Степановна

Глава 1

Февраль настоящего года // Пятью месяцами позже дня Х

Степановна торопилась на работу. Невысокая полноватая фигурка колобком катилась по привычному маршруту. Шаркали обутые в старомодные бурки ноги; руки то и дело заполошно взмахивали, ловя равновесие. Плохо вычищенная дорога – неровная, ухабистая, в комьях смёрзшейся наледи – словно бы специально мешала идти, то проваливаясь под ногами, то вздыбливаясь в самые неожиданные моменты.

Степановна шла, не останавливаясь – не хватало ещё опоздать! – однако ноги особо не поднимала, предпочитая вот так, по-старушечьи. Осторожность не повредит. И всё же, сделав очередной шаг, она почувствовала, как подошва сапога прижала нечто скользкое, твёрдое и тут же нога выстрелила вверх. Предательская льдинка исчезла в темноте, и Степановна в попытке устоять взмахнула руками так, что ручки сумки выскользнули из пальцев, а сама сумка взлетела в воздух.

Пряники!!!

Чудом оставшись на ногах, Степановна засеменила вперёд, вытянув перед собой руки в надежде подхватить падающее сокровище, однако ноги снова подвели и она, опрокинувшись назад, всё же растянулась плашмя на сером комковатом льду. Рядом, с глухим шлепком приземлилась сумка.

Лёжа на спине, Степановна растерянно смотрела в подёрнутое снежной пеленой небо. Огромное облако прямо над ней напоминало формой материк. Какой именно – она не могла вспомнить.

«Убилась», – думала она, боясь даже пошевелиться – а ну как перелом? В её-то возрасте.

Потом она подумала о всех, кто будет её ждать и, наконец, решилась – опасливо шевельнула пальцами рук. Получилось. Воодушевившись, она попыталась слегка согнуть ноги. И это удалось. Тихонько радуясь своему везению, Степановна осторожно перевернулась на бок и потихоньку села. Ничего не болело – толстая куртка и шапка с капюшоном сберегли её. Она подгребла к себе сумку, ещё немного посидела, переводя сбившееся дыхание. Неподалёку, невидимые в зимнем утреннем сумраке, вяло побрёхивали бездомные собаки. В нескольких шагах от неё одинокой миниатюрной кометой прочертил огненную дугу выброшенный с балкона окурок. Спасибо, что не на голову.

Степановна поднялась и продолжила путь сквозь серое морозное утро, благо идти оставалось всего ничего. Миновав длинный, будто китайская стена дом, она повернула за угол и невольно затаила дыхание. Там, за углом притаилась стылая полутьма – тускло светящиеся фонари остались позади. Последние, те, что сиротливо притулились к самому забору детского сада, как обычно не работали.

«Совсем начальство за порядком не следит», – вздыхала про себя Степановна, едва ли не на ощупь пробираясь вдоль забора. Вот и калитка снова отворилась с противным стонущим скрипом. Тротуар не чищен – как детишки по нему ходить должны? Хоть сама за ломик с лопатой берись.

В подсвеченном мутным лунным диском полумраке приземистое здание детского сада с погашенными окнами казалось совсем чёрным, силуэтом напоминая распластавшееся по земле многоглазое чудище – то ли притаившееся, то ли издыхающее. Мрачный вид навевал странные гнетущие мысли, будил неясные образы в подсознании. Словно ночные мохнатые насекомые с цепкими лапками, они ползали в голове, вызывая к памяти то, что давно должно было быть забыто…

Степановна помотала головой.

«Просто садику давно нужен хороший ремонт», – отгоняя их, словно дворник метлой свору бродячих псов, практично подумала она.

У крыльца, как всегда, вышла заминка. Обледеневшее, высотой в четыре ступени, оно будто бросало вызов любому, кто осмелился бы к нему приблизиться. Вздохнув, Степановна пошла на штурм – забраться получилось с трудом: ступеньки выпрыгивали из-под ног словно толстые лоснящиеся жабы. С трудом одолев их, наверху она притопнула пару раз, чтобы отряхнуть с сапог снежное крошево. Затем отворила тяжёлую входную дверь и вошла внутрь…

…В детском саду Елена Степановна Давыдова работала вот уже без малого тридцать лет. Пришла молоденькой хохотушкой с дипломом о неполном высшем педагогическом образовании и с двухлетней дочкой на руках. Взяли воспитателем с условием в ближайшие годы доучиться.

Сначала для всех она была Леночкой, потом превратилась в Елену Степановку, а там как-то незаметно и просто в Степановну. Отработала двадцать девять лет – ни единого взыскания, ни одной жалобы от родителей. А уж дети в ней души не чаяли: как говорится – педагог от Бога. Работала, от души любя то, что делала и ничего менять в своей жизни не собиралась.

Пока не появилась Верочка, будь она неладна. Так уж вышло, что выполнить обещанное и доучиться у Степановны так и не получилось – то одно, то другое. И наличие у новенькой высшего образования дало ей возможность занять должность воспитателя. Нет, закон, конечно, был на стороне Степановны, но человеческий фактор, как водится, сыграл свою роль. Заведующая вызвала её для личного разговора.

– Елена Степановна, вы бесспорно одна из лучших наших воспитателей, – нервно постукивая по столу длинным тёмно-красным ногтем, без долгих предисловий начала она, – и будь моя воля, вы бы и дальше работали на прежней должности…

Услышав слово «прежней», Степановна с трудом подавила едва не вырвавшееся из груди испуганное оханье. Дальше всё было как в тумане, из которого до неё доносились лишь отдельные слова – «многочисленные заслуги», «огромный стаж», «мы вас ценим», «но вы же понимаете», «статус заведения», «молодой перспективный специалист»... Ну разумеется, Степановна всё понимала – её время прошло, следовало уступить место молодым. Да, она могла протестовать. Нашлись бы и те, кто её поддержали. Однако всё это было уже ни к чему – Степановна осознавала, что просто не готова конкурировать с теми, кто моложе, стройнее, увереннее в себе, эффектнее… Следовало посмотреть правде в глаза – в свои пятьдесят с хвостиком она выглядела далеко не так хорошо, как та же заведующая, бывшая её ровесницей – имела лишний вес и старомодную манеру одеваться, и куда лучше находила общий язык с детьми, чем с их родителями.

Да, Степановна отлично понимала, что подтолкнуло заведующую сделать такой выбор и не была на неё в обиде. Ну, почти. Она и слова не сказала, постаравшись принять перемены как должное и уступить дорогу молодому специалисту, но в её душе с тех пор поселились печаль и разочарование. И на самом донышке, к её же удивлению, – немножко злости.

Но не прошло и трёх месяцев, как ей отчаянно – как утопающему воздуха – стало не хватать занятий с детьми, возни с методичками и подготовки к утренникам. Оказавшись от всего этого в стороне, она вдруг почувствовала себя никому ненужной старой калошей. Глядя на коллег, ей хотелось что-то подсказать, исправить по своему вкусу, но её мнение больше не играло никакой роли. Да, поначалу ей вроде бы кивали, поддакивали, но фактически всё делали по-своему, а вскоре перестали даже и кивать. И день за днём таская туда-сюда подносы с едой, Степановна чувствовала, как внутри неё растёт и крепнет обида. На работе, в круговерти дел, ещё удавалось держаться, не выпуская эмоции наружу, а вот дома, в одиночестве, настигнутая бессонницей, она часами смотрела в потолок и снова и снова давала себе зарок не мучиться и немедленно уволиться. Но ночь заканчивалась и, преисполненная каких-то призрачных надежд, Степановна вставала и шла на работу, забыв о данных себе клятвенных обещаниях.

За годы работы она привыкла приходить пораньше, не изменяла себе и сейчас. Вот и сегодня, тихонько проскользнув мимо невидимого в полутёмном тамбуре дремлющего сторожа, она поднялась на второй этаж и направилась к своей группе.

В здании было на удивление холодно.

