Стихи

Закладка:

Вадим Стрельченко

Стихи

С. Трегуб

Вадим Стрельченко

«С большой радостью прочитал в «Октябре» вашу статью о Вадиме Стрельченко. Вы правы — наша поэзия многим обязана ему. Я имею в виду в первую очередь тех, кто пришел в литературу в предвоенные годы и позже. Но еще больше, думается мне, будут обязаны Стрельченко те, кто начинает сегодня», — писал мне несколько лет тому назад из Ленинграда поэт Всеволод Азаров и обращал внимание на необходимость самой широкой пропаганды творчества Стрельченко: «Благородство, одухотворенность, духовная чистота его стихотворений должны воспитывать молодежь».

Когда в 1958 году Гослитиздат впервые выпустил наиболее полный сборник стихов Вадима Стрельченко, газета «Литература и жизнь» опубликовала письмо группы поэтов, отмечавших большую общественную значимость появления книги, «…своими самобытными стихами, — говорилось в письме, — он (Стрельченко. — С. Т.) славит Родину, труд, людей руда; и нет никакого сомнения, что эта книга нужна людям и будет положительно встречена всеми, кому дорога наша боевая советская поэзия».

Тем радостнее сейчас отметить новое издание стихов Стрельченко, в серии «Библиотека советской поэзии», и коротко рассказать читателю о творчестве этого талантливого и своеобразного поэта.

Вадим Константинович Стрельченко родился 6 ноября 1912 года в Херсоне; в первые же дни Великой Отечественной войны он стал в ряды московского народного ополчения и погиб в январе 1942 года под Вязьмой, будучи командиром отделения, в возрасте двадцати девяти лет.

…В памяти оживает высокая, худая, сутуловатая фигура. Узкое лицо с ямкой на подбородке. Широкий лоб. Большие, внимательные, близоруко глядящие глаза. Темно-русые волосы разделены посредине аккуратным пробором…

По общему свидетельству людей, знавших его, Стрельченко был в личной жизни точно таким же, как и в стихах: предельно честным, прямым, смелым, верным товарищем. Он всегда вступался за правого и слабого, не терпел тех, кто в решении трудных вопросов старался остаться в стороне, — мол, это нас не касается.

Первые стихи Стрельченко появились в 1929 году в одесских журналах «Шквал», «Прибой» и в газете «Вечерние известия». Их автор был тогда всего лишь учеником профшколы «Металл».

Эти стихи рабочего-подростка, во многом еще ученические, были, однако, примечательны не только свежестью и точностью отдельных образов, но, что весьма важно, своей общей идеей — прославлением труда, вдохновенным отношением к самой, казалось бы, обыденной и прозаической человеческой деятельности. В изображенном Стрельченко до «изумленья юном порту», вертящемся «живым волчком», нет места усталости. Сердце работает в ритм с лебедками. Натруженные руки и плечи ждут, «пока мешок не вздуется от струи пшеницы». Стрельченко писал: «…руки радостные труд торжественно несут», «…почуешь, песнею какой большою труд поет». В «радостном азарте» кузнечного труда, в «намеке прекрасных форм», рождающихся из железа, начинающий поэт усматривал пример для своей собственной поэтической работы:

Хочу, чтоб был и у меняМехов певучий спор.Хочу жар-пламя перенятьИ эту точность форм!

В труде находил он поэзию и труд прославлял в стихах. Так уже в самом начале пути проявилась одна из характернейших черт творчества Стрельченко, определившаяся и окрепшая в последующие годы.

В 1931 году произведения Стрельченко попали в Москву, к Багрицкому. Тот нашел, что юный поэт пишет «настоящие стихи», и порекомендовал их журналу «Красная новь». Здесь Стрельченко начал печататься с 1934 года, а после переезда из Одессы в Москву в 1936 году его стихи появляются также в «Молодой гвардии», «Литературной газете» и других периодических изданиях.

Литературное наследство Стрельченко невелико по объему. При его жизни вышло лишь два небольших сборника: «Стихи товарища» (1937) и «Моя фотография» (1941), содержащие около пятидесяти стихотворений и поэму «Валентин». Однако боевой заряд этих произведений таков, что он и сегодня «приводит в движение наши сердца» и будет действовать и завтра.

В чем сила стихов Стрельченко? Прежде всего в том, что служит прочной, незыблемой основой всей советской поэзии: в идейно-нравственной чистоте и цельности мировоззрения, в единстве революционной мысли и страсти, в абсолютной искренности, без которой нет поэзии, — недаром Стрельченко сравнил поэзию с тем самым «чудодейственным» мостом из басни Крылова, «став на который, провалится лжец»!

Круг литературных интересов и пристрастий Стрельченко был широк и разнообразен. В юности он с увлечением декламировал стихи древнеримского поэта Гая Валерия Катулла. На протяжении всей своей жизни он любил Некрасова, Шевченко, Беранже, Гейне, Уитмена. Из современников — Багрицкого, Асеева, Ушакова, Твардовского, Леонида Мартынова. По духу творчества ближе всех ему был Маяковский. Но все это дорогое его сердцу окружение не мешало ему оставаться самим собой, муза его отмечена «лица необщим выраженьем», авторство его узнается не по подписи, а по характеру творчества.

Первая книга Стрельченко называлась «Стихи товарища». И поэт был верным товарищем, надежным другом всем людям труда, с которыми свободно и сердечно беседовал в своих стихах:

И куда ни пошел бы, я буду с вами.Всюду слышатся ваши шаги.(Сколько вам нужно печей с хлебами.Сколько кожи на сапоги!..)

Так идем же вперед,Умываясь морями,Легкие, чистые — и в железной пыли,Мы —Своими громкими голосамиНарушающие тишину земли!

Строки эти, датированные 1933 годом, родственны по жизнеутверждающему пафосу своему таким стихам Маяковского, как:

Плевать, что нету Гомеров и Овидиевлюдей, как мы,от копоти в оспе.Я знаю —солнце померкло б, увидевнаших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы — молитв верней,Нам ли вымаливать милостей времени!Мы —каждый —держим в пятернемиров приводные ремни!

Не случайно, конечно, одним из наставников своих, как уже говорилось выше, Стрельченко считал Маяковского. Великий советский поэт помог своему молодому собрату увидеть чистоту и в «железной пыли», радоваться громким рабочим голосам, «нарушающим тишину земли», гордиться красотой и мощью армий труда. Чем дальше, тем эти радость и гордость становились в творчестве Стрельченко все осознаннее, все глубже.

В 1936 году Стрельченко написал стихотворение «Моя фотография», которое по своему содержанию может быть названо программным для него.

Глядя на свою фотографию, поэт находит с удивлением: «черты похожи, а меня и нет!» Дело в том, что на карточке он один, вокруг — никого! Но разве он мыслим без коллектива?!

Со мной на фотографии моейДолжна бы сняться тысяча людей,Людей, составивших мою семью.

В числе этих людей поэт называет мать, качавшую его колыбель, доярок, которые доставляли ему в дни болезни целебное молоко, матроса, погибшего в гражданскую войну, учителей.

Явитесь, хохоча и говоря,Матросы, прачки, швеи, слесаря.Без вас меня не радует портрет:Как будто бы руки иль глаза нет.

Не забыты и враги. Без них невозможно представить себе фотографию человека, который умел не только горячо и верно любить, но и ненавидеть. Из отношения к друзьям и недругам и вырисовывается подлинный портрет лирического героя стихотворения, неразрывно связанного со своим народом, со своей страной. В утверждении прочности этих связей смысл «Моей биографии». То, что образно здесь выражено, обобщено, присутствует почти в каждом стихотворении Стрельченко, звучит в его тексте или в подтексте:

Со мною вы. Без вас, мои друзьяЧто стоит фотография моя!

В стихотворении «Плыл ли морем, шел ли я базаром…» поэт раскрыл тему «единенья людского» так широко и разносторонне, как раскрывала его сама наша жизнь. В нем звучит гордость человека, которому ничего на земле «не давалось даром», который за все платил трудом и дела которого достойны великой чести, — чтобы над ними «реял красный флаг большой». В делах, братски сближающих его со всеми, идущими «верными путями», Стрельченко видел свое человечье призвание и самую свою принадлежность к людям, воспринимал как нечто прекрасное и обязывающее, как «чудную быль», которой нужно быть достойным.

Закладка:

В этом корни его гуманизма, его уважения и любви к людям труда — сталеварам и каменщикам, бетонщикам и плотникам, кузнецам и слесарям, — всем тем, кто создает блага жизни и без кого немыслима сама жизнь. С большой буквы произносит поэт «Жизнь» и «Труд» и ставит два этих слова рядом.

Мы обычно говорим о рабочих людях — «простые люди». Это верно. Но их простота не стала для Стрельченко синонимом обыкновенности и элементарности. Он понимает истинное значение простого, будничного рабочего подвига, и потому согбенная спина токаря не мешает поэту разглядеть его подлинный рост и определить его истинную силу:

В десять раз тяжелей, чем атлетовы гири,Чугуны, что лежатУ тебя в ногах.Я догадываюсь: ты выше и шире,Чем твое отражение в зеркалах!

Обыкновенные советские люди заполняют воскресным днем городскую площадь, и в стихотворении, посвященном им, Стрельченко к слову «обыкновенные», добавляет «великаны», тем самым подчеркивая необыкновенность этой обыкновенности:

Великаны они, но такие, как все, —Обыкновенные великаны!

В стихотворениях «Мои товарищи» и «Слава», «Металлы» и «Уют», «После работы» и «Люди СССР», «Работники переписи» и «Человек», «Хозяйке моей квартиры» и «Бессонница» встают перед нами образы этих «обыкновенных великанов» — энергичных и деятельных советских людей, которым есть дело до всего, что происходит в родной стране и за ее пределами.

Мы утром у киоска ждем газет:— Ну, как в Мадриде?Жертв сегодня нет?А что китайцы — подошли к Шанхаю?

А какВ Полтаве ясли для детей?(О, этот семьянин и грамотейНа всю планету смотрит… Я-то знаю!)

Поэзия Стрельченко тоже «смотрит на всю планету».

Весьма примечательно с этой точки зрения лирическое стихотворение «Дом в Тортосе», интернациональное по теме и, несмотря на трагическое содержание, мужественное и глубоко оптимистическое. Начав его изображением радостного летнего дня, когда, как в детстве, хочется «сбросить груз башмаков» и забраться на вершину сосны:

Я качался бы налегке,Я вбирал бы солнечный свет… —

поэт переходит затем к совсем иным картинам. Взволнованный сообщениями газет о событиях в Испании, он живо представляет себе самый обычный дом в испанском селении Тортосе, разбитый фашистским бомбовозом; как наяву, видит жителей, оказавшихся без крова, их бедный скарб на улице, старого мула, лежащего в луже крови. Боль поэта за людей, чью скорбь он ощущает как свою собственную, чье мирное существование безжалостно нарушено фашистским убийцей, меняет самый ритм стиха. Размеренный и спокойный, как безмятежное течение летнего дня, он становится коротким, тревожным, призывным. От далекого дома в Тортосе воображение протягивает нити к родным местам и людям — дому в Одессе, матери, — всему этому тоже грозит разбойник, разрушивший дом в Тортосе. И поэт призывает всех защитить мир от ужасов войны — вновь слова его звучат ровно, сдержанно, в них не только спокойствие, но уверенность и сила — та сила, которой Стрельченко всегда требовал от поэзии. «Нет, не «певучее» слово наша поэзия вольных сердец», — писал он, открещиваясь ироническими кавычками от пустых, бессодержательных песнопений. Его слово годно для работы и для борьбы: оно несет с собой свет и радость, может поддержать и окрылить, сделать выносливее, тверже, может обновить и закалить душу.

«Чтобы!» — так броско и энергично, как «Нате!» Маяковского, — названо одно из стихотворений Стрельченко, в котором он изложил свое «во имя чего», то свое заветное желание, которое «обязательно свершилось чтобы». И здесь, на первом плане:

Чтоб над вывесками, парусами, станкамиБыл работник славен в труде!

Сколько в этом стихотворении любви к человеку, к его труду и сколько ненависти к тунеядцам, к тем, чьи «воруют руки и лгут уста». Как широк и благороден взгляд поэта, определяющий его сущность, его натуру, его «я»! Он кровно заинтересован в том, что утверждает своими стихами. Мы это понимаем, чувствуем, читая:

Вот зачемМы идем по земле, торжествуя,Вот о чем трубит боевая медь.…И на этой зеленой земле не могу яРавнодушно, как нищий уличный, петь!

