Старый канал

Старый канал. Часть 1

«... если вы не видите за окружающим вас

миром его прошлого, он для вас пуст,

вам скучно и тоскливо и вы

в конечном счете, одиноки», – академик Дм. Лихачев.

Доброй памяти безымянных мастеров и

чернорабочих, плотников и кузнецов,

землекопов и инженеров построивших

в глухой тайге, в болотах первое в Сибири

гидротехническое сооружение – Обь-Енисейский

соединительный водный путь

посвящается эта повесть.

Сибирь.

Яркое, но не жгучее солнце. Высокое белесо-голубое небо. Август. Медленно пробирается сквозь зеленую тайгу река Кеть. Длинная серебристо-желтая песчаная коса. На краю косы, поближе к кустам, словно выбежавшим из сумрачного леса на пляж, стоит серебристая палатка. Вокруг неё в беспорядке разбросаны рюкзаки, распакованные байдарки, спальные мешки и прочее экспедиционное снаряжение.

Мы у начала водной части нашего путешествия: «по Обь-Енисейскому соединительному водяному пути» – в поселке лесорубов Катайга. Сам поселок в нескольких километрах от нас на высоком яру (весенние разливы реки Кеть полностью заливают пойму). На прибрежных кустах и стволах деревьев хорошо видно высохшую грязь и выгоревший на солнце речной ил.

Пока нас только двое – Сергей Зинченко и я. Остальная часть нашей команды, Ольга Ядренцева и Анатолий Чмых, еще не прибыли. Они застряли в поселке Степановка. Поскольку в самолете было всего два свободных места. Так что Ядренцева и Чмых прилетят завтра утром, если, конечно, сохранится летная погода. А пока мы должны купить хлеба и картошки на весь поход, и, главное, – собрать байдарки.

Надо, так надо! Кинули жребий – Сергею топать в поселок за покупками, мне – варить кашу, обустраивать лагерь.

Едва Зинченко скрылся за деревьями, я, удостоверившись, что он меня уже не видит, топором выкопал в ближайшем лесочке пару червяков, забросил в реку удочку.

Я, конечно же, не прав, ведь надо что-то делать по лагерю, варить кашу, прибирать разбросанные вещи, но... душа просит! Ну, как тут удержишься? Всю зиму ждал этого путешествия. И вот, наконец, мы на Кети. Точнее на реке с коротким именем Кеть. Той самой, что, накрутив тысячи извивов и поворотов, впадает в величественную Обь.

А каша? Сама сварится. Что с ней случится? Костер горит, в котелке бурлит...

Не клюет, почему-то! А такая река, так красиво поплавок несет вдоль берега. Неужели в воде совсем нет рыбы? Не может быть! Есть! Должна быть! Но... Попались лишь два маленьких ершика, которых я без сожаления выбросил в реку.

Вскоре явился Сергей и начал ругать меня за потухший костер, за подгоревшую кашу, несобранные байдарки, разбросанные вещи. Но, увидев, чем я занимаюсь, сбросил рюкзак с картошкой и хлебом на песок, с топором убежал в лес. Через минуту он показался на опушке, отмахиваясь от комаров и гордо держа в руке двух не очень толстых червяков.

Кроме мелких ершиков ничего не ловилось, но Зинченко был доволен и этим. Он, как ребенок, радовался каждой поклевке. Интересное наблюдение: наша четверка не раз сплавлялась по рекам на плотах, катамаранах, байдарках, однако никогда Сергей не проявлял интереса к рыбной ловле. Не интересовала она его и все тут! Так с чего бы это вдруг такой ажиотаж сейчас? Может, тихая, спокойная вода, не в пример шиверам и порогам горных рек, располагает к этому занятию? Не факт, конечно, но... все же. Высокий, спортивного типа, с рельефной мускулатурой, коротко стриженой головой Зинченко зажал в кулаке рыбку, которую из его ладони почти не видно, и радуется!

Ярко светит серебристо-белое солнце, ослепительно блестит песок, медленно течет коричнево-желтая вода. На длинном пляже нас только двое. Хорошо... от радости, гордости, что решились, от предчувствия прекрасного путешествия. На душе благодать. И она, эта благодать, выплескивается наружу: хочется петь, плясать, кувыркаться, делать глупости! Мы и поем, кувыркаемся, бегаем по песку, ловим рыбу. Жаль, искупаться не удалось – больно уж холодна вода!

За крутым поворотом песчаного пляжа появился молодой местный парень с удочкой, и тут же... начал таскать крупных окуней и ельцов? Как так? Буквально в ста метрах только мелкие ершики... а у него? Слово, какое знает? Или червяки заколдованные?

– Сергей, сюда, – кричу я, – удочку мою прихвати.

Мы устроились рядом с парнем, забрасывая свою снасть буквально к его поплавку. Стыдно, конечно, а что поделаешь? До темноты удалось поймать десятка полтора сорог, ельцов, окуней. Так приятно закончился этот наполненный свежим воздухом, рекой и солнцем день.

Первый день нашего путешествия.

* * *

Почему это вдруг мы, любители скоростного рискованного сплава по порожистым горным рекам (чтоб от страха сердце сжималось, чтоб адреналин в крови бурлил!) оказались здесь? На тихой, спокойной Кети, медленно пересекающей Западносибирскую низменность? На реке без порогов, перекатов, камней? Без надлежащего адреналина, одним словом!

Именно с неё, с реки Кеть, начинается Обь-Енисейский канал, единственный в Сибири судоходный канал, построенный в конце прошлого (теперь уже позапрошлого) века. В свое время этот канал сыграл существенную роль в освоении Сибири, но с пуском Транссибирской железнодорожной магистрали был заброшен и как-то забылся.

Читатель! (если вдруг таковой объявится) посмотри на карту и представь Сибирь середины Х1Х века. Мысленно убери все железные дороги (еще только-только изобретен паровой двигатель), асфальтовые, гравийные и даже грунтовые автодороги, существующие сейчас. Тоненькую ниточку Московского тракта надо все же оставить. Но что это был за тракт? Узкая, вся в колдобинах колея, по которой то и дело прерывалось сообщение: то осенней грязью, то зимними метелями и весенней распутицей, то ледоходом и паводком. Это о нем А.П. Чехов писал в дневнике: «От Томска до Красноярска отчаянная война с невылазной грязью. Боже мой, даже вспоминать жутко!.. Случалось, от станции до станции ехал я 6 – 10 часов...»

Вот и вся связь с европейской Россией и миром. А что еще? Реки! Летом – на судах, зимой – сани. Хорошо, прекрасно. Но... великие сибирские реки Обь, Енисей, Иртыш, Лена текут в меридиональном направлении, то есть с юга на север. А грузопоток идет, в основном, в широтном направлении. С запада на восток и обратно. Вывозят в центральные районы России и за рубеж продукцию тайги и недр Сибири, богатых рыбой рек и плодородных, ранее не тронутых плугом, земель. Ежегодный вывоз только мамонтовой кости из Сибири достигал тысячи пудов! Да и торговля с Китаем ведется наиболее коротким путем – через Сибирь. В 1895 году, например, товарооборот с Китаем составил более двух миллионов рублей.

И как же быть купцам? Можно, конечно, груз от Тобольска до Красноярска перевозить гужевым транспортом, хотя бы Московским трактом (напоминаю – ни Транссибирской, ни, тем более, Байкало-амурской магистрали еще нет). Но баснословная стоимость перевозок!!! За провоз от Томска до Иркутска в зимний (когда самые низкие расценки) период приходится платить семьдесят копеек за пуд! А пуд той же пшеницы в Томске стоит 24 копейки! Поэтому сахар стоил в Тобольске 7 рублей за пуд, в Енисейске – 10, в Иркутске – 20, а в Якутске уже 40 рублей!

А время в пути? Подсчитано, что провоз хлеба от Устюга до Тихого океана длился пять лет (история Сибири, том второй).

Таким образом, сухопутная дорога в Сибирь для грузов была дорогой и долгой. Однако, в конце девятнадцатого века Россия от Оби до Енисея проложила другой более дешевый путь – водный. На реках Ломоватая, Язевая, Малый Кас было возведено четырнадцать бревенчатых шлюзов и прокопан восьмикилометровый канал, в результате чего открылось сквозное судоходство между Томском и Енисейском. Это был очень извилистый, узкий и длинный, но все-таки дешевый водный путь. Закончено строительство этого соединительного пути было в 1895 году.

Сейчас, по прошествии более ста лет, о нем мало кто и помнит. Я, всю сознательную жизнь проживший на Енисее, в Красноярске, в восьмистах километрах от канала, даже не подозревал о его существовании. Да и не только я. По моим расспросам, девять из десяти красноярцев не знают о канале. Беломоро-Балтийский, Волго-Донской – пожалуйста, а Обь-Енисейский, – извините, не было такого!

В лучшем случае единицы слышали что-то такое, этакое...

Да и я, что уж скрывать, узнал о нем совершенно случайно. Затрепанная (не зачитанная, именно затрепанная) книга «Старинные водные пути» – автор Т.А. Плечко. Перелистывая её, я наткнулся на удивившую меня статью: «По Обь-Енисейскому водному пути» ...

И кончилась моя спокойная жизнь. Мне нестерпимо захотелось проплыть этой водной дорогой. На чем? Лодка с мотором отпала сразу: во-первых, в тех глухих, безнаселенных местах не добудешь бензин, во-вторых, у меня просто нет такой лодки, да и доставка её к месту старта обойдется, видимо, в копеечку. Что остается из плавсредств? Плот? Катамаран? Полтысячи километров веслами на плоту? Ха-ха-ха! Курам на смех!!! Байдарка? Да, байдарка! Именно байдарка.

Второй вопрос – с кем плыть? Одному? Не резон (хотя морально я был готов и к такому варианту). Плохо со всех точек зрения: ни палатку натянуть, ни байдарку перетащить (вдруг залом, либо другое препятствие), я уж не говорю о технике безопасности.

И вот еще зимой я начал обрабатывать своих друзей, любителей водных путешествий, с которыми на катамаране любил сплавляться по горным рекам.

– Что там интересного? Ни одного порога, конечно? – скептически отфыркивался Чмых.

– Ни одного... Но, этой дорогой уже полсотни лет никто не плавал, – доказывал я, – шлюзы сгнили, реки обмелели, в сплошных завалах и заломах. Хватит трудностей, хватит! Поболее, чем на любом пороге!

– Там же низменные реки, – увещевал Зинченко, – посмотри карту: сплошные болота! Комары сожрут вместе с ботинками.

– Подумаешь, комары. Мазь купим. Зато объедимся жареной рыбой. Надо взять две сковороды и несколько пачек соли, – весело врал я, глядя им прямо в глаза.

– Пошли уж лучше на Кантегир. Все же шесть порогов и шиверы, – предложила Ядренцева.

На эти и еще десятки других вопросов и предложений я отвечал, сам почти ничего не зная. Смело придумывал на ходу тактику прохождения шлюзов и заломов (которая совершенно не подтвердилась на канале). Внутренне содрогаясь от собственной лжи, клятвенно гарантировал (Реклама должна обманывать уверенно!) участникам продолжительность экспедиции не более двадцати дней.

– Ребята, мы живем в огромном крае и не знать его историю просто стыдно! Вот тебе Кучерявый разве не стыдно? Надо своими руками пощупать старые бревна шлюзов первого (и, пожалуй, единственного) в Сибири судоходного канала. Пока они окончательно не развалились, – укорял я своих товарищей.

– Я бы лучше пощупал девку... – острил Анатолий. – Приятнее, доложу я вам.

– Трепло, – перебивала его Ольга.

Шли дни. Мои уговоры не пропали даром. Тем более что на протяжении многих лет я был и оставался лидером нашей небольшой «сплавной» компании. Хотя глобальные решения и принимались общим голосованием, парни все больше привыкали к мысли о необходимости экспедиции. Теперь они стали задавать уже другие вопросы:

– Какие продукты берем?

– Где купить мазь от комаров?

– У кого выпросить еще одну байдарку?

– А успеем за время отпуска пройти весь канал? Как добраться до начала маршрута?

– Просится с нами один знакомый, можно его взять?

Вскоре желающих принять участие в походе стало больше, чем мне хотелось. На очередном организационном собрании я сказал:

– Друзья! Нам предстоит проплыть пятьсот километров (я изучал карту), из них – сто против течения. На трассе нет деревень, вообще – человеческого жилья. Поход будет трудным. Очень трудным! Одним словом, плывем вчетвером. Мы с вами, хорошо «сплаванный» коллектив, ладненько притерлись друг к другу. А увеличение группы – это дополнительная палатка, байдарка, котлы и прочее снаряжение. Да и мобильность группы резко упадет. Группа в четыре человека, при двух байдарках – идеальный вариант.

Все трое сидящих напротив участников (будущих участников) легко, без споров согласились с моим предложением.

На правах организатора экспедиции я распределил будущие обязанности нашего маленького коллектива.

Себе присвоил самую тяжелую «должность» – общее руководство походом.

Анатолий Чмых (Кучерявый) – ответственный за плавсредства, бивачное снаряжение, приобретение билетов и прочее.

Ольга Ядренцева – казначей и шеф-повар экспедиции.

Сергей Зинченко (Фуфайка) – закупщик продуктом и главное, (с его-то силой) упаковщик рюкзаков и байдарочных тюков.

В оставшееся до экспедиции время я изготовил парус для своей байдарки. Хочется же (хотя бы при попутном ветре) не «лопатить» веслами.

И испытал! Вероятно, в конструкции моего паруса вкралась какая-то ошибка (а может, изначально сама идея неверна?): на глазах у любопытных зрителей, практически прямо у причала байдарка просто перевернулась. Во второй попытке мне удалось проплыть несколько минут, и кувыркнулся я уже довольно далеко от берега. Так что добираться пришлось вплавь, толкая впереди себя полузатопленную байдарку.

Тем не менее, этот парус мы взяли в экспедицию. Первые дни похода я еще надеялся, что наступит время, когда задует попутный ветер, мы распустим наш белоснежный парус, легко и быстро пойдем вперед, далеко оставив вторую байдарку. А они пусть плетутся сзади, до пота работая веслами. Боже!

Как я был наивен... за все время путешествия не было ни одного дня, когда был бы просто ветер, не говоря уже о попутном. На этих узких речках, надежно упрятавшихся в тайге, мы не дождались даже легкого дуновения. Только дождь и комары. Вскоре мы забыли о первоначальном предназначении паруса и просто заворачивали в него вещи и продукты, да Чмых использовал его вместо полотенца (когда на него нападал «бзик» чистоты).

* * *

Прогудел над головой трудяга АН-2 и приземлился в аэропорту поселка лесорубов Катайга (да что там аэропорт? Просто зеленое футбольное поле с одиноким бараком на краю). Значит, утро и скоро заявятся Ольга с Анатолием.

Так и есть: в аэропорту под питьевым бачком с большой алюминиевой кружкой на железной цепи, друзья нашли оставленную мной записку, быстро отыскали нашу стоянку и вытряхнули нас с Сергеем из палатки.

Вместе с ними к палатке подошли пять или шесть местных жителей с длинными удочками. Ах, да – сегодня воскресенье, у местных отдых, рыбалка. Завязался разговор. Кто мы? Куда собираемся плыть? Зачем? На этих вот, тряпочных лодочках? (они с сомнением покачали головами, ухмыльнулись совсем уж недоверчиво). Пользуясь случаем, расспрашиваю о предстоящем маршруте. По сибирским меркам, они живут рядом с каналом.

Чтобы не перечислять названия всех рек, по которым проходит соединительный путь, они зовут их одним словом – канал.

– Послушайте, – пытаюсь возразить я, – канал это то, что прокопано людьми. Так?

– Как свернешь с Кети, так и канал, – упорно стоят они на своем.

– Судя по карте, сперва поворачиваем в реку Озерная, из нее – в Ломоватую, оттуда – в Язевую, потом – озеро, а там уж и канал. Так? – уточняю я.

– Ну, да. Но у нас все говорят, что, мол, свернул в канал.

Я не стал спорить дальше, но все же удалось выяснить, что в малую воду с июля по октябрь этот путь непроходим даже для байдарок: сплошные завалы, заломы, карчи и мелко, очень мелко. Поэтому никто в канал не плавает.

– Правда, а позатом годе, – задумчиво почесав затылок, сообщил один из рыболовов, – весной, по большой воде, Васька Макеев ходил на моторке чуть не до третьего шлюза... однако и лодку загробил, и сам еле выбрался. А чтобы пройти четырнадцать шлюзов, да озеро-болото, да канал, и выйти в Енисей? – он безнадежно махнул рукой.

– Ничего, ребята, прорвемся! – ободрил я немного приунывшую команду, спрятав поглубже свои сомнения.

Пожелав нам счастливого пути, рыбаки удалились.

Собрали байдарки. Как-то очень уж легко написал: «Собрали байдарки». Все же это вам не катамаран, который при накачивании сам принимает необходимую форму. Фуфайка (который Зинченко) умудрился перепутать детали алюминиевого набора. Как он ухитрился это сделать мне не понятно, но при его «дурной» силе и большую деталь в меньшую не составит труда затолкать. О том, что каркас собран неверно, мы поняли лишь тогда, когда увидели, что брезентовый каркас никак, даже под руками Сергея, не желает наползать на хитроумное сплетение трубок, затычек, шплинтов. Второй экипаж от души посмеялся над «лопухами», не сумевшими сделать «ну очень простое дело». Мы с Сергеем игнорировали насмешников, молча (поглядывая на соседнюю байдарку, как образец) перебрали каркас.

Одним словом, через пару часов обе байдарки были собраны, загружены вещи, которых набралось, почему-то полные отсеки, сфотографировались, оттолкнулись от песчаной косы и великий (хотя бы для нас четверых) поход начался.

Естественно, сразу начался и дождь! Я бы очень удивился, если бы торжественный момент отплытия природа не отметила каким-нибудь «особенным» погодным явлением. Она (конечно же) постаралась на славу: дождь был поистине проливной! Все время, пока мы собирали байдарки, на западе собиралась огромная черная в основании туча. Она поглотила солнце, почти полностью закрыла голубое августовское небо и неукротимо наползала на нас. Но, мы, увлеченные сборами, и не заметили её приближения. Едва хлынул дождь, я вместо штормовки надел куртку из прорезиненной ткани. Правда, она тяжела, но воду не пропускает. Капюшон на голове, перчатки на руках, болотные сапоги на ногах, весла в руках – да нам и черт не страшен. Конечно, я же не мог предполагать, что этот дождь, с редкими перерывами, будет продолжаться десять дней.

На переднем сиденье, завернувшись в куртку, пригнувшись, чтобы дождь не бил в лицо сидит Сергей Зинченко – парень высокого роста, крепкого (очень крепкого) телосложения с толстой, в простонародье «бычьей» шеей. Длинное байдарочное весло в его руках похоже просто на игрушку, – так легко он управляется с ним.

Присутствие этого спокойного, уравновешенного парня, без понуканий делающего самую нужную в данный момент работу, прибавляет мне уверенности в удачном исходе нашей экспедиции.

Зинченко шофер, и, может, в силу своей профессии, в «проплывах» он больше молчит, не встревая со своими предложениями. Была, однако, у Сергея своя странность: даже летом в походе Зинченко обязательно в шапке-ушанке и телогрейке. Мы уж пытались его стыдить, – бесполезно!

– Зато, тепло, – тихо говаривал он, нахлобучив шапку на самые глаза. Но однажды, на реке Базаиха перевернулся наш, сделанный из автомобильных камер, плот, и Зинченко едва сумел выбраться на берег. Тяжело же плыть стилем кроль или баттерфляй во впитавшем всю речную воду стопудовом ватнике. Да еще потом всю ночь безуспешно пытался высушить у костра свою телогрейку. После этого Сергей наотрез отказался в походах от телогрейки и шапки. Но прозвище Фуфайка уже надежно приклеилось к нему. Впрочем, он не обижался и даже охотно откликался на него.

Да и на все неувязки и передряги в походе Зинченко реагирует весьма оригинально. Этот флегматичный, с рассудительной медлительностью парень просто их не замечает.

Прежде чем вот так под проливным дождем плыть по Кети, мы три дня потратили на дорогу до Катайги, причем использовали разные виды транспорта. В деревне Степановка, последний пункт на реке Кеть, куда два раза в неделю ходит комфортабельная «Заря», выяснилось, что никакого транспорта до Катайги, кроме самолета АН-2, нет! Это с нашими-то неподъемными рюкзаками, да по два тюка байдарочных упаковок? Да ни в какой самолет не пустят! Но, деваться некуда, и мы, помогая друг другу надеть рюкзаки и положив сверху байдарочные тюки, до земли сгибаясь под тяжестью поклажи, бредем в аэропорт, что в четырех километрах от пристани. Ни автобусов, ни троллейбусов, ни трамваев... только ноющие плечи, подгибающиеся ноги, хрустящая поясница!

С каждым метром идти все труднее. Вскоре я отстал от группы. Пот заливает глаза, ноги подкашиваются от усталости, что-то твердое в рюкзаке давит спину. Ух, сяду на пенек! Вот у дороги приличное бревно.

Через минуту восстановилось дыхание, и унялась дрожь в ногах. Пора бы и дальше идти, но... не могу подняться. Рюкзак оттягивает назад. В старой книге Перельмана «Занимательная что-то там...» есть задача: можно ли встать со стула, не нагибаясь вперед и не подгибая ноги? Вот и я как в той задачке: ноги не подогнешь, бревно мешает, вперед не наклонишься – рюкзак не пускает. Помочь некому, парни уже свернули к летному полю и не видны отсюда. Дорога пустынна.

Не сидеть же до вечера? Самолет – то ко мне не подлетит... надо вставать. Сосчитал в уме до трех, потом до четырех, пяти... и неловко, боком съехал на землю. Перевалился на живот, встал на четвереньки и, постанывая, встал на ноги. Мышцы сразу заныли, но второй раз уж дудки – садиться не буду! Так и дошагал до аэродрома.

Покупаем билеты, и выясняется – Сергей забыл паспорт! Ну, надо же? Вот не хватало нам проблем, ну Зинченко, ну Фуфайка! Сергей решил эту проблему очень просто: тихо сообщил, что у него нет паспорта, и скромно отошел в сторонку.

Я клятвенно уверял кассира, что мы не угоним самолет в Турцию, да и вряд ли у аэроплана АН-2 хватит бензина от центра Сибири хотя бы до ближайшей границы. А номер паспорта? Да я и так его наизусть помню.

В конце концов, усталая кассирша продала нам... два билета. Опять проблема!

– Так нас же четверо, – взмолился я.

– Самолет из Томска. Пролетом. На нем всего два свободных места. А остальные прилетят утренним рейсом.

– Ладно, – согласился я. – Тогда два билета и сто пятьдесят килограммов груза.

– Самолет мягкий, ваш груз не возьмут.

– Как мягкий? Резиновый, что ли? – удивился я.

– Не резиновый, – возразила она, – мягкие кресла, поэтому места для груза нет.

На взлетном поле уже приземлился серебристый с красными полосами АН-2, и началась посадка.

– Да вы деньги возьмите, а пилота я уговорю.

Итак, летим мы с Сергеем, а Чмых с Ольгой догонят нас завтра, опять же, если будет летная погода.

– Где же вас завтра искать? – спрашивает Ядренцева.

– Не представляю. Но где-то на берегу, недалече от аэропорта.

Пилот увидел гору груза у самолета. Возмутился.

– За груз уплачено, обязан взять. Да и просто, по человечески – помогать надо экспедиции.

Молодой пилот тычет пальцем внутрь самолета:

– Ну, посмотри сам! Куда я ваши сидора дену?

Зинченко же (ну, молодец!) не вступая в пререкания с пилотом, молча впихивает байдарочный тюк в самолет. Пилот безнадежно машет рукой, очевидно поняв, что никакие логичные рассуждения «этого бугая» не остановят.

Первый тюк легко помещается между кресел, полностью загораживая проход. Второй класть уже некуда. Тихо посапывая, Сергей поднимает второй тюк и заносит его в самолет. Укладываем его сверху на первый. Он оказывается на уровне плеч сидящих в мягких креслах пассажиров.

– Товарищи. Придерживайте, пожалуйста, плечами байдарку, чтобы она в полете не упала, – прошу я пассажиров.

Они, миролюбиво улыбаясь, соглашаются. Нигде больше не встречал я такого терпеливого, покладистого народа, как у нас, в Сибири. Вероятно, суровый климат оставляет свой отпечаток на характерах людей, делая их более терпимыми, открытыми для добрых дел. В общем, рюкзаки мы тоже растолкали едва ли не на головы пассажиров. Никто не возражал! Наоборот, помогали укладывать наши «храпотья»!

– Ну вот. А ты говорил – не войдет, не войдет... – удовлетворенно сказал я стоящему на земле пилоту.

– А как дверь закроем, ты подумал? – вяло спросил он.

Пришлось снова двигать рюкзаки.

– Все можешь закрывать свою дверь, – сообщил вскоре Зинченко.

– Выходит, я здесь останусь, на земле? Кто самолет поведет? – опять поинтересовался пилот.

– Что ты все как, да как? Лезь по байдаркам. Ничего с тобой не случится.

Пилот запрыгнул в салон, и по нашим байдаркам, слегка придерживаемый пассажирами, пробрался в пилотскую кабину. Серега оказался прав: правда, с ним ничего не случилось.

Аэроплан загудел, сильно задрожал, пробежался по галечно-песчаному полю и взлетел. Внизу промелькнуло приземистое здание аэровокзала, стоящая около него Ядренцева, и дорога, по которой медленно шла, сверху похожая на муравья, фигура Чмыха. Куда это он направился?

Самолет описал круг и неторопливо полетел на северо-восток. Он поднимался все выше, отодвигая горизонт. Вот уже видно Кеть, с горами гравия на левом берегу, который в Степановке называются причалом.

За иллюминатором разворачивалась изумительная панорама: от горизонта до горизонта простиралась необозримая Западно-Сибирская низменность. Действительно море тайги. Ровная как стол, темно-зеленая поверхность, теряющаяся в серо-голубой дымке. Деревья, деревья, деревья между которыми проблескивают болота и болотца, озера и старицы. Поперек всего этого водно-таежного безумия длинной тонкой змеей извивается, едва не закручиваясь узлом, река Кеть.

Летим! Летим, однако!!!

* * *

Стоящий на высоком яру, поселок Катайга скрылся за поворотом. Мы яростно (соскучились по настоящей работе) гребем веслами, громко поем песни. Льет дождь. Обе байдарки, поднимая буруны, рассекают кипящую от капель дождя воду. Река пустынна, так что орать можно любые песни. Лишь бы погромче. Слушатели – мы сами. Мокро, холодно, но... ХО-РО-ШО! Экспедиция, о которой столько мечтал, началась. Наконец-то мы на реке Кеть.

Уж не об этой ли местности писал Николай Спафарий, русский посланец в Китай, проплывший по реке в 1675 году и изложивший свои впечатления в книге «Путешествия от Тобольска до Нерчинска и границ Китая»: «... На стороне зимовье Томских казаков. А шли те казаки в Енисейск с хлебными запасами и том месте те казаки зимовали для того, что засталоих время зимнее...» У нас же впереди пасмурный, слякотный сентябрь, девять рек, озеро, канал и четырнадцать полуразрушенных шлюзов.

Справа по ходу открылась широкая протока, укрывающаяся в прибрежных зарослях. Вероятнее всего, это было не здесь, но хочется верить, что именно эту безымянную протоку имел в виду Н. Спафарий, когда писал: «... А на устье нижнем той протоки, как изменял Ныргей и взял государеву казну и служилых людей побил, а казну государеву полонил, и казна государева была в полону на устье нижнем той протоки в лесу с год...»

Так и чудится – сейчас, ну вот сию минуту, из-за поворота вывернут казацкие струги парусные, а из береговых зарослей покажутся остяки кетского племени в чешуйчатых куяках и пансырях с луками и копьями.

И выскочили! Не легкие казацкие струги, а ревущие как космические ракеты на старте, два серых катера, от которых по сторонам расходились огромные волны. Вместо бородатых казаков из рубки показались симпатичные молоденькие девушки, удивленно поглядели на нашу флотилию. Наши лодки качнулись на волне, и катера скрылись с ревом ушли за поворот.

Зинченко, сидящий на переднем сиденье усиленно гребет веслом, я же обязан не только грести, но и управлять судном, то есть – рулить! А как это делать, если, для облегчения веса, мы просто не взяли в поход байдарочные рули? Экономия в весе составила едва ли двести граммов, да и Чмых «захватил» с собой три пары сменной обуви, чем и свел на нет всю экономию.

Байдарка, пройдя по прямой десяток метров, вдруг, без видимой причины, резко сворачивала и упрямо шла, куда ей хотелось, несмотря на мои усилия. Используя лопасть весла как руль, я направлял её куда следует, но вскоре все повторялось.

В такой момент весло действовало как хороший тормоз, но что поделаешь? Держать курс надо? Надо!

– Что ты все время тормозишь? – не оборачиваясь, бурчал Зинченко. – Только я разгоню эту телегу, ты останавливаешь.

– Держу корабль на курсе.

– А ты греби с другой стороны, вот курс и будет сам держаться. Никак кучерявого догнать не можем...

Тяжело сколачивалась наша четверка. Хаживали с нами еще товарищи, но, поучаствовав в одном - двух сплавах, покидали нас. Да и кому покажутся интересными шиверы, пороги, перевороты, риск, холод среди лета и прочие «прелести» сплава?

– Мужики. Может, все это на фиг? Эти пороги, шиверы, камни... холод, вечно мокрая одежда? Лучше по спокойной реке 200 км по течению на байдарочках в паре с прекрасной девочкой. Вот тебе и спортивный разряд, и почет, уважение. А так?

На Базаихе наш, связанный из надутых автомобильных камер плот, из-за поворота на большой скорости «въехал» в лежащее поперек реки дерево. Вот тогда-то я и оценил немногословную работоспособность Сергея. Бешеное течение заломило плот под бревно, поставило его почти вертикально. Не удержавшись на трещащем плоту, Ядренцева и Чмых булькнули под воду. Вынырнув, они поплыли к недалекому берег. А Зинченко, стоя по грудь в ледяной воде (дело происходило в мае, сразу после ледохода), помогал мне тянуть к берегу перевернувшийся и сразу ставший неожиданно тяжелым плот. При этом он не только не ругался, а еще и подсмеивался над Кучерявым, которого далеко отнесло течением. В тот раз мы утопили топор, ножовку, часть продуктов (вместо хлеба ели оставшиеся дни хлебную кашу), радиоприемник, насос и т.д. С тех пор, наученные горьким опытом, мы всегда привязываем упакованные рюкзаки к настилу плота. Но, на байдарке же это не обязательно?

В прошлом году наша четверка сплавлялась на надувном катамаране по реке Она, в Западном Саяне. К этому времени Ядренцева настолько осмелела на порогах и шиверах, что часто вступала в жаркие споры с Анатолием на тему: «С какой стороны лучше заходить в порог». Причем, спорить они начинали не после порога, а перед ним, когда катамаран, как артиллерийский снаряд, стремительно летел в слив. Мы с Сергеем на корме терпеливо ждали, чья точка зрения победит, и в результате наш корабль налетал на камень, ломая бимсы, шпангоуты и стрингеры. В одной из таких передряг меня даже смыло за борт. В этот момент, Сергей, не выпуская шеста, как промокшего кутенка, за шкирку выволок меня на плот. Кстати, чтобы уж совсем не обидно – Чмых тоже пару раз побывал за бортом. В первый раз он выбрался сам, но больно ударил правое плечо, отчего рука у него отказалась (временно) работать. Так что в другой раз пришлось нам тащить его назад едва ли не всей командой.

Одним словом, от сплава к сплаву наша четверка постигала премудрости водного туризма, накапливала опыт, участь только (вот уж «чайники») на собственных ошибках. После переворота на Базаихе мы твердо знали, что «храпотья» надо держать в рюкзаке и, непременно, привязывать к кораблю. На Рыбной поняли, что в порогах лучше обувать кеды (в них легче выплывать в случае аварии), а не сапоги. Теперь я считаю – пускаться в путешествие по медленным рекам на байдарке без руля – безумие.

На передней скамье второго челнока, с головой спрятавшись в полиэтилен, Ядренцева. Лица её, укрытого полиэтиленовой накидкой не видно, но (в сухую погоду) из-под островерхой черной шапочки с удивлением и восторгом смотрят на мир большие коричнево-зеленые глаза. Лицо сплошь покрыто веснушками, но при её среднем росте и задиристо-воинственном характере, они не только не портят её внешности, но и придают её неожиданную прелесть.

Она безропотно переносит все наши походы, перевороты, «купания», без споров варит обеды (и ужины). Вот и теперь, когда она с нами, мне не надо ломать голову, хватит ли продуктов? Кстати, я всегда уверен, что в любой ситуации у неё найдется припрятанная на крайний случай, коробка спичек. Хотя она (да и вся наша компания) не курит.

Экипаж Ядренцева – Чмых идет впереди нас, без видимых усилий держа свою ладью на курсе. Поработав веслами минут двадцать, они спокойно отдыхают, поджидая нас. Мы же с Сергеем, беспрерывно вращая веслами, как мельница крыльями, никак не можем их обогнать. Почему?

– Грести надо не торопясь... – лопасть погрузилась в воду, – в одном темпе... – зеленовато-коричневые буруны вспухли за веслом, – не прилагая нечеловеческих усилий, – объяснил Чмых.

Мы попытались грести «не торопясь» и... отстали окончательно. Может, они какой секрет знают? Может потому, что у нас разные типы судов? У них легкий «Таймень», а у нас – грузовой «Салют»!

Или «Таймень» более скоростная? Чудеса!

В своей книге Николай Спафарий так описывал Кеть: «... Сия река зело тосклива для того, что жилья по ней нет. А опричь того река Кеть тоскливая и для того, что по ней ни елани, ни поля нет...» Мне кажется, ему было действительно «неуютно и тоскливо», потому что по диким, незаселенным рекам от Тобольска до границы Китая Спафарий добирался без малого год.

И сейчас, по прошествии двухсот с лишком лет, Кеть в этих местах все также безлюдна и дика. То справа, то слева медленно проплывают длинные песчаные косы. За полосой чистого песка начинается густой лиственный лес, постепенно переходящий в хвойный, и уходящий за горизонт. Ни деревень, ни дорог по берегам нет. Все это, вероятно, очень красиво... в солнечную погоду. Сейчас же идет дождь, и мокрые деревья и кусты по берегам, уж точно, выглядят тоскливо.

Но нет! Вру! Уже не времена Спафария, – на левом песчаном берегу, кто-то недавно рыбачил: песок истоптан, у воды воткнуты рогульки...

Повинуясь внезапно вспыхнувшему решению, кричу:

– Пристаем!

Не спрашивая зачем, Зинченко заработал веслом, лодка развернулась и, въехав носом в песок, приткнулась у колышков.

И в этот раз внутренний голос не обманул меня: на берегу консервная банка почти до верху заполненная шевелящейся массой червяков. Удача! Безумное везение! Ну, где мы в тайге будем копать червей? Это тебе не огород с жирным черноземом. А тут – целая банка. Ох, спасибо тому, кто оставил их для нас! Ох, спасибо мне, – догадался пристать, посмотреть. Теперь их срочно в пенопластовую коробку (там они хранятся дольше), в клапан рюкзака и в путь, – догонять товарищей.

Ритмично ворочаю веслом, поглядывая на проплывающие мимо берега. Тайга, тайга без единого просвета. Лодка уверенно держится на курсе – приноровились, приладились, пообтесались. Не «ворочаем» веслами, растрачивая силы. Вон уже и Чмыха догоняем...

Прошло несколько часов. Капли дождевой воды, собираясь на краю капюшона в тоненькую струйку, срываются, бьют по носу. Иногда, видимо для разнообразия, скатываются по щеке.

Чувствую: холодная как лед, острая как бритва, скользкая как змея, струйка, пробравшись каким-то образом через застежки, медленно потекла по груди... животу... Перебралась на спину, скатилась на поясницу... Поежился, но промолчал. Следом прокатилась еще одна, но уже гораздо быстрее. Вскоре я уже сидел, словно в тазике с противной холодной водой. Вот тебе и разрекламированная резиновая куртка!

Надо сказать, сам я был почти сухой, кроме нижней части спины и перчаток, которые уже раскисли и противно липли к рукам.