«Опять экономят…» – мысленно привычно вздохнула Степановна. Большая круглая луна, осоловело заглядывая в окна, следовала за ней, вычерчивая на противоположной стене причудливые тени. Степановна на стену не смотрела. Боялась. И стыдилась себе в этом признаться и ничего не могла с собой поделать. Страшилась даже глазом покосить в сторону – знала, за её невысокой тенью следует другая, куда выше…

Она поспешно оборвала себя, не позволив оформиться недозволенной мысли. Переложив оттягивающую руки сумку из правой в левую, трижды истово перекрестилась. Сумка была полна домашних пряников – у внука Севы, что ходил в её группу, сегодня маленький юбилей. Первые пять лет жизни. Представив шебутного белоголового крепыша – верного почитателя её выпечки – Степановна невольно заулыбалась. Воображение живо расправило крылья и полетело – она воочию увидела, как выкладывает на большое ярко раскрашенное блюдо округлые глазурованные пряники с восхитительными вкусами: лимонными, апельсиновыми, клубничными, шоколадными… Это всегда помогало – кажущийся бесконечным выстуженный коридор незаметно кончился.

Она добралась до своей группы, вошла в коридорчик и заученным за долгие годы движением поспешно ткнула клавишу выключателя. Та клацнула вхолостую – свет не загорелся. Степановна ощутила внутри противный колючий холодок. Последнее время она – стыдно признаться – стала по-настоящему бояться темноты. В темноте мерещилось всякое: и скользящие на грани видимости размытые извивающиеся тени, и пропитанные какой-то потусторонней злобой стонущие звуки. А вдруг как не загорится, вспугнутой подбитой птицей мелькнула заполошная мысль. Степановна, холодея, снова в мыслях представила Севу, сделала судорожный глубокий вдох и, истово веруя в чудо, щёлкнула выключателем ещё раз. Образ внука – светлый и чистый – будто бы разогнал сгустившуюся тьму и под потолком, потрескивая и задорно подмигивая – мол, что, испугалась? – зажглись люминесцентные лампы. И всё вокруг преобразилось – стали видны светлые стены и красочная детская мебель, а выкрашенная в белый цвет вешалка гостеприимно протянула Степановне изогнутые рожки.

– Ну и славно, – Степановна вытерла вспотевшее лицо, покосилась на руку – пальцы мелко дрожали.

– Вот ещё напасть, – она поставила сумку с гостинцами на лавочку и сердито встряхнула кистями. На самом деле её больше пугала не сама дрожь, а то, что она не могла вспомнить, когда это началось. То ли в этом месяце, то ли в прошлом, то ли ещё раньше…

Чтобы успокоиться, Степановна оглядела помещение. Как же хорошо здесь! Уютно, спокойно. И уже тепло – сторож Митрич, проспавшись, наконец-то добавил градусов. Вдоль одной стены сияли свежей краской лавочки, вдоль другой поблёскивали новеньким глянцем нарядные шкафчики, похожие на гигантские цветные клавиши; на дверцах танцевали и выделывали кульбиты разные зверюшки и герои мультфильмов. Помнится, когда красили, детям самим разрешили выбрать кому какого нарисуют. Сколько радости было, писка-смеха всякого!

Степановна скинула на рогатую вешалку пуховик, переобулась и повернулась к зеркалу пригладить волосы. Увиденное заставило её недоверчиво вглядеться в своё отражение. Странно, но без объёмной одежды она вовсе не выглядела полной. Но когда-то она была такой – Степановна хорошо это помнила. Да и обвисшие щёки и дряблые контуры тела под шерстяным балахоном непрозрачно намекали на слишком быстрое похудение. Напрягать память было бесполезно – в последнее время прорехи в воспоминаниях становились всё гуще. Видимо, возраст брал своё и тело подводило всё чаще.

Смахнув непрошенную слезу и подхватив сумку, Степановна прошла в группу. Переодевшись в рабочий белоснежный халат, сунула сумку в стол – с Верочкиных глаз подальше. И вовремя – из коридорчика с яркими шкафчиками донёсся дробный перестук каблуков. Степановна жалобно сморщилась – и что эту мадаму приносит так рано? Ладно ей, одинокой пожилой женщине, заняться особо нечем – муж умер, дочь замужем и единственного внука сама воспитывает. Степановна только и видится с ним что в садике. А эта? Молодая, замужняя, с дитём. Ей то чего в такую рань не спится?

– Вы уже здесь? – входя в группу и волоча за собой сына Владика, вместо приветствия буркнула «мадама».

Эту Верочку, как с лёгкой руки сторожа Митрича обслуживающий персонал окрестил новенькую, Степановна сразу невзлюбила. Да и за что её было любить? Всегда идеально накрашенная, ногти залакированные, причёска – волосок к волоску, а что толку-то? Степановна видела её насквозь – Верочка была из тех, что действуют строго по инструкции, не понимая разницы между абстрактной усреднённой личностью и живым человеком. Чего стоил её красный диплом о высшем педагогическом образовании по сравнению с настоящим Божьим даром? Одни амбиции и теории у неё. Она и с собственным сыном-то не справлялась, не то что с чужими.

Степановне иногда до зуда хотелось подсказать новенькой воспитательнице что и как надо правильно сделать – успокоить раскапризничавшегося малыша, ненавязчиво дать совет молодой неумелой мамочке или растерявшемуся папаше. Но куда там! К Верочке и подступиться-то было нельзя. Посмотрит холодно, вздёрнув красивые тонкие брови, и будто стену изо льда вокруг себя выстроит – ни перелезть через неё, ни докричаться. В такие моменты жившая на донышке души Степановны злость начинала кипеть и бурлить, будто магма в жерле проснувшегося вулкана. Она поднималась всё выше, душа Степановну невысказанными словами, постепенно перерастая в самую настоящую ярость. Но она и с ней научилась справляться, это оказалось не так уж и сложно – стоило лишь представить, что Верочки больше нет. Например, пропала по пути на работу – ну мало ли что может случиться… И почти сразу же внутри разливалось блаженное тепло, становилось легче.

– Доброго утречка, Вера Алексеевна, – игнорируя неуместный вопрос, поздоровалась Степановна, впрочем, безо всякой надежды на ответное пожелание. – Как прошли ваши выходные?

Так и вышло – поджав губы, Верочка, свободной рукой поправляя окутывающий хрупкие плечи кроваво-красный шёлковый шарфик, демонстративно процокала мимо нянечки, обдав ту лёгким ароматом духов. Степановна тихонько вздохнула и проводила «мадаму» внимательно-колючим взглядом – нелюбовь была взаимной и она прекрасно об этом знала. Верочке хотелось бы видеть в помощниках молодую женщину, с прогрессивными – на это она упирала особенно – взглядами, а не тётку предпенсионного возраста с замашками клуши-наседки. Она этого даже не скрывала. Степановна же, заведомо будучи в проигрышном положении, страдала молча и безответно. Ей только и оставалось вспоминать как с детками занималась, как с прежней нянечкой за чайком беззлобно косточки коллегам перемывала. И тихо ненавидеть нынешнее своё занятие – в хлорке купаться, отмывая туалеты. И ненавидеть Верочку ненавидеть: её идеального цвета лицо, нарисованные брови и кукольные губы, складывающиеся в лицемерную улыбку лишь в присутствии родителей и заведующей. А особенно высокомерно вздёрнутый подбородок над ослепительно-белой шеей, сегодня прикрытой длиннющим шёлковым шарфом в тон кирпично-красному платью. Вот бы затянуть его потуже… На мгновение перед Степановной возникло упоительное видение Верочкиных брыкающихся ног в элегантных туфельках, каблуками царапающих пол…

Осознав, о чём думает, она поспешно вскинула ладонь к губам, будто каким-то образом родившиеся в её голове образы могли выплеснуться наружу потоком слов. Виновато стрельнув глазами в сторону воспитательницы, она убедилась, что Верочка, поправляющая перед зеркалом шарфик, ничего не заметила. Потом поискала глазами Владика – темноволосый кудряш уже успел вырваться из материнского захвата и сразу же по обыкновению забился в угол, почти полностью скрывшись между большим плюшевым медведем и красочно расписанным кукольным домиком. Теперь его оттуда и калачом не выманишь, мысленно вздохнула Степановна. Разве что… Она заговорщически улыбнулась мальчишке и, запустив руку в сумку, заманчиво пошелестела бумагой, в которую были завёрнуты пряники.