Где есть равнодушие, там нет поэзии. В творчестве Стрельченко понятия, идеалы существуют слитно с его биографией и подтверждены ею, являются его личным мнением, взглядом, отношением. В угловатых, кажущихся порой даже неуклюжими, темпераментных стихах Стрельченко бьется живая, своя мысль. Подлинно талантливый, он обладает собственным видением мира, в обычном и привычном открывает новое, еще никем до него не уловленное. Так, например, издавна принято связывать слово «уют» с теплом домашнего очага, и об этом комнатном, отгороженном от большого мира уюте написано немало строк. «Но есть иной уют», — пишет Стрельченко и находит его в многооконном, освещенном огнем горнов кузнечном цехе, откуда не торопятся уходить люди, связанные общим большим делом. Для того, чтобы воспеть это трудовое содружество, поэт находит емкую деталь, метафору, эпитет, ритм; картина вдохновенного труда в стихотворении «Уют» полна экспрессии и выразительности. «На примере Стрельченко можно еще раз установить, как важно для поэта иметь свою тему, знать, что хочешь сказать, — писал о стихах Стрельченко Ю. Олеша. — Когда образы, сравнения, эпитеты, краски и мысли поэта бегут по струне единой темы, они приобретают особенную яркость: «хлопок и рис… эти нежные стебли труда». Если бы Стрельченко не был проникнут пониманием того, что человек благодаря труду преобразует природу, то у него не родился бы такой смелый образ, в котором само понятие природы заменено понятием труда»[1].

Сборники Стрельченко «Стихи товарища» и «Моя фотография» привлекли внимание читателей и литературной общественности. Они рецензировались в печати, обсуждались в 1941 году на творческой конференции московских писателей. Стрельченко слышал слова о том, что замысел его произведений находится будто бы в полном несоответствии с его поэтическим выражением, что декларативность якобы стала его «поэтическим принципом», что, наконец, «ручью его поэзии» грозит опасность «уйти в песок» — то есть бесследно исчезнуть. И он слышал нечто совершенно противоположное: «К стихам Стрельченко и ко всему его творческому облику, — говорил, например, Н. Асеев, — у меня создалось отношение как к чему-то очень чистому, бескорыстному и прозрачному в поэзии». Целомудрие его стихов, силу и верность его мысли, выражаемой с подлинным совершенством формы, отмечали А. Митрофанов, И. Уткин, Л. Славин, Ю. Олеша, П. Скосырев…

Время многое прояснило. Поэзия Стрельченко не оказалась забытой. Она — не вчерашний день нашей литературы. В ней бьется сердце человека нового, коммунистического мира. Она принадлежит настоящему и будущему.

С. Трегуб.

В кузнице

Медвежий сон преодолев,Наскуча отдыхать,По-птичьи вскрикнув —Нараспев, —Задвигались меха.И сразу — погляди! —Ого:Бросая искру-взгляд,Вспорхнул жар-птицею огоньВ большом гнезде угля.И —В руки-провода.Наддай! —Взметнулся молоток.Наддай! Еще наддай!Я видел, как горят глаза,Я слышал бодрый стук,Я чуял радостный азартНалитых жизнью рук.

Глянь: пламя… искры.Друг, вглядись!…И выступал в созвездье искрПрекрасных форм намек.

Хочу, чтоб был и у меняМехов певучий спор.Хочу жар-пламя перенятьИ эту точность форм!

1929

Грузчик

Порт вертится живым волчком(Порт — он до изумленья юный)…

Спина нагружена мешком,И руки напряглись, как струны.И чуешь ты,Свой день большойПудами клади отмечая,Как бьются тучи над волнойВстревоженною стаей чаек…Но сброшен груз.И снова такИдти пружинным, четким ходом.А сердце отбивает в тактКоротким возгласом лебедок…Вновь сброшен груз.И хорошоПлечам прохладою напиться.А руки ждут,Пока мешокНе вздулся от струи пшеницы.

1929

Закладка:

1929

У госмельницы

В работе, —Словно человек, —Дом дышит тяжело.За ним —В пыли и на траве —Труд, пот и крик колес.…Мешок, спина да две руки.Рывком идет зерно —И захлебнулися мешки,И злится пыль у ног;Так разгружается вагонПод выкрики и звон.Так руки радостные трудТоржественно несут.…От трубок рвется ловкий дым,Ломаясь на ветру.Весь дом работой одержим:В нем, около него, за ним —Крепчает труд, труд, труд.А дальше — море.Дальше — зной.Прислушайся — и вотПочуешь, песнею какойБольшоюТруд поет.

…Вдруг — мускулисты и легки,Мешок пригнули две руки.Ожогом тяжести полна,Качнулася спина.И вот на ней — суров, широк,Уже поплыл мешок.

1929

Мои товарищи

Мои товарищи, много накопали земли?Руки возле июльского солнца нагрели —Как будто бы сами огонь развели?Пусть продлятся наши дни и дела!Кто говорит, что я прожил мало?Больше бабочки, даже вола!

И нас не скоро засыпят землей,Покатой, ровной, —Не узнаешь, куда ногами, куда головой!

Мы еще в середине морейНа дереве кораблей.И по самые корни деревьев достанем —Не своей рукой, так лопатой своей.Мы на этой улице так проживем,Будто еще одно спрятано сердцеУ каждого — в доме иль за окном.

Мои товарищи,Как быть?Так легко нас утешить зеленью, хлебом.Но врагу и яблоком не подкупить.

И куда ни пошел бы, я буду с вами.Всюду слышатся ваши шаги.(Сколько вам нужно печей с хлебами!Сколько кожи на сапоги!..)

Так идем же вперед,Умываясь морями,Легкие, чистые — и в железной пыли,Мы —Своими громкими голосамиНарушающие тишину земли!

1933

Спекулянту

Посмеемся над менялою старым!Я ходил на площадь купить плодов,И чего не наслышался я по базарам:Брань старух и хрипенье кабанов!Солнце светитНад облаком пыли и пуха.А зачем?Под ногами чернеет зола,Так над овощами кричит старуха,Будто бы их сама родила.

Над веселым укропом, над арбузамиТы расселся,Скряга и сквернослов.И чего бы ты ни коснулся руками —Все тускнеет,И слышен звон медяков.Не щебечут птицы.Где жизни трепет?Тут воруют руки и лгут уста!Тут ремесленник скрипкуИз дерева лепит,Не оставив ни ветки на ней, ни листа!

Не корми меня виноградом лиловым.Тут воруют руки и лгут уста!Я проклятие крикнул бы, если б за словомДаже кровь хлынула изо рта!Эй, торгаш!На вещах — царапины, пятна;Тут, наверное, листья были, цветы.Ты их в землю, наверно, втоптал обратно.Ты, ты, ты!

Если б можно,Свои умножая доходы, —Ты бы с дерева, в милой его тени,Разом листья сорвал бы за долгие годы,Навсегда оставляя сучья одни!…Над корзинами слив, арбузов и салаКто стоит, презирая труд?Это ты, мой противник толстый,Меняла!Пусть тебе слепцы и калеки поют!

1933, Одесса

Люди СССР

С ними я живу на улице одной,Где на вывесках, в дыме трубы высокойЗнанье жизни видны, ум веселый                       мужской.Эти люди кормили меня, одевали.В своем доме железную дали кровать.Научили меня железа и сталиНе бояться,Как глину, в руках держать.Эти люди будят меня чуть свет!Их дыханье всюду проходит, как ветер!На деревьях, на камнях я вижу след.Грудью вскормленный и привыкший                        к труду,Ваш товарищ,Куда я без вас пойду?Наша кровь слилась!На кого променяю —На сосну бессловесную? на звезду?Мы, трудясь, на землю имеем права!Мы на голой земле пальцем укажем,Где вырастет какая трава.

Мы идем, мы шумим над крышами мира,И по нашим следам прорастут стенойРожь для силыИ виноград для пира.(А колючий репейник посажен не мной!)И оставим мы на земле своейНе кучки золы, не опавшие листья —

Яркий свет, на море дым кораблей,Деревья, с которых плоды упадут.Даже в трубы трубить о себе не станем.Пусть над нами сами они запоют!

1934

Апрель

Прорубали, строили, сверлилиЧерви, ласточки, жуки.В тепле —Дождь прошел по слою тонкой пыли,Прикрепляющий нас к земле.

И из черной потрясенной глуби —Подымается, идет ко мне,Охватило весен трудолюбье…Кровь моя!Не жить нам в тишине, —

Чтоб земля всей быстрою громадойТруб дымящихся, горящих глаз.Площадей, воды солоноватойК солнцу мимо насНе пронеслась…

Что грустить о платьице кисейном!Если комната моя — что клеть,Если рук на очаге семейномНе согрел,То в травах буду греть.Пусть по вкусу трав, колосьев рыжих,Овощей (чем сладостней — тем ближе),По плодам пускай и по сирениПуть находятК моему жилью.

…Ты, видавшая меня в обиде,                    пораженье, —И на силу погляди мою!Пусть не я красив, а зелень полевая:Насаждай, Вадим, и не тоскуй,Чтобы, каждый плод с земли снимая,Мог бы требовать ты поцелуй.

1934

Родине

(Надпись на книге)

Трижды яблоки поспевали.И, пока я искал слова,Трижды жатву с полей собиралиИ четвертая всходитТрава.

Но не только сапог каблукамиЯ к земле прикасалсяИ жилНе с бумагами да пузырькамиЧерных, синих и красных чернил!

Но, певец твой, я хлеба и кроваДобивался всегда не стихом,И умру я в боюНе от слова,Материнским клянусь молоком,

Да пройду я веселым шагом,Ненавистный лжецам и скрягам,Славя яблоко над землей!

Тонкой красной материи флагомЗащищенный, как толстой стеной.

1935

Слово на пиру

О любви, о силе без печали,О геройстве пела мне не мать.Что другие с молоком всосали,Мне пришлось уже руками брать.

Жилистые, с легкими костями,Не родились, не умрете выНа земле широкойТолстяками —С шатким сердцем, липкими руками,С животом превыше головы!

Знаю наши улицы и верю:В каждом доме можно написатьКистью легкою над каждой дверьюСаблю, зубчатое колесо, тетрадь.

Мы показываемся над волнами!Мы в полях видны! Мы на ветру!Засыпая ввечеру бойцами,Мы встаем бойцами поутру.Рослые, —Зерном, плодами сада,Флагом мы грозим своим врагам:Карлики!Им на деревья надоВзлезть, чтоб видеть то, что видно                        нам.

Пусть враги меня не призываютНа обед!Скажу себе:— Дружок,Свиньи окормить тебя желают, —Чтобы ты и двинуться не мог!

Мне за стол с врагами не садиться:Что мне хлеб у них? Что молоко?И, голодный,Я бы ел, как птица,Только там, где двигаться легко.

И на площади, и пред собраньем,И в безлюдии степной травы —Может быть, я жив одним сознаньем,Что вокруг меня живете вы.

Пусть нарежут хлеба мне не скупо,В молниях проросшего, в пыли;Пусть в тарелку мне добавят супаС овощами милой мне земли!

Слышу трубы! На земле покатойВетрено, светло! Не повернуть.Как перед мечом, перед лопатой —Песня славы и далекий путь.И прощу, клянясь звездою в небе:Если изменю тебе, мой край,И приду к тебе, моля о хлебе,Хлеба мне не подавай.

1935

Закладка:

1935

«Нет вестей, а почтальонов много…»

Нет вестей, а почтальонов много…

Возврати мне слесаря наряд!Дай мне обувь легкую в дорогу,Может, я еще вернусь назад.

Вижу: трудятся толпой высокойПо путям, степным и городским,Люди с костью крепкой и широкой,Сердцем, полным крови и большим.С детства слышны над моей судьбоюИх — все ближе, ближе! — голоса.

Вспоминаются моря порою…То мне вспоминаются леса,Где, завидев толстые коренья,Ствол до неба, легкие листы,Силы хочется, в крови биенья,Шумных дел и счастья правоты…

Здравствуй, мирЛесов и городов!И пускайЛисты моих стихов —Все мои поступки, песни-крики —Уместятся в скромной тесноте,Не в тяжелой, как железо, книге,На древесном маленьком листе.

1935

Чтобы!

Чтоб воришка свои позабыл дороги,Даже колоса в полеУкрасть не мог!Чтоб лопата хозяина на дорогеОхраняла,А не пес и замок!

Чтоб над вывесками, парусами,                    станкамиБыл работник славен в труде!Ибо каменщик —Это не только камень,А рыбак —Не только сети в воде.

Чтобы от базара, от клятвы                    лживой,Мелких денег, схваченных без                    труда, —Сор да крошки остались,И торопливоУнесли бы птицы их навсегда!

Чтоб монетыНе знаком наживы ржавели,А сияли орденами труда!

Чтобы, писком начатая в колыбели.Стоном жизньНе кончалась никогда!

Чтоб делить —Только зиме и летуНа державы землю! А если нет —Расплывемся по небу,Разбив планетуНа множество маленьких злобных                     планет!

Вот зачемМы идем по земле, торжествуя,Вот о чем трубит боевая медь.…И на этой зеленой земле не могу яРавнодушно, как нищий уличный, петь!

1935

Солдат Европы

Винтовки длинные уперлисьВ землю. И тени отброшены вниз.И неужели тень от штыковПрекраснее тени трав и дубов?

