Статьи

Прием потрясения в творчестве Гюго

В этой мини-статье я рассмотрю прием потрясения в творчестве Гюго. Такого термина я не нашла на просторах интернета, поэтому дала ему название сама. Однако, несмотря на отсутствие официального названия, прием всё-таки существует, особенно ярко он проявился у Гюго. Итак, поговорим о нем.

Что же такое «прием потрясения»?

Прием потрясения – это воздействие на персонажа путем мощной встряски, что вгонит его в состояние шока, из которого он выйдет совершенно новым человеком.

Прежде чем говорить отдельно о «потрясении», стоит сказать, что оно – лишь один из этапов в становлении героя. Весь путь персонажа мне кажется верным рассматривать так: 1) нормальное состояние; 2) душевная изоляция; 3) потрясение; 4) исцеление души.

Итак, теперь применим эту схему на практике и понаблюдаем за развитием героя. Начнем с раннего романа Виктора Гюго, всеми любимого «Собора Парижской Богоматери»

КВАЗИМОДО

Квазимодо ребенком был оставлен в яслях для подкидышей Собора Парижской Богоматери и едва ли не был убит толпой за то, что выглядел слишком уродливо. Нормальное состояние в обществе здесь вряд ли можно увидеть, однако именно такое дикое отношение людей к нему сделало Квазимодо озлобленным. В романе мы сразу видим уже второй пункт плана (душевная изоляция), люди заведомо ненавидят уродство, но можно догадаться, что злость и отчуждённость Квазимодо – ответная реакция на неприятие толпы. То есть, в раннем детстве, может быть, мы бы смогли застать пункт "нормальное состояние", но, скорее всего, оно было чрезвычайно коротким.

«Впрочем, следует отдать ему справедливость: его злобность, надо думать, не была врожденной. С первых же своих шагов среди людей он почувствовал, а затем и ясно осознал себя существом отверженным, оплеванным, заклейменным. Человеческая речь была для него либо издевкой, либо проклятием. Подрастая, он встречал вокруг себя лишь ненависть и заразился ею. Преследуемый всеобщим озлоблением, он сам поднял оружие, которым был ранен.»

Первую половину романа мы созерцаем мрак, плотно сгустившийся в душе Квазимодо. Все, что он любит в своей жизни – Клод Фролло, его спаситель и воспитатель, и колокола. Больше нет ничего. Он повинуется Клоду, точно верный пёс, не раздумывая и не медля. В нем не возникает сомнений и тогда, когда Клод приказывает ему украсть Эсмеральду. Квазимодо берется за это хладнокровно; как все помнят, он провалил свою миссию и был осуждён на два часа у позорного столба.

Во время наказания ему вдруг захотелось пить, и с детской наивностью и настойчивостью он стал требовать воды у бессердечной толпы. Но получал он лишь удары и оскорбления. Единственный человек, решивший ему помочь, – Эсмеральда. Ожидал ли этого Квазимодо? Нет. Он ее ненавидел. Вспомним, как глаз его загорелся ненавистью, способной молнией сразить человека, как только он заметил ее приближение. Он понимал, что это из-за нее он приговорен к столбу, и был уверен: Эсмеральда идёт, дабы нанести ответный удар, отомстить обидчику. Но она напоила несчастного. На его зло, попытку похищения, она отвечает бескорыстным добром. Эти факты сцепляются в сознании Квазимодо, и он роняет слезу, тронутый ее милосердием.

Важно отметить, что слезы в литературе считаются признаком чувств; если человек чувствует – он живёт. И в этом моменте слеза Квазимодо символизирует его воскрешение, он буквально оживает, в нем появляются чувства, которые в дальнейшем превратят его в человека.

Сцена с водой является тем самым потрясением для Квазимодо. После этого его характер полностью меняется. В нем зарождается любовь, добро, даже поэзия! Квазимодо пишет стихи без рифмы, наполненные глубочайшим смыслом.