Уловка сработала – Владик заинтересованно выглянул из своего угла. Степановна вытащила из сумки руку и показала ему один оттопыренный палец. Сделала вид, что напряжённо думает и к первому пальцу добавила второй. Третий палец выпрыгнул будто бы сам. Словно испугавшись, она прижала его, но он тут же оттопырился снова. Владик засмеялся и по устилающему пол разноцветному коврику на четвереньках перебежал к столикам и тут же оседлал стул. Степановна приложила указательный палец к губам, призывая малолетнего сообщника до поры до времени хранить молчание.

В коридоре хлопнула дверь – начали подходить родители с детьми.

Постепенно группа заполнялась. Предстоял ещё один день – шумный, насыщенный, в чём-то трудный, но притом составляющий весь смысл жизни Степановны. За тридцать лет она прикипела к садику душой и телом. Да будь её воля, она бы и жила здесь! Лишь бы не возвращаться в пустую трёхкомнатную квартиру, где её никто не ждал. Любимые ею сортовые фиалки, которым была отдана целая комната и половина жизни, умерли уже больше года назад, когда расстроенная понижением по работе, Степановна едва ли не на месяц напрочь забыла о них. А когда немного отошла и вспомнила, то её растерянному взгляду предстали лишь скрюченные почерневшие кустики. Труд многих лет – любовно выращенная с черенков коллекция от многочисленных селекционеров – безвозвратно пропал. Она так и не поняла, как могла допустить подобное.

Именно там, в залитой марганцовочным светом фитоламп комнате, полной жалких цветочных трупиков, она впервые увидела странную чёрную тень, затаившуюся между стеллажами. Но что только не померещится сквозь пелену слёз… Степановна просто закрыла дверь и больше никогда не открывала, сделав вид, что ничего не произошло.

Без цветов ей стало совсем некуда себя девать. Она бродила по своей пустой слишком огромной для неё одной квартире, не замечая следующей по пятам тени, что, будто бы питаясь её злобой, тоской и раздражением, потихоньку становилась всё больше и отчётливее... Подумав, Степановна насмелилась поменять трёшку на однушку, а остаток денег отдать дочери, но зять – удачливый бизнесмен – как оказалось, меньше всего нуждался в помощи тёщи.

Дополняя список неприятностей, начало подпрыгивать давление. Не желая никому докучать своими проблемами, а ещё больше страшась натолкнуться на равнодушие, Степановна глотала прописанный врачом клофелин и молчала.

Оборвав поток мысленных сожалений, она встряхнулась и взглянула на часы. Как по команде, снова хлопнула дверь и в коридоре раздался знакомый голосок. Следом басистое пожелание сыну хорошо провести день и ещё один трусливый хлопок. Степановна проглотила оскорбление – зять привёл внука и чтобы лишний раз не видеться с тёщей, сбежал. В группу ворвался Сева – раскрасневшийся, в блестящем бумажном колпачке – и тут же на ковре взорвал хлопушку с конфетти, сопроводив действие радостным воплем. Степановна ахнула, невольно рассмеявшись, но при взгляде на воспитательницу осеклась – Верочка, не моргая, смотрела на россыпь разноцветных кружочков. Гневно сведённые брови подрагивали, словно крылья готовой броситься на жертву хищной птицы. От злости у неё даже кончик носа побелел.

– Я прошу вас навести порядок, – процедила она. Степановна беспрекословно поспешила за веником и совочком, попутно шикнув на внука.

Прибравшись, она вышла в коридор. Высыпав конфетти в ведро, подняла голову и с трудом удержалась от вскрика – у двери стояла неясная тёмная фигура. Да это же просто тень, мелькнула спасительная мысль. Степановна прошла к вешалке, суетливо поправила пуховик. Покосилась на тень – маленькая, бесформенная, безобидная. Привидится же... И тут же за спиной кто-то всхлипнул. Она резко оглянулась – между лавочкой и шкафчиком с весёлым оленёнком, скорчившись в три погибели и вжав голову в худенькие плечики, сидел мальчик. Ахнув, Степановна склонилась к нему.

– Мишенька, ты что тут делаешь?

Мальчик икнул, вскинул на неё мокрые глаза – обычно голубые, а сейчас бесцветно-водянистые, словно выжженные страхом – и зашептал нянечке в лицо.

– Прячусь… И вы прячьтесь, Еленстепанна…

– От кого же? – машинально выдохнула Степановна и тут же осеклась. Ох, лучше бы не задавать ей такого глупого вопроса. Ведь и так понятно – от кого. Мишенька тихонько шмыгнул носом.

– А Чёрный Человек разве сегодня не придёт?

Разом, с неприятным металлическим прищёлкиванием замигало несколько ламп. Степановна едва не подавилась. Прижав ладонь к губам мальчика, она торопливо забормотала ему в лицо:

– Что ты, Мишенька? Нельзя о таком говорить! Молчи! Молчи!

Ещё больше напуганный реакцией нянечки, Мишенька только молча таращил глазёнки, пуская ей в ладонь тёплые слюни. Убрав руку, Степановна вытерла ладонь о халат и подняла мальчика. Силком усадила его на лавочку и укоризненно погрозила пальцем.

– Ай-яй, – она покачала головой, – такой большой, а нарушаешь правила. Нельзя говорить о том, о чём ты недавно сказал. Тогда ничего и не случится. Не будешь больше? А за это… – она на мгновение задумалась, – за это Степановна угостит тебя вкуснющими домашними пряниками. Какие хочешь? Сладенькие или кисленькие?

Пахнуло духами – в коридор выглянула Верочка. Скривила тонкие яркие губы.

– Вам за завтраком не пора?

– Уже иду, – Степановна покорно поднялась с колен, увлекая за собой Мишеньку. Верочка вскользь глянула на зарёванного мальчугана, но ничего не сказала – только цыкнула раздражённо и скрылась в группе. Степановна повернулась к мальчику и, достав носовой платок, вытерла ему лицо.

– Всё хорошо?

Он снова плаксиво сморщился, но пересилил себя и едва заметно кивнул. Степановна ласково поправила слипшиеся на его лбу светлые волосы.

– Дуй в группу, а я скоренько за завтраком. А к чаю у нас будет сю-юрпри-из, – нараспев произнесла она и улыбнулась. Мысленно посмаковала слово, покатала его на языке, словно сладкий леденец, насладилась каждой буквой. Прекрасное слово. Чудесное. У неё и для Верочки приготовлен сюрприз – в сумке помимо пряников лежало ещё кое-что. Ничто не испортит долгожданный день рождения внука.

Повторяя про себя заветное слово, она, переодевшись из рабочего халата в пищевой, поспешила на кухню. Вернувшись с подносом, расставила тарелки и кружки. Отдельно поставила заботливо пол-литровый термос с кипятком для Верочки. Огляделась – та, прямая как выкрашенная в красный цвет жердь, сидела за своим столом, уткнувшись в методичку, то и дело что-то отмечая в ней карандашом.

– Налить вам кофе, Вера Алексеевна? – бесхитростно глядя на неё, как можно дружелюбнее спросила Степановна. – Я, вот, с кипяточком подсуетилась…

Воспитательница подняла голову – в больших карих глазах мелькнуло удивление, отчего Верочка из ледяной королевы вдруг превратилась в растерянную молодую женщину. Волшебство длилось лишь мгновение – исчезло, как не бывало, смазав всё впечатление, будто неудавшийся фокус.

– Будьте любезны, – она сжала губы и снова клюнула страницу карандашом.

Степановна достала из шкафчика Верочкину кружку под мрамор с серебряной чайной ложечкой и баночку кофе. Отмерила две неполных ложки, залила кофейную горку кипятком, бросила туда одну белую таблетку подсластителя и ещё три желтоватых без вкуса и запаха, о которых Верочка ничего не должна была знать. Размешала напиток и, благовоспитанно держа кружку за ручку, подошла к коллеге.