Неужели сойдет на мостовыеНовобранец поющий —За медной трубойИ, на крик детей обернувшись,ВпервыеВинтовку увидит за спиной?

Неужели по светлым побегам хмеляОн шагнет (о, воронов торжество!) —Не поговорить о посевах,А целяВ меня,Товарища своего…Нет.

Если в солнечном лиственном миреЛгут ему,Что винтовка ширеИ выше дерева, —В жаркие дниПускай воткнет ее в землю сухуюИ попробует укрыться в ее тени.И увидит,Как ласточки, с гнездами в клювах,Мимо, мимо летят.

И увидит,Что нет между ними границы,—Пусть по-разному нас научила матьГоворить. Мы не разноперые птицы,Чтоб на разные голоса распевать!

И покуда мир не цветник — мышеловка.Рядом воинами нам идти,Пока последняя в мире винтовкаНе останется далеко позади.

1935

«Плыл ли морем, шел ли я базаром…»

Плыл ли морем, шел ли я базаром,Никакой одежды, ни огняНа земле мне не давалось даром.Ни зерна, ни праздничного дня!И доволен я своими днями:Языком не брал яИ слюнойТо, что нужноОхватить руками!Над моими многими деламиМожет реять красный флаг большой.

Ни монет гремящих нет, ни лести,А сочти число друзей моих:Если б все ониСошлися вместе —Я не смог и угостить бы их!На земле, на море — я с друзьями.Паруса их вижу над волнами.По дорогам верными путямиЛюди — не столбы! — меня вели.Мы трудились вместе!Между намиНе лежит могилой пласт земли!

Со лжецом слюнявым, с тихим воромНе делил я хлеба в тишине.Оградил я дверь от них запором —Легче снова дверь пробить в стене!Ведь меня кормили грудью, мыли,Дали имя, целовали в рот.И во имя этой чудной былиЯ не смею не идти вперед!

1935

Моя фотография

На фотографии мужчина снят.Вокруг него растения торчат,Вокруг него разросся молочай —И больше ничего… Безлюдный край!И больше ничего, как будто онИ вправду под капустою рожден…

Я с удивлением гляжу на свой портрет:Черты похожи, а меня и нет!Со мной на фотографии моейДолжна бы сняться тысяча людей,Людей, составивших мою семью.Пусть мать качает колыбель мою!

Пускай доярки с молоком стоят,Которое я выпил год назад,Оно белело, чисто и светло,Оно когда-то жизнь мою спасло.

Матрос огромный, с марлей на виске,Качающийся на грузовике.

В гробу открытом лунной ночью… ОнСошел на землю охранять мой сон,Акацию и школьную скамью —И навсегда вошел в мою семью.

А где-то сзади моего лицаНайдется место и для подлеца,Чей прах в земле — и тот враждебен                         мне:Явись, Деникин, тенью на стене!

Торговка Марья станет в уголке, —Купоны, боны, кроны в кошельке, —Рука воровки тянется к плодам…Я враг скупцам, лжецам и торгашам!

Со мною должен сняться и солдат,Мной встреченный семнадцать лет                        назад.(Такое шло сиянье по волне,Что стыдно было плюнуть в воду                        мне.)Солдат французский в куртке                     голубой,Который дыню поделил со мной,Почуяв мальчика голодный взгляд…Шумело море… Где же ты, солдат?Забыв твои глаза, улыбку, рот, —Я полюбил всей Франции народ.Так я пишу. И предо мной портрет,—Ему уже конца и края нет:Явитесь, хохоча, и говоря,Матросы, прачки, швеи, слесаря.Без вас меня не радует портрет:Как будто бы руки иль глаза нет.

Учителя, любившие меня!Прохожие, дававшие огня!

Со мною вы. Без вас, мои друзья,Что стоит фотография моя!

1936

Моя улица

Переулок у моря, но кораблейНе видать сквозь высокую эту стену,Тут веселая прачка в лохани своейПодымает одну и ту же волну.

Слышен стук, и ему отвечает звон.Но не видно работника из-за стены.Если это один — как огромен он!Если много людей — как все дружны!

Мне знаком продавец воды —И вода,Моряки знакомы —И их суда, —И от каждого дерева длинная тень!…Почему — не знаю, но навсегдаЯ запомню этот солнечный день.

И на площади, где шумит народ,Все хожу по исхоженной глади торцаЯ, веселый и любящий пешеход,Без жены, ребенка и отца.

Мне пора бы деньги сжимать пятерней?Но друзей считает моя рука.И «товарищ» — слово, любимое                        мной, —Все пьянит. И не сойдет с языка!

И земля милее из года в год,И люблю я этот людный квартал —За то, что не к небу, не к звездам он                           ведет,А в другой такой же квартал.

1936

Закладка:

1936

Хозяйке моей квартиры

Смеюсь, хозяйка: даром ты в комнату моюПриходишь с самоваром.«Не нужно!» — говорю.

Ты милый сердцу глобус поставь-ка                            на столе,Чтоб я о всей огромнойНе забывал земле,

Чтоб Шар Большой являлся в веселье и в                             нужде!(Так, видя искру в небе,Мы помним о звезде.)

И мне замка не надо, не надобно                            ключей, —Нужна ли мне оградаОт всех моих друзей!

Ты вешаешь картины? Картин не нужно                               здесь,Но ветку молодуюАкации повесь.

Пилу, кирку и весла — расставишь по                              углам?…Два башмака носкамиПовернуты к дверям,Стакан воды сияет,И глобус на столе…И мне жилья иногоНе нужно на земле!

1936

Двери настежь

Отворила девушка окно,В целый мир распахнуто оно, —Стекол между нами больше нет,Сквозь цветы и листья вижу я:Краснощекая сидит семья.В комнате гитара. Хохот, свет.

Эти люди незнакомы мне,Но изображенья на стене —Моря, винограда, кузнецов —Говорят:— Здесь сильная семья.И ее судьба — судьба твоя,Самовар и для тебя готов.Что мешает мне пойти вперед?Как сверкает лестницы пролет!Почему бы в дверь не постучать?Что же стало на моем пути?Почему мне в двери не войти,Сесть за стол и тоже хохотать,Будто мы знакомы с давних лет?Что с того, что я им не сосед!

Я всегда молился на друзей,На сердца, на руки их, на рот.…Как сверкает лестницы пролет!Эй, хозяйка,Открывай скорей!

1936

Бессонница

Градусник разбивши,       я сижу за столомВ комнате, освещенной       уличным фонарем.С моря слышится голос,       зов парохода. В путь!Будто совести голос,       он не дает уснуть.Я вижу Черное море       и голубой пароход.Краснощекий, в трусах и майках,       кличет меня народ.Но — напротив меня аптека.       Два тусклых ее огняНикогда не угасают.       Они прожигают меня.Они меня настигают…       Разбейтесь, двери аптек!Неужто еще так многона свете бинтов и калек?.Я вглядываться начинаю       и вижу во тьме ночной —На синей бутылке кости       и череп… Неужто мой?И я глаза закрываю,       но сквозь цветы и листыКо мне приближается запах       карболовой кислоты….Люди с веселой кровью,       быстрее чем реки, — в груди!Люди моря и люди неба,       силачи земли, — выходи!Неужто еще не время?       На земле еще не светло?Петухи земли не пропели?       Солнце земли не взошло?Выходите, друзья, выходите!       …И в комнате — будто светло.Как будто автобус проехал.       Как будто бы солнце взошло:Лучи его так живы,       ярки и горячи,Что я различаю пылинки,       проходящие сквозь лучи.И в белой майке к дому       неизвестный товарищ идетПлавучими шагами,       приоткрыв, как при пении, рот.…В стекла ветку каштана,       мокрую от дождя,Сильной рукой бросая,       он вызывает меня.…Белые зубы сверкают.       Румянец в обе щеки.— Больше не будет аптеки.       По ветру порошки!Видишь плоды и корни?       Чуешь солнце земли?Время топтать пилюли,       в печь, в огонь костыли!Видишь? — И рукою       показывает вперед.Рослый, от солнца черный,       движется там народ,Как будто с целого мира       на праздник сошлись силачи,Держа двухпудовые яблоки,       розы и калачи.Как будто Земля созвала       лучших своих дочерей…И слышится голос: — Это —       дети твоих детей. —А улица — так и сияет,       голубизна и багрец.Она, вероятно, зовется:       улица Сильных Сердец.…И вьется знакомое знамя,       в руках расцветают цветы…И снова слышится голос:       — Друг мой, что видишь ты? —Я вижу майскую землю,лепил которую днем,Где меня никто не прикончит       ни руганью, ни штыком!Я вижу майскую землю,       какой добивался днем,Где на рыбачьей шхуне,       у горна над верстаком —Роза снова прекрасна,       где петух поспорит с орломВ глазах темнеет от света…       И я уже не гляжу,Но в чистую, светлую эту       улицу вхожу!Может быть, это сон был?       Сон ли! — если и днемС гордостью и верой       я вспоминаю о нем.

1936

Огороднику

Как была вкусна эта дыня,Нами съеденная второпях!Пыль тускнела отсветом синимНа прижатых к земле листах.Сколько радостиИз-за чистых,Пересахаренных ломтей!Мы сидели на жестких листьях,Двое в землю влюбленных людей.

…Встану я на землю сухую,Упаду на нее, замру,Впившись пальцами в грудь земную,Дряхлую и родную кору.И увижу я огороды.И увижу я —Без потугИ без стонов — осенние роды,Протекающие вокруг.

Я дыханья не пожалею!Если надобно, кровь пролью!Чтоб на каждом листкеСвоеюКаждой каплей писать:«Люблю».Я всегда дрожал над растеньем.Видя стебель, добытый трудом.Каждый листикС великим терпеньемВырезан сообразно с плодом!Я всегда любил голубуюРечку,Чашу, полную вод:Каплю только добавь дождевую —И волна через край потечет!Но вода непрерывно струится,Дыня, лист…Почему же вездеМне людские мерещатся лица —В травах, в облаках, на воде?

…И морщины твои так тонки,Огородник.Сужу по рукам:Ты привык к плодам и трудам,Только в детстве — себе на пеленки —Ты не зарабатывал сам!..Десять пальцев твоих дорожеСладких дынь, арбузов и трав!..Спросим — прав я или не прав:Я и воду, и птичьи речи,И плоды, и листвы тряпье —Не возьму за одно человечье,Огородник, дыханье твое.

1936

Слава

Славить будем всех,          на чьих гербах —Ни орлов, ни филинов,          ни псов, —Только колос,          срезанный в полях,Только серп и молот          их отцов!Наберем пшеницы          спелой горстьИ прославим          пахаря труды!Он прошел за плугом          столько верст,Что дошел бы          даже до звезды!Столько на земле          собрал плодов,Что не хватит          на земле столов.Над зерном не вейся,          птичий свист!Розы — пекарю,          его труду.Хлеб его          да будет свеж и чист,Как разрезанное          яблоко в саду!Эй, сапожнику          желаем сил:Сапоги такие          пригони,Чтобы путь          меня не устрашил,Чтоб лениво я          не лег в тени!Железнодорожник!          Столько странТы прошел          чрез горы и ручьи!Так шагает          только великан.Подари мне          сапоги свои!Авиатор милый!          Стало сном,Что ходить тебя          учила мать.Что гонялся ты          за мотылькомИ за птицей —          и не мог догнать…Музыкант!          Вооружись трубой.Легче бы          давалась мне борьба.Если б с детства          пела надо мнойУводящая вперед труба.          Слесарю — румянец и любовь.Пусть не ест          его железа ржа, —Чтобы враг          порезал руки в кровь,Тронув даже          рукоять ножа!Прославляю всех,          на чьих гербах —Ни орлов, ни воронов,          ни львов, —Только колос,          срезанный в полях,Серп и молот          испокон веков!

1936

Закладка:

1936

Желание

Я хочу:Когда уносят телоЧеловека жизни и труда, —Чтоб в саду береза облетела!Взвыл бы ветер! Пала бы звезда!

Я хочу:Когда паду на плитыУлицы своей страныС черным ртом,На этот раз открытымНе для слова — для тишины,Чтобы не возница гнал коня,Никогда в живых не видевший меня,Торопился бы в жаре, в пыли!

Чтоб друзья, которых мы ценили,С ними деньги, жизнь и честь делили,На плечах широких гроб несли.

1936

Смотрителю дома

Если постучится у ворот —От ветров и солнца темнокожий —С книжкою моих стихов прохожий,Спрашивая громко:— Тут живетЧеловек, который всюдуСлавить будет землю и людей,На земле трудящихся, —ПокудаНе земля — на нем,А он — на ней;

И который, хоть писал годами.Обыскав карманы брюк своих,Вытащит не кошелек с деньгами,Только сильных две руки мужских;И не птичьим посвистом гордится, —Яблоком, киркой в руках людей,Потому что больше пенья птицыЛюбит смех и голоса друзейИ затем лишь и живет на свете?

Увидав в моем окошке свет,Вы тому товарищу ответьте:— В этом доме есть такой поэт.