Поэзия с точки зрения романтиков, коим был Гюго, – доступна не всем смертным. Поэтом может быть только одаренный, избранный, склонный к живым чувствам человек. Оттого часто в творчестве романтиков встречается мотив поэта-пророка и конфликт поэта и толпы.

Таким образом, Квазимодо перерождается благодаря неожиданному проявлению доброты со стороны той, от кого он ждал зла.

Итак, подытожим: 1) нормальное состояние (глубоко в детстве, почти нет); 2) душевная изоляция (из-за презрения толпы); 3) потрясение (вода у позорного столба); 4) исцеление (становление Квазимодо лучшим и самым человечным из персонажей).

Перейдем к роману, где ясно выделяется такая же схема.

ЖАН ВАЛЬЖАН, «ОТВЕРЖЕННЫЕ»

Жан Вальжан родился в Фавероле, работал подрезальщиком деревьев и был простым крестьянином. Сестра его лишилась мужа и осталась с семью детьми. Жан Вальжан стал единственным кормильцем в семье. Когда дети начали голодать, он не смог просто смотреть на их страдания и решился преступить закон – украсть хлеб, чтоб прокормить детей. После такого проступка его приговорили к 5 годам каторги.

«Когда сильными ударами молота ему заклепывали железный ошейник, он плакал; слезы душили его, мешали говорить, и только время от времени ему удавалось произнести: «Я был подрезалыциком деревьев в Фавероле». Затем, не переставая рыдать, он поднимал правую руку и опускал ее семь раз, с каждым разом все ниже, как бы прикасаясь к семи детским головкам, и по этому жесту можно было догадаться, что преступление. в чем бы оно ни состояло, было совершено для того, чтобы накормить и одеть семерых малышей.»

В этом моменте виден первый пункт плана: нормальное состояние. То есть та дикость Вальжана, с какой он выйдет на свободу, не была с ним с рождения. Нет, он родился чувствующим человеком, способным испытывать сострадание. Он плакал перед каторгой, и в следующий раз он заплачет только через 19 лет. Я хочу сказать, что в нем теплилась жизнь до того, как он попал на каторгу; тогда эту жизнь потушили.

Второй пункт плана (душевная изоляция) вырастает вследствие угнетения каторгой и обществом.

Дело в том, что, во Франции, человек, приговоренный к каторге, объявляется «обшественно мертвым». Да, процесс клеймения и публичного наказания у позорного столба перед отправкой на каторгу так и назывался – «общественная смерть». И все родственники каторжника объявлялись «мертвыми». По освобождении каторжанину выдавался жёлтый паспорт, что указывал на его прошлое. С жёлтым паспортом нужно было являться ежемесячно в префектуру, отмечаться и никуда не выезжать из города, иначе снова грозила каторга.

«За самым последним из людей идет каторжник»

Вот цитата, которая идеально описывает угнетение:

«Галеры создают галерника. Припомните это. До каторги я был бедный поселянин, очень мало развитый, нечто вроде идиота; каторга изменила меня. Я был тупоумен, а сделался зол; сначала я был бревном, потом превратился в горящую головню».

Так что после освобождения Жана Вальжана не ждала прекрасная жизнь. Его не пускали даже на порог трактира, отказывали в пище, воде, сне – во всем. Собравшись спать на улице, ведь ничего другого ему не оставалось, Жан Вальжан неожиданно находит приют. Ему указывают на дом епископа Мириэля, чьи двери всегда открыты для гостей.

Епископ, славящийся своей бескорыстной человечностью, принимает Жана Вальжана, словно брата, словно это он хозяин епископского дома. Путнику дают еду, очаг и постель. Однако Вальжан, не привыкший к доброте и постоянно ожидающий удара в спину, не верит в искренность намерений епископа. Он ворует у него серебряные подсвечники и сбегает.

На утро Вальжана под арестом приводят в дом епископа. Он обвиняется в краже, и все, что требуется, чтобы завершить дело – подтверждение епископа. Добрый старик приветливо улыбается своему старому гостю и уверяет: произошло недоразумение, подсвечники подарены, а не украдены! Конвой уходит, оставляя Вальжана наедине с Его Преосвященством.