Состояние остальных участников было не лучше, а, пожалуй, даже и похуже, кроме неунывающего Чмыха, естественно. Он как выехал в клетчатой сорочке на голое тело и тонких трико, так больше и не переодевался. Быстренько промок и успокоился, поскольку дальше ему мокнуть просто некуда.

Так, то, попадая под заряд дождя, то, выскакивая из него, проплыли мы в первый день тридцать километров.

Видя «мокрое» положение нашей команды и, узрев по левому берегу длинную песчаную косу, хорошо продуваемую легким ветерком, я объявил привал и ночевку.

* * *

Едва байдарки приткнулись к берегу, дождь, словно только и дожидался этого момента, прекратился и до самого утра оставил нас в покое.

Вскоре на берегу ярко горел боль-шу-щий костер, и, на палках, палочках , веточках, прутиках вокруг него сушились мокрые вещи. У этого же костра Ольга пристроилась варить ужин.

Хорошо... Опять тихий, теплый вечер. Дождя нет. Комаров – тоже: легкий ветерок от реки сдувает их в лес. Благодать...

Однако, благодушествовать еще рано:

– Фуфайка, идем ставить палатку.

Мне хочется поскорее закончить бивачные дела, чтобы порыбачить, пока не стемнело. Хотя я и знаю – впереди еще целый месяц на реке, какое-то неосознанное нетерпение так и гонит меня к удочке.

Колышки растяжек палатки очень легко, почти без усилий, входят в сырой песок, но так же легко и выскакивают из него, когда Зинченко, немного не рассчитав усилий, тянет угол палатки на себя. Подозреваю, что он тоже торопится закончить обустройство лагеря, чтобы, наконец, взяться за удочку. Надо же! Никогда не подозревал, что он так увлечется рыбалкой. Чмыху всякая рыбалка «по барабану». Он даже не смотрит в сторону удочек – наплевать! Ядренцева же, может, и порыбачила бы, но... брать голыми руками противного, скользкого червяка, да еще напяливать его на крючок? Б-р-р-р! Извините... Так что добытчиками рыбы в нашей экспедиции остаемся мы с Сергеем. А нам это и в удовольствие.

Кое-как – криво, косо, со сморщенными скатами палатка поставлена.

Мы с Сергеем бросились к удочкам.

– Вы что, ребята? – возмутилась Ольга. – Натяните палатку ровнее. Смотреть стыдно.

– Ничего, – успокаивает её Анатолий, – дождя ночью не будет, – он с сомнением поглядел на небо, – а некрасиво? Кто здесь оценит?

Рационалист Чмых в своем репертуаре – сойдет и так!

– Ловите побольше, да покрупнее, – командует Ольга.

– Какая уж клюнет...

Клев начался почти сразу, но клевали, в основном, мелкие ельцы, пескари, окуньки.

– Выбрасывать эту мелочь? – поинтересовался Сергей.

– Обалдел? Складывай в банку, – заявил Анатолий и выставил трехлитровую банку.

И мы начали складывать. Вскоре, вероятно, узнав, что здесь раздают бесплатный корм, стала подходить рыба покрупнее. Сергей тянет из воды сильно сопротивляющуюся сорогу, наверное, граммов двести весом. Это тебе уже не мальцы, что ловились вначале! У меня тоже гнется удилище, рыба бросается из стороны в сторону, а на душе такая радость, такая отрада и восторг, что и не выскажешь!

Даже Чмых бросил свое занятие (он у костра пытался просушить резиновые сапоги) и принимает у нас рыбу. Поскольку мы стоим по колено в воде, чтобы забрасывать подальше, так и верится, что чем дальше от берега и глубже – рыба крупнее.

Вскоре банка была полна. Ольга выделила еще и котел.

– Пусть живет, вес набирает, – Толик, выпустил мелочь в реку. Он прав, нам и крупной на ужин вполне хватит.

От радости, поглядывая на наполняющийся рыбой восьмилитровый котел, я не заметил, как мой поплавок плавно ушел вбок и вниз, под воду. Инстинктивно дернул удилище. Подсек! Ура! Что-то сидящее на крючке, там, в глубине, не очень сопротивляется, но чувствуется, что это «что-то» тяжелое и крупное: удилище согнулось почти до воды, леса натянулась как струна и вот-вот лопнет!!! Замерло сердце, перехватило дыхание. Все побросали свои дела и следят только за моей удочкой. Тоже не дышат и, (можете себе представить!) не дают «умных» советов. Пересиливая желание быстрее выдернуть добычу из воды, я выхожу на берег, осторожненько... без рывочков... подтягивая её. Мою рыбину! Ох!.. Какое же это сладостное мучение, медленно тащить рыбу. Жду, ну, вот сейчас... она сорвется... сломается крючок... лопнет леска... уйдет. Уйде-е-ет! Но нет. Вот она, подрагивающая всем телом, уже у самого уреза воды... В натяг вытаскиваю рыбу на песок.

Все облегченно вздыхают. Чмых бросается к добыче, снимает с крючка и пытается затолкать в банку.

– Ребята! – радостно кричит он. – Она не меньше двух кило. У неё же башка не лезет в банку!

– Ну не клади её туда – чисти. На ужин поджарим, – распоряжается Ольга.

Я перевожу дух. Изнутри, прямо о штормовку стучит сердце. Очень громко стучит, как бы ребята не услышали. А мне казалось, пока тянул рыбу, оно просто останавливалось. А, может, и правда?.. мелко трясутся руки. На лице бессмысленная улыбка, которую я (впрочем, бесполезно) пытаюсь прогнать. Наконец, я не выдерживаю, и, расплывшись в широчайшей улыбке, пускаюсь в пляс на берегу неширокой таежной реки Кеть!

Сергей... Сергей даже не смотрит на мою добычу. Издревле нами владеет жажда первенства: неважно в чем, в спорте, в карьере, в рыбалке ли... Он безостановочно закидывает удочку, пытаясь выловить то же самое... или крупнее...

Познания в ихтиологии у всех нас довольно скудные, но мы пытаемся, все же, определить её «породу». Наконец, сходимся на мысли, что это все же язь.

– Жареный он не очень вкусен, – уверяет Зинченко.

Это он от зависти... Вероятно, в каждом мужчине дремлет инстинкт охотника, заложенный нашими предками (когда было: что поймал – то и сожрал). И человек, даже когда повсюду наступит техногенная эра, также будет испытывать радость, восторг, вытаскивая из реки рыбу, добывая зверя или птицу. Я, конечно, уважаю людей, выходящих на охоту с фотоаппаратом. И верю, что они счастливы, сделав удачный снимок, но чтобы у них от счастья останавливалось сердце при нажатии на (чуть не написал спуск) затвор – что-то в это не очень верится. Хотя? Надо попробовать.

Кстати, свой фотоаппарат (единственный в нашей экспедиции) сегодня по причине дождя не появлялся на свет. А что снимать? Бесконечный дождь? Бесконечную тайгу? Бесконечную реку?

* * *

Пока наша уставшая четверка спит в тесной палатке, я попытаюсь коротко напомнить некоторые исторические сведения по освоению русскими бескрайней сибирской земли.

Читатель! Не торопись перебрасывать страницу, вчитайся в эти даты и цифры. Это наша, твоя... история. История освоения Сибири. Это твои и мои предки мерзли в маленьких зимовьях и заимках, вязли в болотах, воевали с татарами и блуждали в тысячекилометровой непроходимой тайге. Они радели не только о прибыли (или хлебе насущном), пушнине и ясаке для царя, но, может и, не говоря громких слов, заботились о благе Отечества, о России.

Итак, вторая половина пятнадцатого века. Наступает эпоха великих географических открытий. Путешествия Васко да Гама, Колумба, Магеллана 1492 год – открыта Америка.

В силу своего положения, Россия имеет для себя простор – путь «Встречь солнцу. За камень». Свергнуто татаро-монгольское иго. Российские города избавляются от непосильной дани. А с падением Казанского ханства открылся для России и путь на Восток.

Еще задолго до вхождения Сибири в состав государства Российского, русские люди интересовались её «народами». В «Повести временных лет» есть сказ Гюраты Роговича о народности Югра. Старинные летописи неоднократно упоминают про походы новгородских «промышленников» на Югру через Северный Урал.

По России, да и по Европе ходили в те времена легенды новгородских ушкуйников:

«Над морем живут люди самоядь, зовомые молгонзеи. Я ядь их мясо оленье да рыба. Да между собой друг друга едят. А который гость у них умрет, и они того снедают, а в землю не хоронят, а своих також...

...В той же стране есть иная самоядь. Якож и прочии человеци. На зими умирают на два месяца. А иные оживают, как солнце лето вернется. Тако на всякий год оживают и умирают...

... В той же стране есть иная самоядь. По обычаю человеци, но без глаз. Ръты у них межи плечми. А очи в грудех. А ядь их головы оленьи сырые»

Наряду с такими страхами, бытовали и другие рассказы, что в Сибири из туч белки сыплются, а реки столь многорыбны, что весла в воду не протолкнуть.

Да в конце двенадцатого века Югра уже платила дань Новгороду, а с середины тринадцатого – была в числе новгородских волостей.

В царствование Ивана 111 русские совершили поход на «Обь – реку великую», в котором были разбиты и «шибко пограблены» вогулы на реке Тавда. Однако, осесть там не пытались. Отряд вернулся за Урал.

Началом завоевания Сибири русскими принято считать поход Ермака за Урал в 1581 году. В Сибири в ту пору властвовал хан Кучум, собирая дань с вогулов и остяков.

Дружина Ермака на стругах по рекам Чусовая, Тагил достигла Туры и в октябре разгромила войска хана Кучума. Сам Кучум с приближенными бежал. Перед казаками открылись просторы огромного края.

Я не пишу историю освоения Сибири, есть ученые, историки – им и карты в руки. Я лишь намечаю вехи, а кого глубоко заинтересует история завоевания Сибири, могут обратиться к исторической литературе. А коротко?

6 августа 1584 года татары во главе с Кучумом в темную, дождливую ночь перебили русскую дружину. В этой битве погиб и Ермак. Тем не менее, уже в 1586 году в Сибири появился первый русский городок – Тюмень, в следующем Тобольск, потом Томск, а в 1619 году – Енисейск.

Не все легко и просто было в этом движении России на Восток. Государева служба требовала от казаков разносторонних навыков и умений. Они не только воевали, ставили остроги, распахивали землю, собирали ясак. Им приходилось выступать в качестве руководителей военных походов и разведывательных экспедиций, строителей острогов, администраторов, финансовых деятелей, землепроходцев, организаторов хлебных пашен, сборщиков ясака, переводчиков, дипломатов. Нередко даже рядового казака отправляли посольством к «колмацкому тайше». Они были представителями русского государства.

Во второй половине шестнадцатого века промысловики охотники, северные поморы, открыли богатую пушниной область к востоку от реки Таз до «Ионесси-реки». Так впервые Россия узнала о великой сибирской реке – Енисей!

В 1598 году казак Федор Дьяков, посланный для исследования, привез в Тобольск богатый ясак и известие про реку Таз и Енисей. Летом 1600 года из Тобольска по Оби и Обской губе добрались до реки Таз воеводы князь М. Шаховский и Д. Хрипунов «со 150 служилых людей». Они основали в двухстах верстах от устья Таза Мангазею, но потерпели поражение от местного населения и бежали.

В 1601 году новый отряд под руководством князя Кольцов-Масальского и Савлука-Пушкина поставил Мангазейский острог. Вскоре город насчитывал до 500 домов. Высокие деревянные стены длиною 300 метров окружали центр города. Пять башен, на которых днем и ночью несли караульную службу государевы стрельцы. И все это в зоне сибирского редколесья, на вечной мерзлоте, в холодном неприветливом краю. Постройку Мангазеи ученые относят к разряду высоких достижений в области военного и гражданского строительства в условиях вечной мерзлоты.

В том же году небольшой отряд, двигаясь на восток, достиг Енисея, где при впадении в него реки Турухан, было поставлено Туруханское зимовье.

Казаки Андрея Дубенского, ставившие Красноярский острог, «жалобились» в челобитной царю: «... от беспрестанной работы мы, холопы твои, перепухли и оцинжали...». Однако даже не это было главной тягостью. Появление и закрепление русских на Енисее вызывало бешеное сопротивление киргизских феодалов и их покровителей. Киргизские князцы, втайне вдохновляемые монгольскими алтын-ханами и Джунгарией, отстаивали свое право грабить местные народы, втягивали в вооруженную борьбу с русскими рядовых енисейских киргизов и своих киштымов. Они делали разорительные набеги на Красноярск в 1630, 1634, 1635 и 1636 годах. Согласно источникам тех лет: «...киргизы побили много служилых людей, крестьян и ясачных на пашне, сенокосах, рыбных ловлях... жен и детей у них в плен поимали... сжатый и насеянный хлеб выжгли и конями вытоптали...»

Посланный из Москвы боярский сын Яков Тухачевский с войском 300 тобольских, 200 тюменских, 100 тарских, 200 томских, 50 красноярских, 20 кузнецких казаков с боем пробились внутрь киргизской земли по среднему Енисею, но встретили большое сопротивление, и только с помощью дополнительного отряда в 200 красноярцев поставил острог в устье Р. Сереж.

Вооруженное сопротивление енисейских киргизов прекратилось лишь в начале ХV111 века. В 1701 – 1704 годах общими военными силами Красноярска, Томска, Енисейска и Кузнецка енисейские киргизы были разбиты. Некоторые князцы, принуждаемые Джунгарией, насильно переселили своих сородичей в предгорья Тянь-Шаня.

Остальные присягнули русскому царю и стали регулярно вносить ясак.

Но нельзя считать, что заселение Сибири проводилось только служилыми людьми по указам и наказам царя. Основной поток этого движения – вольнонародное заселение, а главная фигура – беглые крестьяне, ссыльные, поморы. Основная причина проникновения русских в Сибирь заключалась в усилении феодального гнета в России. Трудовой люд, крестьяне уходили из крепостнического центра страны на окраины, где жилось немного легче.

В книге «Заселение русскими приенисейского края в ХV111 в.» Г.Ф. Быконя пишет: «Первые русские появились в бассейне Нижнего Енисея еще в середине или конце ХV1 века. Промысловики из Поморья пробирались в богатый пушной край на больших кочах по Северному океану, либо плыли через Урал по рекам Чусовой, Тоболу, Оби, Тазу, Кети. Сбиваясь в артели и ватаги, отважные землепроходцы расходились к югу и юго-востоку на добычу пушного зверя, в первую очередь соболя. Редкие удачливые промышленники после одного сезона возвращались домой с богатой добычей. Основная же масса годами оставалась в крае. Часть из них заводила пашню или обращалась к ремеслу.

... Уходя от крепостнической неволи, труженики искали здесь сказочное Беловодье, т.е. пытались осуществить вековую мечту: «вольный человек на вольной земле». Царская же казна, угнетая их и грабя коренных жителей, стремилась получить новые доходы... Проникновение агентов правительственной власти в бассейн Енисея началось позже вольнонародной колонизации и относится к началу ХV11 века». Первые деревни в Сибири напоминали маленькие остроги и были укреплены сторожевыми башнями. Даже на многих хлебных полях стояли «клети» – деревянные срубы, где в случае нападения кочевников, крестьяне «отсиживались вогненным боем». Потому что война была частью жизни поселенцев.

Во времена завоевания (пардон, освоения) соболиная казна из Сибири достигала 600000 рублей и составляла треть бюджета. Доля ясака – десять процентов всего вывоза пушнины. Остальное, до 100000 шкурок пушных зверей ежегодно добывали промышленники.

Не нужно, конечно же, идеализировать побуждения сибирских Колумбов. Они были или беззастенчивыми хищниками – охотниками за богатым ясаком, или энергичными авантюристами. Но этим не уменьшается их значение в истории освоения Сибири.

Все это полусвободное движение на Восток регламентировалось в какой-то мере царскими указами. Так, «... в улусы ясачных, особенно не оседлых, воспрещалось вводить игру картами и «зернью», также вино и табак для мены на «мягкую рухлядь»...»

Воспрещалось! А исполнялось ли? Да купцы и без спирта крепко обирали «инородцев». Например, продавали медный или железный котел не иначе как с уговором «накласть в него лучших соболей и черно-бурых лисиц доверху...»

А в царском наказе первому воеводе Красноярска Андрею Дубенскому говорилось: «...ясак с них имать, смотря по тамошнему делу и от обид их беречь, чтоб их вдруг не ожесточить, и давать им государева жалованья, сукна, смотря по людем, кому доведеца, и напоить и накормить и ласку и привет держать, и от служилых людей от обид во всем оберегать».

Нужно сказать, что русское владычество не коснулось ни веры (хотя и были отдельные миссионеры – проповедники), ни быта инородцев. Суд и управу среди них производили их князья, мурзы и сотники.

В конце ХV1 века Сибирь стала заселяться земледельцами – выходцами их России. Указ царя Федора от 1590 года гласит: «... выбрати в Сибирь на житье тридцать человек крестьян с женами, детьми и со всеми их животами... А в подмогу им дати по двадцать пять рублей человеку...» это была первая группа переселенных по указу в Сибирь земледельцев.

Заселению Сибири способствовал также вышедший в ноябре 1597 года указ возвращать беглых крестьян в течение пяти лет, а бежавшие за шесть и более лет люди, чьи бы они не были, «... остаются в своих убежищах». Этот указ как бы указал путь русским землепашцам. Все, кому худо жилось на Руси, искали себе простора и свободы в необъятных пространствах Сибири.

Вскоре возникла и печальная форма колонизации – ссылка. С 1653 года велено «...воров и разбойников, присужденных к отсечению перста левой руки, отсылать в Сибирь». После этого указа Сибирь стала заселяться еще интенсивнее.

В начале ХV11 века началось заселение русскими и нижнего и среднего Енисея. 1607 год – Туруханский острог. Но нижний Енисей заселялся северной частью Сибири, через Мангазею. О нем, может быть, я расскажу позднее. А в 1618 году отряд казаков в тридцать человек, который вел боярский сын Петр Албычев, поднялся из Тобольска по реке Кеть и нашел удобный восемнадцатикилометровый сухопутный волок на реку Кемь, впадающую уже в Енисей. В начале волока,, на реке Кеть, поставлен острог (современное село Маковское). В 1619 году этот же отряд на берегу Енисея, немного выше устья реки Кемь, поставил зимовье, огражденное палисадом с тремя бойницами. Так начался город Енисейск.

Через эти два острога в течение двух веков шел основной торговый путь из России в Китай.

С 1676 года царским указом Енисейск имеет «разряд и стол». Или, говоря по-современному, стал чем-то вроде областного центра «...с заведыванием Ангарских и Забайкальских острогов, в том числе Илимска, Иркутска, Нерчинска».

От Енисейска заселение пошло в двух направлениях: на восток по Ангаре и Байкалу и на юг по Енисею.

Движение России на Восток продолжалось, и, через шестьдесят лет после похода Ермака, русские землепроходцы вышли на берега Тихого океана.

А еще через 345 лет наша четверка разбила лагерь на пустынном берегу реки Кеть.

* * *

Я проснулся и выполз из палатки.

Утро.

По здешним меркам, утро прекрасное – нет дождя! Солнца, правда, тоже нет. Небо затянуто тяжелыми, темными тучами, которые неподвижно висят почти над головой. Ни одного, хотя бы маленького голубого просвета. Я еще не знаю, что через неделю буду радоваться просто виду неба, даже такого хмурого как сейчас.

Ох-хо-хо... Надо идти в лес за дровами. Ну, и за дровами – тоже! Едва я зашел в кусты, на меня набросились комары. Не один, не два – армия! Я подозреваю, они просто сидели в засаде, ожидая моего появления. Пришлось срочно трубить отход и ретироваться на свою территорию: на длинную песчаную косу, к нашей палатке, куда полчищам этих варваров вход закрыт. А если какие, особо смелые, и прорывались сюда, легкий утренний ветерок тут же сдувал и разгонял их.

Я экономно намазался «Дэтой» (хорошее оружие против кровососущих гадов!), надел накомарник, сверху нахлобучил фетровую шляпу (уж её точно не проткнут – нос сломается!), и смело вошел в лес. Миллионы, мириады кровопивцев с криком «Ура» и самолетным гулом ринулись в атаку. Не тут то было – резиновые сапоги, кожаные перчатки, накомарник, да еще «Дэта» – меня голыми руками, вернее носами, не возьмешь!

Озвучиваю открытый мной закон: едва наступает короткое сибирское лето, «Дэты» в аптеках – и искать бесполезно! А зимой – пожалуйста, только кому она тогда нужна? Весь наш запас – последние полпузырька, случайно сохранившиеся с прошлого года. Да если честно, мы, сплавлявшиеся по холодным горным речкам, где таежного гнуса, практически, нет, не ожидали такой напасти. Н-да! Болота-с! Низина! Комариный рай!

Над влажной песчаной косой повисло серое невыразительное утро. Мой народ разоспался, и просыпаться не торопится. Рыба не клюет – тоже спит, поддавшись тоскливому настроению хмурого утра, обещающего нудный дождливый день.

К завтраку Ольга нажарила три огромные сковороды (сковорода одна – три закладки) и, по моему, впервые в этом году я вдоволь наелся прекраснейшей свежей речной рыбы. Вкуснятина-А-А!

К сожалению, за всякое удовольствие надо платить. Кроме достоинств ночевки на песке (ровная площадка, удобство выгрузки и погрузки байдарок, отсутствие гнуса и т.д.) есть один недостаток, который перетягивает все положительные стороны такого бивуака. Песок! В спальнике песок, в сапогах песок, в волосах, чае, супе – тоже! Всюду песок! Никуда от него не денешься. А ведь это только первый день, через неделю мы уже не могли смотреть на него без содрогания.

Закончился завтрак. Сидим, развалившись у затухающего костра. Блаженство! Но... пора в путь! Укладываем вещи, сворачиваем палатку. Меня радует отсутствие в нашей команде курящих – не тратим время на бесконечные перекуры. Без этого, почитай, час возились. Наконец мы готовы к отплытию. Естественно, кроме Чмыха, который, не спеша, еще только натягивает носки.

– Кучерявый, вечно ты копаешься, – укоряет его Зинченко.

– Вы плывите, догоню, – нисколько не смущаясь, парирует он.

Я знаю, что догонит, но... ведь принято покидать стоянку одновременно. Анатолий Чмых, невысокого роста, коренастый, с не очень бугристыми, но очень уж крепкими, словно стальными мышцами. Все свободное время летом проводит он на реках (вместе с нами), зимой – на горных лыжах. Что поразительно: никак мне не удается уговорить его штурмовать пещеру, или съездить в альплагерь. Не желает и все тут! В пещере ему темно, сыро и противно, а в альплагере – подъем по звонку, обед вовремя... А может, его, не подчиняющийся никаким правилам и законам, свободолюбивый характер не терпит казенщины, спортивных и прочих разрядов? Ведь даже в нашей четверке – он с нами, пока мы не вступили в спортивное общество, пока сплавляемся, где вздумается, куда потянет душа. Даже просто работать, как все люди на государственном предприятии – для него каторга. Вот такая одинокая, свободолюбивая душа. И, несколько лет спустя, едва развернулось предпринимательство, он бросил должность радиоинженера и организовал фирму (из одного человека) по пошиву штормовок, пуховок и прочего.

Что-то я отвлекся. Сейчас, пасмурным утром на Кети, Анатолий медленно одевается. Одежда у него в нашем походе весьма экстравагантна: старая, местами порванная защитного цвета сорочка, в обтяжку брюки (сшитые им лично), синие кроссовки. С весны до глубокой осени Анатолий не признает никакого головного убора. У него густые, курчавые темно-соломенного цвета волосы, за которые он и получил кличку – Кучерявый. Анатолий знает, что девчонки любуются его ниспадающей на плечи, вьющейся шевелюрой. Поэтому (мне кажется) и ходит без головного убора. А я со своей, подстриженной «под ноль», головой завидую ему – да любой комар просто запутается в этих зарослях!

Наконец-то и Чмых готов к отплытию. Отталкиваемся, садимся поудобнее, разбираем весла. Поплыли!

Погода, вероятно приметив, что мы уже отплыли, опять приветствует хорошим дождем. Этот дождь, начавшийся утром, не прекращается весь день. Завидное упорство. Так и хочется поверить, что погода пытается заставить нас повернуть назад. Уговорить, пока не поздно. Так и нашептывает: «Ну, зачем вам все это? Зачем канал? Зачем полтысячи километров запутанных рек, болот, тайги, гнуса? Оставайтесь здесь, на прекрасном берегу, ловите рыбку, купайтесь, загорайте, катайтесь на байдарках, пока отпуск не кончится! А уж я точно вам отличную погоду устрою».

Не на таких напала! Прорвемся! Назло всем дождям...

Мы с Зинченко уже приноровились плыть ровно и без руля. Теперь мы не затрачиваем бешеных усилий, чтобы удержать лодку на курсе, и не отстаем от второго экипажа.

Дождь из хорошего, крупного нормального летнего дождя превратился в какую-то медленно падающую с неба «мокреть». Судя по всему, прекращаться он и не собирается. Не пережидать же его. Вперед! Вода и сырость опять просочилась по спине до сиденья, и опять я сижу «в луже»! надо будет на привале осмотреть резиновую куртку, а пока – буду терпеть. Мне и положено терпеть – я организатор и руководитель экспедиции. Да и не только этой: – всех наших совместных выходов. Я самый старший (по возрасту) в нашей четверке, поэтому ребята молчаливо и, вероятно, навсегда избрали меня своим «шефом». Кроме того, я много лет занимался разными видами туризма, альпинизмом, скалолазанием, спелеологией, парашютным спортом, так что опыт у меня, действительно, – дай бог каждому. Но, в последнее время, я все чаще ловлю себя на мысли, что мне не хочется быть командиром. Лучше уж простым участником: ни отвечать, ни думать за эту гопкомпанию. Тем более в жизни я простой рабочий, и, единственный кто у меня в подчинении, – большой токарный станок. Вот и сейчас, надо решать мокнуть ли и плыть дальше, или пересидеть дождь под развесистой елью, разведя небольшой костер?

– Лысый, – перечеркивает мои мысли Зинченко, – а когда не было канала, как грузы переправляли на Енисей?

– А? А... – на лошадях по Московскому тракту...

На «Лысого» (перед походом я постригся наголо) я откликаюсь автоматически, почти как на имя или фамилию. Что поделаешь, приклеилась кличка.

– Это ж, поди, страшно дорого? По реке проще.

– Давным-давно был сухой волок на Енисейск с реки Кеть.

– Это по которой мы сейчас плывем?

– Ну да.

Через пяток часов пути с передовой байдарки донесся громкий крик в два голоса:

– Ура-а-а!

И чего это они так ревут? Встретили кого, что ли? Нарушают, бродяги, покой реки.

Справа показался узкий приток. Мы с Сергеем тоже прокричали: «Ура!», и свернули в реку Озерная.

Ну вот, мы в начале нашей экспедиции по Обь-Енисейскому соединительному водному пути! Добрались-таки до старта!

Передовой экипаж поджидал нас. Спокойное течение медленно сносило байдарки.

– Ребята, отсюда будем против течения пробиваться до озера Кал-то, – обрадовал я свою команду.

– Как ты назвал озеро? – сделав удивленные глаза, переспросила Ядренцева. – Как что?

– Не как что, а Кал-то. Имя у него такое...

– А ты подбери глаза, выпадут, – пошутил Чмых.

– Кроме того, оно имеет еще два названия: Большое и Водораздельное. Не в этом суть, лишь бы нам прорваться до него.

– Ну, так давайте прорываться, – Чмых сделал мощный гребок, лодка, словно пришпоренная лошадь, рванулась вперед и... села на мель. Вот тебе и на! Мель! И это для байдарки с осадкой всего несколько сантиметров. А такая широкая, могучая на вид река. К какому же берегу держать курс? Где глубже? Чмых с Ядренцевой отработали назад, снялись с мели, взяли левее и... снова посадка! Зинченко посмеялся над неудачливыми «лоцманами», наш корабль направился к правому берегу. Может, под крутояром стрежень, и там глубже? Конечно! Ходко пошли вперед, обгоняя соперников. Но... недолго. Через полсотни метров, мягко уперлись в донный ил. Господи! Да как тут корабли ходили? Может, и вправду пробиться по каналу удастся только весной, по большой воде? А? Не повернуть ли назад?

Чмыховский корабль, разрезая острым форштевнем гладкую поверхность, пронесся мимо нас. Ха-ха-ха! Недалеко!

Так, поминутно садясь на мель, мы медленно пробираемся (именно пробираемся, а не плывем) по извилистому (никак не обозначенному) фарватеру.

* * *

Только потом, гораздо позже, когда для написания этой книги мне пришлось много поработать в библиотеке, в голове составилась довольно стройная картина поисков путей сообщения между центральной Россией и Сибирью.

Еще в девятнадцатом веке ссыльный декабрист Н. Басаргин в своих «Заметках» писал: «Сибирь на своем огромном пространстве представляет так много разнообразного, так много любопытного, её ожидает такая блестящая будущность, если только люди и правительство будут уметь воспользоваться дарами природы, коими она наделена...»

А в газете «Советская Сибирь» я прочитал такие слова: «Одно из основных препятствий освоения огромных пространств Сибири – недостаточная сеть искусственных путей сообщения и слабое использование широко разветвленной сети удобных водных путей...» Это было написано 12 февраля 1939 года. А двести – триста лет назад, когда только начиналось подлинное освоение Сибири? Полное отсутствие дорог, непроходимая буреломная тайга, крутые горы, топкие болота и тысячеверстовые расстояния.

Что ж, дорогой читатель (если таковой отыщется) давай с тобой вдвоем углубимся ненадолго в историю освоения Красноярского края, вернее, в историю поисков дорог с запада на восток через «Енисейские землицы».

В златокипящую Мангазею из центральной России попадали морским путем по «дышащему» морю через Югорский шар, Карское море, полуостров Ямал. В 1615 году Тобольский воевода князь Куракин сообщил в Москву о существовании этого морского пути из Архангельска в Мангазею и высказал опасение, как бы «...об оном» не прознали немцы и англичане. В 1619 году царь Михаил под страхом смерти запретил этот беспошлинный путь. Осталась длинная дорога по рекам Иртыш, Обь, Обская губа, Таз.

В Туруханское зимовье из Мангазеи путь был еще труднее. Вот как описывает эту дорогу «отписка» Тобольских воевод П. Годунова и Ф. Бельского в Сибирский приказ: «...ис Турухану де по первой воде... проводить дощаникам мочно до Росох вверх ходу недели де две, а от Росох с теми запасы вешнею ж водою в мелких судах ходу до волоку дни с три, а волоком с версту суды волочить. А от волоку теми ж судами ходу малыми речками до речки Волочанки дни с три. Волочанкою речкой до Тазу реки и Тазом до Мангазеи ходу с три дни...»

Несмотря на трудность, в течение первой половины семнадцатого века северный мангазейский путь оставался излюбленной дорогой на Енисей. Но он был далеко на севере, где слишком коротка летняя навигация, а зимнего санного пути не было.

Когда же в лесах вокруг Мангазеи был почти полностью истреблен соболь, судьба города была решена: в 1672 году все оставшиеся жители по царскому указу были переселены на берега Енисея, в Туруханское зимовье. Туда же была переведена резиденция мангазейских воевод, последний из которых, Данила Наумов начал строительство нового города на месте Туруханского зимовья. Через несколько лет Новая Мангазея имела все необходимое: деревянные крепостные стены, четыре башни, воеводский двор, съезжую избу... а на правом берегу, в устье Нижней Тунгуски выросло село Монастырское.

После основания Маковского острога на Кети и Енисейского зимовья, связь между ними поддерживалась Маковским волоком. Более двух веков «Маковский» волок был самой торной дорогой России на Восток. Путь этот пролегал от Тобольска (тогдашнего центра Сибири) по Оби, потом 1074 километра по её притоку – Кети до Маковского, далее 18 верст гужем до реки Кемь, впадающей в Енисей или 62 версты на лошадях до Енисейска. А далее снова водный путь по Ангаре, Байкалу, Селенге до границ Китая. Я уже писал, что этим путем проехал русский посол в Китай Николай Спафарий, а в 1725 году «Маковским» волоком на Камчатку проследовал Витус Беринг.

К концу восемнадцатого века в Маковское прибывало за навигацию до тридцати судов с товарами. Но все же это был длинный путь, да еще с двойной перегрузкой. С появлением гужевого Московского тракта, часть грузов перекочевала на него. По красноярскому краю он проходил через Ачинск, Красноярск, Канск на Иркутск. Большой Сибирский (Московский) тракт служил главным образом для перевозок чайных грузов из Китая. По нему же проходили ссыльные арестанты, для которых в главных городах по тракту имелись этапные тюрьмы.

Какие же еще дороги с Оби на Енисей, кроме Мангазейского и Маковского волока, существовали в прошлых веках?

Есть короткое упоминание в «полуводяной» тропе от Оби к Енисею ниже Туруханска по рекам Тыму (приток Оби) и Сыму (приток Енисея). В 1631 году правительство пресекло этот беспошлинный путь. (Каждый купец обязан был уплатить царской казне десятинную пошлину). «Потаенный» провоз спрятался, было на речках Вах, впадающей в Обь, и Елогуй, впадающей в Енисей. Но и там его приперли государевы заставы.

Короткое время существовал еще один путь. О нем в «Историческом обозрении Сибири» Словцов П.А. пишет: «... в 1755 году случилось, что из двух с лишком тысяч душ, следовавших (по Кети) на поселение в Нерчинские заводы, умерло 517, что было приписано болезням от сырого кряжа (водораздела между Обью и Енисеем), болотной воды и недостатка съестных припасов, приключившихся ... Но истинная причина смертности, как говорили «под рукою», произошла от корыстолюбивого присвоения кормовых денег.

По настоянию сибирского губернатора Ф.И. Соймонова в 1755-1760 гг. открыли еще один водный путь на Енисей. Он шел по Оби, Чулыму до устья реки Большой Кемчуг, далее по Кемчугскому волоку на Енисейск. Этот путь действовал до 1768 года».

Для организации этого варианта водного пути доказывали, что «... по Кети нет жилых мест, кроме одного острога, что река эта узкая и отмелая, требует, иногда, разгрузки судов, или ворота...» или же «... для поднятия воды» вбивали в дно колья и натягивали на них парус, устраивая временную плотину. А также «... по глухоте берегов лесистых воздух нездоров. В пользу же Чулыма, текущего также в Обь, по сухому кряжу, что есть тут заселения, что съестных припасов, скота и рыбы вдоволь, что все потребности дешевы, например, корова 170 копеек, курица – по 1 копейке».

Сенат в 1761 году поручил губернатору склонять купечество к сплаву по Чулыму, но купечество доказывало, что Маковский волок короче, причалы удобнее, да и привычка к месту осталась. В 1768 году отдано на волю купечества «... водоходствовать любой рекой из двух...» и Чулымский вариант постепенно заглох.

Упоминается еще один путь до верховьев Чулыма с волоком прямо в Енисей в районе д. Новоселово, но им, практически, не пользовались.

* * *

Несмотря на непрекращающийся ленивый дождь и частые посадки на мель, я все же рад, что мы, наконец, вошли в Обь-Енисейский соединительный водный путь и дороги назад – нет. Только вперед! Озерная это уже вторая (после Кети) река на нашем пути и, если мелко даже в ней, что будет дальше? На её притоке Ломоватой? На Язевой? Ведь мы движемся к вверх, к истоку, следовательно, воды в русле будет все меньше и меньше.

– Как же тут проходили корабли, если даже наша лайба, с её осадкой пятнадцать сантиметров, постоянно садится на мель? – удивленно спрашивает Сергей, силясь в очередной раз столкнуть лодку с мели.

Упершись веслом в илистое дно реки, я, с кряхтением, помогаю Сергею вытолкать лодку назад, на более глубокое место. Вязкое дно нехотя, с чавканьем отпускает байдарку.

– Во-первых, навигация осуществлялась весной, по большой воде. Да и корабли были гораздо меньших размеров и осадки. Во-вторых, есть же шлюзы... для накопления воды и пропуска судов.

– Как же корабль пройдет в шлюз, если выше него накоплена вода. Да только шлюз откроешь, такой водопад хлынет, – все твои корабли унесет и разобьет! – не унимается Зинченко.