1937

Первая елка

Елка? У меня-то? В самом деле!Яблоки и лампы всем назло…Детства запоздалое веселье,Наконец ко мнеИ ты пришло.

Чем же хвою украшать — портфелем?Портсигаром?Чашкой для бритья?Где найду, согретый легким хмелем,Вновь штаны коротенькие я?Их и не было.

…Припоминаю:Маленький, величиной с сапог,Я гляжу, — зачем и сам не знаю, —На войска,На сотни пыльных ног.Лишь одна была земная ласка:То —Раздолье пыльных сорных трав.

Игры?Бронированная каска…Штык французский,Пули всех держав.Воробьев мы из рогаток били(Воробьи в те годыСладки были!),Их на палке жарили в саду.

…Побегу с горы по желтой пыли,По колени в море забреду.Там и в солнце и в предгрозном мракеТихо пела светлая вода…Голуби, и кошки, и собакиГород наш покинули тогда…

Что же? Ни укора, ни угрозы.Я стою, за мной моя семья.

На глаза мои находят слезы:Только радугу и вижу я.Кажется, что яЯвился простоВ мир,Как будто не было отца,Что родился яС мужчину ростом,С кулаками и лицом бойца…

…Елка? У меня-то? В самом деле…Яблоки, и лампы, и светло.Детства запоздалое веселье,Наконец ко мнеИ ты пришло.

1937

Не в дому рожденному

В небе необычно: солнце и луна.Солнце светит ярко, а луна бледна…

Вдруг толпа на улице, крик на мостовой,Только уши лошади вижу за толпой.

Что там?— Да роженица… редкие дела:Как везли в больницу, тут и родила.

…Кто бежит в аптеку, кто жалеет мать.Ну, а мне б — ребенка в лоб поцеловать:

Не в дому рожденный!Если уж пришлось —Полюби ты улицу до седых волос.

Взгляды незнакомые, нежные словаНавсегда запомни, крошка-голова!

Не в дому рожденный,Не жалей потом:Ну, рожден под солнцем, не под                       потолком.

Но пускай составят твой семейный кругТыщи этих сильныхБратьев и подруг!

1937

Трубка

Я скакал в Ойрот-Туру без шапки.Зеленело, пело предо мною.И пчела — и та! — от счастья лапкиТихо потирала над травою.Я в карман за трубкой…Тут и плохо:Потерял я трубку на дороге,Где-нибудь среди чертополоха,Глупый ротозей, осел двуногий!

Вот уже домов белеют пятнаИ долина дымом труб увита.Но коня поворотил, обратноТихо еду, глядя под копыта.

(Что мне трубка? Мелкая монета!Рубль цена и детская работа…Влажной мне досталась трубка эта,Прямо в рот из теплых губ ойрота, —Памятью о мимолетной встрече:Любишь — веря,Веруешь — не зная…Все, чем сильно сердце человечье,Я вдыхал, ту трубку разжигая.Если тот, кто звался другом ране,Уходил иль просто жить труднее,Трубку я отыскивал в кармане, —Сразу все теплее и светлее.И слова о верности счастливой —Нет! — не воздуха пустого сотрясенье!)

…— Мы найдем пропажу, черногривый,Не кусай уздечки в белой пене! —Конь, дорогу длинную прошедший,Нехотя назад идет, вздыхая,В нежности и ласке человечьейНи черта — увы! — не понимая.

1937

Приглашение в Туркмению

Ты ведь слышал о солнце песчаной страны.О просторах в горючей тиши…Там, как всюду, умелые люди нужны.Приезжай, приезжай! Поспеши.

Если дан тебе с детства торжественный                                дарКрепко строить дома для людей,То есть если ты каменщик, плотник,                             маляр, —Приезжай! Приезжай поскорей.

Если ты полюбил и коня и овцуТак, что дружат с тобою стада,А телята бегут, словно дети к отцу, —Зоотехник, пожалуй сюда!

Если в книгах прочел и узнал от людейТайны светлого ты ремесла,Что спасает людей от ненужных смертейИ здоровье вдувает в тела,То есть если ты фельдшер, а может быть,                              врач, —Приезжай поскорее! Мы ждем!

…Пусть воды маловато и воздух горяч —Ничего! Ты узнаешь потомВсю страну, где акация трижды цветет,Долог день, ночь — светла и мала.А колючки, конечно, не розы…Но медИ в колючках находит пчела.

Ты присядешь как равный к любому                             котлу, —Всюду знанье почетно и труд.И полюбят тебя. И в твою пиалу.Что захочешь, того и нальют.

Дни пойдут… И когда, вечерами, из мглыВдруг по воздуху пред тобойПоплывут позабытые хата, волы,Горицвет и горошек степной —Будет совесть твоя и ясна и чиста:

Хоть слезою глаза заблестят,С благодарностью вспомнишь родные                              места.Но уже не захочешь — назад.

1938

Вместе

Как долго не виделись мы с тобой!…Была ты дочерью и сестрой,И доброй женой была,А мы не встречались, а ты — другимВверяла с детским доверьем своимЖелания и дела.О, не были мы никогда вдвоем!…Я сыном был и ушел, потомБыл мужем, — она ушла,И я одиноко садился за стол.И пол одиноко метелкой мел.Теперь мы — вдвоем у стола,Качается чашка в твоей руке.На миг припадаю щекой к щеке, —Все слышит ухо мое:И кровь невидимкой назад-вперед,И челюсть маленькая жует,И губы тянут питье…На миг я как будто бы стал тобой:Вот вьются волосы за спиной,Вот грудь облегло полотно.Мы разом воздух вдыхаем ртомИ выдохнем разом, опять вдохнем,Как будто — не двое, одно.

1938

Первый снег

Закладка:

1938

Вместе

Как долго не виделись мы с тобой!…Была ты дочерью и сестрой,И доброй женой была,А мы не встречались, а ты — другимВверяла с детским доверьем своимЖелания и дела.О, не были мы никогда вдвоем!…Я сыном был и ушел, потомБыл мужем, — она ушла,И я одиноко садился за стол.И пол одиноко метелкой мел.Теперь мы — вдвоем у стола,Качается чашка в твоей руке.На миг припадаю щекой к щеке, —Все слышит ухо мое:И кровь невидимкой назад-вперед,И челюсть маленькая жует,И губы тянут питье…На миг я как будто бы стал тобой:Вот вьются волосы за спиной,Вот грудь облегло полотно.Мы разом воздух вдыхаем ртомИ выдохнем разом, опять вдохнем,Как будто — не двое, одно.

1938

Первый снег

Я иду, и воздух мне сладок.А вокруг никого… Лишь на белом снегуДвух больших сапог отпечаток.Впереди полустанка ночные огни.По бокам — только сосны да ели одни.

И невольно стараюсь я попадатьВ след безвестного пешехода,И невольно хочется угадать:Кто он — токарь с электрозавода?Иль влюбленный в дело свое мукомол?

Я не знаю,Но — полон приветаК неизвестному труженику,Что прошелВпереди меняВ час рассвета.

[1938]

Дом в Тортосе

Сотня птиц на каждой сосне,Сотня маленьких крикунов…И на миг захотелось мнеСбросить груз моих башмаков.И, когда б не люди кругом,Я бы обнял руками ствол, —Будто в детстве, ползком-ползкомДо вершины сосны дошел.Я качался бы налегке,Я вбирал бы солнечный свет…

Если б я не держал в рукеИсполинских листьев — газет:Вот на снимке испанский дом,Над которым шел бомбовоз.Дом с проваленным потолком,Дом — для ветра, жилище гроз.Всё — на улице: стол и стул,И кровать, подружка любви,И тележка… Но старый мулНе везет, а лежит в крови...

Дом в Тортосе. Жилище гроз.Дом для ветра… А кто в нем рос,Стал мужчиной, женился там?Граждане!За этой стенойПели женщины по утрам,Стекла мыли, мели метлой.Братья!Дым выходил из труб:Это двигали сковороду,Так любовно солили суп,Будто благословляли еду.Я свидетельствую, что тут,Где была этажерка, там,Где стояла кровать, —РевутВетры мокрые по утрам.Разрушитель! — Плати за домРыжей хитрою головой.Я настаиваю на том,Что жильцы не спят — под землей,Что зажжется лампа в окне.

…Я стою с газетным листом.И припоминается мне Дом в Одессе,Дом в голубом.

(Голубой воды — не стакан! —Море плещется широко.К шелковице прильнул платанЮжно-южно, легко-легко.)

В доме комната есть одна.Ни мимоз, ни ландышей в ней.И коврами не убрана.И вином не манит гостей.Но, когда бы звонок двернойНи нажал я,Всегда, в ответ,Зашуршат шаги за стеной,Двери скрипнут, зажжется свет,Выйдет женщина…Мать. Привет.Я горжусь, что сквозь жизнь пронесСердце цепкое, что хребетМне не выгнул туберкулез,Что и пальцы мои крепки,Что в ответ на обиду, мать,Я сумею их в кулаки —Как и все — на винтовке сжать.

Жди меня. Обметай порог.Мой посуду и ставь в буфет…

Никогда интервента сапогНе запачкает наш паркет.

[1938]

Музей

Когда и разрывы гранат,И танки, и песни солдат —Все станет виденьем былого;Когда, наконец, победятРаботники шара земногоИ сгинет сцепленье костейПоследнего лиходея, —

Тогда-то откроют музей, —Отцы, приводите детей!Входите под своды музея!Испанец, москвич и туркмен,Все жители чистой планеты,Бродите по заламВдоль стен,Рассматривайте предметы.

Пройдемся по Залу Войны,Без лектора — сами обсудим.…Вот нож непонятней длины.Что делали этим орудьем?Не шерсть ли снимали с овцы?Иль ветки в саду подрезали?Для этих работ кузнецыНе так бы ножище ковали.Он саблею звался тогда,И этой полоскою сталиВдруг голову без трудаОт сердца людей отделяли.

Веками над беднякомГлумился вооруженный,Но точно таким же клинкомЗа счастье народаСражался товарищ Буденный

Вот клинья — остры и тонки,Как видите, — светлый и ржавый.Обоим названья — штыки.Но разной прославлены славой:Одним — интервент убивалКитайскую девочку; знаю —Другим партизан добывалНавеки свободу Китаю.

Фиалками и резедойОдин из штыков украшаем,И тиха ржавеет второй.Что ж, дальше пойдем. Почитаем.

Вот пуля: немного свинцаВливалося в колбочку стали,Расплющенную с конца, —Ее, торжествуя, досталиИз черепа мертвеца,Из черепа подлеца,Которого Гитлером звали…

Так злые орудья земли,Стопроклятые от века,В рабочих руках принеслиСвободу для Человека.

Вот новая комната. В нейЕсть вещи — оружья дороже.У стен монументы вождей.Глядят величавей и строже.Мы быстро по залу идем,И пол не шумит под ногою.Над вечным музейным стекломСклонилися пальма с сосною.

Пришедший!Не стыдно ль тебеСтоять в головном уборе?Вот книжица…ВКП(б)Оттиснуто на коленкоре.Короче — партийный билет.Товарищ глядящий! Прохожий!Ты мог быть и молод и сед,—Пусть с черной, пусть с белою                        кожейНо сам стоял до концаВ борьбе за рабочее дело,Ни лжи не боясь, ни свинца,Работал открыто и смелоИ словом и жалом штыка,Чтоб наша родная планетаВкруг солнца носилась века,Трудом и любовью согрета, —Ты званье большевикаБыл требовать вправе за это.Да здравствует партия! Свет,Взошедший над тенью земною!И люди неведомых летВ музее увидят Билет,Поклонятся, встретясь с тобою.О прошлом вздохнет старина,А молодость — славу лелея.И будет народу полнаВовекиПартзала Музея.

[1939]

Дорога на Фирюзу

Пели ласточки. ПопеременноВетер дул то в спину, то в глаза.Шел туркмен навстречу.У туркменаЯ спросил: «Далёко ль Фирюза?»Видно, он не говорил со мноюНа одном и том же языке.«Фирюза?» —И указал рукоюНа сиянье в желтом далеке.Я пошел к сиянью…

Вечерело.Был я и один и не один —По шоссе навстречу то и делоМчали тени грузовых машин.

Жизнь! Она повсюду, не обманет…Всюду чистые ее следы, —Вдруг тюльпаном встанет,Мошкой прянет,Тростником взойдет из-под воды.

Вот он, раскаленный до обжога,Желтый мертвый камень, а и тот…Лишь приподними его немного —Что-то проползет, трава растет!

…Жар спадал, и в освеженной далиНеплодовые цвели кусты,На ладонях (листьях) поднималиОправдание свое: цветы.

Шел в тревоге я живой и крепкой.Встречный куст хотелося покрытьПиджаком, украсить сверху кепкой,Будто с человеком говорить.Так я думал.

А вокруг гуделиТелеграфные столбы. Но мнеЛасточек, что над столбом летели,Больше не хотелось видеть.Мне —Человечье надобно дыханье,Руки пожимать, смотреть в глаза.

