Стихи

Закладка:

Мориц Юнна

Стихи

Юнна Мориц

Стихи

x x x

Мое созвездье - Близнецы,

Моя стихия - воздух.

Меркурий, сердолик, среда

Приносят мне удачу.

И, как считают мудрецы,

Такой расклад на звездах

Что в среду или никогда

Я что-нибудь да значу.

Меркурий плавает во мгле,

А сердолик - в Тавриде,

А на земле - моя среда

Приносит мне удачу.

И в среду - я навеселе,

Я в среду - в лучшем виде,

Ах, в среду или никогда

Я что-нибудь да значу!

И если кто-нибудь отверг

В издательстве мой сборник,

Когда была я молода

И жизнь вела собачью,

Так значит, было то в четверг,

В четверг или в во вторник,

Ведь в среду или никогда

Я что-нибудь да значу.

Когда в один из прочих дней

Я стану легким светом,

Где в роге Млечного Пути

Пылает спирт созвездий,

Тогда я напишу ясней

Об этом же, об этом,

Откройся, третий глаз, прочти

Мои благие вести!

О СУЕТЕ СУЕТ

Не лей мне своего вина

Оно меня трезвит!

Ты недостаточно хмельна,

Хотя пьяна на вид.

А в звонком черепе моем

Такой гуляет хмель,

Что с ним вдвоем

Свое споем

И даже сев на мель!

Не потому я не напьюсь,

Что стыд - лежать в пыли,

А потому, что не боюсь

Остаться на мели.

А потому, что мой бокал

Ни разу не пустел,

И не хрусталь, а хмель сверкал,

Как бог того хотел.

Кто влил, тот знает для кого

И сколько - чтоб до дна!

Я пить не стану твоего

Трезвящего вина,

А потому что не указ

Мне планка суеты

И брать не стану напоказ

Столь низкой высоты,

А потому что не вкусна

Мне банка пустоты,

Я пить, любить и петь сильна,

Ведь я же умереть должна!

Не я бессмертна - ты!

Меняй как хочешь имена,

Ты - Суета Сует,

Ты недостаточно хмельна,

Хотя пьяна на вид!

Ты недостаточно хмельна,

Хотя на вид пьяна.

Я пить не стану твоего

Трезвящего вина.

x x x

Я не замерзла, эта дрожь

улыбки и полыни,

ей грош цена, но этот грош

в такой чеканят сини!

Допей вино и дай огня

все курят в этой чайной.

Не возвращайся без меня

в края, где наши тайны.

Ведь незаметный порошок

я сыплю с ворожбою

тебе не будет хорошо

с другими, как со мною:

не та у них нега и злоба,

и струны не те дрожат,

и мы это знаем оба,

пройдя этот скушный ад.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

В развалинах мерцает огонек,

Там кто-то жив, зажав огонь зубами.

И нет войны, и мы идем из бани,

И мир пригож, и путь мой так далек!..

И пахнет от меня за три версты

Живым куском хозяйственного мыла,

И чистая над нами реет сила

Фланель чиста и волосы чисты!

И я одета в чистый балахон,

И рядом с чистой матерью ступаю,

И на ходу почти что засыпаю,

И звон трамвая серебрит мой сон.

И серебрится банный узелок

С тряпьем. И серебрится мирозданье.

И нет войны, и мы идем из бани,

Мне восемь лет, и путь мой так далек!..

И мы в трамвай не сядем ни за что

Ведь после бани мы опять не вшивы!

И мир пригож, и все на свете живы,

И проживут теперь уж лет по сто!

И мир пригож, и путь мой так далек,

И бедным быть для жизни не опасно,

И, господи, как страшно и прекрасно

В развалинах мерцает огонек.

ТЕ ВРЕМЕНА

Ему было семь лет.

И мне - семь лет.

У меня был туберкулез,

А у бедняги нет.

В столовой для истощенных детей

Мне давали обед.

У меня был туберкулез,

А у бедняги нет.

Я выносила в платке носовом

Одну из двух котлет.

У меня был туберкулез,

А у бедняги нет.

Он брал мою жертву в рот,

И делал один глоток

И отмывал в церковном ручье

Мой носовой платок.

Однажды я спросила его,

Когда мы были вдвоем:

- Не лучше ли съесть котлету в шесть,

А не в один прием?

И он ответил: - Конечно, нет!

Если в пять или в шесть,

Во рту остается говяжий дух

Сильнее хочется есть.

Гвоздями прибила война к моему

Его здоровый скелет.

У меня был туберкулез,

А у бедняги нет.

Мы выжили оба, вгрызаясь в один

Талон на один обед.

И два скелетика втерлись в рай,

Имея один билет!