Искоса глянув на неё, Верочка едва заметным кивком поблагодарила и вновь уткнулась в методичку.

«Всё правильно я сделала», – бесстрастно глядя на неё, подумала Степановна и жалкие крохи сомнений, что последнюю неделю царапали ей нутро, растаяли как дым.

Вернувшись к столу, она с минуту постояла, краем глаза наблюдая за тем, как Верочка, изящно отогнув мизинец, не спеша подносит кружку к губам и делает небольшой глоток, и ушла за чаем. К её возвращению с кашей было покончено. Она сноровисто собрала посуду, расставила чайные кружки и блюдца. Снова глянула на Веру – та неспешно затачивала карандаш, кофе не был допит и наполовину.

«Выпила бы уж всё побыстрее, тоскливо поглядывая на часы», – думала Степановна, коря себя за нерешительность – надо было сразу больше таблеток класть.

Немного подождав, она, стыдясь самой себя, боком прикрывая сумку с гостинцами, прошла к детским столикам. Однако этот неуклюжий манёвр её не спас.

– Вы снова домашнее принесли? – отложив карандаш и брезгливо глядя на сумку, скривилась Верочка.

– Так у Севочки сегодня День рождения, – попыталась оправдаться Степановна. Верочкины брови взлетели вверх.

– Что, конфет не могли в магазине купить? Или печенья?

– Так домашнее лучше же… – несмотря на недовольство воспитательницы, Степановна под гомон оживившихся в предвкушении угощения ребятишек принялась выкладывать на стол бумажные пакеты с гостинцами.

Верочка с кислым видом наблюдала за её действиями.

– А что если отравление?

Злость вспыхнула внутри Степановны, как разлитый бензин, в который бросили зажжённую спичку, и обжигающими ручейками побежала по венам.

«Вот же дура непробиваемая! – Мелькнула ожесточённая мысль. – Мадама чёртова, ничего не понимает, а туда же – отравление!»

– Да какое там отравление… – не решаясь на открытый бунт, забормотала она вслух, – маслице, сметанка, всё ж деревенское…

– Я об этом и говорю! – Верочка слегка повысила голос. – Что там с рук продают? Вдруг несвежее?

– Так что ж, я не разбираюсь разве… – Степановна теребила в руках край опустевшей сумки. Губы от обиды дрожали, пальцы тоже. – Сама ж деревенская…

– Оно и видно, – Верочка дёрнула затейливо причёсанной головой. – Ну сколько раз вам говорить? – Голос у неё стал злой, пронзительный. – Придётся к заведующей идти! А иначе – никак!

Степановна, шумно дыша, принялась сворачивать сумку. На самом деле гнева заведующей она не боялась – вот уж как двадцать лет они с Ольгой Игоревной были знакомы и всегда относились друг к другу с симпатией. Но было очень обидно – до прихода Веры Алексеевны никаких проблем с угощениями не возникало. Как и со многим другим.

Она окинула взглядом злосчастные пряники и вдруг замерла. Когда она испекла их? Вчера вечером? Сегодня ночью? Она не помнила.

– Владик! – Резкий окрик заставил задумавшуюся Степановну испуганно оглянуться. Сын воспитательницы вместе со всеми стоял у блюда с заманчиво посверкивающим глазурованными боками пряникам. Верочка, вперив в сынишку злобный взгляд, будто бы пыталась его загипнотизировать.

– Владик! Не смей это трогать!

Владик насупился и протянул руку к блюду.

– Владик! – Верочкина ладонь с грохотом припечатала стол. – Я что сказала?!

Степановна стиснула руки – ну, конечно, сейчас эта ведьма отнимет у пацана пряник. Он, само собой, разревётся. Как и всегда. Надо было ещё до завтрака кофе ей предложить.

Оттягивая неизбежное, она тоскливо взглянула в окно. На улице уже совсем рассвело – утро переоделось из тёмно-серого в ярко-синее. Бледно-золотое солнце робко облизывало не сумевшие спрятаться в тень сосульки. По ветвям рябин сновали шустрые воробьи. Скоро – через какой-нибудь месяц – начнут раскрываться почки… В воздухе запахнет сладостью… Степановна вздохнула, мазнула взглядом по детям, дружно жующим пряники. Отчего в этот прекрасный день у неё такое скверное предчувствие? Неужели из-за этой глупой ссоры?

Ну не верилось ей, что посреди такого чудесного солнечного дня может прийти… Усилием воли она отогнала от себя дурные мысли. Но словно накатывающие на берег волны, они тут же вернулись. Придёт, непременно придёт Чёрный Человек. А за ним – Белый, который станет тыкать в неё длинной холодной иглой... И снова всё полетит в тартарары.

И это обязательно случится. Вот уже и мелкая стычка между матерью и сыном разрослась до размеров скандала. Будто подражая людям, воробьи на рябине затеяли свару – один клюнул другого, тот – третьего. Последний ответил – растопырив коготки, крохотным коршуном налетел на обидчика. В воздух взвились перья, пух. Рассорились не на шутку. А потом из общей кучи-малы выпал окровавленный уже ни на что непохожий комок. Шлёпнулся на снег, остался лежать неподвижной кучкой растрёпанных перьев. Остальные разлетелись кто куда. Только потревоженные ветви рябины качались, добавляя к кровавому пятну вокруг крохотного птичьего тельца красные капли.

«Разве ж воробьи так дерутся?» – Степановна ошарашенно разглядывала место побоища. Словно из-за плотной тканной занавеси слышались крики Верочки и озлобленные вопли Владика. Сейчас вывернется из материнских рук, хлопнет дверью и убежит, мелькнула будто кем-то подсказанная отрешённая мысль.

Через мгновение послышался болезненный возглас Верочки – вырываясь, Владик сломал ей украшенный затейливым маникюром ноготь. Хлопнула дверь. Так и есть, убежал.

Степановна обречённо повернулась к группе. Дети, присмиревшие было во время ссоры, вновь принялись расхватывать пряники. Стук с улицы заставил Степановну оглянуться – на подоконнике сидел растерзанный воробей, смотрел на неё мутными бусинами глаз, стучал в окно сломанным клювом с почти оторванной нижней частью, оставляя на стекле багровые разводы. Поначалу вялые, удары постепенно становились всё сильнее. Вот уже после одного появился крошечный скол, от которого во все стороны побежали тонкие змеящиеся трещины, стремительно превращающиеся в затягивающее оконный проём паутину. А за окном уже сгущался лиловый сумрак…

В тамбуре особенно громко и как-то обречённо хлопнула входная дверь, послышались тяжёлые неверные шаги. Словно подчиняясь странной цепной реакции, один за другим затихали детские голоса, испуганно округлялись рты на вытянувшихся мордашках. Мутнели от ужаса глаза. Одно за другим звонко трескались и рассыпались в мелкие осколки окна. На стенах чернела, сворачивалась хлопьями и осыпалась краска.

Пахло гарью, старым пожарищем. Воздух на улице стремительно наливался синевой и грязным пурпуром, будто вспухающая на теле гематома. Со всех сторон тянуло холодом.

Кто-то дёрнул оцепеневшую Степановну за полу халата. Она опустила глаза – Мишенька испуганно смотрел на неё снизу вверх. Странное затмение окрасило его личико в неприятно-зеленоватый цвет, ощеренные меж бледными губами маленькие острые зубы крепко сжимали небольшой округлый камень.

– Мишенька, где ты взял это… – Степановна попыталась забрать камень, разжав детские пальчики, но тут дверь в группу шумно распахнулась. Коротко и сдавленно выдохнула Верочка.

Степановна, уже зная, что именно увидит, медленно и обречённо подняла глаза на дверь. И не ошиблась. Чёрный Человек всё же пришёл.

Сентябрь прошлого года // День Х

Он стоял в дверном проёме – высокий, широкоплечий, красивый. Портила его только неестественная напряжённая улыбка. За годы работы Степановна хорошо научилась разбираться в людях. Этого мужчину, несмотря на его внешнюю браваду, что-то очень сильно тревожило. От него пахло страхом и безысходностью.