…А навстречу ширилось сиянье.Это был поселок —Фирюза.

[1939]

Закладка:

[1939]

Ночная песня в Арпаклене

За окошком шорох редкий… Так блестит                                луна,     Будто бы под каждой веткой     Лампа зажжена.

Я гляжу, привстав на койке: твой                           комбинезон     В белых пятнах новостройки —     Пуст и свернут он.

Ты забылся на диване, угловат и сед,—     Шепот слышу и дыханье…     Спишь ли ты? Сосед!

Пусть усы твои не бриты и в морщинах                                рот.     Пусть черты твои открыты     Сквозняку забот!

Седина твоя и властных пальцев пятерня     Пусть других сбивает с толку,     Только не меня:

Если пели с колыбели песни над тобой.     Как не спеть над величавой     Головой седой!

…Ты уснул, как спят мужчины: и во сне                              твоем     Фары грузовой машины     Вспыхнули огнем.

Ты шагаешь с угломером по крутой стене.     Ты остался инженером     Даже и во сне.

Над подушкою ночною веет каменной                            пыльцою     Многорукий труд.…Тихо в спальне. Над тобою     Ходики идут.

Через час мою планету к солнцу приведетВкруг оси, от тени к свету,Легкий поворот.

Через час шофер иль плотник огласят                              рассвет.     Спи, хозяин и работник.     Спи, ворчун сосед.

Что с того, что сажень росту и в                   морщинах рот!     Для тебя пчела, как в детстве,     Меду принесет.

Мир исполнен материнских и мужских                             забот     Для работника великих     Сталинских работ!

(…А петух с подругой пестрой приведут                         цыплят,     А сады алчу и грушу     В руку обронят…)

…Но уже светлеют стены. Пойте, птицы                           Арпаклена,     Пой, пчела, оса!Всей дневной рабочей смены     Гряньте, голоса!

[1939]

Работники переписи

«…В труднодоступные

районы Центральных Кара-Кумов

досрочно посланы работники переписи».

Они уже пятнадцать дней назадПокинули столицу Ашхабад, —Пятнадцать дней пустыни и пути.

Им полагалось в списки занести,Им разыскать велели всех людей,Что родились в пескахОт матерей,Родившихся в песках,А потому —Живут в пустыне, как в большом дому.Их возраст, средства жизни, именаХотела знать Советская страна.

О том, проштемпелеван и цветист,Всем встречным говорил бумажный                           лист —Командировка, попросту сказать,На ней стояла круглая печать,Где молот скрещивается с серпом.А солнце озаряет их лучом.

Три счетчика пятнадцать дней назадПокинули столицу Ашхабад.

Порой раскачивала их арба,Порой — волна верблюжьего горба.Пустынный мир являлся каждый час:Джейраны попадались им не раз,Пустынный ворон посылал привет,И ящерица им глядела вслед,И тени рыб мелькали в мути рек…

Но им был нужен — только человек.Да! Только к человеку шли они.Людей, людей искали в эти дниПо всем дорогам (там, где нет                    дорог, —Брели по следу человечьих ног,На отзвук песни, запахи костра,На лай собаки, звездный свет шатра).

Они шагали по путям людским,Скорбя о мертвых, радуясь живым.

И всюду были куполы шатров,И женщины варили жаркий плов.Хозяин разливал верблюжий чал,Потом приезжим имя открывалИ место, где его родила мать…И были все горды:Ведь важно знать,Что широка страна, велик народ,Но каждое людское сердце —В счет.

1939

Человек

Мне этот человек знаком? Знаком.А как же! Часто сходимся вдвоемУ радиотрубы, в дверях трамвая.Он часто молод, а порою сед.Порой в пальто, порой в шинель одет.Он все спешит, меня не замечая.

Мы утром у киоска ждем газет:— Ну, как в Мадриде?Жертв сегодня нет?А что китайцы — подошли к Шанхаю?

А какВ Полтаве ясли для детей?(О, этот семьянин и грамотейНа всю планету смотрит… Я-то знаю!)

Куда ни повернешься — всюду он!Его в Туркмению везет вагон,Его несет на север в самолете,

Пусть снизу океан ломает лед…Он соль достанет, примус разведет, —Как дома, приготовится к работе.

Он обживется всюду и всегда.Сожженный солнцем камень, глыба                          льда —Все для него квартира неплохая.Где б ни был он, там вспыхивает свет.Где б ни был он, там Сталина портрет,И хлеб, и чертежи, и кружка чая.

А как поет он песни! Все о том,Кто водит караваны, любит домИ в облаках плывет. Сидит в Советах.

Так на рояле, в хоре, на трубеОн распевает песни о себеИ улыбается, как на портретах.

Он толст и тонок, холост и женат,Родился сорок, двадцать лет назад.Родился в Минске, в Харькове, в                         Тюмени.Вот он идет по улице, гляди:Порою орден на его груди,Порою только веточка сирени.

Он любит толпы людных площадей,Стакан вина и голоса друзей:Такой уж он общительный мужчина…

Над буквами газетного столбцаИ в зеркале моем —Черты лицаЗнакомого мне с детства гражданина.

1939

Ливень

Снова зеленые всходыНад прошлогодней листвой.В пыль измельченные водыТучей несет над Москвой.

Смолкнуло, заблестело…Что это — солнце взошло?(Грянуло, потемнело…)Нет, полило, полило.

Струи! Они исчезают…Где они делись? Смотри:Вот уж они распрямляютПочки берез изнутри.Чтобы росла и гуделаКаждой травинкой земля.

Хочется важного дела.Это не нужно,А я —Краны наполнены, знаю,Водопроводной водой —Все же ведро выставляюПод водосточной трубой.

Все, что не врыто, не вбито.Все, что корней лишено,Будет размыто и смыто,Ливнем унесено.

1939

Валентин. Поэма

Ты рожден. Все слепяще и ново.Есть глаза,Но мешаются тени и свет.Есть язык, но не высказать слова.Есть и ноги и руки,А силы в них нет.

Что кричишь ты? Никто не узнает…Громче, громче!И вдруг — бесконечно легко:Что-то близится, рот закрывает. Тише…Сладко коснулось тебя молоко.

А порой колыханье, журчанье…Ты рванешься, забьешься,И все-таки тыВ этой маленькой цинковой ваннеПримешь заповедь нашуЛюдской чистоты.

Вот исчезли горячие струи,Ты дрожишь в полотенцах,Ресницы смежив,Губы выпятил, как в поцелуе.Я стою над тобою.«Ты с нами!Ты жив».Разговоров уже не вести нам:«Сколько будет их —Двое или один?Ольгою назовем? Валентином?А по-моему — дочь.А по-твоему?» — «Сын».

Покупая до срока пеленки,Неизвестную тяжестьВпервые неся,Мать — она не хотела девчонки —Почему-то хотела,Чтоб сын родился.…Время шло. И птенцы пробивалиСкорлупу.Воздвигалнся радуг мосты.И ромашки и травы вставали,От корней до вершинокВодой налиты…И на свет появился мужчинаВ дни грибовИ пудовых плодовых ветвей.

Так рождение в образе сынаСтало, может быть,Первой удачей твоей.

Что — удачей? Не знаю… Я верюТолько в то, что впервыеСтою над тобой.

Вся — меж форточкою и дверью —Наша комната сталаКак будто другой.(А не клали на стены белила,ПолотерыДо блеска не красили пол.И сиянье не озарило…)Это что?Это крошка-хозяин пришел.

Не пришел! Из родильного домаМы тебя привезлиВ подмосковный район,В наши стены, где все нам                    знакомо, —Каждый выступ,И пепельница, и флакон.

Десять дней тебе, счастие наше!Даже бабочка,Муха, жужжащая тут, —Все подвижней тебя и постарше,Даже те,Что не долее лета живут.

Жук, свистящий крылато и длинно,В каплях бури и ветреВспоенный жасмин —Все взрослее они Валентина…Ничего! Мы ещеПоживем, Валентин!

За июльской ольхой, за сосноюНам с тобойИ не увидать из окнаВсе зеленое, голубое,Многолюдное, круглое…Спи. Тишина.

Ты не слышишь гудения пара.Это поезд ведутДве людские руки.А за ним барабанов удары:Бьют дубовыми молотамиМостовщики.

Чуть примолкнут — в траве оживаетЖизни малое воинство,Жук и пчела:Человеческий слух различаетПрорубанье, копание,Шорох сверла.

В небе — гул заводской: самолеты!Нам не надо покоя!Покоя и нет.В этот мир многорукой работыТы войдешьЧерез двадцать, наверное, лет.

Спи, пока — от работы в сторонке.ОтлежишьсяВ пеленочном узком тепле, —Мы научим кривые ножонкиНеустанно и прямоШагать по земле.

…Мозг затеплится по-человечьи,За отцом повторишь ты(Как эхо вдали!)Буквы всюду прославленной речи,Пред которойЗа морем дрожат короли.

Привыкай. Упивайся вначалеСонной белою каплей, —Шепчу я любя. —Девять месяцев мы ожидалиВедь недаром тебя,Мы хотели тебя!

Девять месяцев ожиданья!…Осень (держатся слабоНа ветках плоды).…Вот январь (белизна и мельканье).…Май (и травыИ вечная песня воды!).

Девять месяцев мчался по кругуШар земной,А на нем уносило и нас.Я украдкой глядел на подругуИ увидел:Не та она стала сейчас.

Гребень, пудра, флаконов мерцанье —Все, как прежде, на столике.Даже сильнейСтало женское это желанье —Быть как можно моложе,Красивей, стройней.

Украшалася лентой, браслетомИ подолгу причесываласьПо утрам.А уж новым загадочным светомТихий лучПодымался от сердца к глазам,

И светилася в них не заботаО корзинах, о доме,Не боли в крестце.Величавое, легкое что-тоЗагоралосьВ ее потемневшем лице.

Это зрела великая сила,За которуюЮность не жалко отдать.

Это Девочка уходилаВ тихий мир фотографий.Являлася Мать.

Клава! В нашем зеленом                   альбомеЕсть одна фотокарточка.…Кажется, сад(Иль обои цветочные в доме).Вкруг большого мячаПионерки сидят.Лет по десять вихрастым                  девчонкам.Схожи галстуки.Детски улыбчивы рты…Мать, несущая миру ребенка!Разве та тонкорукая девочка —Ты?

Ну, а я? Ведь и сам я пороюВидел: новое сердцеВошло в мою грудь.Каждой женщине, встреченной мною,Уступаю любовнейНа улицах путь.

Каждый лист, повернувшийся к свету,Все живущееКровь оживляет мою.Не глазами — всем телом планетуОщущаю, как солнце, теперьИ люблю.

Все мне стало родней и знакомей.Стали зорче глаза мои,Тверже слова.И заботой о хлебе, о домеНаконец-то наполниласьГолова.

Что тут скажешь?.. И в радостной дрожиЯ сказал,Приоткрыв, как при пении, рот:— Эй, мальчишество! Юность! Ну что                                же…Ты уходишь?Прощай. До свиданья.

Ну вот,Всё прощай: торопливые речи,Впопыхах необдуманные слова,Беспокойство и узкие плечи…Понемногу яснеетМоя голова.

Город детства! Ромашки по взгорьям.Скумбрия на крючкеИ костер на песке!Там, где небо сливается с морем,Что-то скрылось —Не мальчик ли в челноке?

Пусть. Я рад, что в глазах просветлело,Что лицо изменилиГода и ветра.И в труде закалилося тело…Детство, юность, ау!До свиданья. Пора.

Но останься,Но облачком дымаНе растай в вышине,Голубой и пустой,Все, что издавна мною любимо.Единенье людское!Останься со мной.

Там, за стенами нашего дома.Залы общих собранийИ гул площадей,Где уже не в застежках альбома —Над воротами домаПортреты людей.

Пусть любовь и отвага продлится…Пусть останутсяКниги мальчишеских лет.Книги! О золотые страницы,Синих, красных пометокТускнеющий след!

Вы — со мной. Не пройдите как тени.Вы со мной.Вы меня не покинете? Да?Маяковский, Шевченко и Ленин —Вы, наставники! Будьте со мною всегда!Чтоб над шкафом, кроватью, диваномИ над всем, что собрал яВ квартире моей,Не провел бы я жизнь истуканом,Неоплаченным сторожемЭтих вещей.

Никогда я на них не молился.

Уж меня-то, наверно,Засыплют землейТак далёко от мест, где родился,Как бойца.Легкость детства!Останься со мной.

Ночь под люстрой, за разговоромС другом ПавломНад желтою рюмкой вина,Навсегда мы оставим с собою.Толпы шествий и пение хором —Пусть останутся с нами.Не правда ль, жена?

Навсегда мы оставим с собоюСчастье первых свиданийИ ночи без сна.И молчанье вдвоем под луною —Пусть оно повторится.Не так ли, жена?

Мы не молоды и не стары.Пусть, коляску катяПо квадратам торцов,Пусть войдем мы влюбленною паройВ Двери Мужества,В мир матерей и отцов!