Жандармы вышли.

Казалось, Жан Вальжан вот-вот потеряет сознание.

Епископ подошел к нему и сказал тихим голосом:

— Не забывайте, никогда не забывайте, что вы обещали мне употребить это серебро на то, чтобы сделаться честным человеком.

Жана Вальжана, не помнившего, чтобы он что-нибудь обещал, охватило смятение. Епископ произнес эти слова, как-то особенно подчеркнув их. И торжественно продолжал:

— Жан Вальжан, брат мой! Вы более не принадлежите злу, вы принадлежите добру. Я покупаю у вас вашу душу. Я отнимаю ее у черных мыслей и духа тьмы и передаю ее богу.

Что чувствует в этот момент Вальжан? Непонимание. Всю жизнь, если он что-либо делал, то в ответ получал лишь зло. Даже если он делал добро, все равно его били наотмашь. А сейчас, когда он сотворил по-настоящему скотский поступок, епископ изволил его спасти. Ему ответили добром на зло. Вальжана это ошеломило, и долгое время он не мог вымолвить ни слова, пребывая в размышлениях. Итак, вот то самое "потрясение".

Спустя множество докучливых мыслей, рассуждений воспоминаний, совесть берет над ним верх, и Вальжан снова плачет, снова вырывается на волю некогда подавленная жизнь:

Ноги у него вдруг подкосились, словно какая-то невидимая сила внезапно придавила его всей тяжестью его нечистой совести; в полном изнеможении он опустился на большой камень и, вцепившись руками в волосы, спрятав лицо в колени, воскликнул:

— Я негодяй!

Сердце его не выдержало, и он заплакал. Он плакал в первый раз за девятнадцать лет.

Наблюдая за ростом этого персонажа, можно выявить такую схему: 1) нормальное состояние (крестьянин); 2) душевная изоляция (из-за угнетения каторгой и обществом); 3) потрясение (милость епископа); 4) исцеление (приближение к образу Христа)

Насчёт христоподобия Жана Вальжана, возможно, следует написать отдельную статью, так как в тексте на это много намеков.

Переходим к следующему персонажу, к которому было применено потрясение.

ЖАВЕР

Как известно, прототипом Жавера был Эжен Видок, и он же стал прототипом для Жана Вальжана! Два противостоящих персонажа антипода, совершенно разных, и в то же время есть в них один и тот же стержень, чувствуется одна и та же природа их образов… Виктор Гюго несомненно взял разные этапы жизни Видока для описания своих героев. Жану Вальжану он отдает период каторги и становления хорошим человеком, Жаверу же остаётся полицейская деятельность. Узнаем о нем получше!

Жавер родился в тюрьме от матери-цыганки и отца-преступника. Кажется, кем ещё может стать ребенок, рождённый в таких убогих условиях? Самой судьбой ему было велено выродиться в какого-нибудь вора. Но Жавер, исполнившись ненависти к условиям своего рождения и людям, к этому причастным, пошел по пути блюстителя закона и прослыл самым принципиальным инспектором.

Идеал для Жавера заключался не в том, чтобы быть человечным, великодушным, возвышенным, а в том, чтобы быть безупречным.

В своих убеждениях он доходил до того, что без труда бы сдал отца или мать, если этого потребовал бы закон.

Он был проникнут слепой и глубокой верой во всякое должностное лицо, от первого министра до сельского стражника; он чувствовал презрение, неприязнь и отвращение ко всем, кто хоть раз преступил границы закона. Он был непреклонен и не признавал никаких исключений. О первых он говорил: «Чиновник не может ошибаться. Судья никогда не бывает неправ». О вторых он говорил: «Эти погибли безвозвратно. Ничего путного из них выйти не может».

Жавер не испытывает угнетение общества, он уверенно занимает в нем место. Однако он сам выстраивает баррикаду и изолируется от настоящей жизни. Ему будто недостает части души, он не признает добро, для него имеет место быть только закон.