Я пытаюсь объяснить Сергею работу парных шлюзов на реке. Правда, сам я не видел раньше ни одного, но вероятно, что-то, где-то читал...

– Представь себе, подошел корабль, ну допустим, как мы из Кети в Озерную, а здесь мелко. Что тогда? Откроют верхний шлюз – вода в Озерной поднимется, и иди себе спокойненько.

– А дальше как? – Зинченко так заинтересовался рассказом, что перестал грести. Я тоже положил весло поперек байдарки и продолжал:

– Как, как... пройдет судно выше шлюза, ворота закроют. В верхнем бьефе наберется много воды и плыви себе до следующего шлюза. Ну, а там картина повторяется...

– Ой, блин! Долго...

– Раньше люди не спешили, да и плавали караваном. Так что в среднем времени уходило немного.

Между тем наш корабль медленно уносит течение назад в Кеть, лодка Чмыха скрылась за поворотом. Теперь я понял, – для того чтобы плыть против течения, надо постоянно работать веслами. Это вниз по реке можно расслабиться, посмотреть по сторонам, полюбоваться окружающими лесами, природой, одним словом. Даже отдохнуть, пофилонить, ежели напарник на переднем сиденье не замечает.

С сегодняшнего дня все «канальские» реки, до самого водораздела, мы будем идти против течения. Это значит постоянно грести, грести и грести, ни минуты отдыха не давая натруженным рукам. Иначе река непременно заберет пройденное уже расстояние. Так что работать и работать.

Мы с Сергеем вновь навалились на весла, лодка рассекает воду острым носом так, что впереди вскипает высокий бурун. Мелей больше не попадается, и за полчаса потной работы мы добрались до последней деревни на нашем пути – Усть-Озерная. Деревня пристроилась на высоком глинистом яру, на правом берегу реки Озерная.

Причалили.

Все также идет дождь. Второй день идет и идет дождь. Хорошо хоть не такой, как в каких-нибудь джунглях, в тропической Амазонии. Так себе, простой сибирский моросящий «нудник», между каплями которого свободно летают не очень крупные комары.

Чмых с Серегой отправились на разведку. Надо все же закупить еще кое-какие продукты, в основном соль, а главное, разузнать путь до водораздельного озера. По раскисшей глинистой тропинке они полезли на крутояр, мы с Ядренцевой понуро мокнем подле наших байдарок.

На берег вышли трое парнишек лет по десять-двенадцать. Местные? Скорее всего... в руках у каждого приспособление. Приглядевшись, я узнал спиннинг. Но, боже, что ж это за спиннинг? Любой, уважающий себя, рыбак постеснялся бы держать такой в руках. Короткая деревянная грубо обструганная палка, толщиной с палец, на одном конце – проволочное кольцо, сквозь него пропущена толстая леска с железякой, служащей блесной, на другом – ржавая спиннинговая катушка. Обычная инерционная катушка, которую и выпускать-то перестали уже, наверное, триста лет назад. Пацаны, почти без размаха забрасывали блесну в реку, буквально у своих ног и потом, не спеша, подтягивали, накручивая поскрипывающую катушку.

Мы подошли ближе:

– Привет, ребята, кого вылавливаете?

– Щук, – ответил старший.

– Разве в такой грязной воде, будут ловиться щуки? – возмутилась Ольга. Вероятно из-за идущего второй день дождя, река, действительно, была какого-то желто-коричневого цвета, и густая даже на вид.

Все также не спеша, накрапывает дождик. Господи, лучше уж сидеть в байдарке, грести... Моя прорезиненная куртка воду не пропускает, он отсырела изнутри. Так что мне не холодно, а как-то промозгло-противно. Рядом стоит невеселая Ольга, ль верха шапочки до подошвы черных резиновых сапог завернутая в полиэтилен. Сгорбившись выпирающими из кокпита рюкзаками (тоже укутанными полиэтиленом), сиротливо приткнулись к берегу мокрые байдарки. На противоположном берегу неширокой реки почти до воды опустила ветви черемуха, с листьев которой стекают крупные капли. Все небо затянуто тучами.

Лишь веселые ребятишки не обращают внимания на дождь, забрасывают и забрасывают блесны. Но и у них не клюет. Да какая щука в такую противную погоду захочет расставаться с жизнью?

– Мужики, можно плыть дальше, – доносится сверху веселый голос Анатолия.

Скользя по глине (слаломисты, твою мать!), наши разведчики съехали к лодкам. В руке Зинченко победно держал банку с солью.

– Это все, что купили? – возмутилась Ольга.

– Нет. Все, что выпросили.

Оказалось магазин открывается только, когда привозят продукты, а такое бывает не часто. Так, раз два в неделю. Что ж, будем обходиться тем, что есть...

– Дорогу-то хоть разузнали?

– Конечно... скоро будет река Деревянная. Слева. В нее не ходить, – ответил Анатолий.

– А не справа? – усомнился Зинченко.

– Может и справа. Какая разница? Потом опять приток, в который тоже не надо...

– С какого берега?

– С противоположного, наверное...

– Шлюзы проходимы?

– Кто их знает... они же летом не плавают – мелко.

Ну, Чмых! Ха, нашел, кого посылать. Ничего не узнал! С таким лоцманом будем тыкаться в ненужные реки, пока окончательно не заплутаем! Я высказал ему свою точку зрения.

– Как смог, так и разузнал. Иди сам, если такой умный, – обиделся Толик.

Что ж, идти, так идти, и я полез на береговой откос.

В деревне всего несколько домов. Я постучал в один. Дверь открыл высокий коренастый мужчина лет пятидесяти, в телогрейке, мохнатой кепке и тапочках. Это оказался бакенщик. Он толково обрисовал путь до озера. Жаль, я не догадался расспросить его о выходе из озера на Енисейскую сторону. Да, кажется, зачем расспрашивать дорогу, если она мне доподлинно известна? В книге «Старинные водные пути» написано: «... начало канала (из озера) просматривается узкой горловиной чистой воды». Так о чем еще расспрашивать, если «просматривается...».

– Вообще-то можно ли пройти «канал» на байдарках? – спросил я.

Он неуверенно пожал плечами, немного подумал:

– Дак ить, чё... по Ломоватой-то пройдете. Должны пройти... однако некоторые шлюзы по берегу, волоком, придется.

Перспективу обноски шлюзов я предвидел еще перед выездом и не боялся этого.

– По Язевой, однако, труднее – вода малая, но протащиться, небось, можно. Вот озеро, пожалуй, не пустит. Нет! Не пустит... из лодки вылезешь – все, готово дело – пиши отходную, и на веслах не пройти – трясина, будь она неладна! Сам я туда уже с десяток лет не плавал (на Кети бакена ставлю), – продолжал он. – Однако, в том годе плавали туда туристы на резинках с моторами. Дак, вернулись. Не смогли проплыть озеро.

– Отчего?

– Заилилось. И воды мало... А так? Отчего не пройтить? Пройдете, может быть...

– А нынче много воды?

Он только безнадежно махнул рукой.

На берегу, голодная команда потребовала обед. Уговорил их пообедать на лоне природы, а не на противном скользком мокром берегу у деревни. Час усиленной гребли и ни одного удобного места – сплошной кустарник и лес по берегам. Не причалишь. Наконец, вот оно – подходящее место – участок суши не заросший кустами. Причаливаем.

Неширокая река с грязно-мутной водой, узкая илистая отмель, низкий берег, заросший непролазными кустами черемухи, тальника и тополя, комары да мелкий дождь... Лезть в мокрые кусты за дровами для костра никому не хочется. Да и на отмели сапоги проваливаются в ил едва ли не по колено. Мерзко!

– Может, всухомятку? – тихо спрашивает Ядренцева.

– Конечно!

– Давай, что тут разносолы разводить, – соглашаемся мы чуть не в голос.

Ольга отрезает по большому ломтю хлеба (пока еще продукты не экономим!), намазывает толстым слоем масла и кладет сверху кусок сала. Прекрасно! Вкуснятина-а-а, обалденная! Едим стоя, – сесть абсолютно негде. Да и стоять приходится в воде, – на берегу противно засасывает ил. Речное дно, почему-то твердое.

– Достань из лодки кружку, – прошу я Сергея.

– Обалдел? Пить эту воду? Это же не вода – грязь! – взвилась Ольга (тоже мне – чистюля!). Возмущение выражает не только её лицо и голос, кажется, вся её фигура, даже с головой укрытая полиэтиленом.

– Не грязная, а мутная после дождя, – справедливо поправляет Сергей, вынимает кружку, зачерпывает прямо между ног и запивает обед.

– Оля. До самого истока ни одного селения. Откуда заразе взяться?

Сраженный последним доводом, Анатолий тоже пьет речную воду. Однако Ядренцева стоит на своем и с презрением смотрит на «дурковатых мужиков».

Теперь река уже и глубже, чем в устье. Мы почти не садимся на мель. В русле начали появляться первые «карчи» – лежащие на дне деревья, когда-то унесенные с верховьев половодьем. Некоторые уже успели зарасти илом и закостенеть. Над водой, в большинстве случаев, их не видно, и только по небольшой ряби можно догадаться о препятствии.

– Не дай бог, налететь с разгону на такую «мину» – пропорешь байдарку! – говорит Серега, показывая на притаившуюся под водой очередную ловушку. Мы плывем посередине реки. Течение довольно сильное, и несмотря на постоянную работу веслами, продвигаемся вперед мы медленно. Если так идти, мы ж никогда не закончим экспедицию.

– Серега. Надо плыть от мыса к мысу. За мысом течение слабее, скорость резко увеличится. А то мы премся по самой быстрине.

– Давай, – весело соглашается Зинченко.

В тиховоде, действительно, байдарка пословно сама рванулась вперед. Но, едва форштевень показывается из-за мыса, быстрое течение, играючи, разворачивает судно поперек реки. Несколько минут напряженнейшей гребли, и наш челн, описав длинную дугу, возвращается на курс. Плывем к следующему мысу. Там картина повторяется. Руки гудят от напряжения, теперь я удерживаю лодку от разворота, используя лопасть весла как руль.

– Какого черта тормозишь лодку? – зло спрашивает Зинченко. – Только разгоню это корыто – ты тормозишь!

Я доказываю Фуфайке, что так плыть даже легче, он же считает, что я уже устал в самом начале пути, и не желаю «лишний раз ударить веслом». Разговор приобретает все более напряженный характер. Наконец, я не выдерживаю:

– Садись на мое место.

– Давай, – соглашается Зинченко, – на остановке пересядем.

Я молчу и, сопя, работаю на поворотах одной лопастью, доказывая Сереге, что не филоню! Куда там? Лодка Чмыха все равно далеко впереди. Какого черта? Секрет они знаю, что ли? Оттуда то и дело слышно, как толик уговаривает Ядренцеву не грести, отдохнуть. Он, де, и один легко справляется. У нас же, черт-те что. Серегу бог силушкой не обидел, я – тоже не хлюпик... а вот, поди, ж ты, не можем догнать и все тут!

Как то незаметно перешли из Озерной в реку Ломоватая. Название свое она получила, по все видимости, за извилистое, все в завалах и заломах (в чем мы сразу убедились) русло. Но, пока плыть можно... не ходко, конечно, приходится объезжать сваленные деревья, перебираться через заломы...

А что, если на ходу рыбачить?

Сказано – сделано! На длинной леске выпустил за кормой блесну. Хорошо, отлично. Мы плывем, слегка подрагивает леска, привязанная за планширь байдарки, блесна волочится за кормой, щука сейчас её ка-а-ак... тяпнет! Я её на кукан и в лодку! Но мой снаряд не желает, почему-то, вслед за лодкой описывать повороты Ломоватой, норовит срезать углы, и даже, иногда, выползает на берег. А щучьего удара, рывка все нет, да и леска уже не натянута, как вначале. Что-то не то. Вытягиваю леску, так и есть – блесна исчезла!

– Поймал? – спрашивает, не оборачиваясь, Серега.

– Нет, ушла. Наверное, слишком большая была, – вдохновенно вру я. А может, и не вру?

– Быстрее забрасывай другую, – волнуется мой напарник.

Заражаюсь его волнением и начинаю верить, что именно так оно и было – блесну скушала огромная щука! Лихорадочно нацепляю другую блесну. История повторяется – и эта блесна исчезает в пучинах реки Ломоватой. Ха! Пора прекращать эксперименты.

Строго говоря, в нашей команде нет заядлых рыбаков. Но почему каждый вечер мы с Сергеем с замиранием сердца вглядываемся в поплавки? Ответить на этот вопрос ни я, ни Зинченко не можем...

Вечереет. Как-то незаметно прекратился дождь. Пора становиться на ночевку. Устали целый день «лопатить» против течения.

– Толик! Ищите место ночевки! – крикнул я на головную байдарку.

Минут через двадцать, словно по заказу, показалась подходящее для ночевки место. Неширокая, глубокая река, огромные деревья нависают над водой с обоих берегов, окунают в воду зеленые ветки. И... песчаная коса. Небольшая, но вполне приемлемая. Конечно, маловатая, шириной всего несколько метров, значит плохо продувается ветром, и к вечеру навалится комарьё! А и из чего выбирать, если это первое место за весь день, где можно пристать и поставить палатку? Таких широких и длинных, продуваемых песчаных берегов, как на Кети, что-то не встречается. Неужто до самого Енисея так будет?

Выгружены вещи, вытащены на берег и перевернуты байдарки, поставлена палатка. Не переодеваясь, в мокрой одежде, таскаем из лесу дрова – необходима большая сушка! И сами, и даже вещи под полиэтиленом, если уж не мокрые, то волглые, противно-сырые.

Итак, мы вошли в «канальские» реки, гребем супротив течения, мокнем, боремся с комарами. Зачем? Чтобы прийти из пункта А в пункт Б (из Катайги в Ярцево)? Пожалуй, нет... точнее, не только ради этого. Я думаю, всякий современный туристский поход хорош еще и тем, что его участники делают, пусть малое и только для себя, географическое и историческое ОТКРЫТИЕ! Именно открытие!

Можно, конечно, утонув в удобном мягком диване, почитать о строительстве любого канала. Литературы хватает! Но лучше, несравнимо лучше своими руками потрогать столетние стены шлюзов, самому увидеть канал, прокопанный нашими предками еще в прошлом веке.

Сейчас мы совсем другими глазами смотрим на реку, берега, шлюзы, канал. Что ни говори, но даже наша короткая жизнь (мгновение по сравнению с жизнью реки, тайги, народа, человечества...) воспринимается теперь по другому: глубже, что ли? Мудрее, основательнее...

И у «нашего» канала своя богатейшая история. История поиска путей соединения Оби с Енисеем. Обь-Енисейский соединительный водный путь рождался трудно...

* * *

В течение нескольких веков сибирских купцов и промышленников не покидала мечта соединить каналом две великие сибирские реки – Обь и Енисей. Я уже упоминал, что стоимость, к примеру, перевозки пшеницы по Московскому тракту в три раза превышала её цену. Кроме того, в середине девятнадцатого века извозом в Сибири занимался едва ли не каждый ПЯТЫЙ житель!

Кроме гужевого Московского тракта были, конечно, дешевые (относительно) водные пути. По Оби, Кети, Енисею, Ангаре, озеру Байкал. Но... в середине этого тысячекилометрового пути – 62 версты гужевого Маковского волока! Всего шестьдесят две версты! А это необходимость держать флот с обеих сторон, содержание лошадей, обслуги; это двойная перегрузка, существенно удорожающая перевозку.

В 1797 году иркутский губернатор генерал-майор Новицкий предложил проект соединения Оби с Енисеем по их притокам Тыму и Сыму. Но проект этот по тем временам был все же преждевременным и технически сложным.

И вот в 1809 году, для улучшения водных сообщений в Сибири, при министерстве путей сообщения России был учрежден Х округ. Он имел следующие задачи:

1. Найти путь из устья Оби, в Архангельск, минуя Обскую губу (т.е. по рекам Северного Урала).

2. Отыскать путь из Камы через Уральский хребет в реку Тобол (т.Е. соединить Волгу с Обью).

3. Составить проект соединения Оби с Енисеем посредством реки Кеть.

4. Предоставить соображения по соединению рек Ангары и Лены.

Возглавил Х округ полковник Риддер. Поскольку нас интересует только Обь-Енисейский канал, остальные задачи округа оставим в покое.

Уже в 1811 году Риддер предложил три варианта Обь-Енисейского соединительного водного пути. Один из вариантов предусматривал прорытие канала длиной 9,325 версты и строительство 144 шлюзов.

Министерство путей сообщения предложило Риддеру «...лично удостовериться в удобстве предлагаемого пути...». Неизвестно побывал ли полковник на месте предполагаемого канала, но в 1813 году у Риддера родился еще один проект: по реке Вах, далее прорытие канала по десятикилометровому волоку по ровной луговой местности на реку Черную, приток Елогуя, который впадает в Енисей. Но Риддер сам же и забраковал его.

В 1822 году Х округ был упразднен.

В 1843 году создается «Комитет для начертания общего плана водяных и сухопутных сообщений в империи». И вновь одна из главных задач – Транссибирский водный путь.

Не только правительство озадачивалось целью соединить водным путем Россию с Сибирью. В 1871 году пароходчик с Байкала Бутыркин на свои средства отправляет специальную партию под руководством Бельцова для исследования Чулыма на предмет его соединения с Енисеем в районе Новоселово. Но оказалось, что, при длине будущего канала в 11 верст, разница уровней воды Чулыма и Енисея составляет 440 футов (более ста метров), что, при недостатке воды на водоразделе, потребовало бы громадных гидротехнических сооружений.

Да и деятельные сибирские купцы, и торговая буржуазия неоднократно предлагали российскому правительству за свой счет организовать пароходство на сибирских реках с соединением каналом Оби и Енисея. В1838 году свои услуги предложил купец Мясников, в 1850 – Гладышев, в 1861 – Адамовский, в 1882 – Сиденснер, Харченко.

А в 1862 году сибирский миллионер М.К. Сидоров на частные средства даже начал строительство канала по Таз и Турухан (помните Мангазейский волок?), но завершить по разным причинам его не удалось. Свои услуги в прорытии канала предлагали не только отдельные купцы и промышленники, но и общества и компании. В 1862 году – общество сибирского пароходства. В 1868 году даже компания гамбургских купцов просила правительство о разрешении открыть пароходство на Ангаре с расчисткой порогов и устройством дороги от Маковского на Кети до Енисейска. Однако, все они просили долговременной (до двадцати лет) беспошлинной эксплуатации канала, и правительство (естественно) отклоняло эти проекты.

Но жизнь настоятельно требовала свое – канал был необходим купцам и золотопромышленникам, крестьянам и переселенцам. В 1901 году в Сибирь переселилось уже более 1,5 миллиона человек.

Инженер Министерства путей сообщения Августовский писал: «После устройства пути (Обь-Енисейского водного) для большемерных судов является возможной перевозка всех арестантских партий в Восточную Сибирь водным путем, что повлечет за собой упразднение конвойных команд и этапных тюрем...»

1872 год. Енисейский купец П.Е. Фунтосов от остяков узнает, что река Язевая Обского водного бассейна и Малый Кас, приток уже Енисея, берут начало из обширного болота-озера, и во время половодья на лодках можно свободно пройти из Оби в Енисей. Не откладывая в долгий ящик, уже в 1873 году Фунтосов на свои средства посылает на водораздел экспедицию под руководством В.Захарова. Сообщение остяков полностью подтвердилось. Таким образом, природа сама подсказала путь, по которому должен пройти Обь-Енисейский канал.

Отчет экспедиции Фунтосов отправляет в Министерство путей сообщения, и тогда же учреждает премию в десять тысяч рублей капитану первого парохода, который пройдет из Енисея в Обь. Десять тысяч!!! Помните, корова стоит около двух рублей?

Смельчака не нашлось.

Правительство заинтересовалось проектом, и, на 10000 рублей, которые Фунтосов разрешил употребить на изыскания, в 1875 году направило на водораздел экспедицию под руководством капитан-лейтенанта А. Сиденснера. Он подтвердил жизненность проекта. После экспедиции стало ясно: соединительный водный путь должен пройти по рекам Кеть, Озерная, Ломоватая, Язевая, озеро Кал-то, Малый Кас, Большой Кас.

(Именно здесь сейчас наша четверка и кормит таежный гнус.)

В 1877 году туда же направляется экспедиция под руководством начальника Томского округа путей сообщения, барона Аминова для «... продольной нивелировки и промера рек, входящих в соединительный путь между Обью и Енисеем, с целью составления первоначального проекта и определения предварительной стоимости всего сооружения». Кроме десяти тысяч Фунтосова, деньги на экспедицию пожертвовали: видный промышленник, деятель и путешественник А.М. Сибиряков и Географическое общество России.

В 1878 году проект был готов. Он предусматривал:

1. Прокопать канал длиною 7,35 версты и шириною 9 сажен из озера Водораздельного до реки Малый Кас.

2. Реки между Кетью и Енисеем расчистить от заломов и спрямить прокопами.

3. Приспособить с помощью 29 шлюзов и 28 плотин к движению судов длиной 22, шириной 3,5 и осадкой 0,58 сажени.

Общая стоимость работ 5443231 рубль. Какая точность! Строительство было рассчитано на 5 лет.

В январе 1881 года произошло еще одно незначительное событие, существенно подтолкнувшее дело строительства Обь-Енисейского канала: в Петербург прибыл есаул Козелло из Иркутска и вручил «всеподданнейший» отчет генерал-губернатора Восточной Сибири Д.Г. Анучина, в котором, в частности говорилось: «...Недоразумения с Китаем поставили на первую очередь вопрос об обороне границ Восточной Сибири... Из-за крайней отдаленности от центра империи, Сибирь могла оказаться в весьма невыгодном положении, поэтому нужен непрерывный речной путь, открытый купцом Фунтосовым и исследованный на пожертвованный им капитал инженером путей сообщения бароном Аминовым...».

27 июля 1882 года император «высочайше утвердить изволил и повелел исполнить...»

И... началось строительство Обь-Енисейского соединительного водяного пути.

* * *

Я думаю, дорогой читатель, у тебя, вполне естественно, возникнет вопрос – как так? Почему купцы, так мечтавшие соединить Обь с Енисеем, в течение двух веков искали удобный водный путь и не обращали внимания на Кеть-Каский вариант? Помнишь, была Мангазейская торговая дорога, Вах-Елогуйский вариант, Маковский путь с волоком восемнадцать километров с Кети на Кемь, где впоследствии даже проложили гужевую дорогу в 62 версты до Енисейска в связи с мелководностью Кеми. А от устья Большого Кемчуга на реке Чулым в Енисейск сухопутная дорога еще длиннее.

Как они могли не знать пути из Кети в Кас, где в большую воду, можно свободно пройти на судах (мелких естественно)? Пути, по которому впоследствии проложили Обь-Енисейский соединительный водный путь? А не знаю! Точно, не знаю, но могу предполагать. Местные жители – вогулы, остяки, кеты, конечно же, знали эту дорогу (вспомните, Фунтосов узнал о существовании её от остяков), но для русских переселенцев весь край от Урала до Тихого океана был большим белым пятном.

Представьте себе, не зная об озере Кал-то, вы на (гребных, в лучшем случае парусных) судах вошли в Кеть, проплыли по ней 560 километров, на которых через каждые 20-30 километров впадает речка, вытекающая неизвестно откуда... Проверять все подряд? А товар? А подпирающие сроки (надо же на ярмарку успеть!)? А деньги, время на такие проверки? Вот то-то и оно!

Допустим, даже! Свернули, по счастливой случайности, в реку Озерная? Ну и что? Где гарантия, что вам вновь повезет попасть в Ломоватую, а не в Деревянную, или, скажем, в Кедровую? А из Ломоватой обязательно попадете в Язевую? Нет, конечно! И даже, добравшись до озера, можно ли предположить, что из него есть выход в сторону Енисея?

Подобную «прогулку» можно совершить, когда знаешь о существовании такого пути. Это сделал приказчик Фунтосова В. Захаров. Но, опять же (повторяюсь!), если уже есть сведения о проходимости такого варианта. Если уже кто-то до тебя прошел этим путем. Даже наша четверка, знающая маршрут и имеющая, если не карту, хотя бы кроки пути, постоянно сомневалась в правильности выбранного направления, и неоднократно тыкалась в другие реки и речки.

Итак, проект канала был утвержден. Но...утвержден он был в весьма урезанном варианте! На строительство выделялось всего 680 тысяч рублей. Предусматривалось прорытие канала длиной 7,35 версты, устройство 2 шлюзов и 2 разборных деревянных плотин. Главная задача – приспособить его к движению малых судов, да и то только в весеннее половодье. Закончить строительство должны были в два года.

Это сооружение могло прославить на века его авторов. Обь-Енисейский канал должен был связать Европу с Сибирью, открыв прямой водный путь от Урала на Монголию и Китай (через Ангару, Байкал, Селенгу, Шилку). Если бы система шлюзов была построена по проекту Аминова, она действовала бы до наших дней.

В 1902 году Селихов писал: «... эти спасатели отечества, всю свою доблесть полагающие в урезках, сокращениях и противодействиях, чуть-чуть не восторжествовали в деле сооружения Великой Сибирской железной дороги. То-то была бы она «Великой», если бы построили её узкоколейной!..» Это написано о строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали. То же можно сказать о канале: «радетели» государственных средств, из «благих» побуждений сократили стоимость проекта почти в восемь раз. Соответственно и шлюзы вышли числом и размерами поменьше, и канал покороче и поуже, и, сразу после ввода его в действие, подоспела необходимость перестройки.

Как бы там ни было, строительство канала началось, и начальником его был назначен барон Аминов.

* * *

Невдалеке от воды на песке горит большущий костер. Опять вокруг него развешаны вещи для просушки. Анатолий сидит на корточках переворачивает их, чтобы не подгорели. По-моему, это его любимое занятие. По крайней мере, едва окончены бивачные работы, Чмых начинает сушить свои (и чужие) вещи. Мы с Сергеем уже наловили рыбы, и я решил побродить по тайге. Вдруг грибы или еще что попадется?

Продрался сквозь прибрежные заросли, вылез на крутояр и пошел по лесу. Высокие стройные сосны со светло-коричневой корой, негустым подлеском так прекрасно выглядят в лучах заходящего солнца (пробившееся к вечеру сквозь белесые тучи), так умиляют сердце, что хочется петь! Так бы шел и шел, не торопясь, изредка заглядывая под ноги – а не гриб ли притаился вон там, за кочкой? Хотя какие грибы в сосняке, разве маслята? Жаль не попадаются даже они... Местность начала понижаться, и вскоре... о, боже! Под ногами захлюпала вода, зачавкала грязь! Вот тебе и солнечный сосновый бор! Да здесь же начинается болото! Надо же? На десяток метров выше уровня Ломоватой, на сухом, продуваемом кряже – болото! С детства не люблю эту чавкающую часть дикой природы, боюсь, что ли? Свернул налево – тоже трясина, направо... Нет уж, иду назад, пока не затянуло...

На берегу та же картина: Зинченко ловит рыбу, присев на корточки перед воткнутой в песок удочкой, Ольга, пританцовывая у костра, варит ужин. Чмых... о, Чмых (вероятно, почувствовав, какое это удовольствие – рыбалка) – вырезает себе удилище. Господи! Из сырого тальника, да и выбрал – дерево едва не в руку толщиной! Как он держать-то его будет? Тяжело ведь! Или он еще не устал от беспрерывной гребли? Я, например, к вечеру рук вообще не чувствую. Только усталость и тупая ноющая боль в мышцах всю ночь.

Тем не менее, вечер, заходящее красное солнце, наш костер отражается в реке. Хорошо! Сбылась мечта. Я – на Ломоватой! Нет, мы на Ломоватой!

Пока я ничем путным не занят, сел в байдарку и переплыл реку. О, как легко идет пустая байдарка. Одного гребка хватило на весь путь! Вот так бы и плыть без вещей! Правый берег густо порос тальником и черемухой. Какая тут к черту рыбалка? Удочкой не размахнешься. Вылез из байдарки и медленно побрел вдоль берега, выискивая место среди «карчей» куда бы закинуть блесну. Должна же быть щука. С первого же заброса блесна зацепилась, скорее всего, за корягу. Потянул сильнее... ну, вот! Оторвал, потерял еще одну блесну!

Пошел вдоль берега.

И вдруг! На влажном песке, у самого уреза воды... огромные следы! Передо мной четко вдавились в песок огромные отпечатки. Да в каждый такой отпечаток моя подошва войдет вместе с сапогом. Робинзон, увидев след босой ноги на необитаемом острове, испугался, наверное, меньше! Сердце заколотилось, как самолет на взлете, кожа покрылась испариной, тоскливо заныло в животе. Первым желанием было броситься назад к байдарке и быстренько переплыть реку, назад к костру. Любопытство заставило остановиться и рассмотреть следы. Они выходили из береговых зарослей, несколько метров тянулись вдоль берега, и снова удалялись в тайгу. Следы были совсем свежие: те, что ближе к реке, еще только заполнялись водой, медленно расплываясь, теряя четки е очертания.

Ну, слава богу, не волк, – размер явно не тот (хотя вчерашней ночью Чмых слышал их вой). Да и не медведь, – лапа не когтистая. Ну и кто же тогда? Раздвоенное копыто, ленивый шаг. Может, корова? Ага, обрадовался. Такая огромная? В глуши, в тайге? Нет, конечно. Кто же тогда? Ха! Да это же лось! Сохатый! Приходил на водопой, или хотел в воде спрятаться от комаров. Увидел меня и ушел назад. Как же я его не слышал? Ведь только что был здесь! Или этот таежный гигант ходит так осторожно? Следы сохатого уже наполнились водой и потеряли очертания. Теперь это были ничего не объясняющие углубления в песке.

Ломоватая медленно несет мутную воду меж песчаных берегов. От узеньких прибрежных песков в даль уходит плотный смешанный лес. На левом берегу, чуть ниже по течению, виднеется серебристая палатка и дымящийся костер. Мирная картина хорошего, теплого вечера.

В тайгу я больше не полез, вернулся на нашу стоянку.

Взволнованный рассказ об огромнейших следах, пережитом страхе не произвел никакого впечатления на товарищей. Чмых похвастался пойманной лично им рыбиной, Зинченко начал доказывать мне, что здесь ловить щуку бесполезно, а Ядренцева только спросила, наловлена ли рыба на завтрак? Я, обиженный невниманием, взял котелок с уловом, нож и пошел на берег реки чистить рыбу (самое, между прочим, гнусное занятие).

Очень скоро зачесался затылок, а у меня руки в крови и рыбьей чешуе. Осторожно, чтобы не измазаться, почесал затылок тыльной стороной ладони. На некоторое время стало легче, но вскоре зуд возобновился. Да и руки зачесались у самых обшлагов. Я внимательно осмотрелся. Комаров нет, мошки – тоже. Практически нет, а зуд есть. Отчего?

Ясно, пришел мокрец! Туды его в качель! Только этого нам и не хватало.

Не знаю, как в других частях света, но в Сибири, кроме комаров, мух, слепней, оводов, мошки и прочего гнуса, есть еще мокрец. Страшная тварь! Появляется он, обычно на ночь глядя, когда мухи, оводы, слепни отправляются на отдых, а комаров и мошку отгоняет ветерок (если он дует, конечно). Причем, появляется в самое теплое время года, в самые жаркие вечера и ночи. Когда больше всего хочется скинуть опостылевшую штормовку, брюки, сапоги. В отличие от комара, он не сосет кровь, а понемногу откусывает кожу своей жертвы, вызывая нестерпимый зуд. Да его еще и прихлопнуть как комара невозможно. Уж очень он мал. Промажешь обязательно! Кроме того, он, совсем не боится Дэту (мазь от комаров). Носа у него нет, что ли? Не дышит? Да он еще (вот ведь подлец!) старается выбрать кожу помягче, и забирается в самые узкие, труднодоступные места. А если принять во внимание несметные полчища этого паразита, то станет ясно – надо с ним бороться, если хочешь жить! И борьба началась: я вертел головой как вертолетный винт, старался почесать шею о воротник штормовки, тер запястья о сапоги, пытался локтями почесать нос, щеки... не забывая при этом чистить рыбу. Быстрее бы она кончалась, да бегом к костру!

Смотрю и Зинченко, заворожено глядящий на поплавок, начал вертеть головой, не замечая своих действий, царапать руки. Те же манипуляции проделывает и Анатолий. И только к Ядренцевой, которая хлопочет у костра, мокрец добраться не может. Единственное, по-моему, чего он еще немного побаивается – дым.

Ура! Наконец-то! Рыба в котелке кончилась, я мигом ополоснул руки и от души начесался. Везде, где только смог достать! Даже ступню внутри сапога! Счастливый, успокоенный подошел к костру.

Ужин уже готов! Недалеко от костра, прямо на песок, Ядренцева расстелила полиэтилен. Это и есть наш стол. Посередине поставила котелок, от которого аппетитно (не проглотить бы язык) пахнуло гречневой кашей с тушенкой, рядом – чай, четыре ложки, несколько ломтей хлеба, головку чеснока.

Мы уселись прямо на землю, причем Чмых ухитрился таки, сыпануть песок на стол.

– Слон, – ругнул его Серега, – осторожнее надо.

После целого дня работы веслами, ужин оказался просто царским. Ели с огромным аппетитом. Не мешал даже похрустывающий на зубах песок.

Темнеет. Ольга моет посуду. Сидим у костра. Чмых, как всегда, пытается что-то сушить. На этот раз – резиновые сапоги.

– Толик. На кой ляд ты их сушишь? Ты же ни разу не обвал сапоги. Сожжешь их, в конце концов, – предупредил я, пытаясь отмахнуться от очередного мокреца.

– Как-нибудь без советов обойдусь. Ты один такой умный, да? – бубнил Чмых, поворачивая большущий сапог над огнем, как в древности вертели баранов.

– Ну и черт с тобой. Жги. – проворчал я.

Мокрец кусает все сильнее. Даже здесь, у костра лезет в лицо, обкусывает шею, уши, даже веки!

– Борька, у тебя марля есть?! – полуутвердительно, полувопросительно говорит Ольга.

– Ну, есть пара метров.

– Давайте сделаем паранджу.

Я принес марлю и вскоре, стараниями Ядренцевой, были готовы четыре косынки. Мокрец (надо же), действительно, испугался обычной белой марли. Мы даже и не закрывали лицо, лишь прикрыли уши и шею, подоткнув марлю под шляпу, и мокрец испугался, ушел! Отдельные особи, прорывались, конечно же, к лицу, но, по сравнению с летающей вокруг плотной тучей, на них никто не обращал внимания.

«Сейчас ребята примутся хвалить мою предусмотрительность... я же буду скромно отмалчиваться. Мол, так и надо, я ж руководитель», – размечтался я. Приятно в хороший теплый вечер еще и послушать слова благодарности, – этот расслабляющий бальзам на душу. Но вся шатия-братия отгородилась от мокреца марлей (марлей, которую Я прихватил с собой), и, не сказав слова благодарности, занялась своими делами. А, жаль!

Стемнело окончательно. Пора баиньки. На часы уже давно не смотрим: проснулись – поплыли, проголодались – поели, стемнело – спать!

Мы разуваемся, и, уложив сапоги под скат, по очереди ныряем в темноту палатки. В нашей «перкальке» хорошо: тепло, мягко, уютно...

Человек, в отличие от зверя, только тогда чувствует себя уверенно, когда отгородится от мира бетонными, каменными, глиняными или деревянными стенами домов, в крайнем случае – скатами тряпочной палатки. Даже летом, в теплую погоду, я не могу толком выспаться у костра – постоянно чудятся шорохи, какие-то шаги, чье-то дыхание... Поразительно, но, спрятавшись за тонкое полотно, спокойно засыпаю, словно отгородился от чужого враждебного мира тайги каменными стенами.

Последним в палатку, расталкивая всех, влетает Зинченко.

– Последний застегивает вход, – напоминает Анатолий.

Строго говоря, это длительная, надоедливая процедура. Палатка наша не снабжена молниями на входе, и приходится застегивать деревянные пуговицы (клеванты, по научному) на трех отворотах входной (если так можно выразиться) двери, и по два между створками двери и дном палатки. Полностью застегнутая перкалевая «памирка» не пропускает внутрь не только комаров и мокреца, но и свежий воздух, естественно.

Наконец, палатка застегнута. Серега включает фонарь, и мы делаем облаву на проскользнувших внутрь «кровопивцев». Убиваем их на стенках палатки, кедами, носками сбиваем на лету, добиваем лежащих поверх спальников. Ура! Уничтожение неприятельской армии окончено. Все! Можно спать.

