место действия – Фонтанный Дом.

Время – 5 января 1941 г.

В окне призрак оснеженного клена. Только что пронеслась адская арлекинада тринадцатого года, разбудив безмолвие великой молчальницы-эпохи и оставив за собою тот свойственный каждому праздничному или похоронному шествию беспорядок – дым факелов, цветы на полу, навсегда потерянные священные сувениры…

В печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема.

О том, что мерещится в зеркалах, лучше не думать.

…жасминный куст,

Где Данте шел и воздух пуст.

I

Мой редактор был недоволен,Клялся мне, что занят и болен,Засекретил свой телефонИ ворчал: «Там три темы сразу!Дочитав последнюю фразу,Не поймешь, кто в кого влюблен,

II

Кто, когда и зачем встречался,Кто погиб, и кто жив остался,И кто автор, и кто герой, —И к чему нам сегодня этиРассуждения о поэтеИ каких-то призраков рой?»

III

Я ответила: «Там их трое —Главный был наряжен верстою,А другой как демон одет, —Чтоб они столетьям достались,Их стихи за них постарались,Третий прожил лишь двадцать лет,

IV

И мне жалко его». И сноваВыпадало за словом слово,Музыкальный ящик гремел.И над тем флаконом надбитымЯзыком кривым и сердитымЯд неведомый пламенел.

V

А во сне все казалось, что этоЯ пишу для кого-то либретто,И отбоя от музыки нет.А ведь сон – это тоже вещица,Soft embalmer (20), Синяя Птица,Эльсинорских террас парапет.

VI

И сама я была не рада,Этой адской арлекинадыИздалека заслышав вой.Все надеялась я, что мимоБелой залы, как хлопья дыма,Пронесется сквозь сумрак хвой.

VII

Не отбиться от рухляди пестрой,Это старый чудит Калиостро —Сам изящнейший сатана,Кто над мертвым со мной не плачет,Кто не знает, что́ совесть значитИ зачем существует она.

VIII

Карнавальной полночью римскойИ не пахнет. Напев ХерувимскойУ закрытых церквей дрожит.В дверь мою никто не стучится,Только зеркало зеркалу снится,Тишина тишину сторожит.

IX (21)[23]

И со мною моя «Седьмая»[24],Полумертвая и немая,Рот ее сведен и открыт,Словно рот трагической маски,Но он черной замазан краскойИ сухою землей набит.

X

Враг пытал: «А ну, расскажи-ка».Но ни слова, ни стона, ни крикаНе услышать ее врагу.И проходят десятилетья,Пытки, ссылки и казни – петь яВ этом ужасе не могу.

XI

И особенно, если снитсяТо, что с нами должно случиться:Смерть повсюду – город в огне,И Ташкент в цвету подвенечном…Скоро там о верном и вечномВетр азийский расскажет мне.

XII

Торжествами гражданской смертиЯ по горло сыта. Поверьте,Вижу их, что ни ночь, во сне.Отлучить от стола и ложа —Это вздор еще, но негожеВыносить, что досталось мне.

XIII

Ты спроси моих современниц,Каторжанок, «стопятниц», пленниц,И тебе порасскажем мы,Как в беспамятном жили страхе,Как растили детей для плахи,Для застенка и для тюрьмы.

XIV

Посинелые стиснув губы,Обезумевшие ГекубыИ Кассандры из Чухломы,Загремим мы безмолвным хором,Мы, увенчанные позором:«По ту сторону ада мы…»

XV

Я ль растаю в казенном гимне?Не дари, не дари, не дари мнеДиадему с мертвого лба.Скоро мне нужна будет лира,Но Софокла уже, не Шекспира.На пороге стоит – Судьба.

XVI

Закладка:

XII

Торжествами гражданской смертиЯ по горло сыта. Поверьте,Вижу их, что ни ночь, во сне.Отлучить от стола и ложа —Это вздор еще, но негожеВыносить, что досталось мне.

XIII

Ты спроси моих современниц,Каторжанок, «стопятниц», пленниц,И тебе порасскажем мы,Как в беспамятном жили страхе,Как растили детей для плахи,Для застенка и для тюрьмы.

XIV

Посинелые стиснув губы,Обезумевшие ГекубыИ Кассандры из Чухломы,Загремим мы безмолвным хором,Мы, увенчанные позором:«По ту сторону ада мы…»

XV

Я ль растаю в казенном гимне?Не дари, не дари, не дари мнеДиадему с мертвого лба.Скоро мне нужна будет лира,Но Софокла уже, не Шекспира.На пороге стоит – Судьба.