На протяжении всего огромного романа Жавер преследует Жана Вальжана с целью отправить его обратно на каторгу, ведь он знает, что история с подсвечниками фальшива, что на большой дороге Вальжан однажды случайно украл монету у странствующего савояра. Жаверу не понять, что нет больше того дикого каторжника, он «умер» там, в поле, в рыданиях и сокрушении о своей ничтожности и подлости; есть другой, новый, духовно очищенный Жан Вальжан, чья душа принадлежит богу, кто делает только добрые дела, кто уже успел стать целым миром для осиротевшего ребенка, и для кого ничего больше не нужно в жизни, как быть рядом с этим ребенком. Жаверу никогда не понять этого, для него Вальжан до сих пор тот самый 24601.

Однажды, в разгар революции, на баррикадах ловят шпиона. Им оказывается Жавер. Его связывают и приговаривают к смерти, но не казнят сразу, ведь нужно беречь патроны. Когда атака отбита, некий человек просит взять на себя шпиона Жавера и убить его. Этот человек – Жан Вальжан. Революционеры поручают ему Жавера и расходятся по позициям. Жавер усмехается, понимая: Вальжану выгодно от него избавиться. Тот достает нож. Жавер снова ухмыляется: нож – оружие настоящего бандита, так Вальжану привычнее, конечно! Однако Вальжан лишь перерезает веревки и отпускает Жавера.

Жан Вальжан вытащил из жилетного кармана складной нож и раскрыл его.

— Ага, перо! — воскликнул Жавер. — Правильно. Тебе это больше подходит.

Жан Вальжан разрезал мартингал на шее Жавера, разрезал веревки на кистях рук, затем, нагнувшись, перерезал ему путы на ногах и, выпрямившись, сказал:

— Вы свободны.

Жавера трудно было удивить. Однако, при всем его самообладании, он был потрясен. Он застыл на месте от удивления.

Жавер уходит. Уже скоро он снова встретится с Вальжаном, возьмёт его под арест, согласится дать ему минуту, чтоб попрощаться с приемной дочерью… и уйдет. Он уйдет, оставив Жану Вальжану жизнь. Уйдет в полнейшем смятении. Такая буря мыслей никогда не настигала его прежде. Его жизненные установки были настолько четки, ясны, он прожил с верой в закон всю жизнь, а теперь все они рухнули. Он смотрел перед собой и видел свои идеалы поверженными. Все почему? Его спас каторжник. Преступник, которого он все эти годы хотел сослать на пожизненно, которого он презирал… он спас его, инспектора.

Каторжник, личность которого неприкосновенна! Арестант, неуловимый для полиции! И все это по вине Жавера!

Разве не ужасно, что Жавер и Жан Вальжан, два человека, целиком принадлежащие закону и созданные один, чтобы карать, другой, чтобы терпеть кару, вдруг оба дошли до того, что попрали закон?

Картина мира Жавера полностью меняется за считанные минуты.

Новый мир открылся его душе; благодеяние, принятое и вознагражденное, самоотверженность, милосердие, терпимость, победа сострадания над суровостью, доброжелательство, отмена приговора, пощада осужденному, слезы в очах правосудия, некая непостижимая божественная справедливость, противоположная справедливости человеческой. Он видел во мраке грозный восход неведомого солнца; оно ужасало и ослепляло его, Филин был вынужден смотреть глазами орла.

Он говорил себе: значит, правда, что бывают исключения, что власть может заблуждаться, что перед некоторыми явлениями правило становится в тупик, что не все умещается в своде законов, что приходится покоряться непредвиденному, что добродетель каторжника может расставить сети для добродетели чиновника, что чудовищное может обернуться божественным, что жизнь таит в себе подобные западни, и думал с отчаянием, что он и сам был захвачен врасплох.

Он вынужден был признать, что добро существует. Каторжник оказался добрым. И сам он — неслыханное дело! — только что проявил доброту. Значит, он обесчестил себя.