– Что там за дыра? – спрашивает Ольга. – Звезды светят.

Под самым коньком палатки видно разошедшийся шов. Странно, вчера его не было. Черт побери! Через дырку комары набьются в палатку и всех нас перекусают. Зашивать? Искать где-то в недрах рюкзака нитки, иголку? Проблему быстро решает Чмых – затыкает дырку тряпкой.

– Молодец, кучерявый, – бормочет, уже засыпая, Зинченко.

Команда, вроде бы, спит, сладко посапывая. Никто не храпит, не вертится, расталкивая остальных. Хорошо, но...не могу уснуть –чешутся обкусанные мокрецом запястья.

– Эй, друзья. Руки сильно чешутся. Кто знает средство? – оказывается, Чмых не спит. Да и Ядренцева – тоже:

– Намажься вьетнамской «звездочкой», – советует она.

Я все больше убеждаюсь, что моя команда серьезно готовилась к экспедиции.

– Мне тоже дай твоей «звездочки», – прошу я.

Вспыхивает свет карманного фонаря, откуда-то из недр спальника Ольга достает малюсенькую баночку. Ударило в нос резким запахом.

– Берите на палец. Да, понемногу, куда ты словно лопатой гребанул!

– Ну и во-о-нь, – говорит Анатолий.

– Зато зуд прекратится.

Зинченко проснулся и уверяет, что это запах эвкалипта. Откуда он знает? В Австралии бывал? Нет, конечно.

Зуд и вправду прекратился, но в палатке от запаха «звездочки» стало нестерпимо душно,Вход открыть, что ли? Ну да! За стеной непрекращающийся гул миллионов комаров...

Ну вот! Я в плену! Как попался? Видимо потерял сознание, вот и схватили. Что, уже ведут на допрос? Сердце томит от предчувствия пыток. Неужто и точно, пытать будут? Что же я знаю такого? Бежать, надо бежать! Ватные ноги не хотят двигаться. Может ранен? Мордастые бородатые дядьки (не поймешь двое или трое) начали допрос. Оказывается, им ничего от меня не нужно – давно всё знают. Но, раз допрос положено провести, никуда не денешься – терпи. Нет, оказывается, трое! Двое скрутили назад мои руки, третий начал запихивать в рот грязную тряпку, уверяя, что это кляп! Я вырывался, пробовал кричать, но голос – пропал. Вместо крика изо рта выползал какой-то невнятный хрип.

Ух, ты! Это сон? Точно – сон! Я проснулся? Слава Богу! А где я? Ну да, в палатке... Оказывается, ночью парням понадобился простор, и Серега с Толиком развалились на спину. Я был отпихнут к самому краю, скатился с надувного матраца и оказался на холодном мокром полу, прижатый к нему сырой стенкой. В рот попал рукав свитера, лежащего под головой вместо подушки. Я вытащил «кляп» изо рта и вполз на матрац.

Стал засыпать, надеясь увидеть хороший, нормальный сон.

По палатке чуть слышно стучит мелкий дождь.

* * *

Сквозь перкаль палатки пробивается свет. Утро. Среди «народа» шевеление. Сергей с Анатолием всерьез обсуждают, кому из них необходимее спать на спине. За палаткой, не переставая, идет дождь. Вылезать нет никакого желания. Самое противное – выходить первому.

– Серега, Толик. Выползайте. Костер разводить надо, – проговорила Ольга.

– Ты что? Мы же промокнем, – отговаривается Зинченко.

– Подождем, авось распогодится, – поддерживаю я.

Полежали немного. Дождь идет. Ольга сделала запись в экспедиционном дневнике. Не прекращается. Стучит и стучит по палатке. А вставать надо. Просто необходимо, иначе не вытерплю! Делать нечего – лезу наружу!

Дождь оказался не таким уж страшным. Пока собирали вещи по рюкзакам, уталкивали их в байдарки, сворачивали палатку, Ольга нажарила рыбы. Плотно позавтракали – и в путь!

Сегодня мы с Сергеем поменялись местами – я сижу на переднем сиденье. Отлично: я гребу и гребу вперед без остановок, слышу, как сзади Зинченко упирается, пытаясь удержать байдарку на курсе. Ха! Еще пытался мне доказать, что... мол, я плохой рулевой. Ну и доказывай!

А плыть приятно: река неширокая, мелей нет. Течение быстрое, но даже один гребец легко с ним справляется. На перекатах, правда, течение посильнее, приходится «орудовать» уже вдвоем. Но перекаты короткие, несколько десятков метров. Плесы же до полукилометра.

Ломоватая вьется среди непролазной чащи нависших над водой деревьев. То слева, то справа встречаем подмытые берега и упавшие в деревья, перегораживающие русло. Много завалов и заломов. Но пока проходим их своим ходом без перетаскивания.

Ну вот! Две реки. Одна почти под прямым углом уходит вправо, другая влево. Ну и по какой прикажете держать путь? Ни указателя, ни фанерки на берегу с названием. Ни-че-го! На развилке, Чмых с Ядренцевой поджидают нас. Ни тени сомнений на лицах. А что им? Есть командир – пусть решает.

– Поворачивай вправо, – командую я.

– А не влево? – сомневается Чмых.

– Нет. Левая – река Кедровая... должна быть...

– Вправо, так вправо, – Чмых тряхнул своими кудряшками и заработал веслом, аж буруны вскипели перед форштевнем.

Выше притока Ломоватая стала уже, все чаще приходится резко тормозить и отворачивать от карчей, подстерегающих незащищенное дно наших лодок.

Правильно идем, нет? Это Ломоватая, Кедровая, или еще какая река? Может, бакенщик в Усть-Озерном советовал плыть направо... это если смотреть по ходу реки? Или... по ходу экспедиции? Сомнения, сомнения... ладно, будем считать, что мы говорили об одном и том же. Надо полагать, если конечно идем правильно и повернули в ту реку, которую надо – вскоре должен быть шлюз. Вот уж тогда сомнения отпадут. Только когда он появится. Уже сколько дней на воде, а шлюза все нет!!!

Ну вот, наконец-то! Но это не шлюз! Поперек реки лежит огромная ель. Мощными корнями зацепилась она за подмытый весенним половодьем обрывистый берег. И не хочет, не желает умирать. Нижние корни «выворотня» еще тянут из земли соки, еще снабжают ствол и зеленые, пока, иголки. Но, несмотря на отчаянное сопротивление, – дерево обречено: нижние, мокнущие в воде ветки уже покрылись бурым налетом, ствол неестественно прогнулся под собственной тяжестью, иголки верхних ветвей, с безнадежной мольбой уставившихся в небо, потеряли свой яркий зеленый цвет.

Да что там одно дерево, сваленное половодьем, когда ежедневно, ежечасно по всей Сибири они тысячами гибнут под топором лесоруба, от таежного пожара и неприкрытого воровства.

А ведь в книге «Россия», изданной еще в 1907 году под редакцией Семенова–Тянь–Шаньского, написано, что есть люди, для облегчения сбора ореха, ... срубающие кедр! Так вот – «...если такого человека словят на месте преступления, ... то раздевали виновного донага и тут же на первом суку вешали в таком виде на съедение комарам и муравьям...»

Жестоко? Да, очень жестоко! Но эта крутая мера не давала хапугам с загребущими руками уничтожать тайгу.

В наш скоростной век отношение к тайге уже другое. Знакомый геолог, во время рассказа о том, как я свалился с высоченного кедра, когда лазил за шишками, с ноткой превосходства в голосе прервал меня:

– Ха! Ну и дурак. Лезть на кедр? Мы...

– Не хочешь лезть, сделай «колот» и сшибай шишку на здоровье.

– Старик, он же чи-и-же-лый, а у нас бензопила есть. В-ж-жи-ик, и собирай шишку, – он горделиво улыбается. Уходя, я «забыл» подать ему руку на прощанье. В спину мне летят его оправданья:

– Мы же не подряд режем... так одну, две...

Ну, это одиночные порубки, так сказать, деянья экологических варваров, а намного ли бережнее работают леспромхозы? В междуречье Манны и Базаихи (я там охотился на марала) на заброшенных лесосеках местами невозможно пройти на камусных лыжах из-за полусгнивших бревен, спиленных и даже раскряжеванных, но почему-то брошенных в тайге. Только по официальным данным, почти половина добытого в крае леса теряется в лесосеке и по дороге на нижний склад. А молевой сплав? И говорить неохота!

Да и сколько же в крае обосновалось леспромхозов? Ужас! И Казахлес, Туркменлес, Таджиклес... что там говорить, каждый колхоз и совхоз имеет свою пилораму!

Порой мне кажется, даже при царе бережнее относились к этому, именно народному, достоянию. Так в грамоте Павла 1 Российско-Американской компании от 27 декабря 1799 года говорится: «Хотя по высочайшим нашим указам запрещено повсюду рубить казенные леса без позволения адмиралтейств-коллегии, однако же во уважение, отдаленности пребывания данной коллегии от области Охотской... пользоваться потребным лесом безвозбранно...»

А ведь в наше время таежные гиганты гибнут не только под топором лесоруба, но, что еще страшнее, – от лесных пожаров. В бытность, когда я работал рулевым в Енисейском речном пароходстве, помнится, корабли простаивали сутками по причине отсутствия видимости. Такой густой дым покрывал весь небосвод.

Причем вину за возникновение пожаров сваливают на неосторожных туристов, охотников и рыбаков. Да, я согласен: не залитый костер, или брошенная сигарета могут стать причиной большого пожара, но, давайте же все же смотреть правде в глаза! На долю всех охотников, рыбаков, туристов в сибирской тайге приходится ... около трех процентов возгораний! А остальные – госпредприятия! Весенние сельскохозяйственные палы, сжигание остатков леспромхозами... железная дорога, наконец. Эти данные привела радиостанция «Маяк» в одной из своих передач (число, естественно, уже не помню).

Ой! Что-то я задумался совсем не о том. Надо решать, как преодолеть это место – сваленная ель загородила реку. Придется перетаскивать вещи и байдарки по берегу. Только каким берегом лучше? Правый берег, за который уцепилось корнями дерево, – скользкий глинистый яр. Тащить на него груз и байдарки – не дай бог. Левый берег – пологий песчаный, но громадина-ель уложила свою зеленую голову далеко в прибрежные кусты, так что прорубаться сквозь них – хрен редьки не слаще!

Пока я соображал, к какому берегу направить челн, Чмыховский «Таймень» уже залез острым носом в зеленый частокол у правого берега, и оттуда доносилось:

– Толкай! Двигай... потяни, немного, назад...

Они уже разбирали залом! Я не стал настаивать на своем праве командира принимать решения, и мы подключились к разборке завала из бревен, задержанных елью. Одно бревно немного вперед, другое – назад; то – притопить, это – приподнять... вскоре был готов узенький проход. Опять на свободе. Впереди чистая река. Прем вперед, лишь бы не пришлось возвращаться. Лишь бы это была Ломоватая.

Но... река готовила нам еще один сюрприз: впереди – залом! По всей ширине реки. Деревья, кусты, бревна, лежащие горизонтально и, словно зенитки, торчащие в небо. От берега до берега воды нет, по крайней мере – не видно. Где-то там, глубоко под завалом слышится журчание прорывающейся между бревен Ломоватой (если это она!). Завалу не менее сотни лет (два-то года – точно!). Некоторые стволы успели покрыться скользким зеленым налетом, другие довольно свежие, есть даже с зелеными листьями на ветвях, принесенные половодьем, видимо, в этом году.

Я попытался пройти прямо по бревнам залома – все лучше, чем карабкаться с вещами на берег, да продираться сквозь тайгу. После долгого сиденья в байдарке, ноги с трудом разгибаются, поскрипывая и похрустывая в суставах; тяжелые болотные сапоги не позволяют легко и быстро, словно пташка, перепрыгивать с бревна на бревно. Покрытые зеленым мхом стволы предательски скользки и вертки. Пару раз соскальзывал я в воду. Благо не глубоко, но внутрь сапог вода все же набралась и теперь к общей сырости одежды, добавилось хлюпанье и «мокрость» ног. Вывод ясен: протащить груз и тем более байдарки по залому, вне всякого сомнения, мы не сможем.

– Разгружаемся. Будем «таскаться»...

Сколько же у нас вещей?!! Боже мой! Котлы, сковороды, личные «тряпки», мешок с картошкой, банки с рыбой (рыбаки, твою мать!), спальные мешки, палатка и еще сотни нужных (и не очень) вещей. Разбросанные по берегу, а не втолканные в рюкзаки, они занимают много места, и для переноски их вряд ли хватит дня.

– Понесли, – Чмых и Зинченко подняли на плечи пустую байдарку, и полезли с ней на крутояр.

Тяжело им будет. Очень уж крутой подъем. Так и есть! Анатолий, шедший впереди, поскользнулся и ткнулся носом в землю. Байдарка придавила его к глинистому склону, да еще Зинченко, взваливший корму на богатырское плечо, со всей «дури» толкал лодку вперед.

Толик прохрипел что-то из-под лодки, но Зинченко не услышал. Ему ж надо затолкать лодку на обрыв, а что там хрипит Кучерявый – кого это волнует? Я придержал нос лодки, и Чмых вылез на бровку. Дальше они понесли лодку сами, я же вернулся на берег. Взвалив рюкзак на спину, взял в руки две банки с рыбой, котелок и какой-то мешок я вылез на обрыв и пошел вперед, раздвигая животом, локтями, ногами траву и кусты.

Есть хорошая старая поговорка: «глаза боятся, а руки делают». Так что, несмотря на обилие имущества, комаров, плохую погоду, с задачей перетаскивания мы справились, в общем, неплохо. Вскоре вещи перед заломом кончились. Правда, день кончился тоже, так что пришлось тут же и останавливаться на ночевку. Ну, так что ж? Зато утром – чистая вода впереди, насколько хватает взгляд!

* * *

Когда же, в конце концов, первый шлюз? Может, мы, действительно, завернули не в ту реку? Пытаюсь считать пройденные километры. Куда там? Ломоватая извивается, словно подбитая змея.

Долина реки расширилась, хотя само русло осталось таким же узким и извилистым. С обоих бортов низкие берега, покрытые травой, кустарником, непроходимым лесом. Куда же нас забросила судьба, вернее мечта? Плывем словно в длинном общежитском коридоре: взгляд проникает в чащу едва ли на полтора-два метра. Глаз уже устал, не видя широких просторов и далеких горизонтов.

– Ура!!! – доносится из-за мыса.

Прижимаясь к левому берегу, проходим, проскакиваем поворот и...

Вот он первый шлюз! Шлюз с именем Ломоватый! Добрались – таки до тебя!

* * *

Итак, барон Аминов назначен начальником строительства Обь-Енисейского водного пути. Он сразу развил бурную деятельность. На строительство было собрано 1200 рабочих. На совете инженерно-технического состава решили, прежде всего, начать расчистку рек от ломов, завалов, корчей. С такой работой вполне могли справиться чернорабочие. Квалифицированные же землекопы частью работали на подготовке фундамента двух шлюзов, остальные на рытье канала из озера к реке малый Кас. Плотники строят жилье и административные здания. Большая бригада лесорубов направляется в тайгу для заготовки строевого леса. Вскоре вывезли к месту строительства 7500 сосновых и кедровых бревен.

В 1884 году на строительство Обь-Енисейского канала был командирован инспектор Министерства путей сообщения инженер Августовский. В своем отчете он писал: « В январе 1884 года в глухой тайге в истоках рек Язевая и Малый Кас, на берегу озера Водораздельного, начали строить поселок, который был готов... уже к июлю этого же года. Было срублено 16 бараков для рабочих, 2 дома для инженеров и техников, врача и иеромонаха Германа; кладовая с ледником, сарай для громоздких вещей, помещение для полицейских, больница на пятьдесят кроватей, с помещением для фельдшера и аптеки, кухня с восемью котлами для рабочих, пекарня, слесарная, столярная, кузнечная мастерские; баня, хлев для скота, конюшня, пристань на сваях, от которой через болото сделан настил с деревянными рельсами к центральной кладовой, по которой при разгрузке лодок шли вагонетки...»

Таким образом, в первый год строительства в центре сибирской тайги вырастает вполне благоустроенный (по тем временам) поселок, а в тридцати верстах от него, на реке Язевая, появляется поселок-спутник Новый стан...

На 85 версте строится шлюз, и там же имеются хозяйственные постройки, причем сама местность, занятая ими, названа рабочими Николаевский стан, по имени остяка Николая, имеющего там юрту...

Для снабжения рабочих бельем, обувью, одеждой и табаком имеются на местах маркитанты, которые по контракту обязаны продавать потребные вещи, не дороже как по Томским ценам...

Рабочие получают от 16 до 22 рублей в месяц, при готовом помещении и пище, которая кроме хлеба и водки, выдается сверх того горячими порциями...

Достаточно указать, что там имеются: не говоря о лопатах, тачках, ломах, топорах и прочих мелких принадлежностях – локомобиль в 8 сил и 2 насоса системы Летестю, три архимедовых винта, конный привод, прядильное колесо для делания снастей и пожарный насос. Все вышеописанные приспособления найдены в должном порядке и исправности, а работы исполнены тщательно и с успехом...

У строителей 35 рабочих лодок, 2 баркаса, паровой катер а 1,5 лошадиные силы и пароход «Фортуна» 35 сил».

Отчет инспекции Августовского – последняя официальная публикация в период строительства Обь-Енисейского канала. Вероятно, это одна из причин, почему мы мало знаем о сооружении, которое могло сыграть для Сибири и России в целом огромную роль. Уже в 1902 году С.В. Востротин писал: «Строительство, организованное бюрократическим путем, покрывается, по обыкновению, канцелярской тайной... Предприятие, о строительстве которого в печати не появляется никаких отчетов и сообщений потому, вероятно, что обязаны подпиской не сообщать в печати ничего... В Финляндских газетах о канале в несколько минут можно узнать больше, чем, живя несколько лет в Томске...»

Кстати, один сезон на строительстве работал писатель, сосланный в Томск за связь с народниками, К.М. Станюкович – автор «Морских рассказов».

Сибирский просветитель Петр Макушин из своего книжного магазина в Томске отправляет на строительство Обь-Енисейского канала новинки художественной и научно-популярной литературы. Книжная торговля пошла бойко. В воскресные и праздничные дни в бараках стали собираться рабочие «для громких читок». Читали книги по отечественной истории, естествознанию, природоведению. Нельзя к тому же забывать, что книги в конце девятнадцатого века были очень дорогими. К примеру, «Историческое обозрение Сибири» П.А. Словцова стоило три рубля. Для сравнения – в том же обозрении сообщается, что цена коровы в Сибири около двух рублей!!!

Однако, про громкие читки на канале в Петербург кем-то был отправлен донос, пришло грозное распоряжение – продажу книг ликвидировать!

С 1884 по 1886 год работы на канале велись согласно первоначальному проекту, то есть шлюзы делались большими. Однако, в 1886 году Государственный совет постановил делать шлюзы только 10-12 сажен длины для пропуска малых судов, а в 1888 году управление строительства вообще было упразднено, и работы прекращены. Казначейство, вероятно, вновь решило экономить.

В эту же пору принято решение о начале строительства Транссибирской железнодорожной магистрали. Вновь понадобился Обь-Енисейский канал для переброски стройматериалов для Ангарских и Енисейских участков дороги.

И в 1890 году строители опять появились на незаконченном канале.

Строительство Обь-Енисейского соединительного водного пути растянулось на десять лет и закончилось в 1892. Затраты на него составили 2700000 рублей. Конечно, эта сумма огромная, но для сравнения – один день военных действий первой мировой войны обходился России в 50000000 рублей. Был прорыт канал длиной 7 верст 46 саженей, построено 14 шлюзов. Но уже к моменту окончания строительства стало ясно – в таком виде канал полноценно эксплуатироваться не может. Экономия средств привела к тому, что канал мог пропускать суда не более 14 сажен в длину и 3,5 в ширину.

* * *

Ура! Наконец-то я уверен – плывем по Ломоватой! Значит не ошиблись, свернули куда надо!

Улеглись первые восторги, и мы подплыли поближе к шлюзу.

Долина реки здесь довольно широка. Коренных берегов совсем не видно. Да и что увидишь, сквозь густой лес? Но поперек всей долины, насколько хватает взгляда, – дамба высотой метров восемь-десять, шириной метров сорок и длиной от одного коренного берега до другого. Читатель, представь себе, что это была за работа: в глуши, в самом комарином краю, без бульдозеров и экскаваторов... вручную! Лопата, лом, тачка – вот и вся механизация.

После отсыпки этой дамбы прошло более ста лет. Она заросла травой и густым лесом. Если бы я не знал, что для подъема и удержания воды на канале отсыпано двенадцать земляных плотин, ни за что бы не догадался, что перед нами творения рук человеческих.

В русле реки, опираясь стенами о дамбу, срублен деревянный шлюз. Шлюз Ломоватый. Огромные ровные бревна уложены настолько плотно друг на друге, что даже сейчас, по прошествии ста лет, между ними совсем нет щелей. Говорят, что если десятнику удавалось просунуть между двумя венцами бревен лист бумаги – плотнику можно было идти в контору за расчетом или переводиться в чернорабочие. В стенах шлюза в «лапу» выложен из бревен же паз, по которому поднимались и опускались ворота. Стянуты бревна большими, так и хочется написать «самодельными» болтами. Они ковались здесь же, на стройке. На их внушительных головках видны вмятины от ударов молотом. Они уже изрядно поржавели, но выглядят все еще прочно и по-сибирски надежно.

Сибирские мастеровые, умевшие на слух определить долговечность бревна, построили шлюзы, которые даже сейчас, по прошествии ста лет, выглядят прочно и внушительно, разве что почернели от времени массивные бревна. И это несмотря на постоянную атаку ледоходов, воды, бревен и всепожирающего времени.

Течение в шлюзе быстрое. Очень быстрое. Да и ширина в створе не более десяти метров, но можно попытаться пройти на веслах.

Отходим назад, как перед атакой, и разгоняем байдарку. На большой скорости наш дредноут входит в створ шлюза. Первого шлюза на нашем пути! Энергично работая веслами, проходим почти всю длину шлюза. Но... в верхней части, где течение наиболее быстрое, где уклон видно даже невооруженным глазом, где река, переваливая через верхний порог, образует кипящий слив, наша лодка словно уперлась форштевнем в глухую стену и не желает идти дальше. Гребем изо всех сил, брызги веером разлетаются в разные стороны. Стоит и все тут! Вон, вижу шляпку стяжного болта в стене, уже пять минут мозолит мне глаза. Какой-то наглый комар уселся на нос (на мой нос!) и, устроившись поудобнее, пьет мою кровь! Но я не могу его даже отогнать. Если мы не переборем течение и не выйдем в верхний бьеф, второй раз на веслах в шлюз мы уже не пойдем: не хватит сил – ни физических, ни моральных! А тогда разгрузка, «таскательство», лишняя работа, нервотрепка...

А ну как байдарка еще и рыскнет, потеряет управление – вмажет нас бортом в стену и пробоина неизбежна!

– А-а-а! – даже не пытаясь сдуть присосавшегося комара, с криком еще добавляю усилия (откуда они берутся?). Тоже (правда, без выкриков) делает мой напарник, и лодка медленно, сантиметр за сантиметром, протискивается через слив. Все...

Выше шлюза течения почти нет. Я бессильно опускаю руки. Они буквально ноют от усталости и отказываются держать весло. Устал настолько, что нет даже сил убить этого наглого комара. Кровопивец улетает довольный. Ну и черт с ним. Кстати, и я внес вклад в продолжение комариного рода. Ведь, если кровь пьют только особи женского пола – потомство у этой комарихи будет обязательно. И в нем будет течь моя кровь! Сколько же будет у меня «кровных» родственников в этом глухом краю?

Усталая лодка, медленно проплыв по инерции, уткнулась носом в берег. Я оглянулся, чтобы посмотреть, как пройдет слив шлюза вторая байдарка. Удивительно – они уже подплывали к нам! И, по-моему, даже не вспотели. Ольга, положив весло поперек лодки (она, что и в шлюзе так сидела?), с интересом поглядывала по сторонам.

– Уже прошли? Не устали? – поинтересовался я.

– Нормально. Пришлось, конечно, поработать...

Опять гребем, повторяем изгибы Ломоватой, но теперь настроение совсем другое – теперь мы точно знаем, что идем правильно. И скоро должен появиться шлюз Веселый.

Вот и он.

Все четырнадцать шлюзов Обь-Енисейского канала вместо номеров имеют собственные имена: Ломоватый, Веселый, Николаевский, Марьина грива... Кто давал им названия и с какой стати, например, Генеральский?

В газете «Лесная промышленность» В. Стойлов пишет: «Шлюз Веселый – здесь десятник поставил землекопам за архитяжелую работу ведро водки...»

Привык я верить газетам, но хочется думать, что свое имя Веселый получил за красивый, прозрачно-солнечный сосняк на берегу.

Устройство второго шлюза такое же, как и Ломоватого, но его на веслах не пройдешь: на всю ширину «проезжей части» он плотно забит бревнами, корнями и ветками между которыми с трудом пробивается река. Разобрать завал – нечего и мечтать! Ищем место выгрузки.

С правой, по ходу, стороны есть небольшая, свободная от кустов и зарослей, площадка, вполне пригодная для выгрузки. Парни принялись разгружать байдарки, а я отправился на разведку. От площадки есть что-то очень отдаленно напоминающее тропу, вернее пореже кустарник, цепляясь за который можно выбраться на земляную дамбу. Наверху толстые сосны и молодые березки. Под ногами мягкий упругий мох. Легко иду вперед, поглядывая, не появится ли вдруг груздь (березы-то есть)? Пересек дамбу и, раздирая кусты, спускаюсь к реке выше шлюза. Но тут не спустишь груз, тем более – байдарку. Не берег – обрыв! Никакой площадочки для погрузки судов. Надо искать другое место. Вновь выполз на дамбу и пошел дальше – авось там найдется место? Лучше уж протащить груз лишнюю сотню метров, чем мучиться с погрузкой.

Что такое? Справа слышен шум воды. Подхожу ближе. Ни фига себе?!! Еще один шлюз рядом! Параллельно первому, в сотне метров от него еще шлюз. От главного русла прокопан канал, на котором срублен еще один шлюз – вдвое меньше основного. Ниже по течению узкий проран вновь соединяется с главным руслом.

Зачем он построен? Для пропуска судов вполне хватило бы и одного. Да и размерами он гораздо меньше основного: в нем с трудом поместится лодка. Загадка! По крайней мере, для меня загадка.

Ну, почему так? Историю каменного или бронзового века, строительство египетских пирамид мы знаем лучше, чем деянья наших с вами предков? Обь-Енисейский канал – уникальнейший памятник под открытым небом! Памятник истории освоения огромнейшего края. Не знаю, кто этим должен заниматься, но сохранить его для потомков не в описаниях или воспоминаниях туристов, а в натуре – просто необходимо.

Позже, гораздо позже, Красноярская телестудия сняла документальный фильм «Заброшенный канал» (режиссер А. Ярцев, оператор – Ю. Пономарев, автор сценария – я) и в 1990 году, по заданию краевого Совета Общества Охраны Природы, я провел экспедицию на канал с целью оформления его Государственным историко-природным памятником. Но... в 1991 году вынужден был переехать на жительство в Ростовскую область, и работа эта прекратилась.

Я заглянул в малый шлюз. В нем неистово бурлила вода, переливаясь через громадное бревно, прочно заклиненное поперек прохода. Пройти и его на веслах не удастся. Так что придется обносить оба шлюза!

– Что так долго? – интересуется команда. Вещи уже готовы к переноске.

– Там еще один шлюз...

– Ты не бредишь, – подозрительно посмотрел на меня Серега. – пойдем посмотрим.

У байдарок я остался один. Парни ушли, и подступило одиночество. Откуда-то налетели комары. Вначале я отбивался от них, размахивая руками, потом смирился, надел перчатки и натянул на голову капюшон.

Где-то высоко наверху, на просторе, дует ветер, раскачивая верхушки сосен и берез. Здесь же, на реке, ни дуновения. Сырость, полумрак и полчища комаров. Удивительно, но у меня все время такое ощущение, что экспедиция пробирается в американских джунглях. Где-нибудь на притоках Амазонки или Рио-Гранде: безбрежная тайга (уж не сельва ли?) на сотни километров в любую сторону. Который день не видим солнца, хотя явного дождя и нет. Небо, практически совсем перекрыто ветвями деревьев, растущих по обоим берегам Ломоватой. Который день плывем в узком зеленом коридоре, когда даже вперед видно не более чем на сотню метров, до очередного поворота. А по сторонам и вверх взгляд не в силах пробить сплошное переплетение ветвей.

До слуха донесся треск сучьев, голоса, смех – возвращается ватага! Нет... не может городской житель, не таежник, тихо и настороженно передвигаться в тайге. Идут! Стадо слонов! Треск за версту слышен...

– С этой стороны не протащишься, – подтвердил мое мнение Толик.

Кое-как побросали рюкзаки в байдарки, и перегнали их к левому берегу. Здесь выгружаться труднее: поросший кустарником и травой яр круто спускается с верха дамбы, уходя под воду. И никакого намека на площадку. Может хоть тропа получше будет? Будем надеяться.

Выгружаться пришлось по очереди: один человек вытаскивает из байдарки вещи и относит их (затаскивает, цепляясь за кусты) на дамбу, складывая там в кучу. Второй в это время, держится за куст, чтобы лодку не унесло течение. Вскоре лодка опустела, и мы, проклиная траву, кусты, глинистый яр, весь Обь-Енисейский канал, даже иногда «выражаясь» (это про меня – Серега просто кряхтел), затаскиваем наш челн наверх.

Подошла очередь второй байдарки. Серега, имея похвальное желание, подтащить Чмыховский красавец-пароход поближе к берегу, немного не рассчитал и сделал шаг (один лишний шаг) к реке. Желтые водяные лилии и зеленая трава охотно расступились, и мой напарник оказался по грудь в воде.

– Ну, как? Не холодно? – поинтересовался я.

– Хоть бы разделся, – поддержал мою шутку Чмых, – промокнешь ведь...

Обиженный Зинченко не ответил. Да и что отвечать, мы же пошутили!

Вещи и байдарки пришлось носить метров за двести – ближе нет спуска! Пришлось еще, к тому же, долго прорубать топором тропу в густом кустарнике, который никак не удавалось обойти. Идя назад без груза, я решил немного свернуть в сторону и пройти другой дорогой. Что это? Так и есть! Из-под сырой валежины торчала коричневатая головка. Так и есть! Гриб! Объеденье! Начал искать рядом. Еще один... еще... к моменту выхода в рейс я принес в свернутой штормовке изрядное количество грибов.

– Грибы? – сморщила нос наш шеф-повар. – Со-о-пли-вые... какие-то.

– Зато жареные... у-у-у, пальчики оближешь.

Выше шлюза река спокойнее, течение не быстрое, корчей и заломов нет. Зинченко не торопливо гонит байдарку сквозь зеленый коридор, я, пристроив котелок на коленях, чищу грибы. Мало ли, что Ольге не нравится – съедим!

Вечереет. Рядом лодка Чмыха. Тоже не торопясь, словно играючи, гребет Анатолий. Совсем не утомился, что ли? Да еще и не разрешает грести Ядренцевой, постоянно уговаривая отдохнуть.

Я вспоминаю, в прошлом году на двух байдарках пришли мы вечером в Козыреевский залив Красноярского водохранилища. Развели костер, поставили палатку, и тут Чмых вспомнил, что на обеденном привале забыл гитару. Мол, прислонил к сосне и все! Так, пока варили ужин, он на байдарке успел сгонять за гитарой! И, приехав, не свалился как подкошенный, а, поужинав, уселся петь песни: «Не зря же плавал за ней!»

Сейчас он ходко гонит лодку вперед. Из байдарки видно только верхнюю часть всего Анатолия. Сидит он в зеленовато-болотной сорочке. Я, конечно, не поручусь, что она свежая. Нет, конечно! Какая свежесть в походе? Вон даже глина налипла после переноски, и на спине вообще наметилось отверстие, явно не предусмотренное конструкцией. Теперь его сорочка очень похожа на распашонку с двумя входами. Хорошо, хоть комары на ходу не лезут. Ничего – только встанет, налетят оравой! Рукава сорочки закатаны по локоть и распираются от игры мышц. Как всегда, он без головного убора. Светлые кудрявые волосы копной лежат на голове, ниспадая на лицо и плечи. При каждом гребке они описывают полукруг, как бы помогая владельцу толкать лодку вперед. Да что ему комары, при такой шевелюре?

– Все, парни. Ищем ночлег, – подал я команду.

Словно ужаленная, Чмыховская байдарка рванулась вперед. Зинченко тоже прибавил темп, но куда там? Поворота через два увидели неплохой песчаный пляжик. Ольга с Анатолием уже разгружали байдарку. Место, действительно, неплохое: узенькая песчаная коса будет продуваться ветерком, который отгонит гнус. Сразу за твердым песком, без всякого кустарника, начинается светлый сосновый бор, в котором много сухостоя для костра и мало комаров по нашу душу

Вскоре на песке, лицом к реке, стоит плотно застегнутая палатка, неподалеку горит жаркий костер, Зинченко разворачивает удочку, а Чмых приступает к сушке сапог.

– Перестань ты их сушить каждый день, лови лучше рыбу, – предлагает Сергей Анатолию.

– Не получается у меня рыбалка. Вчера за весь вечер две рыбки поймал, а вы с Лысым – полведра!

– Есть, поди, любишь?

– Могу и не есть, если так стоит вопрос. Кашу поем, Ольга сварит...

Я не встреваю в спор, почистил зубы, посмотрелся в зеркальце. О, боже! Что за зверь глянул на меня оттуда? Грязное, небритое лицо, красные воспаленные глаза, кожа, после укусов комаров и мошки приобрела пузырчато-красноватый вид. Б-р-р-р! Глаза б не глядели на такую образину.

В юности нам кажется, что мы (каждый из нас) по внешности и характеру похожи на красавца Жерара Филиппа из кинофильма Фанфан-Тюльпан: такой же обаятельный, с благородной улыбкой парень. И только взрослея, начинаешь понимать, что и характер у тебя не такой отличный, да и физиономия не так чтобы уж очень... сейчас, глядя в зеркальце, я больше смахиваю на глупого фельдфебеля из того же фильма: небритое лицо, маленькие глазки, оттопыренные красные уши, лысина... Противно.

– Ольга, дай мыла, – попросил я.

– Своего нет? – чуть не задохнулась Ядренцева.

– Брал только самое необходимое. Вес – для нас главное!

– Мужики, я на вас не рассчитывала.

Я побрился, хорошо промыл лицо и шею и вновь посмотрелся в зеркало. Ну вот! Теперь довольно – таки привлекательный молодой человек с коротко подстриженными волосами.

За ужином все (в том числе и Ядренцева) с аппетитом уплетали жареные грибы.

После заката солнца появился мокрец. Написал, и сам чувствую, что искажаю факты. Заката, да и солнца мы не видим уже несколько дней. Может, оно где-то всходит и заходит, подчиняясь законам мироздания, но нам это неизвестно. Весь день над головой серый узкий просвет в коридоре тайги. По ночам мне уже снятся широкие степи Хакассии, где на фоне горизонта можно разглядывать сопки, увалы, небольшие перелески, а не эти несколько метров от левого до правого берега.

Итак, вечером пришел мокрец. Мы, уже привычным движением, натягиваем на голову и шею куски марли и занимаемся своими делами: я чищу рыбу (почему это все время на меня выпадает?), Зинченко её ловит, Ольга ушла в лес по своим делам, Анатолий сует в костер сапоги, надеясь таким образом высушить их внутренность (наивность!).

– Кучерявый, сожжешь, – опять предупреждаю я.

– Что ты пристаешь с советами, Лысый? – взорвался Чмых. – Сам знаю... Мои сапоги...

– Ну и черт с тобой.

Прошло несколько минут, Серега вытащил очередного ельца.

Вдруг боковым зрением вижу какое-то быстрое движение в районе костра. Поворачиваю голову.

Красота! Картина! От костра к реке бежит Анатолий Чмых, держа впереди себя на вытянутых руках ярко пылающий резиновый сапог. За ним тянется длинный шлейф черного дыма с хлопьями медленно падающей сажи.