Так шепчу я… А в комнате сонно.Спит ребенок,Укрытый от мух кисеей.Слаще трав и одеколонаАромат молокаНад подушкой цветной.

За подушкою — стол деревянныйВ чистой скатерти,С кругом электроплиты.Как любовно помыты стаканы!…Два кувшина полны:Молоко и цветы.Бант на грифе гитары… СияетКруг зеркальный,Блестят абажура шнурки:Все мерцающе отражаетОчертаниеЛюбящей женской руки.

Мы с женой что смогли, то собралиВ этих стенахДля жизни на несколько лет.…Покрывало на одеялеИ со смехомПокрашенный нами буфет…

Сколько глиняных и железныхНеприметных чудесМы расставили тут!Сколько добрых и неизвестныхМастеровЗа бесценок нам отдали труд!

Гончары и электромонтеры,Для меня смастерили выСтолько вещей…Не вступали со мной в разговорыИ откуда-то зналиО жизни моей.

Я хочу вас увидеть… Скажите,Почему на вещахНе рисуют лицаИх создателя? Крепкие нитиМежду нами,И нет единенью конца!

…Человечек под кисеею.Ты узнаешь:Не мне одному ты родня,Миллионы своею семьеюНазовешь ты…Но ты ведь не слышишь меня,Ты, вбирающий соску-пустышку.Неподвижный лицом,Разрумяненный сном…Сероглазого коротышкуНе увижу,Как сверстника, я за столом,

Разом станем —Он юношей, я стариком.

Дети, дети! Пока вырастаем,Все мелькает, мелькает:Фигуры людей,Птиц, деревьев… И долго не знаемНи отца мы,Ни матери даже своей.

И потом лишь, как станем мужчины,Мы отца с благодарностью видимИ мать.Да… Но их исказили морщиныИ седины,И трудно уже угадать,Что чудесница, давшая правоТут родиться,Где люди, и солнце, и мгла,Море, звезды, высокие травы, —Что тогда онаДевочкою была.Что и тот, от кого перенялиМы походку, и голос,И мужества пыл,Он (отец наш!) в далеком начале(В год рождения нашего!) —Юношей был.

Что сказать? Мне бы просто хотелось,Чтобы меж ВалентиномИ мной и женойНе распалась бы юности целость,—Чтоб недаром дышалиПод крышей одной,Чтобы зажили сердцем единым!

Чтó — года!Ведь не сам же себя человекРазукрашивает в седины!…Я стремился к друзьям,Неподкупным навек.

С детства жил я своими трудами.Если ж надобны годыЗабот и труда,Чтоб родить и своими рукамиДруга вырастить, —Что же, — потратим года!

…А из кухни доносятся звоны,Стук ножа, клокотанье воды,Аромат.Огородный, июльский, кухонный.Под давлением параКастрюли гудят.

Там жена в окруженье соседокПоднимает предпраздничнуюКутерьму.В печке пламя березовых ветокТак пылает —Как солнцу нельзя самому.

Ветви шумного дерева!ЛетомДаже червюДавали вы сумрак и тень.Нынче — вспыхните жаром и светом,Чтоб рожденья людскогоОтпраздновать день.Завтра в полдень настанет веселье,Чьи-то рукиПо рюмкам вино разольют.Станет вольно и празднично в теле.Все, кто любит меня,Непременно придут.

Что скажу я? Чем завтра отвечуГоворливым гостямЗа себя и жену?

Я, наверно, вот этою речьюВсем отвечу,Глаза поднимая к вину:— Время мчится: на стрелках четыреНе проглотишь и рюмки —Окажется: пять.Сколько кверху часовые гириНи тяни,Опускаются гири опять.

…Дни промчатся. И станет он взрослым.Посмотрев на чертыМолодого лица,Люди скажут: глазами и носомВалентин так похожНа меня — на отца.

Что ж, отрадно подумать заране,Что мелькнетИ в сиянье далекого дняГоловы моей очертанье…

Да, но будет ли мальчикПохож на меня?

Много ль общего будет меж нами?Ну, того, что сближаетСильнее, чем кровь,Что не мерят носами иль ртами…Новый житель!

В тебе повторится ли вновьВся любовь моя к этой планетеИ любовь к человеку,К нему одному?Что сулит тебе это столетье?Ты родился на светВ подмосковном дому, —

За тебя мне бояться не надоВ мире вольномШахтеров, литейщиков, швей.(Пусть боится японский микадоИль английский корольЗа своих сыновей.)Ты не будешь владеть одинокоНи стадами скота,Ни водой, ни землей.Но земля, округлившись широко,Как и с каждым работником,Будет с тобой.

Что мудрить над твоею судьбою?Так живи, Валентин,На просторах земли,Чтобы люди дружили с тобою,Чтобы вместе…Чтоб жить без тебя не могли!

Помни, Валя: за волком — волчица,И цыплята бегутЗа наседкой всегда.Но сердцами, не кровью, роднитьсяМогут только работники,Люди труда.

Может быть, не минет тебя горе.Может, дажеСлезой затуманится, глаз…Но ведь будут и радости…ВскореЗасверкают глаза твои,Сын мой! Не раз

Ты воздашь благородную славуТой, что мыла, кормила,Держала в теплеИ дала тебе долгое правоМеж людьми человекомПожить на земле.

Мать! Пока сохранится на светеНежность в теле ееИ глоток молокаИ в любви зачинаются дети, —Смерть над жизньюНе властна наверняка.

В час, когда зародилось круженье,Вышло солнце,Земля из туманов всплыла, —Ведь сначала явилось рожденье,И не первою смертьНа планету пришла!

Всех нас долго держали у груди.Всех с любовью и веройНесли на руках.Все живые и сильные люди.Славьте мать человека!Да будет так.

[1939]

Закладка:

1939

Валентин. Поэма

Ты рожден. Все слепяще и ново.Есть глаза,Но мешаются тени и свет.Есть язык, но не высказать слова.Есть и ноги и руки,А силы в них нет.

Что кричишь ты? Никто не узнает…Громче, громче!И вдруг — бесконечно легко:Что-то близится, рот закрывает. Тише…Сладко коснулось тебя молоко.

А порой колыханье, журчанье…Ты рванешься, забьешься,И все-таки тыВ этой маленькой цинковой ваннеПримешь заповедь нашуЛюдской чистоты.

Вот исчезли горячие струи,Ты дрожишь в полотенцах,Ресницы смежив,Губы выпятил, как в поцелуе.Я стою над тобою.«Ты с нами!Ты жив».Разговоров уже не вести нам:«Сколько будет их —Двое или один?Ольгою назовем? Валентином?А по-моему — дочь.А по-твоему?» — «Сын».

Покупая до срока пеленки,Неизвестную тяжестьВпервые неся,Мать — она не хотела девчонки —Почему-то хотела,Чтоб сын родился.…Время шло. И птенцы пробивалиСкорлупу.Воздвигалнся радуг мосты.И ромашки и травы вставали,От корней до вершинокВодой налиты…И на свет появился мужчинаВ дни грибовИ пудовых плодовых ветвей.

Так рождение в образе сынаСтало, может быть,Первой удачей твоей.

Что — удачей? Не знаю… Я верюТолько в то, что впервыеСтою над тобой.

Вся — меж форточкою и дверью —Наша комната сталаКак будто другой.(А не клали на стены белила,ПолотерыДо блеска не красили пол.И сиянье не озарило…)Это что?Это крошка-хозяин пришел.

Не пришел! Из родильного домаМы тебя привезлиВ подмосковный район,В наши стены, где все нам                    знакомо, —Каждый выступ,И пепельница, и флакон.

Десять дней тебе, счастие наше!Даже бабочка,Муха, жужжащая тут, —Все подвижней тебя и постарше,Даже те,Что не долее лета живут.

Жук, свистящий крылато и длинно,В каплях бури и ветреВспоенный жасмин —Все взрослее они Валентина…Ничего! Мы ещеПоживем, Валентин!

За июльской ольхой, за сосноюНам с тобойИ не увидать из окнаВсе зеленое, голубое,Многолюдное, круглое…Спи. Тишина.

Ты не слышишь гудения пара.Это поезд ведутДве людские руки.А за ним барабанов удары:Бьют дубовыми молотамиМостовщики.

Чуть примолкнут — в траве оживаетЖизни малое воинство,Жук и пчела:Человеческий слух различаетПрорубанье, копание,Шорох сверла.

В небе — гул заводской: самолеты!Нам не надо покоя!Покоя и нет.В этот мир многорукой работыТы войдешьЧерез двадцать, наверное, лет.

Спи, пока — от работы в сторонке.ОтлежишьсяВ пеленочном узком тепле, —Мы научим кривые ножонкиНеустанно и прямоШагать по земле.

…Мозг затеплится по-человечьи,За отцом повторишь ты(Как эхо вдали!)Буквы всюду прославленной речи,Пред которойЗа морем дрожат короли.

Привыкай. Упивайся вначалеСонной белою каплей, —Шепчу я любя. —Девять месяцев мы ожидалиВедь недаром тебя,Мы хотели тебя!

Девять месяцев ожиданья!…Осень (держатся слабоНа ветках плоды).…Вот январь (белизна и мельканье).…Май (и травыИ вечная песня воды!).

Девять месяцев мчался по кругуШар земной,А на нем уносило и нас.Я украдкой глядел на подругуИ увидел:Не та она стала сейчас.

Гребень, пудра, флаконов мерцанье —Все, как прежде, на столике.Даже сильнейСтало женское это желанье —Быть как можно моложе,Красивей, стройней.

Украшалася лентой, браслетомИ подолгу причесываласьПо утрам.А уж новым загадочным светомТихий лучПодымался от сердца к глазам,

И светилася в них не заботаО корзинах, о доме,Не боли в крестце.Величавое, легкое что-тоЗагоралосьВ ее потемневшем лице.

Это зрела великая сила,За которуюЮность не жалко отдать.

Это Девочка уходилаВ тихий мир фотографий.Являлася Мать.

Клава! В нашем зеленом                   альбомеЕсть одна фотокарточка.…Кажется, сад(Иль обои цветочные в доме).Вкруг большого мячаПионерки сидят.Лет по десять вихрастым                  девчонкам.Схожи галстуки.Детски улыбчивы рты…Мать, несущая миру ребенка!Разве та тонкорукая девочка —Ты?

Ну, а я? Ведь и сам я пороюВидел: новое сердцеВошло в мою грудь.Каждой женщине, встреченной мною,Уступаю любовнейНа улицах путь.

Каждый лист, повернувшийся к свету,Все живущееКровь оживляет мою.Не глазами — всем телом планетуОщущаю, как солнце, теперьИ люблю.

Все мне стало родней и знакомей.Стали зорче глаза мои,Тверже слова.И заботой о хлебе, о домеНаконец-то наполниласьГолова.

Что тут скажешь?.. И в радостной дрожиЯ сказал,Приоткрыв, как при пении, рот:— Эй, мальчишество! Юность! Ну что                                же…Ты уходишь?Прощай. До свиданья.

Ну вот,Всё прощай: торопливые речи,Впопыхах необдуманные слова,Беспокойство и узкие плечи…Понемногу яснеетМоя голова.

Город детства! Ромашки по взгорьям.Скумбрия на крючкеИ костер на песке!Там, где небо сливается с морем,Что-то скрылось —Не мальчик ли в челноке?

Пусть. Я рад, что в глазах просветлело,Что лицо изменилиГода и ветра.И в труде закалилося тело…Детство, юность, ау!До свиданья. Пора.

Но останься,Но облачком дымаНе растай в вышине,Голубой и пустой,Все, что издавна мною любимо.Единенье людское!Останься со мной.

Там, за стенами нашего дома.Залы общих собранийИ гул площадей,Где уже не в застежках альбома —Над воротами домаПортреты людей.

Пусть любовь и отвага продлится…Пусть останутсяКниги мальчишеских лет.Книги! О золотые страницы,Синих, красных пометокТускнеющий след!

Вы — со мной. Не пройдите как тени.Вы со мной.Вы меня не покинете? Да?Маяковский, Шевченко и Ленин —Вы, наставники! Будьте со мною всегда!Чтоб над шкафом, кроватью, диваномИ над всем, что собрал яВ квартире моей,Не провел бы я жизнь истуканом,Неоплаченным сторожемЭтих вещей.

Никогда я на них не молился.

Уж меня-то, наверно,Засыплют землейТак далёко от мест, где родился,Как бойца.Легкость детства!Останься со мной.

Ночь под люстрой, за разговоромС другом ПавломНад желтою рюмкой вина,Навсегда мы оставим с собою.Толпы шествий и пение хором —Пусть останутся с нами.Не правда ль, жена?

Навсегда мы оставим с собоюСчастье первых свиданийИ ночи без сна.И молчанье вдвоем под луною —Пусть оно повторится.Не так ли, жена?

Мы не молоды и не стары.Пусть, коляску катяПо квадратам торцов,Пусть войдем мы влюбленною паройВ Двери Мужества,В мир матерей и отцов!