Да, он явно стал на путь улучшения, но не выдержал его. Для него он оказался слишком резким и неожиданным. Поэтому это потрясение заканчивается самоубийством Жавера, за ним не следует стадии полного исцеления.

В случае с Жавером можно ещё написать про его двойничество с Мариусом (но это уже совсем другая история)

Спасибо, что прочитали!

Виктор Гюго: рыжие, дьявольщина и исцеляющая любовь

В этой статье представлены мои рассуждения о некоторых персонажах Виктора Гюго, их внешних сходствах и, возможно, их внутренних различиях. Я попыталась проследить связь персонажей, наделённых рыжим цветом волос, с нечистой силой, понять: есть ли вообще эта связь? Также в статье будет затронута тема исчеляющей любви.

В душе померк бы день

И тьма настала б вновь,

Когда бы из души

Ушла совсем любовь.

Лишь тот блаженство знал,

Кто страстью сердце нежил.

А кто не знал любви,

Тот все равно что не жил.

© Мольер

Рыжий цвет волос достаточно редкий; этого уже было достаточно средневековому человеку, чтоб приговорить обладателя такого оттенка к смерти. В самом деле, ещё древние египтяне наделили самого неприятного своего бога – Сета – рыжими волосами. Петр первый был категорически против рыжих: «Рябых и рыжих на государеву службу не брать,» – приказывал он, – «и в суде слова не давать, понеже Бог шельму метит». В средневековье люди верили, что рыжие дети рождаются только в результате греховного зачатия.

В произведениях Виктора Гюго нередко можно встретить рыжеволосого неординарного персонажа. Зачастую он также имеет необычную внешность, изрядно приправленную уродством. Познакомимся с ними по порядку:

КВАЗИМОДО

Намек на Квазимодо прослеживается в истории девушки Шантфлери, у которой украли дочь и вместо нее подкинули четырехлетнего уродца. Далее мы увидим его в яслях для подкидышей собора Парижской Богоматери. Здесь уже четко заявлена связь персонажа с чем-то дьявольским, однако не из-за рыжих волос, а, скорее, из-за уродства в целом:

«Это было чудовище, родившееся от какой-нибудь цыганки, отдавшейся дьяволу».

Перед собором толпа также подчеркивает уродство ребенка, которое не заметить невозможно.

«Действительно, это «маленькое чудовище» (назвать его как-нибудь иначе мы тоже не решаемся) не было новорожденным младенцем. Это был какой-то угловатый, подвижный комочек, втиснутый в холщовый мешок, помеченный инициалами Гильома Шартье, бывшего в то время парижским епископом. Из мешка торчала голова. Голова эта была безобразна. Особенно обращали на себя внимание копна рыжих волос, один глаз, рот и зубы. Из глаза текли слезы, рот орал, зубы, казалось, вот-вот в кого-нибудь вонзятся, а все тело извивалось в мешке к великому удивлению толпы, которая все росла и росла».

Некто предлагает бросить ребенка на вязанку хвороста и поджечь, ведь один учёный человек подмечает то, что ребенок содержит в себе демона:

« – У него только один глаз, а другой закрыт бородавкой, -- заметила Гильометта.

-- Это не бородавка, -- возразил Робер Мистриколь, -- а яйцо, которое заключает в себе подобного же демона, в котором, в свою очередь, заложено другое маленькое яйцо, содержащее в себе еще одного дьявола, и так далее.»

Несчастного ребенка из рук толпы изымает молодой священник Клод Фролло, и тут же ему тоже приписывают связь с нечистой силой:

«– Я вам давно говорила, сестра, что этот молодой священник Клод Фролло – чернокнижник».

Скорее всего, «связь с чертовщиной» видна была только толпе, не принимающей чужеродного, непохожего на остальных членов, человека. Такой мотив неприятия популярен в работах Гюго.

«И этакий дьявол звонит к вечерне!» – кричит кто-то, когда Квазимодо стоит у позорного столба. «Мне сказали, что он побочный сын какого-то архидьякона, а по природе своей – сам дьявол,» – заявляет всезнающий Феб де Шатопер.