– Вы за кем? – Она настороженно оглядела его потрёпанные джинсы и кажущуюся слишком просторной тёмную куртку. Будто с чужого плеча, машинально отметила она про себя. И спрятанные в карманах руки словно бы сжаты в кулаки…

Незнакомец улыбнулся ещё шире, но нервный тик, дважды дёрнувший вниз уголок рта, превратил улыбку в оскал.

– Я папа Владика.

Степановна напряглась. Нет, она, конечно, знала, что у Владика есть отец, но зачем он явился? Хотя, кто знает, какие там у них с Верочкой планы. Уж ей-то о них точно бы не рассказали.

– А его нет. – Она заколебалась, не зная, посвящать ли его в подробности происшедшей между матерью и сыном ссоры. Так и не решившись, оглянулась, ища взглядом Верочку – пусть сама разбирается с благоверным – и застыла в удивлении. Эта бледная женщина с трясущимися губами ничуть не напоминала всегда надменную хладнокровную Верочку. Можно было подумать, что она в ужасе. Но кого она так боится? Мужа??

Недоумевая, Степановна повернулась к нему и уже сама испугалась – его ставший остекленевшим взгляд иначе как безумным и назвать-то было нельзя. Невольно она отступила на шаг, но словно выведенный из ступора этим движением, мужчина вдруг ринулся вперёд, сметя её с дороги. Степановна отлетела к стене, больно ударившись об неё, и на секунду выпала из реальности.

– Влад! – Как в тумане услышала она срывающийся мужской крик. – Влад, живо ко мне!

– Ты что вытворяешь? – кричала в ответ Верочка. Заплакал кто-то из детей, рёв подхватили ещё несколько.

Оттолкнувшись от стены и слегка пошатываясь, Степановна зашаркала на пост охраны.

– Немедленно уйди отсюда! – Взяв себя в руки, Верочка начала подниматься со стула, однако её вдруг повело в сторону и, чтобы не упасть, она ухватилась за край стола, едва не перевернув его.

– Руслан! – выкрикнула она и её голос сорвался. Муж оглянулся и двинулся на неё.

– Т-ты! – запинаясь и брызжа слюной, рычал он. – С-сука! Где пацан?!

Когда между ними оставалось не больше двух-трёх шагов, Верочка вскинула руки, словно защищаясь. Руслан взвыл, крутанулся на месте, метнулся в одну сторону, тут же, словно передумав, рванул в другую, отшвырнул с дороги кукольный домик, поддел ногой табурет. Испуганно завопили дети. Степановна, уже почти в дверях, остановилась. Там же Сева! Она тут же забыла обо всём, кроме того, что внуку грозит опасность. Единственное что сейчас имело значение – схватить его в охапку, закрыть собственным телом! Она по-утиному проковыляла за спиной громящего группу безумца, отыскала взглядом перекошенное ужасом бледное личико Севы. Метнулась к нему, скривившись от прострелившей спину боли, обхватила одной рукой худенькие плечики, другой оттёрла мокрые глаза.

– Ничего, ничего, – горячо зашептала в ухо, – дяденька сейчас уйдёт.

– Я знал, что этим кончится! Живо сядь! – орал тем временем «дяденька». Он швырнул Веру обратно к стулу и она упала на него, словно большая кукла. Вцепилась обеими руками в край стола, нависла над ним, пытаясь прийти в себя.

– Та-ак… – Блуждающий по группе взгляд Руслана остановился на обнимающей внука Степановне.

– Вот вы, – он поманил её пальцем, – сейчас пойдёте и найдёте моего сына. Только сделаете это так, чтобы никто ничего не заподозрил. Иначе… – он протянул вперёд руки, демонстрируя ей крупные мозолистые ладони с длинными узловатыми пальцами, – иначе я передушу этих маленьких поганцев как курят. Сколько успею. А я быстрый, когда хочу. Понятно?

– Да, понятно… – Степановна старалась держаться, но ей действительно было страшно. Этот человек точно был сумасшедшим. На его подёргивающемся от неукротимых эмоций лице мутные воспалённые глаза казались двумя омутами безумия. И нечто, жившее в них, металось внутри, готовясь вырваться на свободу.

– Бабуля… – захныкал Сева, едва она сделала шаг, и попытался уцепиться за её халат.

– Ага… – протянул Руслан с исковерканной тиком понимающей усмешкой, – так это внучек…. Тем лучше. Иди-ка сюда, малец.

Он сгрёб его за шкирку и подтащил к себе. Степановна волчицей кинулась к нему – отнять, защитить! – но куда там.

– Куда! – Раскрытая ладонь пихнула её в лицо – не больно, но унизительно. Степановна мотнула головой – нашла время думать о себе! – но тут же застыла на месте. Сева стоял, испуганно раскрыв рот, косясь на лежавшие у себя на плечах руки Руслана.

– Видишь? – Большие пальцы коснулись шеи мальчика. – Р-раз и всё.

Перепуганная, Степановна перевела умоляющий взгляд на Верочку и сразу поняла, что помощи от неё не дождёшься – Верина голова моталась из стороны в сторону, словно у тряпичной игрушки. Клофелин, наконец, подействовал.

– Руслан… – вдруг изменившимся голосом хрипло позвала она. – А кто это с тобой?

С трудом удерживая падающую на грудь голову, она пристально глядела ему за спину. Руслан невольно оглянулся – никого. Он расплылся в понимающей ухмылке, игриво и в тоже время недобро погрозил жене пальцем.

– Сыграть со мной вздумала?

Не отвечая, Вера продолжала напряжённо вглядываться ему за спину. Не обращая больше на неё внимания, Руслан повернулся к Степановне.

– Вам что-то неясно? – Он неожиданно встряхнул Севу и тот отчаянно надрывно заревел. Степановна, всплеснув руками и охнув от боли в ушибленной спине, кинулась из группы.

– Потом постучите дважды по два раза! – донеслось вослед.

В коридоре Степановна обессиленно привалилась к двери. Странное тягостное оцепенение овладело ею – стало вдруг безразлично, что случится с детьми, если у Руслана окончательно сдадут нервы. Всё казалось расплывчатым, нереальным. Хотелось опуститься на пол и просто тихонечко сидеть, ни о чём не думая.

Сгоняя наваждение, Степановна встряхнулась – нужно было немедленно привести Владика. К счастью она знала, где он может быть – был у них на втором этаже живой уголок с рыбками и цветами. Очень милый и уютный, настоящее убежище. Проходя мимо, Владик всегда с интересом и какой-то неясной тоской смотрел в его сторону.

Она было побежала, но, вспомнив предостережение, перешла на шаг – перед глазами всплыло тоненькое горло внука, обхваченное грубыми мужскими ладонями. Степановна помотала головой, прогоняя кошмарное видение. Идти, к счастью, было недалеко – миновав ещё пару поворотов, она вышла к живому уголку. Вгляделась в тёмно-зелёные буйные заросли папоротника и сразу же увидала маленькую застывшую фигурку, прилипшую к одному из аквариумов.

– Вла-адик… – тихонько нараспев позвала она.

Он оглянулся. На стекле, там, где он прижимался к нему лицом, осталось мутное пятно. Надо бы протереть, совершенно не к месту подумала Степановна.

– Там твой папа пришёл и они с мамой тебя зовут, – оттирая рукавом халата пятно, она попыталась улыбнуться. – Мама хочет извиниться. Она больше не станет запрещать тебе кушать угощение вместе со всеми.

Владик шумно шмыгнул носом, в заплаканных глазах промелькнуло недоверчивое удивление.

– Разве правда?

Степановна ощутила болезненный укол в самое сердце. Имеет ли она право на обман?

«Ну так ведь его ждёт отец, – успокаивая себя, подумала она, – разве ж отец сделает сыну что-то дурное?»

Она просто отведёт Владика к родителям, а там уж они сами договорятся. А ей надо в первую очередь о Севочке подумать.

– Ну конечно, золотой. Конечно, правда. Пойдём?