Я забыл о рыбе, и, не обращая внимания на жующего руки мокреца, смотрю представление. А что? В экспедиции ни телевизора, ни радио, и такие вот представления оче-н-н-но украшают суровый быт.

Чмых подбежал к реке, запрыгнул в неё едва ли не по колено, и сунул сапог в воду. Зашипело... светлая струйка дыма вырвалась из-под воды. Все... можно отдыхать. Спектакль окончен. Зинченко тоже позабыл о своей удочке и радостью смотрит на Анатолия. Все молчат. Чмых непонимающим, удивленным взглядом смотрит на подгоревший сапог.

– Ну и что? Говори: «Я – предупреждал», – задиристо произносит Чмых, подходя ко мне.

Я чищу рыбу и молчу. Молчу и чищу...

– Он, кстати, и не насквозь прогорел, – продолжает он, тыча мне в нос сапогом.

От него противно воняет горелой резиной.

Загребая ногами песок, подходит Зинченко:

– Дай, ка посмотреть твою «лаптю»... Серьезная пробоина.

На приверхе косы появилась Ольга.

– Ольга, эх, пропустила! Такой был фейерверк! Кучерявый поджигал сапоги...

– Чьи сапоги?

– Свои, свои. Не волнуйся... бегал с горящим сапогом по пляжу. Крастота-а-а!

Уже в темноте, соблюдая меры предосторожности, заползаем в палатку и долго обсуждаем последние новости.

Приемник в экспедиции отсутствует. Да и зачем он нужен, если ближайшая радиостанция в пятистах километрах? Телевизор и свежие газеты – тем более. Поэтому обсуждению подлежат местные новости. На сегодня это пройденный шлюз, жареные грибы и сгоревший сапог.

Наконец уснули, но спали недолго. Через какое-то время зачесалась шея. Ну и что? Почесал... вскоре опять... Снова почесал. Зазудели запястья и ноги. Это уже что-то не то... изогнувшись в мешке, почесал и ноги. Прислушался. Каждый член нашей команды время от времени царапается. Палатка осветилась – Серега включил фонарик.

– Ольга, дай «звездочку», – потребовал он.

– И мне, – это уже Чмых.

Ольга завозилась в своем спальнике, доставая «мазуту». Зинченко осветил потолок.

– Ребята! Глянь, сколько мокреца!

Тысячи, миллионы особей сновали взад-вперед по палатке, сидели на отпотевших от дыхания стенах. Между этой еле видимой мелочью неторопливо летали крупные, отъевшиеся с красными брюхами комары. Вот это да! Откуда они взялись? Вход плотно застегнут...

– Кто закрывал дверь? – наступая на животы, Зинченко полез проверять плотность застегнутой палатки.

– Ну, я, – подал голос Чмых.

Я обратил внимание на дыру под потолком. Ох, разгильдяи – так и не зашили вчера! А ведь была мысль. Забыл!

– Парни. Дыра опять открылась. В неё и налетели.

Все посмотрели на дыру.

– Я затыкал её своим личным носком. Где же он? – удивился Толик.

Носок валялся тут же, в ногах. Зинченко поднял его и заткнул дыру снова. По очереди намазались «мазутой». В палатке резко запахло камфарой и еще чем-то, вероятно, эвкалиптом? Зуд прекратился, но дышать стало трудно.

– Откроем дверь, проветрим? – предложил я.

– Послушай, что творится на улице, – произнесла Ядренцева.

Я прислушался. За палаткой стоял неумолчный вибрирующий гул. Тысячи... миллионы, миллиарды, полчища комаров, мошки, мокреца (из тех, что не успели пронырнуть в открывшуюся дыру) атаковали палатку.

Тем временем в палатке началась великая бойня. Мы хлопали ладошами, убивая их на лету, уничтожали шляпами, руками, носками, кедами. Палатка изнутри покрылась красными пятнами.

– Вроде все, – произнес Зинченко, с удовлетворением оглядывая побоище.

– Вон, еще летают, – возразил Чмых.

– Всех не перебьешь,– философски заметил Серега и выключил фонарик.

Инженер Е. В. Близняк – начальник экспедиции по нивелировке и проектированию нового варианта Обь-Енисейского водного пути (появился-таки и новый проект) даже в официальном отчете в 1914 году писал: «Условия работы партии были крайне тяжелыми. Несметное количество комаров и мошек, от которых страдали и люди и животные. Лошади с вьюком, переходя болотистые места, нередко ложились, чтобы избавиться от жалящих насекомых. Во все время работы приходилось быть (и даже спать) в волосяной сетке; ни окапывание палаток, ни выкуривание комаров едким дымом не помогало. К утру палатки всегда были полны комаров...»

Наша экспедиция на себе испытала эту грозную напасть.

Тесно... лежу, прислушиваюсь. Загудел комар над ухом. Подлетает ближе. Сел на лоб. Я мотнул головой. Хорошо – перелетел к Чмыху. Вернулся... лежу, не шелохнусь. Приготовился... садится на щеку. Вот сейчас... Удар! Готов... Еще один зудит... накроюсь с головой. Вот так – ни комаров, ни мокреца.

Жарко. Душно. Задыхаюсь. Высовываю голову – пусть уж лучше жрут! Прошу у Ольги «звездочку», мажусь, не включая света. Парни мажутся тоже. Вот так засыпая на короткое время, просыпаясь и намазывая зудящие места, проводим эту кошмарную ночь.

И только под утро, когда ночевавший с нами гнус, плотно наелся и перестал беспокоить, заснули мы крепким сном.

* * *

Обычное утро. Дождь. Плывем медленно, без энтузиазма – сказывается бессонная ночь. Морды (а как иначе назвать?) у всех опухли, покрылись красными волдырями и пупырышками. Кроме Ядренцевой. Почему у неё не распухло лицо – загадка природы!

Дождь прекратился.

Вот и шлюз Красный Яр. По устройству он похож на пройденные нами. Завалов в створе нет, но течение настолько быстрое, что пройти своим ходом – нечего и мечтать.

– Ну что? Таскаться? – спросил Зинченко.

– На веслах бесполезно, – подтвердил Анатолий.

– А если веревкой протащить? – предложила Ольга.

Я внимательно осмотрел стены шлюза. Особого доверия они не вызывали: последний венец сложен бревнами, которые успели-таки прогнить. Тем не менее, они еще скреплены кое-где ржавыми болтами. Все это покрыто скользким мхом.

– Пробуем левым берегом, – соглашаюсь я.

Подплыли под самое основание шлюза.

– Привязывайте лодку. Пойду, разведаю как там что...

Осторожно (все мокрое и скользкое), цепляясь за кусты, выбрался на стену шлюза. По самому верху, вероятно, пройти можно было бы, но сами бревна настолько сгнили, что от некоторых осталась труха, наступать на которую опасно – в десяти метрах внизу бушующий поток.

Как так получилось? Погнил только верхний ярус, а обе стены и пол крепкие, словно шлюз сооружен только вчера.

Можно бы, конечно, тащить веревку в метре от края, по земляной дамбе, но по самому обрыву, почти из сгнившего венца, растут молоденькие елочки. И вокруг них придется обносить веревку, зависая над рекой. Опасно... скользко... но, попытаться можно. Лучше, чем волохать через тайгу вещи и лодки. Можно, разумеется, срубить мешающие нам елочки, но такие они зелененькие, стройные, так весело смотрят на хвастливую шумящую воду, что у нас не поднимется на них рука.

Первым привязали Чмыховский корабль, я обнес веревку вокруг кустов и деревьев у берега и передал конец, уже вскарабкавшемуся выше, Сергею. Скользя и измазавшись в глине и земле, поднялся к нему.

– Готовы? Тянем! – из-за угла шлюза, густого кустарника и деревьев лодку нам не видно. Можем только кричать друг другу.

– Пошли! – донесся звонкий крик Ядренцевой.

Поднатужились и поволокли. Ну, чем не бурлаки на Волге?

– Стой! ... твою мать! Стой! – раздается снизу сдавленный крик Анатолия.

– Серега, держи, – бросаю веревку и мигом соскальзываю вниз.

Дрожит туго натянутая веревка, тянет байдарку, которая уперлась форштевнем в нижний порог шлюза, через который перекатывается кипящий вал. Кроме того, её бортом привалило к стене шлюза. Ольга с Анатолием уперлись веслами в стену, не дают лодке опрокинуться, а бешеное разъяренное течение начинает захлестывать через борт.

– Отпусти! – взревел я.

Сергей, к счастью, сразу понял меня, веревка ослабла и байдарка отошла от стены. Все вздохнули с облегчением.

– Теперь тащи!

Веревка натянулась, следовательно, Сергей правильно понял меня. Теперь Чмых с Ядренцевой не давали байдарке прижаться к стене, и она медленно пошла вперед. Я бегом полез наверх к Сергею. Так и есть: он уже стоит перед деревцем, наклонившимся над водой. Веревка, которую он держит через плечо, натянулась и дрожит, вибрирует. Вторая команда, выставив весла, удерживают лодку от соприкосновения со стеной. И правильно! Болты, отщепы, и прочие «занозы» вмиг порвут легкий брезент! Вокруг них беснуется река.

Около этой елочки, в любом случае, веревка должна пройти со стороны реки, а не наоборот! Я подскочил к Сереге, взял свободный конец бечевы и, ежесекундно рискуя свалиться, осторожно, на карачках, местами полностью зависая над потоком, с дрожью в сердце (и коленях!) перенес его за дерево. Отойдя от обрыва полметра, я перевел дух, перебросил веревку через спину (как-никак альпинист – знаю, что такое страховка) и выбрал слабину.

– Серега, бросай!

Зинченко отпустил веревку. Она рывком натянулась, едва не сдернув меня. Подошел Сергей. Ну, теперь-то проще. Поволокли байдарку дальше. Через несколько метров опять остановка – веревка «засорилась» – заклинилась в отщепе бревна. Невезуха!

Веревку защемило в третьем от верху венце. Ложусь на мокрую землю, зависаю вниз головой. Вон подо мной шумит, бурлит, клокочет поток, байдарка, привязанная туго натянутой веревкой рыскает влево вправо, Чмых удерживает её веслом, что-то неразборчивое, словно в немом кино, кричит Ольга... Дергаю веревку. Куда там? Не подается. Натянута (извините за банальное сравнение) как струна!

– Серега, ослабь.

Услышал, ослабил... Вот ведь б... ! Еще глубже ушла в щель. Конечно, её ж байдарка тянет! Пробую еще раз. Напрягся, аж трещат жилы. Чувствую, как медленно сантиметр за сантиметром съезжаю по траве вниз. Еще, еще... держись! Не хватало еще бестолковой башкой вниз, сквозь воду прямо в дно шлюза... В мозгах картинка – из воды торчат ноги и нижняя часть спины. Моей спины! Уцепился за веревку. Падение прекратилось

Н-да... Не получается. Надо что-то придумать. Некогда думать – трясти надо! Откуда это? Анекдот? Да, анекдот... ага, кажется, есть хорошая мысль.

Переменил позу. Сел на самый край, опустил ноги вниз и, придерживаясь руками за верхнее гнилое бревно, нащупал пяткой отщеп, за который зацепилась веревка. Нажал посильнее. Еще... э-э-эх! Небольшой кусок сгнившего бревна обламывается и, вместе со мхом и прочей трухой, падает вниз. Вместе с ним едва не улетел и я. Держался одной рукой за натянутую веревку, это меня и спасло. Огромная щепа летит вниз, едва не сбивает по дороге Анатолия, шлепается в воду и моментально уносится течением. Веревка резко вырвалась из зацепа, едва не опрокинув меня (хорошо, вовремя выпустил), лодку отбросило почти на середину потока, потом назад, экипаж вновь удержал её веслами. Сергей стоял как вкопанный. Даже такой резкий рывок не сдернул его с места. Мо-ло-дец!

Байдарка, между тем, уже пошла вперед. Это Сергей, почувствовав слабину, потянул веревку. Что ж, дальше ему пришлось тягать одному, я же шел по краю, не допуская зацепов и обнося деревья.

Вскоре ладья была уже выше шлюза. Анатолий с Ядренцевой прошли по дамбе, критически осмотрели тропу и уселись в нашу байдарку. Операция «бечевания» повторилась. Опять обноска деревьев, выдергивание из зацепов, но в этот раз все прошло легче и быстрее – опыт-с! Вся операция закончилась благополучно: лодки не перевернулись, веревка выдержала, вода не залила вещи... Да и все «бечевание» заняло гораздо меньше времени и сил, чем «таскательство».

До следующего шлюза, по моим предположениям, километров 10-12. вот на Подкаменной Тунгуске через каждые пять километров белый щит, а на нем километраж. Прекрасно! Здесь же, ни-че-го! Течение довольно быстрое. Чтобы идти вперед, а не топтаться на месте, приходится грести сильнее. Опять кроны деревьев с разных берегов сплетаются наверху, образуя зеленый коридор. Неба нет. Кстати, дождя – тоже! И этот коридор тянется на километры. Впечатляющее зрелище. Опять кажется, мы не в Сибири, а на какой-нибудь Рио-Колорадо! Красота! Но у этой красоты есть недостаток. Один, но уж очень впечатляющий – сплошной зеленый шатер не пропускает ветер, который (я слышу) шумит где-то там, наверху. А в нашем душном мирке совершенно беззастенчиво ведут себя комары (и прочий гнус). Сегодня они с самого утра преследуют нашу флотилию, звенящей тучей висят над нами. Дэта помогает на очень уж короткий срок, а некоторые, наиболее отчаянные кровососы, вообще не обращают на неё внимания. У меня свое средство против них – перчатки, шляпа, накомарник, куртка, сапоги! Как же будем ночевать? Страшно заранее. Ломоватая стала узкой. Ни одной песчаной косы, хотя бы немного продуваемой ветром, не попадается! А вечер уже близко...

Тьфу! Плюю в реку. Черт, я ж в накомарнике! Забылся... получилось одно безобразие, приходится прополаскивать его. Комары в этот момент наверстывают упущенное.

Однако, вопреки всему мы плывем и плывем, Вперед и вперед! Любуемся открывающимися за каждым поворотом дикими пустынными берегами, белоствольными понурыми березами, светлыми сосновыми борами, тихими застойными протоками, заплывать в которые просто страшно из-за обилия гудящего там гнуса.

Опять начинаю считать пройденные километры. Где же шлюз? Почему долго не появляется? Может, мы его проскочили и не заметили? Ну, это вряд ли! На стоянку негде становиться: от самого уреза воды кусты, деревья, деревья, деревья... Ни одной прогалинки. А гнуса?!! Сожрут сразу! В береговые заросли даже по «нужде» зайти страшно. Будем идти вперед, пока не отыщется подходящее место.

Кстати, плывем мы даже не столько против, сколько поперек течения. То с левого, то с правого берега в воде стволы упавших деревьев. Что там какая-то одна ель в самом начале путешествия? Чуть не друг на друге! Вот и приходится вертеться как слаломистам, выписывая зигзаги и повороты от берега к берегу. Многие лесные великаны лежат вершиной на противоположном берегу и тогда приходится протискиваться под стволом, вжимаясь лицом в байдарочный брезент, раздвигать и разгребать ветки (которые теперь уже не умиляют), втискивать лодку поглубже в воду. Встречаются такие, которые даже так не пройдешь – достаем топор, ножовку и прорубаем путь. Если не получается и так – «таскательство»! чем ближе к верховьям, тем больше таких ветровалов.

Ну вот, накаркал! Опять вся река перегорожена массой бревен. Затор! Длина его метров 30-40. во все стороны торчат стволы, ветви, корни! Топором и ножовкой не разберешь – придется обносить! Что ж, надо так надо!

Просто так, без всякой задней мысли, подплыли к самому затору.

А что если... меж двух бревен можно, пожалуй, втиснуться внутрь затора... Серега понял меня без слов и, легонько подгребая, протолкнул байдарку на полкорпуса в эту щель. Сразу появился интерес, азарт! Пробуем втискиваться дальше. Деревья имеют некоторую (в пределах двух-трех сантиметров) свободу, вроде они чуть-чуть на плаву. Сидя в лодке, отводим их немного назад, вперед, в сторону. Минут через десять мы зашли уже на два корпуса в залом. Дальше, больше... вперед и вперед. Вот уже скоро и выход из залома! Но, дальше дело застопорилось. Нос нашего «ледокола» уперся в огромное (не менее двух обхватов) бревно, твердо лежащее на дне. И ведь не обойдешь его никак! Незадача! Бревна за кормой вновь сошлись, закрывая прочищенный нами проход. Их-то, в крайнем случае, можно вновь раздвинуть и выйти назад, на чистую воду. Но это означает одно – снова «таскательство»!

Кто плавал на байдарке (или хотя бы видел её), знает, что от переднего гребца до носа лодки не менее двух метров. Пройти по тонкому брезенту до форштевня поверху нельзя – порвешь оболочку, погнешь дюралевый набор. Однако, до толстого бревна добраться надо? Надо! Поскольку за ним, почти рядом, чистая вода.

– Лодку держи, – командую я Сергею.

Раз, два, три... пошел! Осторожно, чтоб не перевернуть байдарку, встал на сиденье, но в последний момент передумал и не стал пробираться на нос байдарки, а (пропадать, так с музыкой!) шагнул на плавающее рядом бревнышко. Оно резко ушло под воду (как-никак восемьдесят килограммов, если с одеждой), но я бегом, бегом по нему. А оно крутится под ногами! Юла, черт побери! Ой, ща-а-ас, я его оседлаю?! Пора, созрел! Бревнышко крутится все быстрее... Ха! Моя взяла! Прыжок, И я уже на толстом бревне! Гигант даже не шелохнулся, видимо, навеки впаян в дно реки. Как приятно чувствовать себя на твердой, ровной (нет, слегка закругленной) гладко ошкуренной поверхности.

Вот он, нос нашей байдарочки, совсем рядом. Если немного потянуться... ну, еще немного. Чуть-чуть... сантиметр, ну, два... Все! Уцепился за форштевень! Теперь тянуть, тянуть... подтянул. Немного приподнял нос и взволок его на толстое бревно (на котором стою и сам). Что задумал? Ой, зря, наверное?! Однако, Серега, без слов понял мои мысли, и, раскачиваясь телом взад вперед, помогает заталкивать челн на бревно. Дальше, больше... вот нос байдарки на бревне. С него капает зеленоватая вода, скрипит брезент, скользя по дереву, лодка потрескивает, но пока все идет хорошо. Вскоре середина байдарки уже на бревне. Груз в носовом и кормовом отсеках пытаются переломить лодку надвое. Да и, сидящий в ней Зинченко, со своим весом нисколько не улучшает положения. Вот уже середина байдарки вползла на бревно, и нос ее смотрит в хмурое небо.

«Дураки! Что придумали?! Лучше бы обнесли по берегу! Тяжело загруженный нос висит в воздухе. Какой рычаг! Ужас! Выдержат ли тоненькие дюралевые трубочки такую нагрузку?. Еще... потерпи родимая...»

Экипаж второй лодки молчит, затаив дыхание. Зинченко вылезает на бревно. Байдарке сразу стало легче. Да и вдвоем тащить её гораздо легче. Через пару секунд байдарка уже за бревном, на чистой воде. Только тут я с шумом выдохнул воздух (оказывается, пока тащили лодку, я не дышал) и перебрался в свое сиденье. Наш «Салют» не сломался, не порвался, не лопнул! Зинченко остался на бревне, чтобы помочь чмыховской байдарке преодолеть препятствие.

Риск, конечно. Но... появилась возможность сэкономить почти день времени на перетаскивании, почему бы не рискнуть? Рискнули и... выиграли!

Гребем и гребем. В руках, сжимающих весло, – боль.

Нас обгоняет байдарка Чмыха. Вновь, Анатолий гребет, а Ядренцева уложила весло поперек байдарки и любуется окрестностями.

– Ольга, а почему ты не гребешь? – интересуется Зинченко.

– Пусть отдыхает, – не прерывая гребли, говорит Толик (заботится, черт, о напарнице).

– Мужики, у меня от вашего весла мышцы на руках, как булки будут. Потом на пляже не разденешься – стыдно.

Наконец! Наконец-то, шлюз Ильинский. Проход свободен: ни бревен, ни завала, залома, даже корчей нет! Прекрасно. Не придется «таскаться». Итак, уже превратились не в водников, а в «потаскух».

Свободен-то, свободен, однако течение в створе опять очень уж стремительное. Проскочим ли?

Это зимой, при воспоминании о экспедиции, перед мысленным взором будут вставать потемневшие от времени стены шлюзов, укрытые лесом и травой земляные дамбы, маленькие елочки, проросшие уже из щелей. Сейчас же, при подходе к шлюзу, мы в первую очередь определяем, не как он построен и хорошо ли сохранился, а как его преодолеть. И, дай бог, не перетаскиваться бы посуху. Нынче для нас это главный вопрос.

Не сговариваясь, разгоняем с Серегой свой дредноут, и заскакиваем в створ шлюза. Лодка идет хорошо (пока хорошо). Оконечная часть, середина, подошли уже к приверху... ну, еще немного... сильнее, сильнее... А-а-а! Рывок! Проскочили. Ну, молодцы, ну, Атланты....

Вперед (левой)! Только вперед (правой)! Быстрей (левой). Прорвемся (правой). Есть хочется... комары кусаются. Давно прошли Ильинский, пора и ночлег искать...

Но, где? Опять ни песочка, ни косы, ни-че-го... лишь молчаливые, заросшие как борода Маркса, берега.

– Лысый, а если вон там? – Чмых указал веслом направление.

Действительно, с правой стороны прибрежные кусты в одном месте ненадолго прерывались, и можно было, хотя бы одной байдаркой, причалить прямо к берегу. Так и сделали. Пока Чмых с Ядренцевой разгружали свою ладью, мы, слегка подгребая, не давали течению унести нашу «калошу». Вскоре они разгрузились и вытащили свою «ласточку» на крутой берег, освобождая нам место.

– Ребята, здесь отлично! – прокричала с яра Ольга.

Лагерь расположился на высоком яру, среди прекрасного соснового бора. Ноги по щиколотку проваливаются в мягкий мох – до чего же ходить приятно. Роскошное место. Сбитые с толку комары, надо полагать, искали нас на берегу, и просто не догадались заглянуть в сосняк. На стоянке гнуса, практически, не было. Лишь внизу, у самой воды, носились «орды» мошки, которые никак не могли понять, куда же мы подевались? К сожалению, вечером они осознали ошибку и всей массой прилетели к нам. А жаль!

Пока – благодать. Сухостоя вокруг – море. Между соснами-великанами стоят небольшие, в руку толщиной высохшие сосенки, для костра – лучше не придумаешь. Хотя в походе мы с дровами не бедствовали, но с этими постоянными дождями...

Топором и веслами окопали место под костер (не дай бог пожар, хотя промокший за неделю дождливой погоды лес, высушить можно разве что атомной бомбой, но... береженого – бог бережет). Поставили палатку, и каждый занялся любимым делом: Серега обламывал и загибал береговые кусты – готовил место для рыбалки; Чмых развел костер и устроился сушить кеды (с сапогами он больше не экспериментировал), Ольга принялась варить ужин, я пошел вглубь тайги поискать «чего-нибудь».

Вот написал, «любимым делом», а любимым ли? Ну, положим, для меня, Сереги, даже Чмыха... но Ядренцева? Как может быть любимой варка пищи в экспедиционных условиях, когда костер, то ярко пылает – из-за жара не подойти, то чуть тлеет и дым ест глаза; то сковорода опрокинется, то внезапно закипевшее кофе выльется в костер. Тем не менее, она ни разу не пожаловалась и исправно кормила нас всю экспедицию.

Буквально в сотне метров от лагеря стали попадаться грибы. Я уже набрал с десяток, как увидел среди мха мелкие кустики с попарно расположенными зелененькими листиками с темно-фиолетовой каплей посередине. Господи, да это же черника! Самая изумительная ягода. На мой вкус, конечно.

Я побежал дальше вглубь леса. Ягодника стало больше. На кустах висели фиолетовые, почти черные ягоды. Бросил грибы под пенек (подберу на обратном пути!). метров через двести оказался в сплошном ягоднике: влево, вправо, вперед – везде ярко-зеленые кустики, среди которых, словно пролитые чернила ягоды, которые еще пытаются скрыться от любопытного взгляда. Куда там! Язык, губы, зубы, руки – приобрели сине-фиолетовый оттенок, а желудок наполнился сладкой истомой. Хотелось, есть и есть её, не останавливаясь. Но... пересилил себя и вернулся к костру, прихватив по пути и грибы.

– Ольга! Ребята! Бросайте все. Есть черника. Много! Берите кружки, наберем на завтрак.

Команда мигом подхватила кружки и устремилась в лес.

– Ольга, ничего ты посудину прихватила, – удивился Серега, глядя на банку и котелок, которые несла с собой Ядренцева.

– Вы из кружек будете мне пересыпать.

– Мы уж лучше в желудок.

Подошли к первому черничнику. «Народ» останавливается и начинает поедать ягоду.

– Ребята, пошли дальше, – уговариваю я.

– Зачем? – сквозь жующие зубы слышится: «За-а-се-м?»

– Здесь её мало.

– Лысый, ты в своем уме? Посмотри вокруг!

– Закройте глаза и пройдите за мной еще сотню метров.

Уговорил, прошли.

– Вот здесь и собирайте, – изрек я, широким жестом показывая сине-зеленую поляну, где нельзя ступить, не раздавив десяток ягод.

– Ух, ты!!! – толпа валится на колени и... жует, жует, жует... В кружки никто не набирает, кроме меня. Я уже утолил первый черничный голод. Э-э-эх, сюда бы «хапалку», (браконьерский прибор для массового сбора брусники, черники) чтобы за каждый взмах – полстакана ягод! Хотя? Зачем нам столько? До дома не довезем, через пару дней – испортится. Лишнего сахара для заготовки – просто нет.

Не прошло и десяти минут, как Зинченко набрал вторую кружку ягоды, пересыпал её в банку и со словами: «Я свою долю собрал», убежал рыбачить. Вот ведь пристрастился к рыбалке. Каждую свободную минуту, невзирая на комаров и мошку, сидит с удочкой на берегу. Кстати сказать, здесь, на Ломоватой, пристраститься к ней не мудрено. Клев такой, что хоть пустой крючок забрасывай. И чем дальше – тем лучше клев. Большие, нет! громадные ельцы, сороги, окуни, подъязки... какие-то тяжелые с прозрачным плавником рыбины и с большими удивленными глазами. Название – и спросить не у кого. По утрам «народ» уже «рыло воротит» от жареной рыбы. Приелась, что ли?

Чмых, в отличие от Сереги, совсем не проявляет любви к рыбной ловле. Рыбачить он начинает, сделав все бивачные дела – поставив палатку, нарубив дров, высушив у костра обувь... Через пару дней, должно быть, чтобы зря не мучиться, он на одном из привалов, забыл свою удочку. И хорошо, поскольку у него одно удилище, вырубленное из целого дерева, весило, поди, не меньше тонны, да и привязанное сбоку байдарки, путалось во всех кустах.

С приближение сумерек, гонимые комарами, покинули мы черничную поляну и вернулись к костру. С этого дня на завтрак мы имеем толченую с сахаром ягоду. Отличный десерт!

До темноты, искусанный гнусом прошлой ночью, Чмых зашил дыру в палатке.

Ночь прошла отлично. За стенами палатки не умолкал гул крылатых тварей, но внутри их, практически, не было.

* * *

С утра – дождь. Каждый день своего описания я начинаю с этой фразы. И не потому, что она мне так уж нравится, нет, конечно. Несомненно, лучше бы написать: «Огромное красное солнце медленно выплывало из-за верхушек сосен». Но, его мы не видим уже вторую неделю. Может, земля выкинула фортель со своей орбитой? Или глобально изменилась погода?

Итак, с утра дождь. Он тихо стучит по палатке, тоненькими струйками стекает по скатам, слегка подмачивая спальник (пища для шуток парням). Чем мне больше всего не нравится утренний дождь – необходимостью вылезать! Оттягиваю это дело до последней возможности, записывая вчерашний день в дневник. Обсуждаем планы на сегодня. По плану сегодня (мне так кажется) мы должны войти в приток Ломоватой – реку Язевая. И по ней подняться до шлюза Новый стан. Так что следующий шлюз уже на Язевой.

Из-за нудного вялого дождя и усталости (начинает сказываться ежедневная гребля) вышли в путь довольно поздно. Преодолевая быстрое течение, поднимаемся по Ломоватой. Напоследок река решила нас немного побаловать: мало заломов, корчей, почти не встречаются мели. Одним словом благодать.

Ну, если б не дождь. Обложной докучный дождь.

Пара комаров просочилась даже внутрь накомарника. Как ухитрились? Убить их что ли? Противно зудят над самым ухом. Пожалуй, убью. Нет, не надо. Налетят другие. Эти уже свои, родные... да и бросать весло не к месту – течение хорошее, одному не угрести. Ломоватая петляет влево вправо. Язевой все нет и нет. Ни одного сворота. Должен, должен быть с правой стороны по нашему ходу. Еще раз смотрю на схему. Точно справа. На карте есть, а в натуре – фиг! Может еще рано? С какой скоростью мы идем? Сколько километров от шлюза Ильинский? Кто его знает?

А кто сказал, что Язевая будет справа? Может, это Ломоватая уже ушла себе влево, а прямо по ходу Язевая, и мы уже по ней плывем? И как скоро тогда Новый стан?

Час, другой, третий... плывем и плывем. Шлюза нет и нет... эх, черт побери. Хорошо доктору Айболиту: прилетел в Африку, а там так и написано – Африка! И голову ломать не надо! На нашем же маршруте ни одного щита с надписью – вот, мол, Ломоватая (или Язевая), и до следующего шлюза столько- то километров.

– Лысый, когда шлюз? – интересуется команда.

– Скоро, скоро...

Однако, это «скоро» никак не наступает. Ломоватая (не Язевая ли?) становится все уже, мельче и извилистей. Кое-где даже байдарки с трудом втискиваются в поворот. Но, идти вперед можно. Встретился залом, через который пришлось-таки перетаскивать вещи по берегу. По кустам, валежинам, бурелому.

Уже и вечер. Плывем сегодня без обеда. Нет настроения, становиться на обед. Кажется, что вот сейчас, за этим (в крайнем случае, следующим) поворотом – шлюз. Там и обед, и ужин сразу. Но, повороты следуют один за другим, а шлюза нет. Меня все более гнетет ощущение, что река как-то незаметно повернула на запад, хотя обязана течь на восток? Ей же надо встретиться с Енисеем – а это на востоке! Одно знаю точно – справа не было ни одной реки. Ни Язевой, ни какой другой. Сплошные заросли и крутой обрывистый берег. Да и слева – тоже.

Начинает темнеть.

– Парни, останавливаемся, – командую я.

– Лысый, прогребем еще пару километров, – просит Зинченко, – вдруг шлюз. Сразу и встанем на ночевку.

Хотелось бы, конечно. Но шлюза как-то не предвидится. И я начинаю сомневаться: существует ли он вообще. Еще пара поворотов и... нет, не шлюз! Удобная площадка для ночевки.

С утра река (и мы с ней) все также петляет, петляет, петляет... Дождя нет, но радости от этого никакой. Ведь шлюза (самого точного ориентира на пути) – тоже нет. Может, все же плывем не туда? А куда к черту тогда держать путь? Возвращаться домой? Не прорвавшись на Енисей?!

– Ура!!! – слышится с передней байдарки.

Ну, слава богу! Наконец-то шлюз. Только как по этой речонке плавали (пусть и малые, и только весной) корабли? Поднажали на весла, вылетаем за поворот... А где же шлюз? Отсутствует! Все также на северо-запад, насколько хватает простора для взгляда, видно неширокое русло реки, уткнувшаяся в берег байдарка, и... никакого шлюза!

– Где шлюз? Чего кричали? – возмущается Серега.

– Вон! – показывает Чмых направо.

Подплываем ближе. Ах, вон, что они нашли! Поворот. Широкая протока втекает справа. Значит это и есть река Язевая? А прямо уходит, стало быть, Ломоватая? Ну и до свиданья Ломоватая. Изрядно мы помучились с тобой. Теперь по Язевой три шлюза, озеро, сам канал и Малый Кас! Действительно, ура! Прорвемся!

Лодки залетают в сворот и мчатся на (примерно) северо-восток. Туда, куда и положено. Только что-то ощущение радости постепенно пропадает. Не нравится что-то мне эта самая Язевая. Не могу понять почему, но не нравится и все тут! Что-то в ней неестественное. Не натуральное! Лодки легко, быстро мчат по зеркальной глади... ах, вон оно что – «по зеркальной глади»! и скорость хорошая и глубина порядочная, но... нет течения. Стоячая вода!

– Чмых, тормози! – кричу я.

Обе лодки уткнулись носом в берег и замерли в ожидании. В ожидании чего? Не знаю. Но мне совсем не хочется плыть в эту реку.

Улеглись небольшие волны, поднятые нашими байдарками, и над водой установилась тишина. Тишина, даже давит на уши. Ни дуновения ветерка, ни звука, лишь комариный гул над головой и то и дело то тут, то там по поверхности воды расплываются круги: рыба, вероятно, кормится падающим на воду гнусом. Вот слева от байдарок мягкую застойную воду прорезала расходящаяся волна – под водой охотилась щука. Вроде даже под водой мелькнула тень хищницы.

– Лысый, остановимся, порыбачим? – просит Зинченко.

Не отвечаю на его вопрос. Господи! Все же это не Язевая. Мертвая сонная вода, желтые кувшинки по берегам и никакого течения. Брошенная в воду ветка все так и лежит посередине протоки, ни на миллиметр не сдвинувшись с места. А в реке течение должно быть! Пусть даже слабенькое, еле уловимое...

– Кучерявый, дуйте вперед. Проверьте, что это за река, – наконец решаюсь я.

Чмыховская байдарка стрелой рванулась вперед. Серега начал лихорадочно доставать спиннинг. Вот уже, сидя в байдарке, забрасывает блесну под заросли кувшинок на том берегу.

Сергей легко крутит катушку, подтягивая блесну. Вдруг... удар! Всплеск! Ручка катушки вырвалась из пальцев. Катушка бешено раскручивается. Серега умудрился нажать кнопку тормоза. Над водой, берегом, кустами разнесся звонкий треск. И Зинченко дрожащими руками стал накручивать катушку, все ближе подтягивая добычу. Ему неудобно: щука уходит в сторону и теперь оказывается за спиной у рыболова. Развернуться в байдарке не получается, и Серега тянет щуку, держа короткий спиннинг вертикально, умудряясь заглядывать как-то через плечо. На конце лески, на блесне рыбина упорно сопротивляется. Даже крутить трудно. Еще удар! Щука сделала та-ку-ю свечу, но, молодец Серега, не дал слабины. Он не спешит подтягивать её к лодке, хотя и боится: вот сейчас... еще одна свеча и уйдет щука, сорвется! Но, все равно он не спешит, не торопит события. Пусть щука устанет, умается... Вскоре рыбина уже в кокпите байдарки бьет хвостом по брезенту, по моим ногам, по вещам. Однако, шиш – никуда отсюда уже не денешься. Быть тебе нынче изжаренной!

Зинченко забыл про комаров, дрожит от возбуждения и торопится забросить блесну снова. Я заражаюсь его азартом и мечтаю тоже сделать заброс, тоже вытащить щуку. Но... спиннинг один, и требовать его у Сереги сейчас – не по-джентельменски. Не поймет. Да и просто не услышит меня! Ладно, пусть потешится. Несколько забросов и еще одна щука в байдарке. Потом – еще и еще! Хватит, пожалуй. На ужин и завтрак хватит, остальные пропадут. Посолить? Есть у нас уже соленая рыба. Мы ж сюда не на рыбалку приехали.

– Серега, прекращай. Хватит, – говорю я.

– У-м-гу, ага, – соглашается он и вновь забрасывает снасть.

Отговаривать – бесполезно. Ничего не видит и не слышит. Удар щуки по блесне передается через леску, удилище прямо в кровь Зинченко, вызывает у него такой восторг, что все слова бесполезны.

Возвращаются разведчики. Причалили рядом. Оба молчат. Так и есть, значит не Язевая.

– Ух, ты, сколько щук наловили, – удивляется Ольга.

– Вы зубы не заговаривайте. Что там впереди?