Однако поведение Квазимодо, его отчуждённость, свидетельствуют, если не о дьявольщине, то об оторванности от всего человеческого. Ведь даже не ясно было, на каком языке лепетал малыш Квазимодо, Клоду пришлось учить его говорить. По-особому раскрывается его сущность при взаимодействии с собором; Гюго называет его «духом». Квазимодо преображается при звоне в колокола:

«Вся башня сотрясалась, а он кричал и скрежетал зубами, рыжие его волосы вставали дыбом, грудь пыхтела, как кузнечные мехи, глаз метал пламя, чудовищный колокол ржал, задыхаясь под ним. И вот это уже не колокол Собора Богоматери, не Квазимодо, -- это бред, вихрь, буря; безумие, оседлавшее звук; дух, вцепившийся в летающий круп».

Что же насчёт души Квазимодо? Если бы мы могли ее увидеть, как говорит Гюго, в начале романа «мы застали бы ее в какой-нибудь жалкой позе, скрюченную и захиревшую, подобно тем узникам венецианских тюрем, которые доживали до старости, согнувшись в три погибели в узких и коротких каменных ящиках.

Не вызывает сомнения, что в увечном теле оскудевает и разум. Квазимодо лишь смутно ощущал в себе слепые порывы души, сотворенной по образу и подобию его тела».

Итак, в начале его душа и тело живут в гармонии – и то, и другое неказисто, изувечено, деформировано. Квазимодо, точно собака, подчиняется своему хозяину – Клоду Фролло, – готов без раздумий выполнить любое его поручение. К примеру, украсть Эсмеральду, не сделавшую ему лично никакого зла. Он проваливает поручение Фролло и оказывается у позорного столба. В это время толпа осыпает его ненавистью, накопившейся за все время, обвиняет во всех бедах; Квазимодо полон к ним ответной ненависти. Все прекрасно помнят, что дальше Квазимодо попросил пить, и что воду ему подала именно Эсмеральда (о перевороте его чувств я писала в прошлой статье, посвященной приему потрясения).

Итак, мир Квазимодо перевернулся благодаря доброте, которой отплатила ему Эсмеральда за его зло. Он ожидал от нее удара, но получил сострадание. Это послужило пробуждению в нем человеческих чувств. Прежде всего – любви. Любовь сделала из Квазимодо по-настоящему самого лучшего и светлого персонажа «Собора». Он спасает от виселицы Эсмеральду, буквально вырывая ее из петли, даёт ей убежище в Соборе, оставляет ей свою келью и относится к девушке как к святыне. Он оставляет ей цветы, пишет ей стихи, не тревожит ее, однако находится всегда рядом, чтобы помочь, если это понадобится.

«Однажды ночью, когда она не спала и мечтала о красавце-капитане, она услышала чей-то вздох около своей кельи. Испугавшись, она встала и при свете луны увидела бесформенную массу, лежавшую поперек ее двери. То был Квазимодо, спавший на голом камне».

Суммируя: люди видят в Квазимодо связь с дьявольщиной, однако приписывают эту связь не из-за рыжих волос, а из-за уродства; можно сказать, что в их глазах рыжина дополняет уродство. Это дьявольское укрощается в Квазимодо с приходом любви.

«ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ»

В этом романе главный герой – Гуинплен – с детства изуродован похитителями детей, иначе – компрачикосами. Лицо его поистине ужасно: разорванный в улыбке рот, бескостный нос, щелки глаз, приплюснутые уши и рыжая, словно искусственная, грива. При этом даётся множество намеков на то, что до роковой операции Гуинплен обладал статной, красивой внешностью. Не раз его лицо будет названно «маской», даже личиной дьявола; получается, в данном случае эту маску намеренно натянули ребенку, и сам Гуинплен изначально не «дьявольского происхождения». Все, что каким-то образом напоминает ад – в его внешности, а не душе; если мы и видим в тексте сравнение Гуинплена с дьяволом, то оно касается лишь внешней оболочки – лица:

«Ты родился не с таким лицом. Ты исказил свои подлинные черты гримасой, украденной в преисподней. Ты похитил у дьявола его личину.»