Она протянула мальчику чуть подрагивающую руку. Вздохнув, он неуверенно вложил свои пальцы в её ладонь.

– Пойдём скорее!

До группы, терзаемая страхом за Севу, Степановна добралась как в тумане, не замечая, что волочит за собой всхлипывающего Владика ничуть не лучше, чем недавно Верочка. Трясущейся рукой постучала в дверь условным сигналом. В приоткрытой щели показалась половина лица Руслана, мутный глаз с крошечным зрачком настороженно оглядел помещение за её спиной.

– Входите…

Владик тут же втиснулся внутрь, прижался к отцу, по-щенячьи зарылся лицом ему в живот. Захныкал:

– Почему тебя опять ночью не было?

Глуповато улыбаясь, Руслан молчал и часто похлопывал сына по спине.

– Да входите же, – шикнул он на Степановну.

Она с трудом протиснулась, растерянно оглядела пустую группу и почувствовала, как часто застучало сердце.

– А дети где?

– В спальне, – не оглядываясь, буркнул Руслан.

Степановна взглянула на запертые двери спальни, перевела взгляд на Веру – уронив голову на грудь, та исподлобья глядела перед собой бессмысленным взглядом.

И на Степановну отчего-то снизошло спокойствие. Но то было не светлое умиротворение, а тёмная решимость человека, наконец-то готового совершить дурной, но необходимый поступок. Потому что время пришло. Потому что или сейчас или никогда. Словно проснувшийся на дне реки обросший тиной чудовищный сом в глубине её разума зашевелилась и поднялась на поверхность самая тёмная потаённая мысль – та, что так часто возникала при взгляде на Верочку, а потом не давала спать по ночам. Казалось бы, беспомощность Веры должна была вызвать жалость или сочувствие, но вместо этого в душе Степановны вскипела чёрная удушливая злоба.

Она быстро оглядела помещение. На Веру никто не смотрел – отец и сын были полностью заняты друг другом. Самый что ни на есть подходящий момент. И козёл отпущения имеется. Да ещё и сам явился.

Не сводя с Верочки глаз, Степановна подошла к ней и взяла со стола только недавно заточенный карандаш. Ещё раз взглянула на Руслана – тот так и стоял к ней спиной, полностью закрывая собой Владика. Не мешкая, она сдёрнула с Верочкиной шеи шарфик и обомлела – белую кожу уродовали багровые синяки, по нескольку с каждой стороны. Степановна бросила взгляд на Руслана – он что, её душил? Внутри пугливой мелкой рыбкой шевельнулось нечто похожее на жалость. Верочка шевельнула рукой и коснулась Степановны холодными пальцами, будто просила помощи. Та вздрогнула и тряхнула головой. Ну уж нет! Не давая себе времени передумать, она нащупала у основания Верочкиного горла ямку, приставила к ней карандаш и резко нажала на него. Тонкая кожа разорвалась на удивление легко, заострённая деревяшка вошла в плоть с мягким хлюпающим звуком. Из раны тут же обильно заструилась кровь и Верочка коротко всхлипнула. Помогая себе второй рукой, Степановна вогнала карандаш поглубже и уложила и без того заваливающуюся Верочкину голову на стол. Поправила шарфик, замаскировав краями расползающуюся по столу кровь. На красном фоне почти и не видно ничего. Дело сделано – мир ничего не потеряет без этой гадины. Она даже мужу с сыном не нужна.

За окном неожиданно взвыла сирена. Руслан встрепенулся, повёл по группе ошалелым взглядом, отыскав Степановну.

– Ты вызвала полицию… – безо всяких интонаций произнёс он, отодвинул в сторону сына и странным раскачивающимся шагом двинулся к ней. За его спиной колыхалась изломанная тень. Чёрная, неестественно громоздкая, она напомнила Степановне что-то, что она уже когда-то видела... Степановна засмотрелась на неё, неловко отступила от Веры, уверенная, что Руслан сейчас увидит тело жены, пропитавшийся кровью шарф и всё поймёт. Но он смотрел только на неё – с пугающей усталой решимостью.

– Старая тупая корова, – обречённо выдохнул он, – что тебе было неясно? Ну, вини теперь только себя.

Она затрясла головой, отрицая обвинение, но он с силой схватил её за руку, едва не выдернув из сустава, протащил через группу и вышвырнул наружу. Степановна ухватилась было за косяк, но захлопнувшаяся дверь ударила по пальцам, сломав их.

Она взвыла и выдернула руку из ловушки, содрав с пальцев кожу и ногти. На несколько мгновений боль вытеснила все остальные ощущения. Зажимая здоровой рукой покалеченную, Степановна сползла на пол, сквозь собственные завывания слыша рычащий голос Руслана, такой громкий, что он почти заглушал другие крики и плач...

Стиснув зубы, она соскребла себя с пола, и всем телом навалилась на дверь. Когда та распахнулась, Степановна не устояла и упала на колени.

– Сюда! – Хрипло выкрикнула она. – Сева! Сюда!

Двери спальни распахнулись и на пороге показался он… И глядя на него, Степановна даже на время забыла о собственной боли. Но напугали её не распахнутый в непрекращающемся вопле рот и не безумные глаза, ставшие двумя провалами в ад. И даже не раскинутые в стороны руки с судорожно сжимающимися и разжимающимися пальцами. А извивающееся за спиной чёрное облако, очертаниями отдалённо напоминающее человеческую тень.

А потом побежали дети. Маленькие фигурки оббегали его и устремлялись к спасительному выходу. Он не сразу заметил их, а когда увидел, бросился следом. И Степановна поднялась, встав у него на пути, полная решимости помешать, не дать догнать ни одного из них.

Он врезался в неё, сметя с дороги, как локомотив сметает оказавшийся на рельсах автомобиль. Но в отличие от автомобиля, у Степановны были руки, точнее одна рука. Она вцепилась ею в его одежду, повиснув на нём всем весом и замедлив. Он схватил её за волосы и попытался оторвать от себя, но она держала крепко. И тогда над ней нависла тень…

Степановну обдало сокрушительной волной ледяной ненависти и навалившаяся темнота, в которой не было ни Руслана, ни вонзающегося в горло Верочки карандаша, ни детских криков, показалась ей долгожданным и благословенным спасением от безумия мира, в котором она тонула.

* * *

Степановна очнулась от резкого запаха. Хрипло закашлявшись, она разлепила глаза и увидела чью-то руку, что тыкала ей под нос едко пахнувшую ватку. Степановна оттолкнула руку и с трудом огляделась.

Вокруг суетились люди. Много людей. Люди в белых халатах, люди в оранжевой одежде, люди в полицейской форме... Кто-то приложил ледяной компресс к руке Степановны. Звучали многочисленные голоса.

– Там же тревожная кнопка была установлена! У воспитательницы под столом! – надрывно кричал кто-то. – Им же всем инструктаж проводили! Почему никто её не нажал?

Молодой человек с взлохмаченными волосами вопросительно смотрел прямо на Степановну. Она встретилась с ним глазами и завыла в голос.

Октябрь прошлого года // Месяцем позже дня Х

Она пришла чуть раньше, чем обычно – к половине шестого утра. Лишние свидетели ей были ни к чему. Искоса глянула на прилепившуюся над входом видеокамеру. Ишь ты, меры безопасности приняли. Много им их меры помогли в прошлый раз.

Ничуть не заботясь о записи, Степановна плюнула в камеру и забарабанила в запертую входную дверь.

– Митрич, это я! Степановна! Открой!

Через некоторое время внутри раздалось шарканье и дверь приоткрылась.

– Степановна, ты? – Сторож подслеповато прищурился на неё через порог. – А тебя, чо, уже выпустили?

– Выпустили, Митрич, – поправляя шерстяной платок, согласно вздохнула Степановна, – к чему им меня держать-то?

– Так ты ж вроде… – сторож замялся, пожевал губами, – того… болеешь…

От него пахло шерстяными носками и сигаретным дымом.

«Старый вонючий козёл», – невинно глядя на него, желчно подумала Степановна.

– Сам ты того, – она беззлобно отмахнулась и юркнула внутрь, тут же направившись к лестнице.