ВОР

Зимой сорок третьего года

видала своими глазами,

как вор воровал на базаре

говяжьего мяса кусок

граммов семьсот

с костью.

Он сделал один бросок

и, щелкнув голодной пастью,

вцепился зубами в мякоть

и стал удирать и плакать.

Караул! Мое мясо украли!

вопить начала торговка,

на воре сплелась веревка,

огрели его дубиной,

поддели его крюком,

дали в живот сапогом,

схватили его за глотку,

а он терзал и заглатывал

кровавый кусок коровы.

Тут подоспел патруль

и крикнул торговкам:

- Сволочи!

Вас и повесить мало!

Дайте ребенку сала!

Выпучив лютый взгляд,

оторопела свора

и разглядела вора:

вор на карачках ползал,

лет ему было десять,

десять или двенадцать,

слезы его и сопли

красного были цвета.

Бабы перекрестились:

- Господе Иисусе,

зверость на нас нашла!

Стали сморкаться, плакать,

вору совать капусту,

луковицу, морковку,

круг молока замороженного.

Но вор ничего не взял,

только скулил, скулил,

только терзал, терзал

кровавый кусок коровы.

Зимний пылал закат,

когла его уводили

в патрульную караулку.

Он выбросил кость на дороге,

ее подняла торговка

и прилепила к мясу,

которое продавала,

кость была мозговая!

Кушайте на здоровье...

ЗАБЫТЫЕ МЕЛОДИИ

Сажали мы картошечку

На третий год войны,

Нашли мы в ямке брошечку

Неслыханной цены:

Горел там яхонт в золоте,

Заморский изумруд,

За эту прелесть в городе

Продуктами берут!

В коробочке сафьяновой

Мы всю ее нашли,

Богачке Колбасьяновой

С три короба сплели:

"Жила царица в Персии,

Носила платье клеш

И по семейной версии

Любила эту брошь.

Однако, плача глазками,

Сняла ее с груди,

Когда наш прадед ласковый

Сказал: - Прощай! Не жди!"

Богачка Колбасьянова

Надела платье клеш,

Богачка Колбасьянова

Схватила эту брошь,

Дала из масла лесенку,

Из хлеба табурет

За брошечку, за песенку,

За наш голодный бред!

Юнна Мориц

---------

В ЧАС РАССВЕТНЫЙ

Под этим снегом спит моя земля,

моя трава и мой цветок заветный.

Как волны за бортами корабля,

сугробы наплывают в час рассветный.

Фонарь во мгле мерцает маяком,

и мачтою скрипит под ветром тополь...

Переплываешь сквер одним рывком,

захлебываясь вьюжистым потоком.

И в этой зыбкости, в болтанке штормовой,

ведя за ручку сонного ребенка,

ты задеваешь звезды головой,

чтоб знал, как хорошо с тобой, как звонко,

как ничего не страшно, как светло,

как нежно, как таинственно, как свято!..

Как сердце высоко твое цвело

над снеговыми безднами Арбата...

Как пело, как серебрянно мело,

как весело, как плавно вы летели,

как сердце высоко твое цвело

и улыбалась боль в крылатом теле.

СЕРВАНТЕС В ТУРЕЦКОМ ПЛЕНУ

Двадцативосьмилетний Сервантес в

сентябре 1575 года, возвращаясь на

галере из Неаполя вместе со своим

братом, был захвачен в плен пиратами и

отвезен в рабство в Алжир, где он 5 лет

пробыл в плену у турецкого правителя

Алжира Гассан-паши. Он трижды пытался

бежать из плена, не терял веры в свободу

и крепил эту веру в других благодаря

своей отваге и жизнелюбию.

Ангел божий, ангел белый,

Ангел дымчатый, сквозной!

Что со мною ты не делай,

Все же сладок путь земной.

У действительности - клещи,

У действительности - плеть,

Отвратительные вещи

Мне приходится терпеть.

Все же лезу вон из кожи,

Чтоб не рухнуть в мир иной,

Ангел белый, ангел божий,

Ангел дымчатый, сквозной!

Нет числа моим страданьям,

Испытаньям нет числа...

Сколько душу мы ни раним,

Жизни радость ей мила.

Вынесть можно только с верой

Эту стужу, этот зной...

Ангел божий, ангел белый,

Ангел дымчатый, сквозной!

Твоя воля звонче крови

В черный час и в светлый час,

Оборвать на полуслове

Можешь каждого из нас.

Укрепи мне душу, тело

Откровеньями верну,

Ангел божий, ангел белый,

Мне приснившийся в плену.

x x x

Я цветок назвала - и цветок заалел,

Венчик вспыхнул, и брызжет пыльца.

Птицу я назвала - голос птицы запел,

Птенчик выпорхнул в свет из яйца.