«На плечах у него была голова, казавшаяся сатанинской смеющейся маской.»

Что же касается души Гуинплена – она чиста. Возможно, это результат его большой любви; он полюбил очень рано и пронес эту любовь сквозь всю жизнь. Хотя с этим утверждением можно поспорить: ведь и до влюбленности он делает добрый, самоотверженный поступок: маленький Гуинплен, бездомный, бесприютный, бредёт по заснеженному полю и находит замерзшую насмерть женщину и ещё живого ребенка. Ребенка он спасает и несёт на руках. Сам не будучи уверенным в своей собственной жизни, он берет на себя ответственность за чужую жизнь и спасает ее.

Я думаю, это проявление безмерной человечности можно отнести к теории о изначальной чистоте души в детстве. Детей в искусстве наделяют самыми лучшими чувствами, их возносят выше взрослых, описывают как мудрых, чистых и справедливых созданий. Ещё Джон Локк (1632–1704) считал, что ребенок рождается на свет с чистой душой. В эпоху романтизма детская невинность и непосредственность противопоставляются «извращенному» и холодному миру рассудочной взрослости. В произведениях романтиков фигурирует отвлеченный символ невинности, близости к природе и чувствительности, которых не хватает взрослым.

Есть множество культурных и исторических детских образов, воспетых в искусстве. Жозеф Бара, Агриколь Виала, которые стали прототипами многих литературных персонажей. У Гюго их воплощением стал Гаврош.

«Дети сразу и непринужденно осваиваются со счастьем, ибо они сами по природе своей — радость и счастье.»

Итак, учитывая взгляды романтиков, можно сказать: ребенок по природе своей не мог быть злым, поэтому Гуинплен спасает ребенка. В дальнейшем этот ребенок вырастет и превратится в прекрасную девушку, возлюбленную Гуинплена.

Что бы ни было причиной чистоты Гуинплена, факт остаётся фактом: он не имеет отношения к злу.

«Жгучее прикосновение незримого дьявола – это угрызение совести за дурную мысль.

У Гуинплена дурных мыслей не возникало, и поэтому совесть не мучила его.»

Но где же здесь нечистая сила, раз Гуинплена мы не относим к «выходцам из ада»? Черт здесь не он, а другой персонаж – Баркильфедро, приближенный герцогини; «уродлив, мал, стар, беден, зависим и безвестен».

Его душа характеризуется как «ползущая», а его путь – тот, по которому можно пробираться только ползком. Это «ползание» уже отсылает нас к гадам и в частности к змею, соблазнившему Еву, то есть дьяволу.

На истинную сущность Баркильфедро в романе много намеков; они исходят как от реплик персонажей, так и от самого автора:

«– Спросим у Баркильфедро, что представляет собою ад. Он должен хорошо разбираться в этом.

– В качестве дьявола? – спросила Джозиана.»

«И вот в конечном итоге то, что Гернардус бросил во тьму, тьма отдала Баркильфедро: послание, предназначенное богу, попало в руки к дьяволу.»

Вспомним, что ранее душа Гуинплена была названа чистой. Она встретит испытание, которое, к сожалению, едва ли не испортит ее.

«Гуинплен упивался гордостью, и душа его становилась при этом все мрачнее и мрачнее. Таково воздействие этого рокового напитка.»

Гуинплен узнает о своем высоком происхождении, он окажется среди лордов, на время забудет про своего приемного отца Урсуса и любимую Дею. Вспомнит о них он слишком поздно; конечно, он попытается исправить свою ошибку, настоящее раскаяние настигнет его, но упущенного уже не вернуть. Вместе с любовью Гуинплен теряет и жизнь.

«Когда Урсус очнулся, Гуинплена уже не было. Он увидал только Гомо, стоявшего на самом краю палубы; глядя на море, волк жалобно выл в темноте.»