– А ты куда это? – Запоздало спохватился Митрич, но она уже поднималась по ступеням. – Ты ж не работаешь тута боле!

– Ой, не смеши меня! – Степановна визгливо рассмеялась, будто стеклянные шарики по полу рассыпала. – Не работаю! Да кто ж такое сказал?

– Э, ты погоди, погоди! – Старик зашаркал за ней, запнулся и едва не упал. Степановна с кривой полуулыбкой наблюдала за его действиями.

– Давай документики твои проверю, – Митрич доковылял до лестницы и протянул к нарушительнице скрюченную артритом ладонь. – А то влетит мне.

– Ну погляди документики мои, – снисходительно протянула она, вынимая из сумки пару дней назад украденный в больнице гвоздезабивной пистолет. Пистолет был тяжёлый и приходилось помогать себе второй рукой, но её словно кто поддержал и направил, подсказав, что нажать и куда бить. Степановна хакнула от напряжения и всадила старику в лоб двухдюймовый гвоздь. Сторож надсадно крякнул и всплеснул руками, схватившись за торчащую изо лба железку. Меж пальцами тут же вспухла пена, охватив их красно-белой бахромой. Глаза Митрича вытаращились и словно у неисправной куклы закатились под лоб.

Степановна опустила пистолет и подула на левую руку – от усилия снова заболели недавно зажившие пальцы. Митрич, всё ещё на ногах, хватался за железку, будто надеялся вытащить.

– Сдохни уже, – с ноткой жалости буркнула Степановна и, будто послушавшись, сторож кулем рухнул к подножию лестницы, лицом сосчитав нижние ступени. Ноги в потрёпанных чёрных ботинках пару раз дёрнулись и замерли.

– Груда костей, а туда же, – Степановна презрительно качнула головой. – Проверяльщик…

Она взглянула на пистолет едва ли не с нежностью. Впервые он попался ей на глаза около недели назад, когда прогуливаясь по больнице, она забрела в неработающее боковое крыло. Там шёл ремонт – громоздились строительные леса, повсюду лежали инструменты. Время подошло к обеду и бригады на месте не было. Только один продолжал работать…

Степановна, словно заворожённая, не могла отвести взгляда от инструмента, напоминающего формой большой пистолет, с помощью которого он собирал перегородку, крепя друг к другу доски толщиной с мужскую ладонь. В какой-то момент «пистолет» разрядился и мужчина, оттянув пружину, заправил в него новую ленту с гвоздями.

Степановна отступила назад и, крадучись, вышла из коридора.

На следующий день после выписки она отправилась в строительный магазин. Неловко улыбаясь, подошла к молодому консультанту и через двадцать минут вышла с пневматическим реечным нейлером – «подарком для внука».

Теперь она с облегчением бросила его на пол – хоть и выбирала полегче, но всё равно тяжеловат для неё. Да и для того, что она собралась сделать, гвоздобой уже не поможет…

О Чёрном Человеке ей рассказал Сева. Внук приходил к ней каждую ночь. Когда в палате выключали свет и замолкали голоса, он появлялся из темноты и садился к ней на кровать. Не обвинял, не плакал. Просто прикасался маленькими холодными ладошками к её мокрому от слёз лицу и тихо шептал, что о том, что боится Чёрного Человека. И другие дети тоже боятся. Те, которые не сумели спастись.

«Кому я не сумела помочь», – с беспощадной прямотой к самой себе думала Степановна. Вина грызла её словно обезумевшая крыса в подожжённой клетке, пытающаяся пробить себе выход сквозь живое тело. И потихоньку убивала её.

И тогда Степановна решила уничтожить Чёрного Человека…

– Сейчас я, сейчас, внучек, потерпи маленечко… – бормотала она, преодолевая ступеньку за ступенькой. Добравшись до группы, остановилась передохнуть: в больнице её, конечно, подлатали, но вот внутри – и это Степановна отчётливо ощущала – сломалось что-то слишком важное. И теперь она была как дом с дырой в стене – сколько его не топи, тепло так и будет уходить сквозь неё.

Она достала из сумки литровую бутылку растительного масла и задумчиво покачала её в руках. Улыбнулась в пустоту. Смерть не страшила её – жить ей больше было незачем: после похорон дочь с зятем отказались с ней общаться. Общее горе не сблизило их, а напротив, окончательно отдалило друг от друга. Открывая бутылку, Степановна ни о чём не думала – просто разливала масло по ковру, стараясь сделать это как можно равномернее. Когда за её спиной что-то заворочалось, ей не было нужды оглядываться. Она прекрасно знала кто это – Чёрный Человек, явившийся с безумным мужем Верочки, и оставшийся здесь.

Выронив бутылку, она неловко чиркнула спичкой – прежняя чувствительность к пальцам так и не вернулась. Спичка сломалась, не загоревшись, и упала на пол. Степановна достала сразу две и чиркнула снова.

Где-то в глубине группы раздалось негромкое сипловатое покашливание. Послышался неровный звук шагов, словно кто-то на ощупь шёл на каблуках.

Степановна медленно подняла голову – Верочка, вся в красном, как и в свой последний день, вышла из темноты и встала на границе света и тени, в упор глядя на неё. Спички почти догорели и огонёк принялся покусывать Степановне пальцы, но она этого не почувствовала. Несколько мгновений они – убийца и жертва – просто смотрели друг на друга. Потом Верочка потянула за шарф и он красной струящейся лентой пополз вниз, обнажая багровеющую посреди её горла дыру. Дыра размеренно пульсировала – её края то вспухали, то опадали. Степановна не могла отвести от неё глаз – эта пульсация притягивала, завораживала, вызывая желание заглянуть глубже. А потом посредине проклюнулась выпуклая точка и тут же принялась судорожно вращаться, будто желая выбраться наружу. Ещё миг и окровавленный измятый воробей выпорхнул из раны и неловко приземлился на один из столиков. Встряхнулся, осыпав его изломанными перьями и заковылял по нему, оставляя за собой грязно-красные следы. Остановившись у самого края, он искоса и будто бы с хитринкой взглянул на Степановну. Она посмотрела в ответ – выдерживать его взгляд было легче, чем Верочкин.

Лёгкая боль в кончиках пальцев заставила её опустить глаза – догоревшие спички рассыпались в сжимающих их пальцах. Охнув, она достала ещё две.

Верочка вдруг шевельнулась и слегка наклонила голову, будто пытаясь заглянуть ей за спину. Степановна замерла, глядя как она медленно вытягивает руку перед собой, словно призывая её оглянуться.

Степановна слабо улыбнулась и помотала головой – нет, смотреть назад она не будет. Она и без того знает, что Чёрный Человек там. Это Руслан привёл его, не Степановна. Он всё натворил – распсиховался, погубил детей. Если бы не он, Степановна бы ни за что не осмелилась совершить то, что сделала. Она тут ни при чём, ни при чём, ни при чём!…

Стоя истуканом и глядя на Верочку, она безостановочно шевелила губами, повторяя эти слова – сначала про себя, потом, не замечая этого – вслух. Верочкина рука опустилась и сама она, будто сжалившись, вдруг улыбнулась, а затем кивнула – неспешно, с пониманием, так, словно бы давала Степановне согласие на то, что та задумала.

Осознав, что уже почти кричит, Степановна резко замолчала, прикусив губы. С усилием моргнула несколько раз, чтобы стряхнуть повисшие на ресницах слёзы и перевела взгляд на зажатые в пальцах спички. Нет у неё времени стоять! Она чиркнула ими о коробок – раз, другой. С третьей попытки они загорелись.

С удовлетворённым вздохом она бросила их на пропитанный маслом ковёр. Пламя тут же вспыхнуло, побежало в разные стороны. Степановна пошла вокруг, подбрасывая в огонь игрушки, столики, стулья – пламя не привередничало, жадно хватая всё подряд. Запахло гарью, за многочисленными ярко-оранжевыми языками растаял Верочкин скорбный силуэт.