Так шепчу я… А в комнате сонно.Спит ребенок,Укрытый от мух кисеей.Слаще трав и одеколонаАромат молокаНад подушкой цветной.

За подушкою — стол деревянныйВ чистой скатерти,С кругом электроплиты.Как любовно помыты стаканы!…Два кувшина полны:Молоко и цветы.Бант на грифе гитары… СияетКруг зеркальный,Блестят абажура шнурки:Все мерцающе отражаетОчертаниеЛюбящей женской руки.

Мы с женой что смогли, то собралиВ этих стенахДля жизни на несколько лет.…Покрывало на одеялеИ со смехомПокрашенный нами буфет…

Сколько глиняных и железныхНеприметных чудесМы расставили тут!Сколько добрых и неизвестныхМастеровЗа бесценок нам отдали труд!

Гончары и электромонтеры,Для меня смастерили выСтолько вещей…Не вступали со мной в разговорыИ откуда-то зналиО жизни моей.

Я хочу вас увидеть… Скажите,Почему на вещахНе рисуют лицаИх создателя? Крепкие нитиМежду нами,И нет единенью конца!

…Человечек под кисеею.Ты узнаешь:Не мне одному ты родня,Миллионы своею семьеюНазовешь ты…Но ты ведь не слышишь меня,Ты, вбирающий соску-пустышку.Неподвижный лицом,Разрумяненный сном…Сероглазого коротышкуНе увижу,Как сверстника, я за столом,

Разом станем —Он юношей, я стариком.

Дети, дети! Пока вырастаем,Все мелькает, мелькает:Фигуры людей,Птиц, деревьев… И долго не знаемНи отца мы,Ни матери даже своей.

И потом лишь, как станем мужчины,Мы отца с благодарностью видимИ мать.Да… Но их исказили морщиныИ седины,И трудно уже угадать,Что чудесница, давшая правоТут родиться,Где люди, и солнце, и мгла,Море, звезды, высокие травы, —Что тогда онаДевочкою была.Что и тот, от кого перенялиМы походку, и голос,И мужества пыл,Он (отец наш!) в далеком начале(В год рождения нашего!) —Юношей был.

Что сказать? Мне бы просто хотелось,Чтобы меж ВалентиномИ мной и женойНе распалась бы юности целость,—Чтоб недаром дышалиПод крышей одной,Чтобы зажили сердцем единым!

Чтó — года!Ведь не сам же себя человекРазукрашивает в седины!…Я стремился к друзьям,Неподкупным навек.

С детства жил я своими трудами.Если ж надобны годыЗабот и труда,Чтоб родить и своими рукамиДруга вырастить, —Что же, — потратим года!

…А из кухни доносятся звоны,Стук ножа, клокотанье воды,Аромат.Огородный, июльский, кухонный.Под давлением параКастрюли гудят.

Там жена в окруженье соседокПоднимает предпраздничнуюКутерьму.В печке пламя березовых ветокТак пылает —Как солнцу нельзя самому.

Ветви шумного дерева!ЛетомДаже червюДавали вы сумрак и тень.Нынче — вспыхните жаром и светом,Чтоб рожденья людскогоОтпраздновать день.Завтра в полдень настанет веселье,Чьи-то рукиПо рюмкам вино разольют.Станет вольно и празднично в теле.Все, кто любит меня,Непременно придут.

Что скажу я? Чем завтра отвечуГоворливым гостямЗа себя и жену?

Я, наверно, вот этою речьюВсем отвечу,Глаза поднимая к вину:— Время мчится: на стрелках четыреНе проглотишь и рюмки —Окажется: пять.Сколько кверху часовые гириНи тяни,Опускаются гири опять.

…Дни промчатся. И станет он взрослым.Посмотрев на чертыМолодого лица,Люди скажут: глазами и носомВалентин так похожНа меня — на отца.

Что ж, отрадно подумать заране,Что мелькнетИ в сиянье далекого дняГоловы моей очертанье…

Да, но будет ли мальчикПохож на меня?

Много ль общего будет меж нами?Ну, того, что сближаетСильнее, чем кровь,Что не мерят носами иль ртами…Новый житель!

В тебе повторится ли вновьВся любовь моя к этой планетеИ любовь к человеку,К нему одному?Что сулит тебе это столетье?Ты родился на светВ подмосковном дому, —

За тебя мне бояться не надоВ мире вольномШахтеров, литейщиков, швей.(Пусть боится японский микадоИль английский корольЗа своих сыновей.)Ты не будешь владеть одинокоНи стадами скота,Ни водой, ни землей.Но земля, округлившись широко,Как и с каждым работником,Будет с тобой.

Что мудрить над твоею судьбою?Так живи, Валентин,На просторах земли,Чтобы люди дружили с тобою,Чтобы вместе…Чтоб жить без тебя не могли!

Помни, Валя: за волком — волчица,И цыплята бегутЗа наседкой всегда.Но сердцами, не кровью, роднитьсяМогут только работники,Люди труда.

Может быть, не минет тебя горе.Может, дажеСлезой затуманится, глаз…Но ведь будут и радости…ВскореЗасверкают глаза твои,Сын мой! Не раз

Ты воздашь благородную славуТой, что мыла, кормила,Держала в теплеИ дала тебе долгое правоМеж людьми человекомПожить на земле.

Мать! Пока сохранится на светеНежность в теле ееИ глоток молокаИ в любви зачинаются дети, —Смерть над жизньюНе властна наверняка.

В час, когда зародилось круженье,Вышло солнце,Земля из туманов всплыла, —Ведь сначала явилось рожденье,И не первою смертьНа планету пришла!

Всех нас долго держали у груди.Всех с любовью и веройНесли на руках.Все живые и сильные люди.Славьте мать человека!Да будет так.

[1939]

Закладка:

[1939]

В сквере

Дворник брандспойт подымает…Может быть — солнце, а может быть —                               зной,Может быть, радость прошла надо мной, —Только я вижу: играетРадуга меж мостовой и водой…А по соседству — листва, жара,Прыгает мяч, за ним детвора.Прыгает мяч, в песок ударяя,И над газоном мельк-мельк…А большая —Женщина-няня иль женщина-матьНехотя им помогает:Играть.Где уж («за тридцать»…) — рука неверна.…Прыгает мяч, и забылась она,Вскинула руки — и легкий прыжокВслед за мячом… Пусть упал гребешок!(Меж остриями ее гребешкаДва — до чего золотых! — волоска.)Пусть!..И, откинувши челку назад,Словно подружка она меж ребят, —Хоть посылай за ней мать иль отца…

И во внезапном румянце лица,В блеске зрачков ее что-то такоеПолузабытое, полубылое:Ноги босые, и дождик, и плачВозле витрины, где выставлен мяч…

[1940]

Обыкновенные великаны

Вот ступенька последняя — за спиной.Снова шаг — и ушел ты в толпу с головой,И тебя подхватила людская волна.

(Это площадь Дзержинского, иль Ногина.Иль Арбатская площадь воскресным днем,Где авто на авто набегает,Где гудки, где в тишайшем горле людскомГромкий голос вдруг возникает.)

Погляди в эти лица шумных людейВ шляпах фетровых и беретахИ узнай в нихЭлектриков, слесарейИ бетонщиков —Переодетых!

Если сам ты в работе упорен и тих,То тебе объяснять не надо…Погляди — узнаёшь ли в любом из нихМолчаливцев, что с полувзглядаПонимают сообщников по труду?

Узнаёшь в незаметном тихонеЧародея, который у всех на видуВ сталеваровом комбинезоне?Это те, что в поля приносят шоссеИ этаж на этаж в котлованы…Великаны они, но такие, как все,—Обыкновенные великаны!

[1940]

Металлы

Вот пришел кладовщик, и вспыхнул                             свет.…Ранний час, и рабочих на складе нет.Но могэсовским солнцем освещеныИзваянья кузнечные вдоль стены.

Только золота нету у нас в дому.Серебра только нету… Да и к чему?На земле не один благородный металл.

…Слитки стали от пола до потолка,Круг небесный зубчатого маховика,Вал станочный приложен к валу…

Если ты ремесла еще не избрал,Приложи свои руки к металлу.Будет сталь неподатливой в первые дни.Неприступной и скользкой. Но ты — начни.

И, подобная золоту, косная медьПостарается ускользнуть, уцелеть,Не поддаться твоей руке.И резец не заточится на наждаке,Да.

Но знай:Победиты, вольфрамыЛюбят тех, кто тихи и упрямы,Хоть приносят вначале немало скорбей.

Пусть личнóй напильник в руке твоейБудет прыгать и портить изделия край.Дни пойдут. Будь упорен и тверд. Не                            сдавай.Отсвет стали примут твои зрачки.И упрямо выступят желваки.Затвердеет в ладони твоя рука,А у плеч расширится мускулисто.

И по многим приметамИздалекаМеталлист признает в тебе металлиста.

[1940]

В токарном цехе

Ты накинул ремень, пустил машину.Стал в круженье воздушенСтупенчатый шкив.

Вижу только твою согбенную спину.Ты молчишь,К металлу лицо обратив.

Дом твой, дети всё — позади… Пред                             тобоюТолько движутся круг чугуна и резец.Наконец-то стал ты самим собою,Молчаливый упрямец и добрый отец!

С тобой был по дому знаком (немного).Мне казалось: ты робкий и чуть смешной.А теперьВсе в тебе непреклонно и строго,Наконец-то стал ты самим собой.

В десять раз тяжелей, чем атлетовы гири,Чугуны, что лежатУ тебя в ногах.

Я догадываюсь: ты выше и шире.Чем твое отражение в зеркалах!

[1940]

Испытание

Требуются слесари не ниже 6–7 разряда.

Да, нам нужен мастер. А мастер — тот,Кто работу на собственный страх берет.

Мы тебе не дадимВ готовой резьбеИнструментов каленых острую гладь.Докажи, что ты мастер,И сам себеВсе сумей отковать и металл избрать.

От железа сталь отличить сумейИ от стали сталь —На слух и на глаз.А потом отточи, закали, владей.Если сможешь —Будь мастером среди нас.

Годы в кузне и годы над верстакомМы увидим в короткие эти дни.

Докажи, что ты мастер.О всем другом —Лишь потом разговоры.Теперь — начни.

[1940]

Уют

Есть счастье —В дождь, ноябрьскою порой,У печки заоконной, задвернойСидеть и слушать, как водопроводЖурчит… и как сонливый котУрчит в тепле…

Но есть иной уют.

…Ноябрь. Дождинки леденяще бьют,Гудит ноябрьский воздух вдоль двора…А в нашем помещении жара.Гудит огонь. Но дров и кошки нет, —Слепящий уголь излучает свет.

Дружище! Не шути с таким огнем.Металл, как щепка, погорает в нем,Чуть зазевается из нас иной.

И вот включили молот паровой.Не только шум дождя, но даже громТы не услышишь тут…

А мы втроемКлещами трижды сжали тяжкий вал,И, словно в глину, бьет металл в                         металл.

Вал в середине желт, с торца багров,А мы его ворочаем без слов.

Мы так сейчас близки! К чему слова?Когда б одна большая головаВдруг сблизила шесть наших дружных                             рук,Определяя всеНа цвет, на звук.

Мы трудимся с утра. А молот бьет.Бьет молот,И, как будто солнце жжет,На лицах наших проступает пот.Еще. Еще. Бросать нельзя.Но вот —Вал выпрямлен и почернел с торца,Изваянный по воле кузнеца.

— Довольно. Хватит, —Говорю я двум.И молот смолк… Но что за новый                          шум?Гудит сирена: кончен день труда,Сейчас мы разойдемся, как всегда.

Многооконный, многолюдный цехЗакроют…Я оглядываю всех.Как были мы близки! Сейчас — домой.И странно мне, на миг,Что за спинойЕсть комната и поманит назад,Что снова стены нас разъединят,И стекла, и квартирные огни…

Я на товарищей гляжу: ониНе думают ли то же, что и я?Они секунду медлят у огня,А угли затухают, и — светло —Нас обдает кузнечное тепло.Давно сирена смолкла. День трудаОкончен.За стеклом не льет вода.И дом твой недалёко, может быть.

Но не спешишь ты уходить.

[1940]

Промельк

Я помню чудное мгновенье…

Есть порой на московской площадиТихий промельк, секунда одна:Ни троллейбуса вдруг, ни лошади —Непонятная тишина.

Словно время на размышлениеВсем идущим на миг дано,Словно сбудется во мгновениеВсе, чем сердце порой полно.

Словно всех незнакомых ранееВ этот полдень сошлись пути,Узнаванье пойдет, братаниеВсех —С кем вместе жить и идти.

Вот уж кажется: начинается!(…Дальний оклик, веселый вскрик…)…Но вот тут-то и появляетсяНеожиданный грузовик.

Вновь машин легковых мелькание,Ветра легкая полоса.

Но не ветер, людей дыханиеОвевает мои волоса.