ТРИБУЛЕ, «КОРОЛЬ ЗАБАВЛЯЕТСЯ»

При дворе короля есть горбатый шут по имени Трибуле. В первом акте он предстает не в самых лестных красках, вовсе не располагая к себе и даже походя на отрицательного персонажа. На Трибуле извергается поток острот, и не менее колкие оскорбления он изрыгает в ответ.

«Он всем нам насолил и каждого обидел».

Атмосфера первого акта достаточно напряжённая, и в то же время она не разрешается ничем; мы видим только отвратительное отношение людей друг к другу. Но есть важная деталь. Появляется подробность из жизни шута: по ночам он ходит к некоей девушке.

«Есть тема для стихов:

Горбатый Купидон в объятиях грехов!» – сразу разлетается слух.

Однако верен ли он, этот слух?

Во втором акте мы остаёмся наедине с Трибуле и наконец видим его настоящего. Без маски поясничества и грубости. Оказывается, он невероятно устал от своей роли, и за смеющимся лицом шута скрывается трепетная, чуткая и любящая душа.

«Всем людям на земле, мильонам тварей всех

Позволено рыдать, когда им гадок смех.

А мне запрещено! И с этой мордой злобной

Я в теле скорчился, как в клетке неудобной.»

Далее Трибуле действительно встречается с девушкой, однако она приходится ему дочерью. Он любит ее больше всего на свете, за нее у него болит сердце. С ней он проявляет живые, настоящие эмоции; Трибуле плачет…

«Но у меня — есть ты!

Кто так богат другой?

Мое сокровище, мой ангел дорогой!

Тот верит в господа, — твоей душе я верю.»

«Закон, вселенная, и вера, и страна,

Все это — ты одна, все — только ты одна!»

По итогу в первом акте нам представлен Трибуле, больше схожий с чёртом, нежели с человеком; характеристика, которой наделяет его один персонаж – «дьявол». Во втором же акте нам открывается его человеческая сторона.

Думаю, «дьявольщина» не в самом Трибуле, но отчего-то она постоянно рядом с ним. «Сам дьявол на небо свои чернила вылил», когда похитили его дочь, «дьявольская мгла» опустилась, когда его дочь по ошибке убили. Жестокий рок? Возможно. Это также частый мотив творчества Гюго.

ХАБИБРА, «БЮГ-ЖАРГАЛЬ»

Бюг-Жаргаль – первый роман Виктора Гюго, и в нем уже прослеживается мотив борьбы за свободу и призыв к человечности.

Хабибра был рабом, карликом, приближенным, любимцем одного крупного плантатора. Нечто вроде шута и советчика в одном лице. В отличие от Трибуле Хабибра кажется тем, кем является – ничтожеством, не способным на сострадание.

«Карлик ни разу не воспользовался влиянием, которое ценою всевозможных низостей приобрел над хозяином, чтобы облегчить участь своих братьев. Никогда он не заступался за них перед господином, так часто наказывавшим их; однажды кто-то даже слышал, как он, думая, что никого нет поблизости, уговаривал моего дядю быть построже с его несчастными товарищами».

Гюго не скупится на красочные описания его уродства, но у этого персонажа описание пронизано настоящим презрением со стороны автора. Хабибре не дано исправиться, полюбить, он навсегда потерян во мраке своей жестокости и нижайшей подлости, и за это он получает ужасную смерть, лишённую всякого сочувствия. Кульминации его существо достигает именно перед смертью:

«Казалось, то был злой дух, вышедший из пропасти».

Итак, перейдем к выводам: рыжие не пользовались благосклонностью общества. И скорее всего Виктор Гюго дает именно рыжий цвет волос своему персонажу, чтобы подчеркнуть его непринадлежность, абстрагированность от мира людей; рыжина усугубляет отверженность. Верил ли сам Гюго в байки о рыжих? Навряд ли. Но он использовал суеверия толпы, влияющей на отдельную личность.

Любовь же используется как фактор, способный приобщить человека к целому, дать ему недостающую часть и вселить в него жизнь.