XVI

Не боюсь ни смерти, ни срама,Это тайнопись, криптограмма,Запрещенный это прием.Знают все, по какому краюЛунатически я ступаюИ в какой направляюсь дом.

XVII

Но была для меня та темаКак раздавленная хризантемаНа полу, когда гроб несут.Между «помнить» и «вспомнить», други,Расстояние, как от ЛугиДо страны атласных баут (22).

XVIII

Бес попутал в укладке рыться…Ну, а как же могло случиться,Что во всем виновата я?Я – тишайшая, я – простая,«Подорожник», «Белая стая»…Оправдаться… но как, друзья?

XIX

Так и знай: обвинят в плагиате…Разве я других виноватей?Впрочем, это мне все равно.Я согласна на неудачуИ смущенье свое не прячу…У шкатулки ж тройное дно.

XX

Но сознаюсь, что применилаСимпатические чернила…Я зеркальным письмом пишу,И другой мне дороги нету —Чудом я набрела на этуИ расстаться с ней не спешу.

XXI

Чтоб посланец давнего векаИз заветнейших снов Эль ГрекоОбъяснил мне совсем без слов,А одной улыбкою летней,Как была я ему запретнейВсех семи смертельных грехов.

XXII

И тогда из грядущего векаНезнакомого человекаПусть посмотрят дерзко глаза,Чтобы он отлетающей тениДал охапку мокрой сирениВ час, как эта минет гроза.

XXIII

А столетняя чаровница[25]Вдруг очнулась и веселитьсяЗахотела. Я ни при чем.Кружевной роняет платочек,Томно жмурится из-за строчекИ брюлловским манит плечом.

XXIV

Я пила ее в капле каждойИ бесовскою черной жаждойОдержима, не знала, какМне разделаться с бесноватой:Я грозила ей Звездной Палатой (23)И гнала на родной чердак[26],

XXV

В темноту, под Манфредовы ели,И на берег, где мертвый Шелли,Прямо в небо глядя, лежал, —И все жаворонки всего мира (24)Разрывали бездну эфираИ факел Георг (25) держал.

XXVI

Но она твердила упрямо:«Я не та английская дамаИ совсем не Клара Газуль (26),Вовсе нет у меня родословной,Кроме солнечной и баснословной,И привел меня сам Июль.

XXVII

А твоей двусмысленной славе,Двадцать лет лежавшей в канаве,Я еще не так послужу,Мы с тобой еще попируем,И я царским моим поцелуемЗлую полночь твою награжу».

Эпилог

Быть пусту месту сему…

Да пустыни немых площадей,

Где казнили людей до рассвета.

Люблю тебя, Петра творенье!

Моему городу

Белая ночь 24 июня 1942 г. Город в развалинах. От Гавани до Смольного всё как на ладони. Кое-где догорают застарелые пожары. В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) выбито, и за ним зияет черная пустота. В стороне Кронштадта ухают тяжелые орудия. Но в общем тихо. Голос автора, находящегося за семь тысяч километров, произносит:

Так под кровлей Фонтанного Дома,Где вечерняя бродит истомаС фонарем и связкой ключей, —Я аукалась с дальним эхом,Неуместным смущая смехомНепробудную сонь вещей,Где, свидетель всего на свете,На закате и на рассветеСмотрит в комнату старый кленИ, предвидя нашу разлуку,Мне иссохшую черную рукуКак за помощью, тянет он.Но земля под ногой гуделаИ такая звезда глядела[27]В мой еще не брошенный домИ ждала условного звука…Это где-то там – у Тобрука,Это где-то здесь – за углом.Ты не первый и не последнийТемный слушатель светлых бредней,Мне какую готовишь месть?Ты не выпьешь, только пригубишьЭту горечь из самой глуби —Этой нашей разлуки весть.Не клади мне руку на темя —Пусть навек остановится времяНа тобою данных часах.Нас несчастие не минует,И кукушка не закукуетВ опаленных наших лесах…

А за проволокой колючей,В самом сердце тайги дремучейЯ не знаю, который год,Ставший горстью лагерной пыли,Ставший сказкой из страшной были,Мой двойник на допрос идет.А потом он идет с допроса,Двум посланцам Девки БезносойСуждено охранять его.И я слышу даже отсюда —Неужели это не чудо! —Звуки голоса своего:За тебя я заплатилаЧистоганом,Ровно десять лет ходилаПод наганом,Ни налево, ни направоНе глядела,А за мной худая славаШелестела.