[1940]

Закладка:

[1940]

Обыкновенные великаны

Вот ступенька последняя — за спиной.Снова шаг — и ушел ты в толпу с головой,И тебя подхватила людская волна.

(Это площадь Дзержинского, иль Ногина.Иль Арбатская площадь воскресным днем,Где авто на авто набегает,Где гудки, где в тишайшем горле людскомГромкий голос вдруг возникает.)

Погляди в эти лица шумных людейВ шляпах фетровых и беретахИ узнай в нихЭлектриков, слесарейИ бетонщиков —Переодетых!

Если сам ты в работе упорен и тих,То тебе объяснять не надо…Погляди — узнаёшь ли в любом из нихМолчаливцев, что с полувзглядаПонимают сообщников по труду?

Узнаёшь в незаметном тихонеЧародея, который у всех на видуВ сталеваровом комбинезоне?Это те, что в поля приносят шоссеИ этаж на этаж в котлованы…Великаны они, но такие, как все,—Обыкновенные великаны!

[1940]

Металлы

Вот пришел кладовщик, и вспыхнул                             свет.…Ранний час, и рабочих на складе нет.Но могэсовским солнцем освещеныИзваянья кузнечные вдоль стены.

Только золота нету у нас в дому.Серебра только нету… Да и к чему?На земле не один благородный металл.

…Слитки стали от пола до потолка,Круг небесный зубчатого маховика,Вал станочный приложен к валу…

Если ты ремесла еще не избрал,Приложи свои руки к металлу.Будет сталь неподатливой в первые дни.Неприступной и скользкой. Но ты — начни.

И, подобная золоту, косная медьПостарается ускользнуть, уцелеть,Не поддаться твоей руке.И резец не заточится на наждаке,Да.

Но знай:Победиты, вольфрамыЛюбят тех, кто тихи и упрямы,Хоть приносят вначале немало скорбей.

Пусть личнóй напильник в руке твоейБудет прыгать и портить изделия край.Дни пойдут. Будь упорен и тверд. Не                            сдавай.Отсвет стали примут твои зрачки.И упрямо выступят желваки.Затвердеет в ладони твоя рука,А у плеч расширится мускулисто.

И по многим приметамИздалекаМеталлист признает в тебе металлиста.

[1940]

В токарном цехе

Ты накинул ремень, пустил машину.Стал в круженье воздушенСтупенчатый шкив.

Вижу только твою согбенную спину.Ты молчишь,К металлу лицо обратив.

Дом твой, дети всё — позади… Пред                             тобоюТолько движутся круг чугуна и резец.Наконец-то стал ты самим собою,Молчаливый упрямец и добрый отец!

С тобой был по дому знаком (немного).Мне казалось: ты робкий и чуть смешной.А теперьВсе в тебе непреклонно и строго,Наконец-то стал ты самим собой.

В десять раз тяжелей, чем атлетовы гири,Чугуны, что лежатУ тебя в ногах.

Я догадываюсь: ты выше и шире.Чем твое отражение в зеркалах!

[1940]

Испытание

Требуются слесари не ниже 6–7 разряда.

Да, нам нужен мастер. А мастер — тот,Кто работу на собственный страх берет.

Мы тебе не дадимВ готовой резьбеИнструментов каленых острую гладь.Докажи, что ты мастер,И сам себеВсе сумей отковать и металл избрать.

От железа сталь отличить сумейИ от стали сталь —На слух и на глаз.А потом отточи, закали, владей.Если сможешь —Будь мастером среди нас.

Годы в кузне и годы над верстакомМы увидим в короткие эти дни.

Докажи, что ты мастер.О всем другом —Лишь потом разговоры.Теперь — начни.

[1940]

Уют

Есть счастье —В дождь, ноябрьскою порой,У печки заоконной, задвернойСидеть и слушать, как водопроводЖурчит… и как сонливый котУрчит в тепле…

Но есть иной уют.

…Ноябрь. Дождинки леденяще бьют,Гудит ноябрьский воздух вдоль двора…А в нашем помещении жара.Гудит огонь. Но дров и кошки нет, —Слепящий уголь излучает свет.

Дружище! Не шути с таким огнем.Металл, как щепка, погорает в нем,Чуть зазевается из нас иной.

И вот включили молот паровой.Не только шум дождя, но даже громТы не услышишь тут…

А мы втроемКлещами трижды сжали тяжкий вал,И, словно в глину, бьет металл в                         металл.

Вал в середине желт, с торца багров,А мы его ворочаем без слов.

Мы так сейчас близки! К чему слова?Когда б одна большая головаВдруг сблизила шесть наших дружных                             рук,Определяя всеНа цвет, на звук.

Мы трудимся с утра. А молот бьет.Бьет молот,И, как будто солнце жжет,На лицах наших проступает пот.Еще. Еще. Бросать нельзя.Но вот —Вал выпрямлен и почернел с торца,Изваянный по воле кузнеца.

— Довольно. Хватит, —Говорю я двум.И молот смолк… Но что за новый                          шум?Гудит сирена: кончен день труда,Сейчас мы разойдемся, как всегда.

Многооконный, многолюдный цехЗакроют…Я оглядываю всех.Как были мы близки! Сейчас — домой.И странно мне, на миг,Что за спинойЕсть комната и поманит назад,Что снова стены нас разъединят,И стекла, и квартирные огни…

Я на товарищей гляжу: ониНе думают ли то же, что и я?Они секунду медлят у огня,А угли затухают, и — светло —Нас обдает кузнечное тепло.Давно сирена смолкла. День трудаОкончен.За стеклом не льет вода.И дом твой недалёко, может быть.

Но не спешишь ты уходить.

[1940]

Промельк

Я помню чудное мгновенье…

Есть порой на московской площадиТихий промельк, секунда одна:Ни троллейбуса вдруг, ни лошади —Непонятная тишина.

Словно время на размышлениеВсем идущим на миг дано,Словно сбудется во мгновениеВсе, чем сердце порой полно.

Словно всех незнакомых ранееВ этот полдень сошлись пути,Узнаванье пойдет, братаниеВсех —С кем вместе жить и идти.

Вот уж кажется: начинается!(…Дальний оклик, веселый вскрик…)…Но вот тут-то и появляетсяНеожиданный грузовик.

Вновь машин легковых мелькание,Ветра легкая полоса.

Но не ветер, людей дыханиеОвевает мои волоса.

[1940]

Жалобы наборщика и пояснения автора

Наборщик

Знаете, двадцать два годаЯ набираюТо песню, то стих.Буквы родного народа,Как тяжелы вы в ладонях моих!..Часто ль и в книгах вы былиТак тяжелы, как частицы свинца,А не бумаги и пыли?Часто ли книги имели сердца?

Часто, открыв переплеты,Видишь портреты плечистых                      мужчин,Годных для лучшей работы…

Вот и еще отыскался один,Требующий реала:«Дружба, — твердит, — единенье                      сердец!»А музыкальности малоИ поэтичности…И, наконец,Все о себе он судачит —Словно в семейном письме…                      А зачем?

Автор

Друг. Я вас понял, а значит —Скажем, чтоЯ обращаюсь ко всем,Кто иногда, замирая,Тянется к свету чужого окна;В шествии Первого маяСветлую радость находит сполна.Радость — едва не целуя,Плеч незнакомых касаться и рук,Видеть не толпы, а лица вокруг…

Да, без конверта пишу я —

Вам, — для спасения другаШедшие в финский мороз —Под шрапнель.

Рамки семейного кругаРазве не ваша стирала шинель!

Вам, кто с трамвайным соседомРазговорится, признав по глазамДруга, который неведом.

Пения хором любители —Вам!.Нет, не «певучее» словоНаша поэзия вольных сердец, —Мост по проекту Крылова,Став на который,Провалится лжец!

1940

Закладка:

[1940]

Жалобы наборщика и пояснения автора

Наборщик

Знаете, двадцать два годаЯ набираюТо песню, то стих.Буквы родного народа,Как тяжелы вы в ладонях моих!..Часто ль и в книгах вы былиТак тяжелы, как частицы свинца,А не бумаги и пыли?Часто ли книги имели сердца?

Часто, открыв переплеты,Видишь портреты плечистых                      мужчин,Годных для лучшей работы…

Вот и еще отыскался один,Требующий реала:«Дружба, — твердит, — единенье                      сердец!»А музыкальности малоИ поэтичности…И, наконец,Все о себе он судачит —Словно в семейном письме…                      А зачем?

Автор

Друг. Я вас понял, а значит —Скажем, чтоЯ обращаюсь ко всем,Кто иногда, замирая,Тянется к свету чужого окна;В шествии Первого маяСветлую радость находит сполна.Радость — едва не целуя,Плеч незнакомых касаться и рук,Видеть не толпы, а лица вокруг…

Да, без конверта пишу я —

Вам, — для спасения другаШедшие в финский мороз —Под шрапнель.

Рамки семейного кругаРазве не ваша стирала шинель!

Вам, кто с трамвайным соседомРазговорится, признав по глазамДруга, который неведом.

Пения хором любители —Вам!.Нет, не «певучее» словоНаша поэзия вольных сердец, —Мост по проекту Крылова,Став на который,Провалится лжец!

1940

«Порою, когда мы приходим в дом…»

Порою, когда мы приходим в дом,Где знали заране, что мы придем,Гляжу вперед на убранство столаИ вниз, где недавно порхала метла,И «как поживаете?» слышу словаИ вижу: кивает мне голова, —И тянутся руки к моим рукам —Хозяин подходит с улыбкой к нам,И в каждом, кто только глядит на нее,Улыбка родитОтраженье свое, —Я весел….Но вдруг подумаю так:Всегда ли хозяин такой добряк?

И так ли все чисто в дому — без                          гостей?

И спрашивающий о жизни моейВ ней примет участье, услышав ответ?

И грустно подумать, что, может                           быть, —Нет…

[1940]

Сердце Котовского

В Одессе, в Музее войны, хранится чудесная стеклянная банка, она наполнена спиртом, в который погружено сердце героя гражданской войны, славного комбрига Котовского.

Среди балюстрад и колоннВ Музее, в глубоком покое,Меж сабель, гранат и знаменПоставлено сердце людское.Спи, сердце…

Но спи не в земле,Где тело героя зарыто, —В спирту и в прозрачном стекле,Спи, сердце, светло и открыто.

Живучею кровью своейТы руки и мозг омывалоИ равное место сыскалоВ кругу боевого металлаКольчуг, и штыков, и мечей.

Котовский.Опять о войне —Разносятся крики в эфире.Будь с нами,Когда в тишинеПостроимся в ряд по четыре.Котовский!

…Но нет: сквозь пластыЗемли, что могилой осела,Не выступят контуры тела,Лица не проступят черты.Котовского нету. ДавноРаспалися мускулы телаИ клетка грудная истлела.Но сердце — осталось оно.О, сердце за светлым стеклом!Мы живы и знаем поныне,Что действовать острым штыком,Владеть и конем и клинкомСудьба поручила мужчине.

Изогнутый по краям,Знак свастики тянется к намЗмеей, ядовитой змеею.Разрубленною пополам…Живые, готовьтеся к бою!

Спи, сердце. Я тихо стою.Что делается со мною?Я слез по убитым не лью,Не вылечить мертвых слезою:О, даже и женщина, мать,Еще никогда не сумелаСыновнему мертвому телуВторичную жизнь даровать…Все это могу я понять,Но чудится дивное дело:

Когда и осколки гранат,И танки, и песни солдатВдруг станут виденьем былого,Когда на земле победятРаботники шара земногоИ весть о победе пройдетПо шумным одесским кварталам,

Спирт в банке окрасится алымИ сердце бойца оживет!

[1941]

Вы слышали слово вождя?

Вы слышали слово вождя?С удвоенной силой теперь —За работу!Удвоим оружье, станки, самолеты,Везде для геройства пути находя.

Проворнее!Время не ждет.Ведь знаем:Победа придет неуклонно,И — к небу подняв боевые знамена —С великой войны возвратится народ.

И тем, кто в годину войныВы слышали слово вождя?С удвоенной силой теперь —За работу!Удвоим оружье, станки, самолеты,Везде для геройства пути находя.

Проворнее!Время не ждет.Ведь знаем:Победа придет неуклонно,И — к небу подняв боевые знамена —С великой войны возвратится народ.

И тем, кто в годину войныВо славу отчизны упорно трудилсяИль в первых рядахС интервентами бился, —Какие им радости не суждены!

Но тот, кто в великом боюНичем не прославил, воитель                       неловкий.Ни шлема бойца, ни рабочей                   спецовки, —Чем жизнь он тогда оправдает                           свою?

(Глаза отводя от друзейИ слыша вокруг славословья                       героев,Как страстно захочет он, силы                          утроив,Все вновь пережить,Но достойней, храбрей…)

Так пусть же сегодня, сейчасМеж нас нерадивцев беспечных                        не будет,Пусть каждыйДля родины славу добудет.Вперед, всемогущийТрудящийся класс!

[1941]

Примечания 1

«Литературная газета», 1948, 10 января.