– Ничего. Через полкилометра протока кончается. Сплошной лес и никаких продолжений. Это бывшая старица. Уже заросшая и заболотившаяся, – Чмых задумчиво жует травинку.

– И какие же предложения?

– Назад. Искать в другом месте.

Разворачиваемся. Серега, по-моему, даже не понял, что мы свернули не туда. Он был в своей стихии. Ему кажется, свернули именно сюда, и вообще, надо бы остановиться именно в этой протоке еще на недельку.

Выплыли в реку. А куда теперь? Вверх? Или назад, вниз по течению?

Сколько же можно двигаться вверх? Если это Язевая, то где шлюз Новый стан? Два дня плывем. Не может быть такого большого расстояния между шлюзами. Просто не хватит подъема воды для пропуска судов. Значит? Значит, где-то мы прошляпили, пропустили сворот. Может, скрыт кустарником, или в какой-то момент все одновременно посмотрели в другую сторону? Или леший водит нас по кругу? Заманивает в совсем уж непроходимые чащи? Что же делать? Господи, подсказал бы кто!

– Парни, плывем назад, – решаюсь, наконец, я. – Внимательно смотрите влево. Пропустили где-то сворот.

– А вдруг, шлюз рядом, совсем близко? Давай, мы сгоняем, посмотрим, – предлагает Чмых.

Самому хочется верить в такой вариант. Не зря же два дня лопатились вверх. Это ж грести назад, да еще и «таскаться» на заломах? Б-р-р...

– Хорошо. Полчаса и возвращайтесь.

Сидим, ждем... Сереге все равно, он еще переживает рыбалку. Я уже почти на сто процентов убедил себя, что, действительно, заблудились, забрались не туда.

Возвращается Чмыховская байдарка и, не останавливаясь, летит мимо нас вниз по реке. Выходит, дальше делать нечего – шлюза там нет.

Плыть по течению, оказывается гораздо приятней, но и опасней. Скорость велика: торопимся найти сворот, гребем, что есть мочи, да еще и течение тащит лодку прилично. Возвращаемся все же гораздо быстрее. А в реке, почему-то вдруг, оказалось великое множество корчей, затопленных деревьев, с торчащими по сторонам сучьями, налететь на которые байдаркой – ох, как нежелательно. Когда шли вперед их, казалось, совсем не встречалось на пути. Конечно, против течения скорость удара совсем невысока, так что реально пробить байдарку невозможно. А теперь ... о-го-го! Когда брезентовый каркас наезжает на подводный сук – сердце внутри замирает и... ждет! Ждет треск разрываемой материи..

Проскочили уже, считай, половину пути. Пока бог миловал. Сплошной слалом на бешеной скорости. Река узка, извилиста, поворотлива, вся в корчах и поваленных деревьях. Серега, обрадованный рыбалкой, что-то поет себе под нос. Как он успевает на такой скорости, да еще с песней вписываться в повороты, не вылетает на берег, перескакивает поваленные деревья – загадка!

Ух, ты! С разбегу лодка наскакивает на топляк и находит-таки на нем толстый обломанный сук. Чувствую, всем нутром, всеми «фибрами души», каким-то внутренним зрением даже вижу, как брезентовое дно наползает на него. Но ничего поделать нельзя. Отрабатывать назад? Бесполезно. Течение уже натащило нашу посудину на сук. Чувствую, как прогибается брезент, выпирает сюда ко мне, ударяет по ноге. Господи, лишь бы сук не оказался очень острым. Иначе распорет байдарку от носа до кормы! А это – сразу под воду. Не утонешь, так непременно намокнешь. Да и как не утонуть в тяжелой одежде, болотных сапогах? Байдарка слегка подскакивает на суке, зацепившись шпангоутом. Скрипит, потрескивает брезент. Пронесло, нет? Корма байдарки плавно соскальзывает с топляка. На этот раз внутри сухо. Уф! Пронесло! На этот раз пронесло! Но сколько еще таких «разов» впереди? Кто его знает!

Плывем дальше... Погода средняя. Ветер. Изредка пробрасывает дождь. Комаров почти нет. Благодать! Унылое настроение – плыть все также опасно. Течение быстрое, несет, а в реке всяких коряг, корчей, сучьев, поваленных деревьев...

Так и есть, веселый крик Чмыха:

– Пропоролись!

Утонуть они не успели, (неоспоримый факт!), подгребли к берегу, но часть вещичек подмочили. Случилось это у правого берега, и причалили они на пятачке перед обрывом, где и стоять-то негде. Им еще крупно повезло: чуть ниже по течению крутой яр и глубина, а вдоль берега завал из снесенных половодьем деревьев – не подойдешь. А на левом берегу, как назло, песчаная коса, где и остановиться можно, и клеить байдарку сподручнее. Нашей байдаркой перевезли вещи и намокший экипаж на эту косу, а лодку перетащили на буксире, подвязав снизу надутый матрац. Сварили обед, поругали рулевого, хотя ругать этого флегматика бесполезно. С таким же успехом можно ругать пустынный берег или колодину в лесу. Заклеили байдарку. Пришлось-таки, и заночевать на этом мысу. Клей хоть и Момент называется, ему все же необходимо время для просушки.

Все вниз и вниз... скоро уже, пожалуй, и Ильинский, на котором были недавно, а сворота все нет. Ни вправо, ни влево. Нет и все! Куда же он подевался? Когда перетаскивались через залом, специально ходил смотреть по берегу, вдруг под деревьями Язевая впадала в Ломоватую. Нет!

– Лысый, смотри-ка! – Чмых показывает на береговые кусты.

Ха! Мо-ло-дец!

Слева, сквозь кусты, буквально просачивается ручеек, такой махонький, и полностью заросший черемухой и тальником, что как его только углядел Кучерявый? То-то мы и проскочили его в первый раз. Только Язевая ли это? Опять сомнения...

– Неужели нам туда? – делает удивленные глаза Ядренцева. – Это даже и не ручей, а так, недоразумение.

– Здесь не только корабль, или байдарка – рыба не проплывет. Кучерявый, что ты нам нашел? – проронил Зинченко.

Сильно сомневаюсь, что это Язевая, но показывать нельзя – едва начнешь, команда приведет тысячу доводов, против правильной версии и... успокоится: ты командир, вот и принимай решение!

– Хорошо, – командую я, – сворачиваем. А если через десяток километров не будет шлюза Новый стан, возвращаемся сюда и... будем думать.

Свернуть-то, свернули... но как тут плыть? А очень просто! Вылезли из лодок и, не разгружая их, волоком протащили сквозь кусты. По руслу ручейка. За кустами река (уж точно река – течение присутствует) немного расширилась. Но все равно весла упираются в противоположные берега, а днище скребет по дну. Наконец, воды в русле стало больше. Можно даже плыть. Немного, поскольку почти сразу сели на мель. Вновь вылезаем и тянем волоком вперед. За этой мелью другая, а там еще, еще и еще. Вскоре мы уже сбились со счета, преодолевая препятствия. Единственная отрада – препятствия эти не были однообразными: мелкие участки реки сменялись завалами, заломами, корчами. Единственные, кто присутствовал постоянно – комары. Но мы к ним уже привыкли.

Язевая (если это она) настолько узка, что поперек её байдарка не входит. А я Ломоватую считал узкой. Да Ломоватая по сравнению с этой канавой – море! Берега Язевой низменные, кочковатые, покрыты буро-зеленой болотной травой, кустарниками и березняком. Дно реки твердое, не трясина, так что протаскивать байдарки по мели – удобно. Но – противно!

Борясь с препятствиями и собственной неуверенностью, продираемся уже несколько часов. Шлюза все нет, и ничего не говорит о том, что здесь когда-то проходили корабли. Да и о каких кораблях может идти речь в этой канаве, которую и рекой назвать стыдно? Может, повернуть назад, пока не поздно? Здесь даже на ночевку встать негде. Берега – сплошные болота!

– Ура!!!

Наконец-то! Вот он! Прорвались! Ай, да мы! Мы уже на реке Язевая, у шлюза Новый стан. Единственная наша карта – страничка, вырванная из книги Л.А. Плечко «Старинные водные пути». Во всей книге Обь-Енисейскому водному пути отведено две страницы, из них одна – не карта, нет! схема пути с названиями шлюзов. Это и есть наша «нить Ариадны».

С правого берега прямо от стены шлюза в тайгу уходит что-то очень напоминающее тропинку. Вытащив байдарки на берег, отправляемся по ней. Откуда она здесь? Вероятно, очень давно это была дорога: чувствуются заросшие травой колеи, молоденькие сосны растут прямо на тропе... но, все же, – это не буреломная тайга. Извиваясь, неширокой просекой тянется заброшенная тропа-дорога вглубь леса. Вышли на широкую поляну.

– Парни, да здесь же была деревня!

Точно! Домов, даже их остовов, нет. И фундаменты под слоем травы едва угадываются. Но был поселок, может даже сто лет тому, – но был, существовал. Чмых запнулся за что-то в густой траве:

– О! Смотрите, – он поднял почти съеденный ржавчиной болт. Болт, которым были стянуты бревна шлюзов! Под травой тут и там валялись такие же проржавевшие до нутра болты, гайки, просто куски железа...

– Мужики, это была кузня. Ковали для всех шлюзов, вероятно, необходимые железные вещи. Вот это да! – изумился Зинченко.

Мы, ошарашено оглядываясь по сторонам, поднялись на пригорок, поросший молодым сосняком. Меж сосен виднелись небольшие расплывшиеся холмики. Что за холмики? И почему они расположены ровно друг за другом? На одном холмике лежит большой серый камень. Рядом мраморная плита со стершейся надписью.

– Ребята, это же кладбище...

Правда. Теперь понятно, почему холмики выстроились в длинный строй, почему выбрано высокое, хорошо проветриваемое, солнечное место. Крестов нет? Ну, так что ж? Сгнили за сотню-то лет. Время неумолимо. Пустыри зарастают густым лесом, озера превращаются в болота и там, где сто лет назад шумел хмельной, бесшабашной жизнью поселок строителей, осталось лишь это заброшенное кладбище.

– Парни, сюда! – зовет Ядренцева.

За толстым деревом, покосившийся, прислонившись к сосне, стоит крест. Большой чугунный крест. Странно, но он словно только что отлит, лишь темный, почти черный цвет напоминает о его возрасте. О-го-го! Крест – огромен. Выше меня ростом. Никак не менее двух метров высоты.

– На нем что-то написано, – Чмых протирает лицевую сторону креста. Надпись не выбита, не начеканена, нет. Она отлита вместе с крестом. Четко вырисовываются большие, широкие буквы. Читаем: «Первому лоцману Обь-Енисейского водного пути Порфирию Цыпыряеву 28 ноября 1889 г.»

Иногда я сожалею, что на канале мы не в научной историко-археологической экспедиции, и у нас абсолютно нет времени заниматься исследованиями. Жаль, но нам еще триста километров идти на веслах, так что наш девиз: «Вперед, только вперед!»

От кладбища тропа повела дальше в лес, и мы, увлеченные поисками (а, вдруг, еще что обнаружится?), отправились по ней. Но тропинка привела нас к болоту, зазмеилась между кочек, с пучками высокой травы на верхушках, и окончательно потерялась в ржавой, дурно пахнущей болотной воде.

Возвращаемся к байдаркам. Команда подавленно молчит. Конечно: брошенный поселок, кладбище, болото... О, скоротечность человеческой жизни!

Лодки плывут по реке. Все молчат. Тишина, лишь легкие удары падающих с весел капель. Вдруг, впереди в десятке метров зашевелились кусты, и что-то (или кто-то) ломится среди деревьев.

– Ой, что там? Убежал кто?

– Медведь, – шутит Зинченко. – Нас поджидал, да струсил в последний момент.

А ведь и точно!

– Следы! – крикнул кто-то, может быть и я.

На влажном после дождя песке отпечаток мягких подушечек и жестких медвежьих когтей. Медведь! Не пошутил, значит, Серега. Мы в байдарках, на воде – поэтому медведь нам как-то не очень страшен. Да и сейчас, в разгар лета – сытый он, не будет нападать на бедных туристов.

* * *

Опять препятствия, препятствия, препятствия...

А вот и еще один шлюз – Генеральский. Он кажется огромным, по сравнению с низкими, болотистыми берегами Язевой. Подходим ближе. Одолеть его на веслах – нечего и пытаться. Тем более, в верхней части заклинены бревна, с которых бьет метровый водопад.

Я взобрался на земляную дамбу. Чтобы пронести груз и лодки, надо прорубить дорогу среди кустов и травы. Откуда здесь такие заросли? Болотистое место и много воды? Можно бы сегодня проплыть еще несколько километров, но где мы найдем среди болот сухую площадку для ночлега? Да и пока «таскаемся» – стемнеет окончательно.

– Парни. Ночуем здесь, прямо на дамбе.

Все вещи перетаскали наверх, на земляной вал. По верху дамбы небольшая площадка, вполне пригодная для бивака, но заросшая травой выше человеческого роста! Что за трава такая? Минут двадцать мы заняты только тем, что освобождаем жизненное пространство. Трава сдаваться не желает. Приходится мять её ногами, рвать с корнем, рубить топором, резать ножом... Наконец, площадка готова. Сквозь такую же траву протоптали дорогу к ближайшему лесу (ведь, кроме прочего, и дрова носить надо). Костер, палатка, дрова... и мы с Серегой, размотав удочки, устроились у омута ниже шлюза.

И тут начался такой клев, какой мы даже на Ломоватой, с её обилием рыбы, не видели. Перед нами, если можно так выразиться, была не река, а котел с рыбой. Червяк, заброс, поклевка, рыбина! Про обилие рыбы на Язевой в «Уральском следопыте» писал В. Коркин: «Рыба косяками по мелководью шарахается от нас, а некоторая с испугу прыгает прямо в лодку. Не приходилось нам видеть столько рыбы».

К нам в лодку, надо сказать, рыба почему-то не прыгала, но на крючок... даже Чмых выловил крупного окуня!

Мне такая рыбалка быстро надоела. Да и Ядренцева запретила нам рыбачить.

– С ума сошли, – ругала она нас с Сергеем, – куда столько? Уже почти два ведра!

– Засолим, – объяснял, не отрывая взгляд от поплавка, Зинченко.

– Есть у нас соленая, да еще щука лежит! Эту до темноты чистить будете.

Пришлось Сергею подчиниться. И точно, дочищали рыбу уже в темноте, проклиная комаров, мокреца, рыбаков, рыбу. Хорошо хоть Анатолий, после «неоднократных просьб трудящихся» помог немного.

* * *

К сведению – с погодой что-то случилось! С утра нет дождя! Есть густой туман. Мы быстро вылезли из палатки. Хорошо-то как! За шиворот ничего не капает. Благодать... Решаем для себя: если туман поднимется вверх – будет хорошая погода, если опустится – наоборот. Глубоко задумавшись над природным явлением, Чмых, незаметно для себя, вымыл лицо. Все очень удивились, поскольку он уверял, что грязное лицо комары не прокусят. Но больше всех был удивлен он сам и попросил зафиксировать этот факт в общественном дневнике.

Завтракали опять рыбой в разных видах и черникой с сахаром. Такой завтрак начинает приедаться. Чего-нибудь бы вкус-нень-ко-го! Свежего хлеба бы!

Пока готовился завтрак, Серега с Толиком топором и ножовкой прорубили в густых, переплетенных кустах дорогу к реке выше шлюза и заодно перетащили байдарки. Честь им и хвала.

Язевая здесь глубже, – на мель мы уже не садимся. Однако деревьев и корчей в русле много и мы затрачиваем массу усилий и времени на преодоление. За прибрежным болотом видно дальний лес. Тайга отступила от берегов, по-видимому, чтобы подпустить к ним болота. Кроны деревьев не перекрывают небо, и мы даже можем предвидеть изменения погоды на небольшом, разумеется, участке. Теперь мы, почти не вылезаем из байдарок, чтобы протолкнуть мелкие места.

Скоро шлюз Николаевский. Это седьмой (и последний с Обской стороны) шлюз, с действующим гидропостом. Смотрителем его работает Корнилов Николай Семенович (бывший купец первой гильдии из Москвы – так гласит литература). Ежедневно по три раза он снимает показания уровня воды в Язевой, и раз в месяц переправляет их в Усть-Озерное. Я предвкушаю радость встречи с новым человеком. Остановимся, поговорим, узнаем дорогу дальше, может, даже прикупим хлеба. Наши хлебные запасы подошли к концу. Мука-то есть, но Ядренцева отказывается печь оладьи. Может, на диете? А мы при чем? Чем ближе подходим к шлюзу, тем больше мне кажется – нет там никакого смотрителя. Не видно деятельности человека. Ни заготовленного сена, ни дров – ничего.

Вот и шлюз. Так и есть. Заброшенный, разваливающийся шлюз, покосившаяся изба на взгорке, даже на первый взгляд нежилая. Нет ни гидропоста, ни смотрителя. Да и кому, он, честно говоря, нужен? Умер, наверное, старый смотритель, и пост закрыли за ненадобностью. (Официально его закрыли в 1975 году).

Опять знакомая картина – в шлюзе залом. Опять «таскательство». Хорошо хоть место удобное: чистый выход на берег, что-то вроде тропинки через дамбу, отличный спуск выше шлюза.

– Не остановиться ли нам здесь на ночевку? – спросил я свою команду.

– Нет, рано еще. Успеем пройти несколько километров.

Чувствуется, ребята «наелись» этими завалами и заломами, корчами и мелями, комарами и мокрецом. Они рвутся домой, до которого еще более трех сотен километров!

Конец первой части.

Старый канал. Часть 2

Местами течение в реке почти незаметно, и она становится похожа на сильно вытянутое озеро, в котором растут водяные растения. Один их вид, с широкими мясистыми листьями темно-зеленого цвета, растет целыми колониями, покрывая всю реку от берега до берега. На Ломоватой таких зарослей не было. Жаль, я не знаю, как оно называется, впрочем, как и мои друзья. Из основания листьев торчит небольшой зелененький шишачок. Этакий миниатюрный кувшинчик. На некоторых расцветает бело-желтый прекрасный цветок. И тут меня осенило: наверное, эта трава и зовется в простонародье «кувшинками». Радостью своего открытия я тут же поделился с друзьями. Они оценили «гениальность» моего открытия и сказали, что я зря трачу мозговые клетки на болотную траву, в вполне мог бы отгадывать, почему самолет зовется самолетом, а пилорама – пилорамой! Я, конечно, обиделся. Ну, их – буду впредь молчать. Надолго ли?

Вначале мы опасались заходить в эти заросли, опасаясь мели, но после нескольких проходов поняли, – там где трава – воды для байдарки хватает вполне. Теперь мы смело срезаем углы и обходим корчи прямо по траве.

Я решил сорвать один такой кувшинчик. Подхватил на ходу и потянул. Цветок не захотел отрываться! А я не отпускал. Ну и что? Лодка остановилась, развернулась и ткнулась носом в берег.

– Ты что? – удивился Сергей.

– Цветы рву, – потянул еще сильнее, твердый кувшинчик остался в руке.

Я расковырял и раскрыл его. Внутри, свернутый в тугую спираль, уютно сидел цветок водяной лилии. Был он такой маленький, беспомощный, с изумительным желтым цветом. Мне стало жаль, что я испортил такую красоту, и я подарил цветок Ольге (в этот момент их байдарка проплывала мимо). Ядренцева сказала «спасибо» и бросила цветок куда-то в нос байдарки, где помещались её ноги, палатка, картошка и прочие вещи.

Время приближается к обеду, а дождя все нет. На небе сплошное серое одеяло без единого просвета. И вдруг в середине этой мутно-серой бесконечности проклюнулась маленькая круглая дырочка, сквозь которую проглянуло ослепительно-голубое небо.

– Ребята, – закричал я, – Смотрите: «Волчий глаз»! Скоро будет солнце! Отогреемся, высушимся!

Все недоверчиво уставились в небо. Всюду, куда хватало взгляда – пелена темных рваных туч.

– Видите, среди туч голубое отверстие. Это и есть «Волчий глаз». Распогодится скоро. Народная примета.

– Да ну, – разочарованно протянула Ольга, – эту дырку через минуту затянет и снова пойдет дождь.

Постоянные дожди и сырость настолько испортили нам нервы, что моя команда боится поверить в хорошую примету – как бы не спугнуть!

– Не затянет. «Волчий глаз» – самое верное средство против непогоды.

Пока мы разговаривали, «Волчий глаз» стремительно рос, увеличивался, и уже видно, как с огромной скоростью несутся по небу облака.

Ого, солнце жарит вовсю! А парни не верили в «Волчий глаз». Мы быстро идем вперед. Течение в реке слабое, дно местами заросло длинной травой, вытянутой по течению, как конская грива. Небольшая стая уток второй день летит впереди нас. Они подпускают нас метров на двадцать, с удивлением разглядывают, потом с шумом срываются с места и, разгоняясь, оставляют на воде длинные шлейфы мелких волн. Потрясающее зрелище! Далеко они не улетают: за ближайшим поворотом вновь нагоняем их, спокойно кормящихся на гладкой, как зеркало, поверхности воды. Они что, не видели человека? Не боятся, что ли? Через некоторое время утиной стае надоедает убегать от нас и, сделав широкий плавный круг, они опускаются на воду позади лодок. Пожалуй, здесь их никто не тревожит.

И слава богу!

Проплыв немного, натыкаемся на следующую стаю. История с взлетами повторяется. Да сколько же тут этих стай?

Хочется обедать. Желудок требует. Калории, полученные утром, уже перешли в работу веслами, в продвижение лодки. Примечаю, что в экспедиции стал съедать гораздо больше, чем обычно, однако, нисколько не поправился. Даже пришлось проткнуть лишнюю дырку на ремне.

– Парни, обед!

– Лысый, здесь негде.

– Вон ручеек. В нем чистая вода. У него и остановимся.

Оба берега реки низкие, илистые, поросшие травой и мелким кустарником. Белоствольные березки отодвинулись от берегов и издали разглядывают медленную спокойную Язевую и плавающих уток.

У ручейка к берегу не подойти – мелко. Нос байдарки залез в донный ил, и она остановилась. Рядом приткнулась Чмыховская байдарка.

– Пошли на берег, – Зинченко вылез из байдарки и (в сапогах же, не страшно) пошел. Вернее, попытался пойти. Сделал один шаг и остановился. На лице изумление: нога быстро погружается в грунт. До щиколотки. По-колено... выше, выше... Серега скоро осознал ситуацию и (благо не успел отойти даже на шаг) плюхнулся назад в байдарку. Тянет ногу назад – не тут то было! Не отпускает его Язевая. Уцепился руками за отвороты сапога. Потянул сильнее, натужился, даже покраснело лицо. Ч-ва-ак! Брызги, грязь в разные стороны. Сапог выскочил из трясины, вода вокруг окрасилась грязно-серым цветом. Темное пятно, быстро расширяясь, замутило воду вокруг байдарок.

– И чего на берег лезть? Все равно и там болото. Поедим прямо в лодках. Ольга доставай продукт!

Серега все еще не может отойти от пережитого страха. Да что там говорить, я и сам ужасно боюсь всякой там трясины, которая может затянуть, засосать с потрохами!

Пообедали остатками хлеба с маслом и салом.

– Фуфайка, всю воду своим сапогом замутил. Пить противно, – пошутила Ольга.

– Ерунда! Зараза, она от людей. А тут, откуда люди? – Чмых зачерпнул воду рядом с байдаркой и вонзил зубы в бутерброд, запивая серовато-коричневой водой. Мы последовали его примеру.

* * *

Байдарка медленно тащится по неширокой реке. За нами тихо плетется ладья Чмыха. Разговаривать совсем не хочется. Когда же, наконец, озеро? Наверное, скоро: течения в реке почти нет. Да и сама Язевая больше похожа на мелкое, сильно вытянутое озеро, заросшее травой. Дно илистое. По берегам кочковатое болото... Поворот... еще поворот... пытаемся заглянуть поверх редких берез на берегу. Если дальше просвет, значит там и озеро. Но что-то пока оно не появляется. Перед нами постоянно взлетают и садятся сотни уток, сбившихся в несколько стай.

Одна молоденькая уточка решила обмануть нас: завидев, в очередной раз, наши байдарки, она не снялась со стаей, а спряталась за небольшим кустиком, росшим прямо из воды возле берега. Мы подплываем ближе... ближе... Сквозь редкие ветки куста уточку хорошо видно. Она же, по всей вероятности, считает, что спряталась надежно. Видим, как ей страшно и очень хочется улететь, но она лишь глубже заползает под куст. Уточка дрожит от страха и постоянно делает короткие импульсивные движения взад-вперед. Просто уже не знает, на что решиться – прятаться или убегать? Наша лодка поравнялась с ней. Уточка не выдерживает, с шумом выпархивает из-за куста и, насмерть перепуганная, скрывается за березами.

– Черт! Едва шляпу не снесла.

Она так близко пролетела надо мной, что порывом ветра едва не унесло мою походную шляпу.

Гребем, гребем, гребем... река становится шире и глубже, разветвляется на протоки. Течения нет совсем – наши пироги легко скользят по стоячей воде. Русло, которое мы выбрали, впереди плотно заросло осокой. Подплываем. Поперек русла мель, на которой и растет осока и высокая болотная трава. Байдарки не пройдут. Даже не протянешь – илистое дно, не встанешь. Да и «таскательстве» не может быть и речи – болото! Ничего не поделаешь – приходится возвращаться. Ищем другую протоку.

Сейчас легко и просто писать; «Возвращаемся. Ищем протоку...». А там, на Язевой? Ладья наша сама плыть не может, нет мотора, знаете ли. Вот и приходится постоянно крутить веслами. К вечеру в мышцы уже словно гвозди забивают, и за ночь руки едва успевают немного отдохнуть. Парням, по-моему, легче. По крайней мере, никто не жалуется. Разумеется, я тоже не скулю, но начинает раздражать нежелание Чмыха чистить рыбу (а ест с удовольствием), его постоянное стояние у костра с какой-нибудь одежиной в руках, которую, непременно, надо высушить именно сейчас. Как он ухитряется постоянно быть мокрым? А может, это обилие гнуса, дожди, усталость сделали меня таким раздражительным? Очень может быть. Все мы устали, но надо терпеть. Самую трудную часть пути мы все же преодолели.

Да и что мне раздражаться, возмущаться? Сунулись не в ту протоку? Так с кем не бывает? На подходах к озеру плыть просто приятно: не лезут в лицо комары – их отогнал легкий, приятный, прилетевший с озера, ветерок; река стала полноводнее, открылось небо десять дней закрытое тучами и зашторенное переплетением ветвей. Сегодня мы любуемся чистым, как бы промытым голубым небом и золотистым солнцем над верхушками берез. Наши легкие пироги, под ударами весел, красиво скользят по лазурной воде залива – истока реки Язевая.

Медленно развернулась панорама залива впереди, отодвинулся в сторону невысокий мыс с одинокими березками, и впереди открылась наша цель, к которой мы стремились – озеро Кал-То.

Дальний конец озера теряется в туманной дымке. Он трудно различим.

– Ура-а-а! – кричим мы хором.

Перед нами во всей красе застыло, любуясь собой, одна из тысяч жемчужин Сибири – озеро Водораздельное. Должно быть, и солнце вышло на небо, и исчезли тучи специально, чтобы мы могли полюбоваться красотой нетронутой дикой природы.

В нашем скромном путеводителе (схема и полстраницы текста) написано: «Озеро Большое (Кал-То, Водораздельное) в прошлом глубокий водоем, ныне обмелело и заилено. Длина его – пять километров, ширина – два. Дно – трясина. Фарватер отмечен шестами. Пересекать озеро можно только на веслах. Начало канала просматривается узкой горловиной чистой воды. Здесь же пограничный столб: озеро – в Томской области, а канал – в Красноярском крае».

«Фарватер отмечен шестам» – когда это было? И где теперь эти шесты? По всей поверхности озера, особенно в дальнем конце его, виднелись черные точки. Бесчисленное количество черных точек. Эти точки передвигались, иногда взлетали, делали круг над озером и снова падали в воду, поднимая волны на спокойной глади озера

– Да это же все утки! – воскликнула Ядренцева. – Господи, как их много!

Наши лодки быстро выходили из залива на простор озера.

– Ребята, а что там такое? Плетеная корзина?

Мы посмотрели, куда показывала Ольга. Действительно, недалеко от берегового тростника, наполовину высунувшись из воды, лежал громадный (я не подберу другого слова) вентерь.

– Наверное, в этой морде и рыба есть? – сразу сообразил Серега. – Посмотрим?

Настроение у всех радостное, певучее – пройдена первая, самая трудная, часть пути. Преодолено семь шлюзов и более сотни километров против течения по мелким речкам. Прорвались через все завалы и заломы. Кончились самые комариные места. Дальше все будет легко и просто – переплыть озеро (какой-то час, может два), и по течению триста километров – это уже не страшно. От сознания того, что мы прошли, прорвались, проскреблись там, где аборигены предрекали нам верный проигрыш, душа просто пела и рвалась наружу. Хотелось, как малышу, смеяться, резвиться, веселиться... А ту еще и золотистое солнце. Ни дождя тебе, ни комаров!

– Конечно, поехали, посмотрим!

– Мало вам рыбы? – возмутилась Ольга. – Всё хапаете, хапаете...

Когда до этой гигантской морды (оказалась – ловушка для ондатры) метров десять, наша байдарка плавно замедлила ход и остановилась. В чем дело? Я посмотрел на воду. Сквозь коричневато-прозрачную жидкость виднеется дно озера. Мы сели на мель! Вот тебе и раз! Вот это да! До берега еще метров сто, не меньше, а дно – вот оно, у самой поверхности. Ну и чудеса! Я уперся в дно веслом, чтобы как шестом сдвинуть лодку назад, не тут-то было: не встречая сопротивления, весло спокойно и размеренно пошло в трясину. Мне стало немного не по себе: «Не порвется ли байдарка на этом озере?»

Но, радостное настроение, обусловленное победой над извилистыми, труднопроходимыми речушками не покидало меня.

– Догоняйте, – прокричали нам с другой байдарки. Они ушли вперед уже метров на сто.

– Попробуем еще?

– Нет, едем назад. Разворачивай.

Куда там! Наш корабль, почти по ватерлинию сидящий в липкой грязи никак не реагировал на все попытки развернуть его. Что ж делать? О том, чтобы вылезти за борт, даже и мысли не возникает. Затянет сразу. Помню еще вчерашний обед и попытку Сереги.

– Давай кормой вперед выбираться.

Усиленная работа веслами не сдвинула нашу ладью.

Не сговариваясь, мы стали отталкиваться не от воды, как и положено любому гребному судну, а от донного ила. Первую минуту корабль не шелохнулся (крепко присосался к дну), несмотря на то, что рядом с бортами выросли два черных холма по полметра высотой. Потом он вздрогнул, прополз несколько сантиметров шурша по дну и, все убыстряя ход, потащился кормой вперед по проторенной самим собой канаве на более глубокое место.

Минут через пять, очень запыхавшиеся, но еще не растерявшие энтузиазма и радостного настроения догнали наших товарищей на выходе из залива.

– Вперед! – закричал я радостно.

– Вперед! – подхватили все. – Простор! Свобода! Перевал!

И две легкокрылые ладьи, подгоняемые ударами весел, разбрызгивающих зеленовато-коричневую воду, искрящуюся в лучах солнца, с тихим шелестом вылетели на простор.

Озеро представляет собой почти правильный прямоугольник, вытянутый с запада на восток. Его низменные берега поросли высокой болотной травой, переходящей в невысокий кустарник, и лишь метрах в ста от берега начинается чахлый лес, из низеньких берез и осин. На глади озера впереди зеленеет несколько островков, точнее даже не островков, оазисов зеленой травы. Мы решили проплыть по самому короткому пути между двух таких островков. Даже и островами-то их назвать неудобно – прямо из воды растет камыш и густая трава.

Пока я оглядываю окрестности, наши быстроходные каравеллы, словно тоже почувствовав свободу, легко бегут по заливу. От форштевня расходятся параллельные волны, на которых поблескивают солнечные зайчики. Хорошо! Хорошо! Хорошо!

Неожиданно Чмыховская байдарка замедляет ход. Мель! Остановка! Наша лодка чуть проскакивает вперед и ... застревает тоже! Приехали! Смотрим по сторонам, отрабатываем назад, на чистую воду. Пытаемся пройти правее... левее... везде мелко. Этим рукавом не пройдешь. Какой же протокой выходить в озеро? И где они, эти фарватерные шесты?

Каждый участник предлагает свой путь, свою протоку. Их здесь несколько. Мой вариант, самой правой протоки, естественно, нравится мне больше, но тут всех перебивает Ядренцева:

– В путеводителе сказано: «Фарватер отмечен шестами». Может, это они? – Ольга показала влево.

В соседней протоке, слегка наклонившись на бок, словно подвыпивший мужчина, у самых зарослей, торчит из воды прутик в палец толщиной.

– Эта веточка – шест? – возмутился Чмых.

– Лоцмана нет? Нет! стало быть, нам все равно, какой протокой выходить, лишь бы не мелко. Любая может оказаться судоходной.

Исток Язевой по виду больше напоминал устье широкой степной реки с разветвленной дельтой, островами и протоками. В какую из них плыть – непонятно. По виду не скажешь, какая из них глубже, а проверять каждую? Недели не хватит!

– Поверим Ольге. Хоть будет, кого ругать, – предложил я, и наши галеры понеслись к острову, возле которого торчал из воды шест. Но и эта протока, в самом её центре, оказалась мелкой, совершенно не проходимой. Куда бы не тыкалась байдарка – мель!

– Поищем другую протоку, поглубже? – вежливо, чтобы не подорвать чужой авторитет, предложил Зинченко.

– Шест здесь стоит, значит это самая глубокая протока, – стояла на своем Ядренцева.

– Да он, можно сказать, в остров воткнут.

– Значит там и проход.

Чмых не стал выслушивать спорщиков, развернул байдарку и погнал её к шесту. Делать нечего, мы поплыли следом. У самого острова (весла цепляли за траву) было чуть поглубже. Не так, чтобы очень (байдарки все же скребли по дну), но продвигаться все же можно. Мы поверили, что плывем правильным фарватером, когда впереди, в нескольких десятках метров, из-за зарослей травы показался еще один шест. Такой же тоненький, корявый, покосившийся прутик.

Прикладывая огромные усилия, медленно ползли к следующему шесту. Сзади оставались ровные кучи грязи и канава, продавленная днищем лодок. От второго шеста виден третий и четвертый. Фарватер резко поворачивает влево, потом вправо. Что за ерунда? Вокруг вода, считай, до горизонта, а приходится петлять, причем байдарка все равно не плывет, а ползет брюхом по липкой зеленовато-черной грязи.

Теперь, если даже и захотели бы повернуть из этого лабиринта назад в Язевую и Кеть – не удастся! Да и байдарки ползут только туда, куда смотрит их форштевень. Повернуть их в сторону или развернуть не удается никакими усилиями: донный ил цепко держит лодки, оставляя им, и то ценой бешеных усилий, свободу движения только вперед. Поэтому, чтобы хоть немного изменить курс, приходится отрабатывать задним ходом на более глубокое место, и двигаться новой дорогой, прокапывая борозду на дне и две параллельные дорожки из холмиков грязи, которые лучше шестов показывают наш путь. Пройдет несколько дней и этой дороги уже не будет – ветер, волны размоют горки ила, оставленные веслами, и разложат их ровным слоем по дну.

Да когда же мы вырвемся на простор? На озеро? А что если и там такая же картина? Что если и там грязь, ил, болото? Что ж нам все пять километров перелопачивать грязь, продвигаясь едва ли не по сотне метров в час? Не приведи господи!

Пробиваясь от шеста к шесту, выбрались мы, наконец-то, в озеро! Уф! Хорошо. Глубина! Байдарки покачиваются на воде. Сладостное ощущение. Озеро, а не какое-то там болото! Теперь вперед, только вперед!

Кажется, и не надо прилагать усилий – лодки сами скользят по воде. Какое прекрасное ощущение! Правда глубина нигде не превышает тридцати сантиметров, но для наших байдарок это глубина непомерная. Это ж семь футов под килем! С бортов отлипает грязь, смываемая чистой водой. Наконец-то вырвались!

А куда плыть? В какую сторону? Я уже говорил, что Кал-То напоминает прямоугольник, вытянутый с востока на запад. Причем, длинная сторона его – пять километров. Так что отсюда восточную часть еле видно. Как темную полосу на горизонте.