А не ставший моей могилой,Ты, крамольный, опальный, милый,Побледнел, помертвел, затих.Разлучение наше мнимо:Я с тобою неразлучима,Тень моя на стенах твоих,Отраженье мое в каналах,Звук шагов в Эрмитажных залах,Где со мною мой друг бродил,И на старом Волковом поле (27),Где могу я рыдать на волеНад безмолвием братских могил.Все, что сказано в Первой частиО любви, измене и страсти,Сбросил с крыльев свободный стих,И стоит мой Город «зашитый»…Тяжелы надгробные плитыНа бессонных очах твоих.Мне казалось, за мной ты гнался,Ты, что там погибать осталсяВ блеске шпилей, в отблеске вод.Не дождался желанных вестниц…Над тобой – лишь твоих прелестниц,Белых ноченек хоровод.А веселое слово – до́ма —Никому теперь не знакомо,Все в чужое глядят окно.Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,И изгнания воздух горький —Как отравленное вино.Все вы мной любоваться могли бы,Когда в брюхе летучей рыбыЯ от злой погони спасласьИ над полным врагами лесом,Словно та, одержимая бесом,Как на Брокен ночной неслась…

И уже предо мною прямоЛеденела и стыла Кама,И «Quo vadis?»[28] кто-то сказал,Но не дал шевельнуть устами,Как тоннелями и мостамиЗагремел сумасшедший Урал.И открылась мне та дорога,По которой ушло так много,По которой сына везли,И был долог путь погребальныйСредь торжественной и хрустальнойТишины Сибирской Земли.От того, что сделалось прахом,Обуянная смертным страхомИ отмщения зная срок,Опустивши глаза сухиеИ ломая руки, РоссияПредо мною шла на восток[29].

Примечания редактора

(1)Антиной– античный красавец.

(2) «Ты ли, Путаница-Психея» – героиня одноименной пьесы Юрия Беляева.

(3)Le jour des rois(фр.)– канун Крещенья: 5 января.

(4)Дапертутто– псевдоним Всеволода Мейерхольда.

(5)Иоканаан– святой Иоанн Креститель.

(6)Долина Иосафата– предполагаемое место Страшного Суда.

(7)Лизиска– псевдоним императрицы Мессалины в римских притонах.

(8)Мамврийский дуб– см. Книгу Бытия.

(9)Хаммураби, Ликург, Солон– законодатели.

(10)Ковчег Завета– см. Библию (Книга Царств).

(11)Зал– Белый зеркальный зал (работы Кваренги), в Фонтанном Доме, через площадку от квартиры автора.

(12) «Собака» – «Бродячая собака» – артистическое кабаре в десятых годах (19120—1914 до войны).

(13)Содомские Лоты– см. Книгу Бытия.

(14)Фонтанный грот– построен в 1757 г. Аргуновым в саду Шереметевского дворца; был разрушен в начале 10-х годов.

Закладка:

(28) «Седьмая» – Ленинградская симфония Шостаковича. Первую часть этой симфонии автор вывез на самолете из осажденного города 29 сентября 1941 г.

<Строфы, не вошедшие в поэму>

Что бормочешь ты, полночь наша?Всё равно умерла Параша,Молодая хозяйка дворца.Тянет ладаном из всех окон,Срезан самый любимый локон,И темнеет овал лица.Не достроена галерея —Эта свадебная затея,Где опять под подсказку БореяЭто всё я для вас пишу.

А за правой стенкой, откудаЯ ушла, не дождавшись чуда,В сентябре в ненастную ночь —Старый друг не спит и бормочет,Что он больше, чем счастья, хочетПозабыть про царскую дочь.

Я иду навстречу виденьюИ борюсь я с собственной тенью —Беспощаднее нет борьбы.

Рвется тень моя к вечной славе,Я как страж стою на заставеИ велю ей идти назад……………………………………………Как теперь в Москве говорят.Я хочу растоптать ногамиТу, что светится в светлой раме,Самозванку

Над плечами ее не крылья.

Верьте мне вы или не верьте,Где-то здесь в обычном конвертеС вычислением общей смертиПромелькнет измятый листок.Он не спрятан, но зашифрован,Но им целый мир расколдованИ ка нем разумно основанНебытья незримый поток.