День и час назвала - и, как здесь повелось,

Этот день наступил, этот час.

Я дитя назвала, и оно родилось

И останется жить после нас.

Я еще назову кое-что из того,

Что пока безымянно, темно.

Закладка:

СОЛО НА ТРУБЕ

Узел молний свивается туго,

Раскаляется трубная медь,

Чтобы ангельский голос оттуда

Нас оплакать хотел и воспеть.

Это наше священное право

Остро, вечно нуждаться в любви,

Чтобы ангел светился и плавал

Над тобой, как над всеми людьми.

В лабиринты магической меди

Дует огненно-черный трубач.

Он подобен горящей комете,

Извергающей пенье и плач:

Это наше священное право

Остро, вечно нуждаться в любви,

Чтобы ангел светился и плавал

Над тобой, как над всеми людьми!

Пламя белое, звездная пена

Вихри вьют на висках трубача,

Плачет кровь и поет, как сирена,

Во вселенское ухо журча:

Это наше священное право

Остро, вечно нуждаться в любви,

Чтобы ангел светился и плавал

Над тобой, как над всеми людьми.

Нет нам счастья без этой корысти

Без любви, разделенной на всех!

Музыканта лиловые кисти

Пахнут медью, как воздухом снег.

Он слюну из трубы выливает,

Отрывая мундштук от губы,

И пленительный блюз напевает,

Выливая слюну из трубы.

И пленительный блюз напевает

Его ангел, летящий домой,

И на Млечном Пути оставляет

След, похожий на негра с трубой.

Ю.Мориц

------

ТАБЛИЦА ЭЛЕМЕНТОВ

I

У людей, обладающих чувством юмора,

как правило, очень грустные лица.

У Зощенко, например...

Если б открыл Менделеев

элемент мировой печали,

это была бы формула,

слившая две улыбки

Зощенко и Джоконды.

II

Я помню, как ночью по радио

поэт и певец Брассанс

уверял французскую публику,

что он ее ненавидит

и мечтает уйти со сцены,

в деревне писать романы,

ковыряться в своей земле.

Это слишком банально для шутки,

это пахнет испорченным вкусом

и похоже на скверный характар

("Нам бы Ваши заботы, Брассанс!"),

но если б открыл Менделеев

элемент мировой тоски,

это была бы формула

одинокой предсмертной ненависти

к жизни, пошедшей прахом

ради публичной славы.

III

Наших детей и клоунов

связывает любовь,

некое обожанье

потому что многое правильно,

но совсем не имеет значения.

А многое предосудительно

и содержит сплошные ошибки,

но имеет большое значение.

Эта великая путаница

чудесно сгущается в цирке

и там превращается в праздник,

но слишком растянута в жизни

и порой превращается в ад.

Если б открыл Менделеев

элемент мирового абсурда,

это была бы формула,

слившая воедино

слезы ребенка и клоуна

на планете железных правил,

где ничто уже не имеет

собственного значения.

...Лимон - это очень кисло,

но ужасающе просто

получить лимонад из лимона,

из лимонада - лимон? - никогда!

ИЗ ЦИКЛА

"РИМСКИЕ ПОРТРЕТЫ"

Римский сенатор

Марк Порций Катон

Во втором веке

до нашей эры,

Бичуя роскошь,

издал закон,

А также принял

строжайшие меры,

В том числе

и смертную казнь,

За вопиюще роскошную жизнь!

На поприще этом

он пышно расцвел

И стал главою

правящей касты,

Одних изгнал,

а других довел

До гроба.

Но вот ведь какие контрасты

Знает история

древних времен:

Римский сенатор

Марк Порций Катон

Богатства сгребал

несусветные порции,

Ничуть не блюдя

никакие пропорции!

Сенат привлекал его

раз пятьдесят

К ответственности

за нарушенье закона.

Но покуда другие

за роскошь висят

В петле,

проклиная законы Катона,

Он строит дворцы,

покупает рабов,

А также устраивает процессы

В борьбе против мощных

своих врагов

За народные якобы интересы.

А речи в защиту Катона в сенате,

Чины получая за это

и почести,

Орет Сципион,

его друг и приятель,

Итак,

не страдает Катон

в одиночестве!

Ростовщиком

он становится вскоре,

Ссужая золото

под проценты.

Его рабы

оформляют в конторе

Деловые бумаги,

счета,

документы.

Отлично работает бухгалтерия,

А он продолжает

свое лицемерие:

Списки в сенат

составляет дотошно,

Преследуя граждан,

живущих роскошно,

И лет через триста

за это пройдоху

Одобрит Плутарх,

прославляя эпоху!