Я внимательно осмотрел периметр озера.

«Начало канала просматривается узкой горловиной чистой воды». Ну и где же эта самая «узкая горловина»? вокруг озера ровная зубчатая стена леса. Она нигде не прерывается даже на метр, чтобы пропустить канал, ну и наши байдарки. Может быть, он в далекой восточной части, которую почти не видно? Собираю «военный совет».

– В какую сторону путь держим? – спросил я своих товарищей.

– Не знаю, – сказала Ольга.

– Черт его знает, – безразлично пробормотал Чмых.

– Ты – босс, тебе и решать, – подвел итог «совета» Зинченко.

Я сидел в байдарке и ругал себя последними словами: «Как не догадался у бакенщика выспросить дорогу по озеру? Почему не узнал где выход? В какой части его выход в Красноярский край? Понадеялся, что на озере и так все видно будет? Сам виноват! Проводник чертов!»

– Вот что, ребята, – я задумался и, сдвинув шляпу на лоб, и почесав затылок, вынул оттуда решение, – поскольку река Обь протекает западнее Енисея, а озеро вытянуто в широтном направлении, плывем, стало быть, на восток, в дальний конец озера. Там (может быть) и увидим выход из него. Где-то там он и должен быть. Восточный проход!

– А восток, это направо или наоборот – налево? – подковырнул Анатолий.

– Сам не дитя. Взгляни на солнце – определишь.

По чистой воде байдарки понеслись на восток! Хорошо, прекрасно! Как красиво плывут, не плывут – летят, наши челны!

Опять напасть! Ну, не-ве-зу-ха! Появилась трава (названия я, конечно же, не знаю, но, должно быть, очень злое). Она росла прямо со дна озера, достигала поверхности и сплошным ковром расстилалась на его глади. Трава, конечно, красивая, а рыбам в её зарослях – раздолье! Но как плыть? Мало того, что трава тормозит, держит байдарку; она еще цепляется за весло, обволакивает лопасть, и не отпускает, пока не выдернешь её из дна вместе с корнями. А лодка в такой момент сразу останавливается. Насколько хватал взгляд, этой травой запаковано все озеро, лишь кое-где видны проплешины чистой воды.

Постепенно ритм гребли наладился, но скорость? Скорость байдарок упала почти до нуля! Да с такой скоростью мы неделю будем искать выход из озера!!!

Я в злобе погружал весло в густую кашу водорослей, проводил по ним, зацепляя при этом пук и вытаскивая несколько килограммов её. Подержав секунду на весу, чтобы стекла вода, стряхивал траву назад, в её родную стихию, стараясь не очень сильно обрызгать себя и Серегу. Байдарка от такого гребка продергивалась вперед на метр и останавливалась. Такой же цикл с другого борта. И так раз за разом. Остальные участники экспедиции делали тоже самое. Изредка поругиваясь, когда особо крупные и мокрые водоросли падали на лицо.

И когда же в таком темпе доплывем мы до восточной стороны? А если окажется, что выход, наоборот, в западной, северной или южной части? А? Проблема! Ну, решили, так решили! Плывем!

Несмотря на наши неприятности, озеро – прекрасно! Ярко-красное вечернее солнце освещает широкую гладь между пологих берегов, покрытых тайгой, в которой кое-где среди зелени пробиваются первые желто-золотистые листочки, предвестники рано приходящей сибирской осени. Над водой и на воде неумолчный праздник дикой жизни. Гуси, утки, стаями по двадцать-тридцать особей, плавают по озеру, летают в воздухе, издавая громкий шум и свист крыльями, когда проносятся над байдарками. На нас они не обращают внимания. В воде, среди водорослей, происходит тоже что-то невообразимое: слышатся громкие всплески, на поверхности воды, несмотря на траву, тут и там расходятся волны.

Наши байдарки медленно продвигаются вперед, придерживаясь южного берега. Плывем метрах в ста от него. Ближе не подойти – мель с илистым дном, постепенно переходящая в трясину и затем в сплошное болото. Лишь метрах в сорока от уреза воды первые невысокие кусты, среди болотных кочек. Далее, на уступе берега, тайга до самого горизонта. В полукилометре, на плоской вершине холма, над смешанным лесом метров на двадцать возвышается сколоченная из бревен вышка.

– Лысый, это что за хреновина? – спросил Серега.

– Триангуляционный знак.

– На фиг он здесь?

– Серега, вся наша страна, на картах, естественно, разбита на квадраты; по углам квадратов, на возвышенных местах, геодезисты ставят такие знаки, а потом с помощью теодолитов прокладывают азимуты между знаками и звездами, для получения точной карты местности. Так мне кажется, хотя за точность не ручаюсь. Где-то читал, от кого-то слышал...

– Ни хрена себе! В болотине, в комарином «раю» таскать бревна, строить башню, которая понадобится для одного измерения? Глупость!

– Работа у них такая...

Впереди, под водой, вероятно напуганная нашим приближением, срывается с места рыбина. Волны от неё расходятся, как от эсминца.

– Щука! Смотри, щука! – кричит Ольга, показывая веслом. В отблеске солнечных лучей, действительно, мелькает стремительное серое тело. Вода быстро успокаивается.

– Э-э-эх! Сюда бы блесну! – пускает слюни зависти Серега, и даже перестает грести.

Перед байдаркой вода вскипает на несколько метров в диаметре. Это, вспугнутая нами, рыбная мелочь выпрыгивает из воды, расплескивается в разные стороны.

– Лысый, дошли уже до середины озера, в восточном направлении, а никакого, даже, намека на твой любимый восточный проход. Где он? – интересуется Ядренцева.

– Еще не видно... рано еще...

– А не в другом ли углу озера его искать? – возмущается Чмых. – Может, мы зря сюда гребем? Солнце садится, жрать хочется, да и спать уже пора!

– Вы чё, ребята? Дойдем до края озера, а там и канал. Там и ночевать будем, – говорю я веселым уверенным голосом, хотя на душе скребут кошки. Сам сильно сомневаюсь в правильности выбранного пути. И на самом деле – вечереет, и есть хочется, да и в туалет не помешало бы... К берегу не подберешься. Болото не пускает. Ситуация. Хорошо хоть дождя нет, спасибо и на этом.

* * *

Далеко впереди, правее нашего курса, на юго-востоке озера, виднеются два белых предмета, торчащих из воды. Вехи?! Во всяком случае, что-то очень похожее. По крайней мере, очень бы хотелось, чтобы это были фарватерные шесты, чтобы быть уверенным, – плывем в нужную сторону.

– Взгляните, что там?

– Конечно, шесты, указывающие фарватер, – сразу определяет Ядренцева.

– Что-то слишком уж они белые, – засомневался Сергей.

– Все равно, поворачиваем к ним, – командую я.

Лодки немного изменяют курс. Руки уже устали грести. А озеро еще о-о-ох, какое длинное.

Подарок судьбы! Радость! Кончилась трава, которая держала нас, как якорь. Впереди чистое пространство. Байдарки понеслись вперед к фарватерным шестам, разгоняя перед собой косяки рыб и стаи непуганых птиц. Изредка я бросаю взгляд на белые шесты. Они все ближе и ближе. Может, и права Ольга? И именно там выход из озера? Не на востоке, а на юго-востоке? А что? Вполне может быть! Хотя... хотя мне, почему-то, больше нравится восточная, даже северо-восточная сторона. Почему? А кто его знает? Нравится и все тут!

– Ольга, – раздается веселый голос Сергея, – а твои шесты сдвинулись.

– Как сдвинулись? – все пристально смотрят вперед.

– Точно, сдвинулись, – подтвердил Чмых.

Я сморю туда же. Так и есть! Действительно, белые, наши фарватерные шесты стоят теперь немного ближе к южному берегу.

– Что ж это такое? Плавают на глубоком месте, или как?

– Черт его знает. Подплывем – увидим, – равнодушно замечает Зинченко, налегая на весло, – вода чистая – быстро приплывем.

Быстро, так быстро. Рванулись вперед. Пять минут, десять...

Между тем, оба «шеста» вдруг сдвинулись с места, разогнались и... взлетели в воздух, сделали круг и приземлились, вернее, приводнились поближе к нам, подняв над собой искрящуюся радугу.

Это было чудо! В лучах заходящего солнца мы увидели двух прекрасных белоснежных лебедей! Они неторопливо плавали по спокойной воде, горделиво выпятив грудь, и на наши корабли не обращали никакого внимания.

Так естественно и красиво смотрелись на водном пространстве несчетные стаи уток и гусей и эта пара белых лебедей, которая поставила последний штрих в удивительно мирной картине озера, засыпающего теплым летним вечером.

Видел я ранее лебедей и в кино и в зоопарке, но сейчас был поражен не видом величественных птиц, а их слитностью с природой, с этим тихим вечером, мягкой водой, стаями уток. Их целесообразной необходимостью нахождения именно на этом озере, в первозданном уголке Сибири.

Полчаса проплыли мы, не нарушая умиротворения, царящего в природе, своими разговорами. Мы лишь неотрывно смотрели на лебединую сказку.

Так, в молчании, приплыли мы к восточной стороне прямоугольника. До берега метров сто. В середине этой короткой (все же не менее километра, на мой взгляд) стороны небольшой залив, постепенно загибающийся и уходящий за береговые кусты. Далее, по направлению этого залива, в стене тайги, окаймляющей озеро, виднеется что-то очень похожее на просеку. Во всяком случае – есть просвет среди деревьев.

– Вот он! Восточный проход! Выход в канал! – радостно воскликнул я. – А вы боялись! Вперед!

– Ура, – подхватили мои спутники.

Ближайшая стая уток, с шумом, треском и хлопаньем, сорвалась с воды, пронеслась над нашими головами так низко, что я непроизвольно схватился за шляпу, опасаясь, как бы они её не сбили. Из-под носа байдарки метнулась испуганная щука, на огромной скорости описала полукруг и остановилась. Вероятнее всего, просто ушла на глубину. Хотя, откуда здесь глубина?

Мы подналегли на весла и погнали байдарки в залив. Но... нет счастья в жизни! Несколько десятков метров и оба корабля остановились, упершись в мель.

– Ерунда, прорвемся, – заверил я команду. – На входе в озеро тоже мелко было... пробуем справа.

Отработав назад, сняли лодки с мели, и пошли вправо, держась как можно ближе к мели, чтобы не пропустить вход в залив. Шестов, указывающих фарватер, как в истоке Язевой, не видно.

«Может, не туда лезем? Ерунда! Глубокое место мы и без шестов увидим. Да их просто снесло весенним ледоходом! На озере ледоход? С ума сошел! Упали в воду, и унесло ветром. И все!»

Лодки прошли уже несколько сот метров, но глубже не становится. Нет, с правого борта, в сторону озера – глубоко, а слева в заливе – мель. Не в канал, к берегу не подойдешь. Илистое, с чавканьем засасывающее даже весло, дно, практически, соприкасается с поверхностью воды. Этот непроходимый пояс жидкого ила, шириной сто-двести метров, по всему озеру отделяет озерную воду от страшного болота, которое тут именуется берегом.

Делаем еще несколько попыток прорваться в залив. Безрезультатно! Наши каравеллы умеют плавать по воде, при необходимости их можно даже пронести на себе по берегу. Но здесь? Как плыть? Как нести?

Я попробовал оттолкнуться от дна, то есть опустил весло вертикально в воду. Оно без усилий, медленно стало опускаться вглубь. Все глубже и глубже. Вот в руках у меня уже одна только лопасть.

– Братцы! Оно засасывает! Озеро засасывает! – ужаснулась Ольга.

– А ну, отдай! – я потащил весло назад. Не тут-то было! Трясина прочно держала его. Я поднатужился и потянул сильнее. Байдарка, придавливаемая мной, ушла под воду по самый кокпит. Весло дрогнуло и чуть подалось... я потянул еще сильнее. Все быстрее и быстрее оно начало выползать из дна. Наконец, с громким чавканьем, оно выдернулось из трясины, забрызгав меня и Серегу грязью.

Не знаю, заметили мои спутники или нет, но я, кажется, сильно побледнел (может, показалось?). Страх не лучший советник. Перехватив грязное, остро пахнущее болотной тиной весло, я несколькими ударами, отогнал наш, показавшийся мне таким маленьким и ненадежным, челн на глубокое место. Что поделаешь? С детства боюсь болота.

«Перетаскиваться? Нечего и мечтать! Только вылезешь – засосет, затянет в эту противную, дурно пахнущую грязь вместе с сапогами и шляпой. Хотя... шляпу все же оставит на поверхности. А, не дай бог, разойдется какой шов у тонкой брезентовой оболочки нашего корабля? Тогда куда? Только под воду. Под грязь! Другая байдарка, уж точно не Боливар, четверых не выдержит. Если и выдержит – что толку? До берега на ней не доплывешь! А вплавь,– тем более». С детства напуганный литературой, в страхе перед трясиной, до ужаса, до помрачения рассудка боюсь болота. В голову лезут панические мысли: «Не дай бог здесь проткнуть, проколоть, пробить байдарку! Идти невозможно – затянет. Да и на берегу такая же болотина. До ближайшей деревни сотни километров».

«В позатом годе, ребята на резиновых лодках пытались пройти. Не смогли», – напутствие местных жителей.

«Так куда же полезли мы? На что надеялись? Я-то, о чем думал? Если уж на мелкосидящих «резинках» не прошли, то куда мы, на байдарках, премся?»

– Оно, может затянуть байдарку? – спросила Ольга.

– Нет, куда там! Я даже читал, по болоту на лыжах можно... ходить... – сказал Чмых.

– В траве запутаешься, – усмехнулся Сергей. – И вообще, хватит болтать. Ищем восточный проход. Лысый, командуй, куда плыть!

– Дальше на юг, вдоль берега. В этот залив не войдешь – мелко.

– На юге такая же мель, – пренебрежительно махнул рукой Чмых.

– Да, скорее всего. Но, если даже не найдем там прохода, будем твердо знать – сюда не возвращаемся. Ищем только в другом месте.

Я настоял на своем варианте. Сплавали до южной оконечности озера. Всюду однообразная мель, трясина и никакого выхода.

Смеркается. Уже смеркается. Пока в этом ничего страшного нет. В Сибири продолжительные сумерки, так что пару часов светлого времени у нас есть в запасе. Нам бы только войти в канал, чтобы остановиться на берегу. Уж у канала-то, наверняка, крепкие берега. Не может быть болотистым берег прокопанного канала. Не может! Только где этот самый канал? В каком конце озера искать его?

Возвращаемся к заливу.

Ширина залива метров сто пятьдесят, пытаемся прорваться в разных местах – безрезультатно! Байдарка каждый раз утыкается носом в мель и останавливается. Зайти в залив не удается. Мель сплошным валом перекрывает вход в него. Пройти бы, как Христос, «по воде, яки посуху» и заглянуть во-о-он за тот поворот, канал там или нет? Все вопросы бы и отпали. Знать бы твердо, что канал начинается из этого залива, уж как-нибудь прорвались бы через мель и болотистую трясину. Понимаю, – утопия. Но все же... Однако уверенности, что канал здесь, нет. Пока нет. Тем более что с нашего места уже не видно того просвета в сплошном заборе леса, который маячил издали.

«Назад, в Язевую? А хватит ли решимости второй раз идти на поиски канала? Тогда что? Возвращаться? Стыдобища! Точно, не смогли, не прорвались, как и предрекали нам аборигены. Да и сейчас, по темноте уже не найдем фарватер в Язевую. Нет, надо искать здесь. Должен же где-то быть канал. Должен!»

С молчаливого согласия плывем на север, вдоль залива в десятке метров от него. Ближе не позволяет мель. Плывем медленно, уже не обращая внимания на уток и лебедей. Не до них!

Залив, на который возлагали такие большие надежды, кончился. Прохода в него нет. Мы не обнаружили! Постоянно пытаюсь взглядом проникнуть сквозь прибрежные кусты – «узкой горловины чистой воды» не видно!

Солнце давно скрылось за верхушками деревьев. Немного похолодало.

– Мужики, в этот залив бесполезно. Мелко, – высказался Чмых. – плывем в другое место.

– В какое?

– Во-о-он туда, на север, – показала направление Ядренцева. – Там острова, протоки. Скорее всего, канал там.

Погребли на север. Вскоре залив остался за кормой.

«Не придется ли возвращаться в него, если в другом месте не повезет? Что-то там все же было за поворотом?!»

Северо-восточная часть озера сплошной лабиринт островов, проток, заливов, бухт.

– И как в этой чертоломине искать выход? – изумляется Зинченко.

– По берегу надо. Пешком. Обязательно на канал наткнемся. А потом уж и решим, как к нему плыть, – подал совет неунывающий Анатолий.

– У тебя крылья есть? До берега, как утка?

– Ребята, вон шест торчит, – осадила спор Ядренцева.

– Где? – обрадовался я.

– В протоке, за двумя островами.

– Не вижу.

Зинченко с Чмыхом вглядываются в ту сторону, но, похоже, тоже ничего не видят.

– Да вы что, мужики? Не видите? – чуть не плача, говорит Ольга.

– Подплывем ближе, увидим, – успокаиваю я. – Ты нас уже второй раз выручаешь с шестами, молодец!

Выдерживая направление, указанное Ольгой, мы заплыли в этот запутанный угол. Действительно, в протоке между невысокими островами, из воды торчит небольшая кривая палка. Как она её заметила? На таком расстоянии, через заросли осоки? Правда, до шеста надо еще добраться. Пройти одну протоку, свернуть в другую, и только тогда вплотную подойдем (если повезет) к нему.

Сами протоки довольно широкие, острова между ними низкие. Кажется, болотная трава растет прямо из воды.

– А если высадиться на остров? Можно и заночевать. Правда, без дров, но все же не сидя в байдарке, – предлагает Чмых. – к тому же, если на острове твердая земля, тогда и коренной берег не болото?

В одном месте глубина позволила подойти к острову. Не рискуя сразу вылезать из лодки, я попробовал грунт веслом. Получилась полная... ерунда.

Конечно, берег острова покрепче, чем дно озера – весло не провалилось. Я надавил посильнее. И что? Почва затряслась, остров заходил ходуном, лопасть весла: «Бульк!», проткнулась сквозь верхний, должно быть связанный корнями травы, слой почвы. Из-под весла выплеснулась грязная, дурно пахнущая жижа.

Какая, к черту, высадка?! Быстрей отсюда!

А до шеста не добраться. Мелко. Даже не можем заплыть в протоку, где он торчит. Но, на душе все же легче: раз есть шест – мы на правильном пути.

– Пробуем другой протокой, – предлагает Чмых.

Поворачиваем вправо, и плывем теперь на запад, вдоль северного берега озера. Оставив позади несколько островков, входим в довольно глубокую протоку. Из неё в другую, третью... и, наконец, уже в четвертой, прямо по курсу, виднеется шест.

Снова мелко, но не настолько, чтобы лодка останавливалась совсем. Трудно, медленно, но... плыть (не плыть – продвигаться) все же можно. Тем более что из-за нашего островка виднеется что-то очень уж похожее на второй шест. Молодчина Ольга. Нашла-таки, фарватер.

Опускаю лопасть в воду, упираюсь спиной в сиденье, и протаскиваю весло вдоль борта лодки. Весло на месте, байдарка – тоже. Что есть силы, давлю на весло, упираюсь ногами в шпангоут (не сломать бы). Прямо чувствую, как в руках, в спине «трещат жилы». Весло медленно проползает вдоль борта, выдавливая на поверхность холмик грязи. Байдарка проползает вперед несколько сантиметров. Стряхиваю с весла остатки грязи. Теперь тоже с правого борта. Причем, лодка подается вперед, только когда оба партнера делают такой гребок одновременно. Если же не удалось согласовать гребки, наша баржа стоит как вкопанная. Якорь ей в дышло!

По вырытой нами канаве ползет ладья Чмыха. Им немного легче. Немного! Из зарослей на островах, да и, вероятно, с недалекого берега налетели (стих ветерок) полчища комаров и пьют нашу кровь. Но бороться с ними некогда. Надо же бороться со стихией. А комары подождут!

Так, передвигая донную грязь, проползли мы до второго шеста.

«Неужели этот, даже не ошкуренный прутик и есть веха, указывающая путь кораблям? Такая тонкая и хлипкая?» – гложут меня сомнения.

Я уже сорвал голос, командуя: «И-и-раз. И-и-два...», но скорость все более замедляется. И вот, наконец, настал момент, когда байдарка остановилась совсем. Мы с Серегой кричим: «И-и-раз... взяли, еще чуть-чуть», перетаскиваем донный ил веслами, но лодка неподвижна! Все. Глухо сидим на мели!

Все же мы не в той протоке! Обидно. Вокруг вода, а у нас глубина едва один-два сантиметра. А тут еще злющие комары.

– Разворачиваемся. Идем назад, – командую я.

– На Кеть, что ли? В Белый Яр? – возмущается команда.

* * *

В 1892 году, в глухой тайге, вдали от промышленных и торговых центров, вступило в эксплуатацию грандиозное, даже по современным масштабам, гидротехническое сооружение – Обь-Енисейский канал.

Навигация по каналу открывалась в середине мая и заканчивалась в конце июня, то есть в большую весеннюю воду. В июле реки мелели, озеро Кал-То затягивалось густой тиной, и движение по каналу прекращалось.

Он эксплуатировался в течение 15 лет. Кроме основного грузопотока, Обь-Енисейским каналом возили грузы для строительства Транссибирской железной дороги. Перевезено 150 000 пудов рельс, 10 000 пудов цемента, 10 000 пудов соли. Свое значение, как транспортный путь, канал потерял по окончании строительства Транссибирской магистрали, однако и впоследствии Обь-Енисейский канал неоднократно использовался для разовой проводки судов с Оби на Енисей.

В 1918 году каналом прошел пароход «Первый» и землечерпалка «Енисейская – 5».

В 1919 году, отступавшие под натиском Красной Армии вдоль трассы канала колчаковцы, взорвали часть шлюзов и сожгли большинство вспомогательных сооружений.

После победы Советской власти, в период тяжелейшей разрухи, Наркомат путей сообщения вновь заинтересовался Обь-Енисейским каналом. В 1921 году на канал была направлена специальная экспедиция. Она признала его абсолютно негодным к эксплуатации в таком виде. По её рекомендации в 1923 году были демонтированы и частично вывезены конструкции и оборудование.

Однако, канал не погиб. В 1926 году каналом прошел пароход «Тобол» и винтовой пароход «Енисей» с осадкой 1 метр (для речного судоходства это отличный показатель).

В 1927 году на канал была направлена большая научная экспедиция. Ботаник этой экспедиции Н.В. Шипчинский пишет: «Вся шлюзовая система Обь-Енисейского канала уже свыше 10 лет не работала... и даже для мелкосидящих судов оказалась почти непроходимой... На преодоление 90 километров потребовалось более месяца самых напряженных усилий среди суровой природы, грозящей иногда большими неприятностями».

О, великое счастье неведения! Как мне тебя благодарить? Если б до начала нашего похода я прочитал хотя бы небольшую толику таких высказываний, решился ли бы я преодолеть не 90, а 490 километров, за отведенные мне дни очередного отпуска?!

В конце апреля 1942 года, в военное лихолетье (и по военным же нуждам), три 75-сильных парохода «Капитан», «Механик», «Пограничник» и газоход № 25 отправились каналом в рейс с Енисея на Обь. В канале с пароходов сняли по одному гребному колесу (пароходы были не винтовыми, а с бортовыми колесами) и срубили обносы. Если вы помните, шлюзы сделаны 10-12 сажен длины и 3,5 ширины.

«На шлюзе веселом стояли ровно месяц. Было сильно много наносного леса. На нанесенном лесе вырос еще один лес, уже зеленый. (Такую же картину встретила и наша экспедиция!) Вот и разбирали этот залом и растаскивали его веревками, газоходом, руками», – вспоминает один из участников того похода. Три с лишним месяца прорывался караван в Обь.

В 1947 году по каналу была совершена переброска двух паровых катеров из Енисея в Обь.

Последний раз! В 1964 году каналом прошли шесть катеров, построенных на верфи в Колпашево, по заказу рыбаков Восточной Сибири. В 1966 году опыт хотели повторить, но весной воды было мало, и катерам пройти не удалось.

С того времени уже не было попыток использовать канал для перевозок и переброски судов.

* * *

– Раз, два, взяли? – спрашивает Серега.

Никаких сил, чтобы «взять» нет, весло выпадет из рук, устал хуже, чем собака! Но... под его команду делаю гребок, слегка подпрыгивая в этот момент на сиденье, чтобы в момент гребка кратковременно разгрузить корабль.

Темнеет. Дальние деревья на берегу становятся как бы размытыми. Прикрывшись вечерней дымкой, юго-западный конец озера, где берет начало Язевая, совсем скрылся из глаз. Куда плыть? Везде мель. Мы уже несколько часов толчемся в этом лабиринте островов. Наш курс отмечен на воде параллельными холмиками грязи. Невдалеке от шеста уже не холмики, а высокая куча – там мы разворачивались, поскольку дальше идти было совершенно невозможно. Может, уходить на запад вдоль северного берега озера и смотреть, не встретится ли канал? Нет! какое-то шестое чувство говорит мне, что выход должен быть здесь, в этом углу, хотя просеки в сплошной стене леса вокруг не наблюдается. Но ведь кроны могучих деревьев, за столько-то лет просто могли соединиться над каналом, и скрыть просеку? Вполне, могли! Так и кажется, что тайга, окружающая озеро, в нашем углу чуть пониже. Все же будем искать здесь! Только как? Протока с шестами, которые нашла Ядренцева, оказалась тупиком. Никуда она не выводила. Только зря перелопатили тонны ила. Что ж? Отрицательный результат – тоже результат!

– Куда держим путь?

Да и как? Лодка прочно сидит на грунте, воздух над озером стремительно темнеет.

– Кучерявый, плывите сюда! – прокричал я.

– Зачем?

– Надо. Становитесь борт о борт.

Плывите – красиво сказано, лучше было сказать: «Подползайте».

Уже темно. Слышно сопение, шлепки грязи, всплески, и рядом с нами вырисовывается байдарка Чмыха.

– Перегружай «храпотья» к нам в байдарку.

Чмых с Ольгой без лишних пояснений поняли мою мысль и энергично перекладывают рюкзаки, мешки, картошку и прочие вещи.

– Ничего не оставляйте.

– Да уже все перекидали. Только, вот, топорик под шпангоутом.

– И его давай.

У нашей байдарки появился горб, как у верблюда, и она прочно вдавилась в грунт. Вода – по самые борта, чуть качнешь, и нальется внутрь. А что делать? Осторожно сидеть будем. Чмыховская байдарка привсплыла, и теперь имеет возможность передвигаться.

– Толик. Плывите с Ольгой этой протокой, но не к шесту (на фиг он нам теперь не нужен), а прямо во-о-он туда, – я показал рукой в темноту. – Ищите там восточный проход и канал в реку Кас. Ежели такового не окажется, пробуйте высадиться на берег и организовать хотя бы плохонькую стоянку. Не получится и это – плывите назад. Будем думать! По пути осмотрите еще несколько проток, из тех, что правее, а, вдруг, там...

Чмых глубоко запустил весло и лодка, словно пришпоренная лошадь, стрелой улетела по протоке влево от нас.

Комары успокоились и не гудят над ухом. Вероятно, легкий ночной бриз отогнал их прочь. Следить за чмыховской байдаркой не получается. Во-первых, устает и заклинивается шея (лодку не развернешь, так что смотреть приходится в одну сторону). В сумерках едва различима байдарка наших разведчиков. Даже пустую, они проталкивают по мели, упираясь веслами в грязь. Вот они остановились... Чмых встал во весь рост и, приложив ладонь к глазам, оглядывает окрестности. Оглядываюсь еще раз. Разведчиков уже не видно: либо скрылись в протоке, либо растворились в ночи. На озере стало совсем темно. Не только далекий южный берег скрылся из глаз, не видно даже ближайшие кусты и острова. И наших разведчиков – тоже.

Передо мной, в небольшом заливе стоит постоянный неумолчный шум. Там что-то хлопает, хлюпает, крякает, плескается... Это резвится масса уток и гусей. По моим предположениям их там несколько сотен. Они постоянно кружат по заливу, достают что-то из-под воды, подбрасывая головой, поедают... Вероятно, перед сном, взлетают, со свистом и шелестом проносятся над нашими головами, делают круг и садятся на воду. Должно быть, нашу неподвижную байдарку они принимают просто за болотную кочку.

Что-то меня вдруг заинтересовали взлетающие птицы. Я стал наблюдать. Ага! Небольшая стайка уток, взлетев, направилась к берегу. В низком полете, скрываются за кустами, изменяя направление полета почти на перпендикулярное взлету. Что там? А?

– Ха. Серега, там чистая вода. Там выход, который от нас загораживают кусты на мысу!

– С чего ты взял?

– Утки! Утки туда улетают.

– Ну и что?

– Утки же не сядут на деревья и кусты. Значит, там чистая вода! Значит там и есть восточный, нет! северо-восточный проход! Вот Чмых приплывет, и рванем туда.

– Ну, туда, так туда,

Слышно шевеление на заднем сиденье, какая-то возня, байдарка качнулась и зачерпнула бортом немного озерной воды.

– Эй, ты что делаешь? Воды набрал пол-лодки! – возмущаюсь я.

Раздалось журчание и радостно-удовлетворенное:

– У-у-у, кайф! Что ты там говорил про северо-восточный проход?

– Ну, ты даешь! Ладно, придержи лодку, я тоже попробую.

– Да я с самого утра терплю! Это как? Непорядок!

Ну вот, хорошо. Даже настроение поднялось. Пережевать бы чего. Да разве достанешь еду. У нас теперь столько вещей – трогать нельзя, что-нибудь утопишь в темноте. Да и без Ядренцевой, в каком рюкзаке искать продукты? Подождем.

Совсем стемнело. Утки и гуси угомонились.

Вдалеке возникло светлое пятно, помаячило по сторонам и исчезло.

– Наши возвращаются.

Серега не ответил, может, уснул? Свет появился снова, но уже ближе. Теперь, даже видно, что светит карманный фонарик (не все, черти, выгрузили из байдарки!). Разведчики освещали перед собой дорогу. Вот посветили и погасили фонарь. Гребут. Опять остановка, свет...

– Ну, как? – не утерпел я.

– Е-е-есть! – раздается в ответ голос Ядренцевой.

– Что есть?

– А...о... уд... м... – непонятно кричат разведчики.

Неужто нашли про-хо-д-д-д? Выход из озера?! Господи! Вот молодцы! Или просто смогли выйти на берег? Все равно! Хорошо! Пытаюсь узнать, что, конкретно, «есть»?

– Не отвлекай. Приплывут, узнаем, – урезонивает меня Зинченко. Как он может терпеть. Я сижу как на иголках. Что же все-таки «есть»? выход? Земля?

Чмыховская байдарка подошла к нашему борту. Видно, как устали наши разведчики. От Анатолия валит пар, как от лошади (да и в ночном воздухе запах, по-моему, такой же). Ольга тоже глубоко дышит, бросив весло перед собой. В свете фонаря видно грязно-серую байдарку и такие же лица.

– По порядку расскажу, – Чмых перевел дыхание. – Прямо к берегу прорваться не удалось. Мелко даже для пустой байдарки, и трясина. Из лодки не выйдешь. Глухо! Визуально осмотрели несколько заливчиков – прохода не видно. Решили уже возвращаться. Пока отдыхали, Ольга заметила небольшое, еле заметное, течение в одну протоку.

– Листик мимо проплывал, вот и обратила внимание.

– Решили сплавать и туда. Повернули, но очень мелко. Не идет даже пустая байдарка.

– Ну и вернулись бы назад, – вставил Сергей. – Мы уже знаем, где выход.

– Я предлагал вернуться, – продолжил Чмых, – но Ольга настояла плыть дальше.

– Просто увидела на повороте шест – вставила Ядренцева.

– Не шест, а сухой прутик.

«Ну, что они тянут... как ... кота за хвост. Говори же скорее, нашли выход? Нет?»

– В общем, поплыли дальше. Залив все мельче и уже. Сузился до нескольких метров и совсем без воды – одна грязь. Думаю все, конец, надо назад. Но Ольга заставила меня проплыть еще несколько метров. А там, меж кустов, узенькая полоска воды. Поплыли по ней. А она все шире, все глубже... одним словом, вышли мы в канал.

– В сам канал? Не ошиблись?

– Точно. Канал.

– Хотя бы крикнули, – упрекнул Зинченко.

– А мы кричали. Далеко и лес густой. Не слышно.

Вскоре вещи были распределены по байдаркам, и мы поплыли в северо-восточный выход из озера. Опять веслами передвигаем грязь, опять трещат мышцы в спине и руках, опять грязевые бугры за кормой. С задней лодки то и дело слышится:

– Правее держи... вон к тем кустикам... теперь прямо...

Не берусь даже описывать, что мы испытали, в темноте, по грязи, пробиваясь к выходу из озера. Весь путь представлял собой множество проток и мелких островков. Сергей быстро окрестил их «тараканьими». В темноте не видны холмики, оставленные разведчиками, фонарик не помогает, высвечивая осоку на островах, какие-то проливчики, где совсем нет воды, ошметки грязи...

Ну, вот, уже и Чмых спорит с Ядренцевой куда плыть? Заблудились. Причем оба уверены, что плыть надо вправо, но в какую протоку? Перед нами их несколько. Да и лодка наша уже твердо стоит на грунте. Не сдвинешь.

– Толик, подплывайте. Разгружаться будем.

Снова перегрузка. Снова наша байдарка трещит под тяжестью груза. По моему предложению, Серега поменялся местами с Ольгой и Чмыховская байдарка устремляется на поиски потерянного выхода.

Поисками теперь они заняты недалеко от нас. Видно как они светят фонариком, сопят, переругиваются. Я задремал. Проснулся оттого, что их байдарка приткнулась к нам.

– Нашли?

– Ага.

Перегрузили рюкзаки назад, наша лодка подвсплыла и мы поползли дальше. О, боже! Какая ужасная боль в мышцах. Даже просто держать весло навесу больно. Сколько же можно издеваться над собой? Но! надо грести! Грести! Грести!

Плывем из последних сил. Если бы наши разведчики не нашли этот выход, и если бы я не знал точно, что идем правильно – фиг бы кто загнал меня в этот залив, где вместо воды жидкая грязь.

Неожиданно, после очередного гребка, байдарка проплыла не десять сантиметров, а несколько метров.

– Ура! Глубина! – радостно закричал я.

– Ура! Ура! Ура! – подхватили ребята.

Следом за нами на глубокую воду вырвалась байдарка Чмыха и закачалась рядом с нами.

Все четверо принялись кричать что-то невообразимое, нарушая тишину ночного озера. В соседнем заливе утки и гуси, разбуженные нашими неистовыми криками, проснулись и возмущенно зашебуршали, загоготали, закрякали...

Уже давно наступила короткая северная ночь. Медленно, буквально на ощупь, плыли мы по каналу, боясь напороться на торчащие из воды сучья.

– Где-то здесь. Кучерявый, посвети, – попросила Ольга.

– Дальше.

– Посвети, должно быть здесь, – настойчиво повторила она.

Вспыхнул фонарь... узкий луч света запрыгал по кустам и... неожиданно высветил примятую траву, метра два длиной причал из пучков хвороста, уложенного на топком берегу... Уже в Красноярском крае!

– Точно. Это место... – удивился Чмых.

* * *

С чьей-то легкой руки, в современной литературе, совершенно бездоказательно, по-моему, обыгрывается неприятная мысль о том, что в постройке Обь-Енисейского канала, не способного пропускать большегрузные суда, виновны взяточники, в том числе... сам Аминов!

Вот выдержка из книги В. Тарасова: «Хождение за 9 рек»: «Говорят, что кое-кому из министерства путей сообщения были вручены взятки от железнодорожных магнатов, и самая крупная (сумма исчислялась миллионами) досталась барону Аминову». Вот так ни больше, ни меньше. Миллионы... Сказал, бросил подозрение, а там – вдруг поверят? Да и не поверят – пятно останется!