Я еще не таких забывала,Забывала, представь, навсегда.Я таких забывала, что имяИх не смею теперь произнесть,Так могуче сиянье над ними,(Превратившихся в мрамор, в камею)Превратившихся в знамя и честь.

Не кружился в Европах бальных,Рисовал оленей наскальных,Гильгамеш ты, Геракл, Гесер —Не поэт, а миф о поэте,Взрослым был ты уже на рассветеОтдаленнейших стран и вер.

Институтка, кузина, Джульетта!..Не дождаться тебе корнета,В монастырь ты уйдешь тайком.Нем твой бубен, моя цыганка,И уже почернела ранкаУ тебя под левым соском.

Вкруг него дорогие тени.Но напрасны слова молений,Милых губ напрасен привет.И сияет в ночи алмазной,Как одно виденье соблазна,Тот загадочный силуэт.

И с ухватками византийцаС ними там Арлекин-убийца,А по-здешнему – мэтр и друг.Он глядит, как будто с картины,И под пальцами клавесины,И безмерный уют вокруг.

Ты приедешь в черной карете,Царскосельские кони этиИ упряжка их a l'anglaiseНа минуту напомнят детствоИ отвергнутое наследство.……………………

Словно память «Народной воли».Тут уже до Горячего поля,Вероятно, рукой подать.И смолкает мой голос вещий.Тут еще чудеса похлеще,Но уйдем – мне некогда ждать.

И уже, заглушая друг друга,Два оркестра из тайного кругаЗвуки шлют в лебединую сень……………………Но где голос мой и где эхо,В чем спасенье и в чем помеха,Где сама я и где только тень? —Как спастись от второго шага…

Вот беда в чем, о дорогая,Рядом с этой идет другая,Слышишь легкий шаг и сухой,А где голос мой и где эхо, —Кто рыдает, кто пьян от смеха —И которая тень другой?

Примечания

1

«Господь, смилуйся над нами» (фр.).

2

Пять <пятерка> (итал.).

3

Как ты ему верна, тебе он будет верен // И не изменит до конца.Бодлер (фр.). – Перевод Анны Ахматовой.

4

И ты далеко в человечестве.Д. Китс (англ.).

5

Меньше, чем на драхму, осталось у меня крови, которая бы не содрогалась.Данте. Чистилище, 30 (итал.).

6

…Ты, который меня утешил. Жерар де Нерваль (фр.).

7

О богиня, которая владычествует над счастливым островом Кипром и Мемфисом…Гораций (лат.).

8

Ты не осиротишь мать свою.Джойс (англ.).

9

Бог хранит всё(лат.).

10

Цифры в круглых скобках отсылают читателя к ахматовским «Примечаниям редактора», которые даны непосредственно после «Поэмы без героя».

11

Траурный марш(фр).

12

День царей (фр)

13

Смеяться перестанешь // Раньше, чем наступит заря.

Дон Жуан (итал.)

14

Отчего мои пальцы словно в кровиИ вино, как отрава, жжет?

15

Три «к» выражают замешательство автора. –Примеч. Анны Ахматовой.

16

Мадам де Ламбаль(фр).

17

«Чего хочет от меня мой принц Карнавал?»(фр).

18

Прима-балерина(фр).

19

Вариант: Чрез Неву за пятак на салазках. –Примеч. Анны Ахматовой.

20

Вариант: Козлоногая кукла, актерка. –Примеч. Анны Ахматовой.

21

Музы. –Примеч. Анны Ахматовой.

22

В моем начале мой конец.Т.– С. Элиот (англ.).

23

Строфы IX – XVI Анна Ахматова вынуждена была заменить строками отточий, к которым при публикации давала иронические примечания.

24

Элегия. –Примеч. Анны Ахматовой.

25

Романтическая поэма. –Примеч. Анны Ахматовой.

26

Место, где, по представлению читателей, рождаются все поэтические произведения. –Примеч. Анны Ахматовой.

27

Марс летом 1941 г. –Примеч. Анны Ахматовой.

28

Куда идешь? (лат.)

29

Раньше поэма кончалась так:

А за мною, тайной сверкаяИ назвавши себя – «Седьмая» (28),На неслыханный мчалась пир,Притворившись нотной тетрадкой,Знаменитая ленинградкаВозвращалась в родной эфир. —

Примеч. Анны Ахматовой