Римский сенатор

Марк Порций Катон

Был патриотом

римской твердыни:

Венки получая в Греции,

он

Беседовал с греками

лишь по-латыни

(Эллинским слогом

владея прекрасно!),

За это Плутарх

его хвалит ужасно!

О греке Эсхиле

Катон говорил,

Что если б Эсхил

итальянцем родился,

Тогда бы он, может,

на что-то сгодился,

А так не волнует Катона Эсхил!

Бывало,

когда ему денежки прут,

С торговлей везет

и с карьерой военной,

Катон сочиняет

прославленный труд

О сельском хозяйстве,

весьма современный!

Ведь римский сенатор

Марк Порций Катон,

Пока расправлялся

за роскошь

с другими,

На сельском хозяйстве

нагреб миллион

И опытом

мог поделиться

с другими!

Цветущий, прожженный,

прославленный тип!

Отвратен!

Отвратен!

И мерзок - до рвоты!

Хоть в нем

и талант ни один не погиб,

И сделал он много

полезной работы,

И, роскошь бичуя,

он был молодец

Предвидел последствия

римского рая.

Но жутко,

что истину знает подлец,

Ее как наложницу

употребляя.

Ю.Мориц

------

СНЕГОПАД

Снега выпадают и денно и нощно,

Стремятся на землю, дома огибая.

По городу бродят и денно и нощно

Я, черная птица, и ты, голубая.

Над Ригой шумят, шелестят снегопады,

Утопли дороги, недвижны трамваи.

Сидят на перилах чугунной ограды

Я, черная птица, и ты, голубая.

В тумане, как в бане из вопля Феллини,

Плывут воспарения ада и рая,

Стирая реалии ликов и линий,

Я - черная птица, а ты - голубая.

Согласно прогнозу последних известий,

Неделю нам жить, во снегах утопая.

А в городе вести: скитаются вместе

Та, черная птица, и та, голубая.

Две птицы скитаются в зарослях белых,

Высокие горла в снегу выгибая.

Две птицы молчащих. Наверное, беглых!

Я - черная птица, и ты - голубая.

Качаются лампочки сторожевые,

Качаются дворники, снег выгребая.

Молчащие, беглые, полуживые,

Я - черная птица, и ты - голубая.

Снега, снегопады, великие снеги!

По самые горла в снегу утопая,

Бежали и бродят - ах, в кои-то веки

Та, черная птица, и та, голубая.

x x x

Следить за болью уходящей... Замереть.

И на нее сквозь череп свой смотреть

в затылок, где пора бы анальгину

уменьшить эту боль наполовину,

потом на треть

и след ее стереть!

Но тикает, как часики во тьме,

она в какой-то раскаленной точке,

и этот звук, подобно гулкой бочке,

в моем бессонном катится уме,

где восстают живыми из могил

былые муки, пытки, пораженья,

и так велик источник этих сил,

что боль кончается

путем самосожженья.

ДАЙТЕ МНЕ ВАШУ СКУКУ!

Поезд летит во мраке,

в Крыма полночной басме,

в звездах, в железных искрах

в красных слезах колес.

Цепь тарахтит на баке.

Вспыхивает и гаснет

фонарь - как в кино артистка.

Ветер. Дым папирос.

Дайте мне вашу скуку,

я расскажу вам что-то

простое, как ваше детство,

таинственное, как путь.

Я вам сочиню разлуку,

тревогу, любовь и муку,

цель сочиню и средства,

а если как след копнуть,

я вам сочиню столетья

вашей чудесной жизни,

я вам сочиню размахи

таких небывалых сил,

что вырастут ваши дети,

и вы победите страхи,

и козни, и все болезни,

и вспомните - колесил

какой-то вагон по Крыму

("Дайте мне вашу скуку!

Я расскажу вам что-то,

таинственное - как путь..."),

и было там ветра-дыму

("Я вам сочиню разлуку..."),

и лязга на поворотах,

и вы не могли уснуть,

а жизнь обещала косность,

и вечную грубость быта,

и явное малокровье

надежд, что когда-нибудь...

Но ("Дайте мне вашу скуку!")

доверчиво и открыто

вы слушали пустословье,

таинственное - как путь,

таинственное - как память,

как воля скалы и воска,

как ритмы Луны и саги,

как истина с детских уст!

Но кто-то не дал увянуть

пророчеству, отголоску

цыганистой колымаги,

стихии магнитных чувств!

И то, что казалось пусто

словием, звонством, бредом,

уже расцветало густо

и требовало скорей

жизнь удлинить - до хруста!

смириться с ее расцветом.

...Колеса перебегали

с дактиля на хорей.

И жизнь обещала муку,

крупную ломку быта,

громы над головою,

крепкую перекруть,