Степановна повернулась к выходу. За спиной хрипло смеялся Чёрный Человек. Дым догнал её, ворвался в лёгкие, наполняя их жгучей, словно боль утраты, горечью. Она закашлялась, инстинктивно пытаясь глотнуть побольше воздуха, но вместо него в лёгкие проходил всё тот же дым. Ноги – и без того слабые – подкосились и Степановна рухнула на пол.

Воя пожарных сирен она уже не слышала.

Март настоящего года // шестью месяцами позже дня Х

Степановна лежала на жёсткой больничной койке. Глаза её были закрыты, под синюшными веками суматошно крутились глазные яблоки. Истёртые от частого использования кожаные ремни плотно охватывали изредка конвульсивно подрагивающие худые руки и ноги.

На чёрно-белом экране монитора её силуэт смотрелся жутковато – живой труп, ни больше, ни меньше. Два охранника – пятидесятилетний бритый наголо усатый бугай, которого все по-свойски звали дядь Витей и двадцатилетний новичок Сашка – игнорируя несколько других экранов, смотрели именно в него.

– Криповая бабулька, – рассмотрев Степановну, вынес вердикт Сашка.

– Эта бабулька, между прочим, немногим меня старше, – с плохо скрытым неодобрением отозвался дядь Витя.

– Да ну, – Сашка недоверчиво взглянул на напарника.

– Баранку гну. У нас тут, знаешь ли, год за пять идёт. – В голосе старшего прозвучала едва ли не гордость. – А криповая – это что?

– Ну-у… – Сашка заулыбался, – типа жуткая.

– Жуткая? – Дядь Витя внимательно вгляделся в монитор, словно впервые увидел Степановну. – А знаешь… Может и жуткая... До нас она в ожоговом обитала. На ней, говорят, после пожара, который она сама же и устроила, живого места не было. Как выжила только... Там, считай, в скелет и превратилась. А как чуть поправилась, так сбежала.

– Шустрая, – хмыкнул Сашка.

– Шустрая! – Хохотнул дядь Витя. – И где думаешь, её нашли?

Сашка только пожал плечами. История беспокойной пациентки его не особо увлекала.

– Пра-авильно, – не обращая внимания на отсутствие интереса у собеседника, протянул старший, – в том самом садике, который она сожгла. Она там, прикинь, бродила по группе, где раньше работала, с детишками вроде разговаривала, какие-то камни раскладывала, кормила их типа. Ну, её к нам и определили.

Он замолчал, глянул на напарника со значением, словно довольный собой лектор, ожидающий от аудитории града вопросов.

– И?... – Приподняв брови, вежливо поинтересовался новичок.

– Сбежала! – Дядь Витя азартно хлопнул себя по колену. – Её тогда ещё не привязывали. Но после следующего побега начали. А толку? Как она выбирается только, ума не приложу, но с тех пор уж два раза ремни чем-то перерезала. А последний раз, между прочим, и горло охраннику.

– Перерезала? – Думая, что услышал шутку, Сашка усмехнулся.

– Перерезала, – покусывая ус, спокойно подтвердил дядь Витя и Сашкина усмешка увяла. – Чисто профи. Спасли, правда, но восстанавливаться ему ещё ого-го. Тебя-то на его место и взяли, между прочим.

– А точно она-то? – Усомнился новенький. – Ну, горло… Куда ей с мужиком справиться? Да и откуда бы острому взяться?

Старший хмыкнул, пожал плечами.

– Да кто её знает – психи они такие, на что угодно способны. Сейчас вот начальство на электронику перешло, так надёжнее – замки там, карточки магнитные.

Оба помолчали, глядя в мерцающий монитор.

– Да уж… – неопределённо протянул дядь Витя. – И ведь каждый раз идёт на одно и тоже место. Прям как собака на могилу хозяина…

– Так преступников всегда тянет к месту преступления, – глубокомысленно изрёк Сашка. – Я читал…

– Да в том-то и дело, что она вроде и не преступница! – Оживившись, перебил его старший. – Там же всё тот чокнутый устроил! И жене горло располосовал и детей передушил, а эта после уже, как внука мёртвого увидала, так кукухой и поехала. Вот и сожгла садик. А может у неё и сообщник был – кто-то же завалил сторожа. А когда её из огня выволокли, она всё о каком-то чёрном человеке бормотала. Да и потом тоже. А тот мужик, который чокнутый, вроде как и не собирался поначалу никого убивать, да только когда патруль, что за ним приехал, увидел, так и запаниковал, мудак неуравновешенный. Он же за побои жене пятнадцать суток мотал на общественных работах, вот и утёк оттуда. Тоже теперь в дурке кукует. А эта и не причём вроде.

– Ну может и так, – покладисто согласился новенький, примерно на середине дядь Витиной тирады потерявший нить повествования. – Кто там разберёт теперь… Что это?!

Из коридора за дверью послышался неясный шум. Оба резко обернулись, прислушиваясь. Хлопнула дверь, что-то зазвенело.

– Глянь-ка, что там такое, Сашка, – настороженно разворачиваясь в сторону коридора, велел старший.

– Есть, дядь Вить! – шутливо отозвался тот, вразвалочку подходя к двери. Выглянул наружу и… замер.

– Чего там, Сань? – заволновался дядь Витя, приподнимаясь с кресла.

– Пацан, а ты откуда тут? – глядя в коридор и непонятно к кому обращаясь, обескураженно спросил Сашка.

И тут же во всём здании погас свет.

* * *

Степановна открыла глаза, с огромным трудом приподняв тяжёлые, будто закаменевшие веки, но ничего не увидела – в комнате было темно. И холодно – в слегка приоткрытое окно просачивался сыроватый воздух мартовской ночи. С трудом двигая одеревеневшей от долгой неподвижности шеей, она повернула голову и напряжённо вгляделась в темноту. Улыбка облегчения тут же расползлась по её сухим бескровным губам, когда она рассмотрела у противоположной стены неясные силуэты тех, кто к ней пожаловал.

Там, вдвоём на одном табурете, похожие на выпавших из гнезда птенцов, сидели, прижавшись друг к другу, Владик и Сева. В углу жался к стене Мишенька.

– Мои хорошие… – невнятно из-за пересохшего от лекарств рта зашептала она и горячие слёзы заструились по её впалым щекам. – Пришли, касатики, пришли, соколики… пришли…

Какое счастье было видеть их! Она затравленно покосилась на дверь – не приведи Бог, сейчас придёт Белый Человек и сделает ещё один укол, после которого не будет ни мальчишек, ни воспоминаний. Ничего не будет кроме холода и темноты.

К её удивлению дверь оказалась приоткрытой. Только сейчас она обратила внимание, что на ней не горит маленькая зелёная лампочка, гаснущая лишь тогда, когда дверь открывалась и приходил Белый Человек с шприцом, в котором таилось ненавистное Степановне забвение.

Сева слез с табурета, подошёл к бабушке и, наклонившись, провёл маленькой холодной ладонью по её мокрой от слёз щеке. В провалах его глаз отражался тусклый свет уличного фонаря.

– Бабуль, ты не плачь, Белый Человек не придёт. – Голос внука теперь звучал немного иначе, как-то более взросло – услышав его в первый раз после происшедшей трагедии, Степановна не сразу поняла, что из него исчезли привычная лёгкая картавость и небольшие, но прежде отчётливо заметные заминки между предложениями. – Мы сейчас опять ремни перегрызём и ты, как выспишься, снова к нам приходи, хорошо? – Его шепоток обрёл просительные интонации. – И пряники приноси, ладно? Будем чай пить…

Он стеснительно улыбнулся, показав множество мелких и острых зубов. Степановна, глядя на внука полными любви глазами, всё же ощутила внутри противный скользкий холодок – будто гигантский слизень прополз. Такими зубами только ремни и перегрызать…

– А то нам холодно одним… – долетел от стены тоскливый выдох Владика. – И страшно…

– Хорошо… – из последних сил борясь со сном, пробормотала Степановна. – Я приду… Вот только посплю ещё немножечко… Минуток десять…

И последним, что она почувствовала, засыпая, было ощущение мягко упавших с её рук ремней.