Давайте, попробуем все же разобраться в этом вопросе. Документальных данных, конечно же, нет. А все же... Итак – Аминов. Начальник Томского округа путей сообщения. Большой, по сибирским меркам, начальник. Мог бы спокойно сидеть в канцелярии, руководить, рассылать циркуляры, отправлять поисковые экспедиции, бригады строителей... Нет! почти пятнадцать лет лично работает в тайге, в местах, получивших неофициальное название «комариное болото». Он сам составил проект Обь-Енисейского канала, проект обуздания порогов Ангары. Таким человеком, на мой взгляд, мог быть только энтузиаст, фанатик своего дела, и поверить, что за взятку (пусть и миллионную) смог он загубить свой проект, свою мечту создания для Российской империи единого водного пути от Москвы до Тихого океана? Маловероятно!

И не вина его, а беда, что правительство вместо семи миллионов, выделило на строительство всего... 680 тысяч рублей, а вместо 29 шлюзов разрешило строить – два!

Можно считать заслугой Аминова, что, твердо веря в перспективы единого Сибирского водного пути, сумел он вместо двух, построить 14 шлюзов.

Кстати, о каких железнодорожных магнатах может идти речь, когда постройка Великого Сибирского железнодорожного пути, так же как и Обь-Енисейского канала, велась за счет Государственного казначейства?

Современники утверждали, что шлюзы делались «с большим тщанием». Даже сейчас, по прошествии ста лет, шлюзы, которые не удалось сжечь белогвардейцам, стоят твердо и непоколебимо, несмотря на постоянные атаки воды, бревен, и ничего не щадящего времени.

В конце девятнадцатого века каналом проехал на пароходе «Николай» французский ученый и публицист Жюль Легре. В своей книге «По Сибири» он написал: «Из-за отдаленности от всякого центра цивилизации металла здесь употреблялось как можно меньше. Шлюзы построены целиком из дерева. Камень, которого здесь невозможно найти, не употреблен. Я бы никогда не поверил, что можно придать деревянным кессонам, заполненным землей, такую прекрасную водонепроницаемость и сопротивляемость. Не могу скрыть радостного удивления, в которое повергает меня такая серьезная работа, выполненная, несмотря на всякого рода трудности в болотистом лесу, среди комаров и лихорадки... Вот передо мной канал, по отношению к которому правительство не проявляло почти никакого интереса... Инженеры оказались вдохновленными лишь любовью к своей трудной работе... Они были скрупулезно честны и скромны... Деньги, им переданные, полностью употреблены на строительство без обычных удержаний».

Что ж, лучше, по-моему, не скажешь. Так что снимем шляпу и поклонимся этим энтузиастам – строителям Обь-Енисейского водного пути!

* * *

Тринадцать часов. Я выполз из палатки и огляделся. Красота! Ярко светит солнце. Гнуса нет. Воздух напоен ароматом свежей воды и черемухи. Из расположенного рядом леса порывы ветерка доносят запах хвои и берез. Легкий, еле видимый, туман прозрачным облачком висит над скрытым за кустами озером. Хорошо, легко... Только болят руки, натруженные вчера в лабиринте мелей, островов, проток.

Вчера в темноте мы просто выбросили, как попало, на берег вещи, второпях поставили палатку, поели и завалились спать. Вымотались все изрядно. Ценой огромного напряжения, заставил себя выпотрошить пойманных Серегой еще в Язевой щук. Сергей их посолил – теперь не протухнут.

Байдарки, вытащенные на берег, представляют собой жалкое зрелище: грязные до того, что не видно первоначального цвета, поцарапанные, с погнутыми трубками набора, отслоившейся резиной. Их и за день не приведешь в порядок. А нам плыть еще на них о-го-го сколько!

– Эй! Жирное ленивое племя, подъем!

– Живодер, – в палатке сопение, кряхтение, скаты её ходят ходуном, и из входа показывается заспанное лицо.

– Нет дождя? – Чмых удивлен. – Солнце светит. Ну и ну!

– Ребята, – заявляю я, когда все собираются у костра, – вчера устали как собаки, поэтому сегодня – выходной день!

– Прекрасно! Отдыхаем! – закричали все и радостно заплясали у костра. Мне кажется, они радуются не отдыху, нет. Праздничное, веселое настроение оттого, что мы прошли, прорвались, прободались через эту болотину, что нашли-таки северо-восточный проход и вышли в канал, что самое трудное позади!

– Еще одно объявление, – остановил я плясунов. – От имени командования экспедиции выношу благодарность нашим разведчикам – Чмыху и Ядренцевой. Путем героических усилий, в самом запутанном и мелководном лабиринте озера Кал-То им удалось-таки найти северо-восточный выход в канал.

Я пожал руки нашим разведчикам, и мы занялись бивачными делами: долго чистили, скоблили и отмывали от грязи байдарки, наготовили дров, перебрали и привели в порядок вещи.

Кусок берега, на котором мы высадились, представлял собой ковер из нескольких слоев переплетенных меж собой хвороста, веток, прутьев, длиной едва ли больше байдарки – явно творение рук человеческих. Причем постройка не старины глубокой, а недавнего времени, может быть, даже этого года. дальше и в сторону озера и к каналу опять грязь и болото. Это сплетение сверху поросло высокой густой травой. При ходьбе весь этот пятачок качался и ходил ходуном так, что передвигаться по нему было, если и не опасно, то боязно, уж точно. Чем ближе к воде, тем сильнее волновался и трясся берег при каждом шаге. Вероятно, поэтому далеко от стоянки никто не отходил: на нашем причале из переплетенных веток, на длине три метра, Чмых полоскал кеды, я стирал майку, Ольга чистила картошку, а Зинченко ловил рыбу, закидывая удочку через наши головы.

– Лысый, кинь мыло, ради праздника рыло промою, – попросил Анатолий.

– Мужики! Вы полмесяца ходите немытые? – задохнулась от возмущения Ольга.

– Я умываюсь каждое утро... почти... – сразу отмежевался Серега.

– А я – нет! Медведь всю жизнь не умывается, а здоровы-ы-й... – самодовольно заявил Чмых.

– Все мужики! Немытых в палатку не пущу! – отрезала Ядренцева.

Далось ей это умывание?

– Грязное лицо и комар не прокусит... – бубнит Анатолий.

Я с остервенением намыливаю майку, расстелив её на байдарочном фанерном сиденье.

– Ты её получше намыливай, да прополощи, не забудь, – попросил Чмых.

– Тебя волнует чистота моей майки? – у меня хорошее радостное настроение и я включаюсь в беззаботную болтовню.

– Моя это майка, и я, естественно, желаю иметь её чистой.

– Твоя? И ты молчал?

– Ждал, когда выстираешь.

– Ну, Кучерявый, ты молодец! – воскликнул Сергей.

Я бросил майку и достал бритвенные принадлежности. Погляделся в зеркальце. О, боже! Опять из зеркала глянуло грязное, с покрасневшими воспалившимися глазами лицо, с веками, обкусанными мокрецом, со щетиной, облепленной высохшей болотной грязью и остатками водорослей, с расцарапанными пупырышками от укусов комаров. Б-р-р! Смотреть противно на такую морду. Ядренцева права – нельзя пускать в палатку этакую образину!

Намылившись зубной щеткой, я побрился. Моему примеру последовали и Чмых с Зинченко. Одним словом, к вечеру на нас было «приятно посмотреть», как выразилась наша мать-кормилица.

У нас теперь новая забота – кончается запас червей. Как его Серега не растягивает, наживляя на крючок, даже не кусочек червячка, а лишь дух от него, – черви подходят к концу: в пенопластовой баночке, среди мха и земли тоскливо ползет несколько штук.

– Где теперь червей искать? – спрашивает Зинченко. Он у нас главный рыболов, и отсутствие наживки для него страшнее атомной войны.

– Как где? В лесу, – говорит Чмых.

Вообще-то мы уже так привыкли к жареной рыбе, что завтрак без неё – не завтрак. Правда, есть еще запасы рыбы (в большом котле пересыпана солью), но надолго ли? Да и свежая, скворчащая на сковороде, с желтовато-коричневым боком рыба – блаженство!

В лесочке, куда я отошел за дровами, меж деревьев попадаются вскопанные участки земли. Зачем? Сам лес очень мал, несколько десятков квадратных метров. И со всех сторон окружен болотом. Идти-то некуда. Единственное, пожалуй, твердое место – хворостинный причал. Однако, зачем же сдирали мох, копали землю?

«А не добывали ли червей? А что? Вполне вероятно... Со стороны Енисея сюда попасть, наверное, легче. Люди приезжают на охоту и рыбалку. А охота здесь отменная. Не говоря уже о рыбалке. Но, черви в березовом лесу? Нереально! Хотя... место низменное, болотистое... перегной...»

Я принялся топором сдирать верхний слой мха и перегнившую землю. Точно! Вот он... небольшой червяк, стремительно ввинчивается в землю, надеясь еще удрать от меня. Не тут- то было! Попался? Иди сюда.

– Серега, есть черви, – радостно кричу я, подбегая к костру.

– Где? – так и подскочил Зинченко.

Я разжал ладонь, на которой извивался одинокий дождевой червяк.

– Показывай, – Сергей уже схватил топор и огромный кол, валявшийся неподалеку. Чмых взял пенопластовую коробку «под урожай» и мы углубились в лес.

Вначале черви попадались редко, но Зинченко, с его, не мерянной силой, изменил «технологию» добычи, и дела пошли веселее. Вскоре к нам присоединилась и Ядренцева. Она, правда, не копала землю (эту операцию Серега никому не доверял) и не собирала червей, лишь прутиком показывала убегающую «наживку», да ругала нас, если мы не успевали схватить скрывшегося в земле червяка

Впервые за всю экспедицию целый день отличная погода: ярко светит солнце, лишь изредка прячась за небольшие тучки, ветерок с озера разгоняет гнус, мы даже загораем...

День клонился к вечеру. Солнце спряталось за верхушки деревьев, стало прохладнее, и с озера подул резкий, холодный ветер. По небу, совсем низко, едва не задевая верхушки сосен и берез, понеслись тяжелые, рваные тучи.

– Ребята, будет дождь, – сказала Ядренцева. – Сделайте навес над столом. На улице ужинать будем.

– Какой дождь? Что ты паникуешь? – успокоил её Чмых, взял ножовку и принялся пилить дрова.

В экспедицию, кроме топора, мы взяли еще и ножовку. Оказалось, что с её помощью добывать дрова легче и производительнее.

Туч на небе становилось все больше и больше. Они постепенно замедляли бег, расползались по всему небу, заволакивая голубизну, и к тому моменту, когда мы сели за стол (расстеленный на траве полиэтилен), – пошел дождь!

На столе в отдельной чашке салат, тонкими ломтиками нарезан последний хлеб (неприкосновенный запас, который берегли именно для такого случая), горка свежеиспеченных лепешек (ох, наша мать-кормилица!); в котле дымится уха, а рядом аппетитно попыхивает (аж спазмы в желудке) рисовая каша с тушенкой. Посередине этого изобилия, как генерал перед строем солдат, гордо и прямо подняв белую голову, стоит бутылка «русской»!

Есть от чего изойти слюной. И на этот натюрморт начинает капать холодный, мокрый и противный дождь!

– Ты же не обещал дождя! – накинулась на Чмыха Ольга. Я её понимаю. Приготовить такое изобилие и смотреть, как его расквашивает дождь – не дай бог.

– Сейчас, сейчас, – торопливо говорит Чмых, пытаясь своим телом прикрыть продукты.

Зинченко выдернул из-под меня чехол от байдарки и растягивает его над столом. Пять минут беготни, суеты, и дождь нам уже не страшен! Сидим на сухих дровах, используя их вместо сиденья. На «столе» горит свеча, вырывая из мрака красиво убранный стол, наши чисто выбритые лица и струи дождя, потоком проносящиеся за пределами навеса.

– Шеф, произноси речь, – обращается ко мне Ядренцева. О, уже не «Лысый», а шеф! Это прогресс.

Я поднял эмалированную кружку (жаль, в экспедиции нет хрусталя), заглянул внутрь, немного подумал и сказал:

– Ребята. Ну и девчата – тоже. Поздравляю вас с победой. Нас! Мы прошли там, где даже местные жители обещали нам полный крах. Мы преодолели семь шлюзов, половина из которых, в принципе, непроходима. Мы прорвались через мели, завалы, заломы... на веслах прошли почти двести километров, из них сто – против течения. Мы проскреблись через озеро и болото, которое, по крайней мере, сейчас, в малую воду, непроходимо вообще. Несмотря на все трудности, мы не отступили, не вернулись назад... Я предлагаю тост за нас, нашу дружбу, сплоченность и первую, самую трудную часть пути. За вас, друзья! За ваш энтузиазм, веру в победу, настойчивость и целеустремленность.

Выпили. Как голодные волки набросились на еду. Хорошо! Прекрасно! Обалденно вкусно! Ольга решила нас сегодня побаловать принесла от костра целую сковороду жареной рыбы. Ну, воо-о-обще! Не знаю, получил ли бы я такое удовольствие где-нибудь еще? На берегу Черного моря, например? Сомневаюсь. Помнится, в команде спелеологов Красноярска штурмовал я глубочайшие пещеры Кавказа. По окончании экспедиции, остался отдыхать на море, в Сочи. Ну и что? Наскучило загорать, купаться, валяться на берегу, разглядывать (и клеить) девок... уже через три дня, взял билет и укатил домой!

Дождевая вода, скапливаясь на импровизированной крыше, иногда, струйкой стекает на стол. Но она не может нарушить ни нашего волчьего аппетита, ни благодушного, праздничного настроения. Мы только отодвигаем яства от струи и продолжаем насыщаться и переговариваться, вспоминая вчерашний день, наш, почти невозможный прорыв через озеро в Красноярский край.

«Если бы я знал заранее, что глубина озера на выходе в канал менее сантиметра, а вокруг болото и трясина, решился бы организовать экспедицию? Или нет?» сейчас, я все более склоняюсь к мысли, что нет. Не решился бы. Скорее всего, убедил бы себя, что летом, в малую воду озеро непроходимо даже для байдарок.

Итак! Да здравствует наша неосведомленность, отсутствие путеводителей и описаний. И да здравствуют маршруты, на которые никто не приготовил нам карт!

* * *

С утра опять дождь. Теперь мы уже просто не обращаем на него внимания – привыкли. Ну, дождь и дождь. Что тут такого? Завтракаем, загружаем байдарки. Бросаем прощальный взгляд на озеро Кал-То. Из-за ближайших кустов озера не видно, поэтому просто смотрим в «ту сторону» и под аккомпанемент непрекращающегося дождя, садимся в лодки.

Канал поражает красотой: метров двадцать шириной, прямой, как стрела, уходит он за горизонт. Твердые, высокие берега, покрыты молодым сосняком. Они, по всей вероятности, укреплены камнем, которого не видно из-за обилия травы и кустов.

После давешней трясины эти берега просто радуют глаз надежностью почвы. По ним можно смело ходить, не боясь провалиться в трясину.

Правда, воды в канале мало, русло сильно заросло. Местами водяные лилии и кувшинки полностью покрывают воду. Но для нашей команды – это ерунда! Никакого сравнения с озером!

Лодка останавливается – мелко. Я пробую дно веслом. Твердое... вылезаю из байдарки. Вода едва достает до щиколоток, но дно твердое, не засасывает. Берусь за нос байдарки и провожу её через мелкое место. Зинченко пытается встать, чтобы помочь мне.

– Сиди. Сам справлюсь.

Через десяток метров глубина увеличивается, я сильно толкаю лодку вперед и плюхаюсь на сиденье.

Как-то незаметно дождь прекратился. Воды в канале все больше и больше. Мелей больше не встречается. Наш авангард, Чмыховская байдарка, умчался вперед и чуть виднеется на горизонте. Над каналом летают небольшие стайки уток, но изобилия, как на озере, нет.

Ловлю себя на мысли, что в окружающей нас обстановке что-то изменилось, что сейчас она не такая, какой была позавчера, вчера, несколько минут назад. Подплываем к поджидающей нас, байдарке Чмыха. Никак не могу отделаться от ощущения какого-то несоответствия. Делюсь своими сомнениями с ребятами. Они оглядывают небо, воду, берега канала.

– Травы нет, – говорит Ядренцева, показывая на берег.

Ух, ты! Ну да. На берегу канала скошена трава. Именно скошена. Не сгорела, не объедена зверем. Скошена. Кое-где у кустов, где трава не прокошена, она стоит высокая и сочная.

– Выходит, невдалеке люди живут, – оглядывается по сторонам Ольга.

Мы плывем по каналу, подмечая присутствие человека: спиленные деревья, скошенную траву, а вон и копна сена на полянке.

– Парни, течение, – восклицает Чмых.

Действительно, трава, растущая в канале, склонена в сторону нашего движения. Она чуть колышется. Да и лодки, пока мы отдыхали, уже снесло на несколько метров. Никак не могу понять, откуда оно взялось? Почему только сейчас, когда прошли уже половину канала? Откуда берется вода, чтобы постоянно поддерживать течение? Дождь? Ерунда! Но – течение, как ни крути, есть! Чем дальше, тем быстрей. Видно уже небольшие водовороты и завихрения у береговых кустов, да лодки быстро несет вперед, если даже не грести.

Впереди причалена к левому берегу огромная деревянная лодка. Какая к черту лодка – баржа, грузоподъемностью не менее двух тонн! Вот это да! За ней спряталась дюралевая «Казанка». Выше, на самом яру, виднеются крыши двух домов, а впереди – шлюз Касовский! Восьмой шлюз от начала нашего пути и первый в Красноярском крае.

Шлюз, по всей вероятности, действующий. Он перегорожен толстыми плахами. Сейчас несколько верхних плах снято, и через затвор широким метровым водопадом перетекает вода, бурля и вспениваясь в нижней части шлюза. Так вот откуда течение в канале – открыт шлюз

Опять таскаться! Выгружаем вещи возле баржи и поднимаемся на яр.

На высокой поляне стоят три дома, два из которых новые – еще желтеют свежими бревнами. Между ними, на деревянном фундаменте удобно устроилась бензиновая электростанция, от которой к каждому дому тянутся наброшенные на шесты провода. Рядом бродят коровы, десяток белых гусей. Тут же на земле лежат две сибирские лайки, совершенно не обращающие внимания на пришельцев.

По мелкой, какой-то домашней, траве от дома идут к нам трое мужчин.

– Здравствуйте, – мы пожимаем каждому руку. Подходят еще двое. На мой взгляд, это отец и четыре сына, уж очень они похожи друг на друга. Да и одеты в одинаковую форму сибирских староверов: резиновые сапоги, темно-серые брюки, серый пиджак, фетровая шляпа... У всех окладистая рыжая борода. Староверы не сбривают бороду до рождения первого сына. А потом, – так и привыкают.

– Как называется поселок? – спросил я бородачей, чтобы только завязать разговор.

– Ентот? Казанцево, – ответил старший.

– Народу много живет? – спросила Ольга.

– Народу-то? Нет. Я и сыновья с женами. Потеряевы наша фамилия. Нонче переехали.

– И зачем переехали? – поинтересовался Чмых.

– Тоись, как это зачем? Нешто не понятно? Жить. Охотники мы. В Туруханском районе, стало быть, раньше жили, дак ить там – заповедник будет... ну и отобрали угодья наши... охотничьи. Пришлось, стало быть, ново место искать. Не ведаю, кока будет здеся охота? Пока обживамся мало-помалу. А вы, небось, с озера?

– Да, с Кети пришли.

– О-о-о, молодцы. Туристы, аль охотники?

С каждым словом рыжая окладистая борода главы семейства слегка колыхалась, приоткрывая лацканы пиджака. Его сыновья почтительно стояли на полшага сзади отца, легонько поглаживая бороды.

– А это Малый Кас? – спросил я, показывая на реку ниже шлюза.

– Не-е-е... Речка Казанцева. Кас через два километра. Он оттель, с запада текёт...

– Утка-то на озере шландает? – поинтересовался один из бородачей.

– Видимо-невидимо! – восторженно воскликнул Зинченко.

– Ладно. Это ладно. Куда теперь путь держите?

– В Красноярск.

– Вы, это... купите нам патронов... – попросил старший.

– Каких патронов? – не понял я.

– Дак... папковых. Двенадцатый калибр. Сотни три – четыре...

– Куда вам столько?

– Сами речали: «видимо-невидимо», а чем бить? В избушке медведь разобрал крышу, – патроны и отсырели.

– Не продадут нам. Ни ружей, ни охотничьего билета...

– Ну, не можете, дак не надо. Скоро и Федор ехать будет в Ярцево...

– Вы это... робятки, плыли бы дальше, пока шлюз приоткрыт. Васька шитиком толь ташшит. Пока вода больша, вам ба успеть. Индо в одночасье помельчат.

Несмотря на большое расстояние, это было наше самое легкое «таскательство». Пять бородачей в один прием подхватили груз, и через двадцать минут мы были уже ниже шлюза, в речке Казанцевой.

Я назвал её речкой. Пожалуй, это неверно. Перед нами – ручей. Неширокий. Между берегами едва ли наберется два метра. И это сейчас, при открытом шлюзе. Как же, черт возьми, проходили корабли? Этот же вопрос задал мне Зинченко. В ответ я только беспомощно развел руками.

– Но, тем не менее, баржу выше канала видел? Значит, бывает большая вода и здесь. Может, только недолго? Да и смотри на берегу, уже развалилась, наверное, столетняя баржа.

Послышался дробный стук подвесного мотора и снизу, из-за поворота сквозь высокую траву по берегам ручья, показался высокий нос деревянной лодки.

– Плывут?! Никак весь шитик пригнали, – удивился и обрадовался старший.

Управляли шитиком два бородача в такой же униформе. Один из них, на корме громадной лодки, и держал румпель «ветерка», работающего на малых оборотах, другой был на носу лодки и поминутно соскакивал, отталкивая нос шитика от берега на фарватер, так как он иногда просто не вписывался в повороты реки.

Шитик, по-моему, очень уж ласковое название для такой огромной посудины. Он доверху нагружен рулонами рубероида.

– Много привезли? – поинтересовался, глава семьи, когда они подплыли и заглушили двигатель.

– Весь, что был в магазине, – ответил первый из сидящих, мокрый по пояс.

Парни выскочили из шитика, поздоровались с нами за руку и ушли наверх к домам, другие принялись разгружать рулоны. А мы загрузили байдарки, попрощались с семьей охотников и отправились в дальше.

«Прекрасно. Значит, вырвались в населенные места? Значит, больше не будет заломов? Конечно! Раз на таком огромном шитике можно проплыть, нашим байдаркам, вообще, море по колено? Ну, конечно же! Стало быть, теперь нам остается сотни три километров вдоль да по течению? Плыви себе спокойненько. Можно даже не грести. Течение само принесет. Если, предположим, скорость течения десять километров в час, то, даже не замочив весел, мы в день будем проскакивать семьдесят-восемьдесят километров?» – мне даже стало немного грустно. Кончается наша экспедиция. А жаль. Хоть и трудно было, но интересно! А теперь? Скукотища! Плыви себе, как ... в проруби!

Нам крупно повезло, что Потеряевы пустили воду. Иначе, пожалуй, тащили бы байдарки и груз по берегу, аж два километра, до реки Малый Кас.

На первом же повороте наш флагман, не подрассчитав маневр, наехал на берег и врезался форштевнем в высокую траву. Мы с Сергеем притормозили, и от души посмеялись над «галерниками», которые даже повернуть корабль не могут! Они молчат и пытаются дать задний ход, одновременно выясняя, кто из них неправильно греб? В этом смехе не было злорадства или издевательства. Так вырывалось наше радостное настроение от преодоленного пути, оттого, что вырвались-таки в «населёнку». Вскоре они выдернули нос из цепкой травы и скрылись за поворотом. Серега еще посмеялся над «чайниками» взмахнул веслом, и... наша ладья влетела в то же место! Что ж нам оставалось? Только похохотать над собой, и постараться не сообщать Чмыху об этой оплошности!

По моим представлениям, даже очень узкая река – это хотя бы пять-шесть метров ширины. На Казанцевой же, с берега на берег можно просто перепрыгнуть (даже без разбега). И все два километра мы гребли, отталкиваясь не от воды, а погружая весла в густую траву и кусты. Руки от такой гребли быстро устали, поскольку весла пришлось держать едва ли не над головой. Местами байдарка даже терлась бортами о противоположные берега и не вписывалась в повороты.

Я сижу в байдарке, машинально, чисто автоматически гребу и любуюсь природой. Дождя давно нет, комаров тоже. Дует прохладный ветерок. Вдоль Казанцевой, насколько мне видно сквозь высокую траву, нет такой дикой природы, что сопровождала нас в Томской области. Здесь вдоль берегов тянутся поляны, на которых заскирдовано сено. Часто проплывают небольшие березовые рощи.

«С груздями, наверное? А не побродить ли с корзинкой? Нет, надо торопиться».

Думаю о погоде, грибах, смотрю по сторонам, отталкиваюсь веслом от берегов, но какая-то мысль, даже не мысль, что-то непонятное свербит в мозгу: «Плохо». Не пойму, почему мне так неуютно после встречи с Потеряевыми? И почему именно после встречи с ними? Плохого они ничего не сделали. Наоборот – помогли перенести груз, воду пустили в ручей. Вроде бы все хорошо, все правильно. Откуда же эта неудовлетворенность, чувство вины перед кем-то? И вдруг меня озарило... Патроны! Перед глазами встало озеро и несметное количество уток на нем. Вот что меня тревожило, вот перед кем чувство вины! Недолго, стало быть, уткам, гусям, лебедям кружить и плескаться в воде. Уже не будет радовать глаз обилие жизни. Перестреляют, к чертовой матери! Что попишешь? Жизнь, есть жизнь. Но... жалко!

С точки зрения любого обитателя тайги, не медведь – главный хищник в лесу. Человек! Истребитель всего живого. Мало ему сетей, ружей, спиннингов – по осени еще и подчистую выбирает корм, который природа заготовила для животных. И ведь не только съедает, что может вместить в себя – хапает в корзины, мешки, ведра все: ягоды, грибы, орехи... И забирается же в такие уголки, куда и медведь-то не всякий забредет. Хорошо, хоть траву не съедает. Не съедает? А сено? Откуда сено берется? Подчистую скашивает. А уж когда наступает сезон сбора кедрового ореха – канонада от удара «колота» стоит от границ Монголии до тундры! И ругает при этом белку, кедровку, бурундука, для которых это главный корм: «Гнус, проклятущий – всю шишку спустил!» а потом сам же и удивляется – почему живности в тайге не осталось? Скоро вообще всю живность занесем в Красную книгу?

* * *

Занятый этими невеселыми мыслями, я не заметил, что ручей кончился, и мы въехали в реку Малый Кас. Широкая (по сравнению с Казанцевским ручьем), с невысокими берегами и почти стоячей водой. Серая, с коричневым оттенком мутная вода. Кроны осин и берез свешиваются над водой, не переплетаясь наверху, как на Ломоватой или Язевой. Так что небом и солнцем (если таковое будет) мы теперь обеспечены. Поляны по берегам кончились, и опять нескончаемой лентой справа и слева тянется безмолвная тайга.

Истосковавшиеся по простору байдарки летят по реке, как скаковые лошади. Иногда с разгона выскакивают на мель, но дно твердое, песчаное, так что ничего плохого не происходит. Лишь бы не корчи и затопленные деревья. Не дай бог на такой скорости налететь. Неминуемая пробоина. Клей, конечно, есть, но остановка, заклейка, сушка... время жалко!

Два года тому, в верхнем течении Маны, у нас уже случалась неприятность: в каменной шивере Чмых на секунду отвлекся от управления, и наша байдарка выскочила на подводный камень, Она резко остановилась, и наполнилась водой.

– Пробоина, черт возьми! – прокричал мне Чмых (будто я сам не вижу, если уже по пояс сижу в воде).

Я вылез из байдарки на этот же камень. Вода едва доходила до колена, но тугое течение так и норовило свалить.

– Потащили!

Немного приподняв, ставшую вдруг непомерно тяжелой, байдарку, мы начали толкать её в сторону недалекого (к счастью) берега. Но, едва кончился предательский камень, мы с Толиком ухнули по самые... в общем – не достали дна! Пришлось плыть поперек коварного течения, да еще толкать перед собой наполненную до краев байдарку. Мы, таки, не упустили её и (хотя и под водой уже) притолкали к берегу!

Неистовое течение сдернуло тогда со Чмыха сапоги. Почему ему не везет именно с сапогами? То прожжет, то утопит?

На разборку, просушку, зашивание и заклейку байдарки мы потратили тогда два дня. И все равно с тех пор его байдарка слегка протекает.

Правда, глубина Малого Каса небольшая, течение слабое, так что утонуть не утонем, но тратить день на заклеивание пробоины – ох, как не хочется!

Показался шлюз Марьина грива. Возле него тайга немного отходит от реки. Перед шлюзом красивый травянистый пригорок.

На правом высоком берегу дом, рядом сараюшки, огород и стог сена. Все же въехали мы в населенные места, раз все чаще попадается жильё.

Несмотря на красивое название – Марьина грива – проплыть шлюз на байдарках невозможно – опять «таскаться»

Кстати, похожими плотинами с запорами из толстых досок, уже в советское время, в нескольких местах была перегорожена Базаиха. Та самая Базаиха, которая впадает в Енисей в черте Красноярска. Но использовались они не для судоходства, а для набора воды при молевом сплаве леса. Когда лес в верховьях Базаиха кончился, молевой сплав по Базаихе прекратили, объяснив это просьбами трудящихся, борьбой за сохранность природы, возрождением нерестилищ хариуса...

Из высокого дома над шлюзом, появляется высокий крепкого телосложения мужчина, в черной телогрейке и болотных сапогах. Приложив к глазам ладонь, смотрит в нашу сторону и, видимо решившись, переходит вброд реку к нам. Разговорились. Его зовут Владимир. Он начальник и, одновременно, единственный работник водомерного поста «Марьина грива». Раз в месяц данные поста отправляет он в Енисейск, откуда и получает небольшую зарплату. Судя по всему, у него философский склад ума.

– А не скучно? – спросил его Серега.

– Пытался я жить и работать в поселке, и даже в городе. В Енисейске. Но, не могу без тайги, без настоящей охоты, рыбалки и таежного одиночества.

Все же чувствуется, что он рад общению, встрече с новыми людьми. Сейчас он говорит и говорит, почти не слушая нас. Вроде, торопится выговориться, пока мы не сели в лодки и не уплыли из его тихого таежного счастья. А может, он просто старается убедить не только, нас, сколько себя, что по настоящему счастлив здесь, наедине с женой, шлюзом, водомерным постом и тайгой. Чудится в его больших карих глазах какая-то невысказанная тоска, хотя веселым голосом уверяет нашу компанию, что не сможет жить в городе с его шумом, дымом, стрессом, обязательностью трудового режима. Его пространную речь перебивает беспардонный Чмых:

– Ты нам хлеба на дорогу не дашь?

Владимир, как бы, просыпается от своих мыслей, высказываний:

– Чего? Хлеба? Конечно, конечно. Сейчас принесу...

Он уходит через реку к своему дому и тут же возвращается, неся три огромных, еще горячих булки. Они источают такой чарующий аромат, что у всех непроизвольно потекли слюнки.

– Возьмите. Жена только выпекла.

Прямо и не знаю, как благодарить за такой подарок? Свежего хлеба мы не пробовали уже... долго, одним словом.

Поблагодарив, мы расспросили его о предстоящей нам дороге.

– До Большого Каса семьдесят километров, и ни одной деревни, – объяснил он. – Отсюда все шлюзы проходимы, заторов нет. На моторках ходят. В устье – небольшая деревня Александровский шлюз. Ну, по Большому Касу двести километров, тоже без деревень. И по Енисею, до Ярцево, – сорок. Так что вам еще более трехсот километров плыть.

– Ничего, проплывем, куда деваться?

– Может, останетесь? Скоро вечер. Переночуете у меня, – предложил Владимир.

– Спасибо. Плыть надо. Сегодня еще десяток километров одолеем. До свиданья.

Мы уселись в байдарки, и до самого поворота я видел стоящего на яру начальника водомерного поста «Марьина грива».

после разговора с Владимиром, на меня навалилась какая-то меланхолия, апатия. Я вяло двигаю веслами, почти не помогая Сереге. Или это накопившаяся за экспедицию усталость?

В полукилометре ниже шлюза, на правом берегу, сам водомерный пост. Об этом извещает большой деревянный щит белого цвета, на котором неровными буквами синей краской написано: «Водомерный пост Марьина грива». Поразительно, какие объективные данные по уровню воды снимает Владимир, если бородачи на Касовском по своему усмотрению и желанию регулируют этот самый «уровень» затвором своего шлюза?

Проплыли еще десять-двенадцать километров и остановились на ночевку на песчаной косе. И это рыбалка? В чем причина? Такая же равнинная река, такой же пляж, как на Кети, даже такая же мутная (после дождей) вода, а рыба клюет редко-редко, и то – не крупная. Никакого сравнения! То ли дело на Ломоватой! Язевой!

Пойду – ка, поброжу по тайге.

Ни грибов, ни черта нет. присел отдохнуть на поваленную сосну. Просидел тихонько, не шелохнувшись несколько минут. Живность, попрятавшаяся было при моем появлении, успокоилась. О чем-то запела невидимая в ветвях птица, на соседней сухостоине громко задолбил дятел, что-то скрипяще-задорное прокричала пролетающая кедровка. На корневище моего дерева выскочил небольшой светло-рыжий бурундук с тремя темными полосками вдоль спины. Выскочил, огляделся по сторонам близорукими глазами и побежал по коричневому стволу в мою сторону. Не добежав до меня метра полтора, он резко остановился. Маленькие черные глазки недоуменно уставились на меня: «Что такое? Откуда появилась эта громадина? Пень? Нет? упало еще одно дерево? Или враг?! Бежать надо, бежать!»

Бурундук резким скачком развернулся и, семеня коротенькими ножками, убежал на край дерева. Остановился. С безопасного расстояния вновь уставился на меня. Видно, что в нем борются два чувства: страх и любопытство. И какое же победит? Я сидел, не шелохнувшись, даже, по-моему, забыл дышать! Бурундук тем временем решился рассмотреть меня поближе и начал медленно, осторожно приближаться. По темно-коричневому стволу, мелко-мелко подрагивая от страха, двигался, почти полз темно-рыжий комочек с черными бусинками глаз, немигающе уставившихся на меня. Вот он все ближе... ближе... остановился. Продвинулся снова... готовый каждую секунду умчаться за спасительный комель. Дрожа всем телом, он буквально подполз вплотную ко мне. Потрогал полу штормовки миниатюрной лапкой. Наверное, что-то в ней ему не понравилось, и он стремглав бросился назад. Отбежав до комля, бурундук ловко скатился на землю, и обежал меня на порядочном расстоянии. Я с шумом выдохнул и убил присосавшегося к шее комара.

* * *

Мы уже настолько привыкли к непогоде, что на дождь почти не обращаем внимания. Нам уже начинает казаться, что дождь это нормальное состояние погоды, а солнце на небосводе – атавизм! За весь дождливый день мы прошли километров 35-38. если и дальше будем двигаться такими темпами, плыть нам придется долго. Надо торопиться. Необходимо увеличить дневной пробег километров до сорока-пятидесяти. Примечательного ничего не происходит. Медленно разворачивается панорама с мутной водой, печальной тайгой по берегам, мрачным и тоскливым дождем, которому надоело просто падать сверху, и он просто повис между серой рекой и серыми тучами, превратившись в изморось. Мокро... скользко... мерзко... противно. Кожаные перчатки превратились в кисель грязно-черного цвета, по животу и спине стекает холодная струйка. Правда, комар не пристает. Зинченко натянул на себя две куртки и стал еще толще. Ядренцева укрывается полиэтиленом, который мешает грести. Один Чмых объявил непогоде «тотальную» войну и не обращает на дождь никакого внимания. Кудрявые волосы намокли и слипшимися кольцами свисают на плечи. Сорочка окончательно пришла в негодность: спинная часть разорвана вдоль, так, что только воротник, да две пуговицы впереди, не дают ей развалиться окончательно. Брюки у него тоже промокли, в правом (сожженном еще на Ломоватой) сапоге вода. Но он не унывает, размеренно работает веслом, уговаривая Ядренцеву: «Ты, мать, отдохни». И не надоело ему ворочать веслом? Лично у меня к вечеру руки страшно устают, а пальцы с трудом разгибаются. Для меня плыть по течению оказалось даже труднее. Изматывает монотонность однообразной работы. Километров через пять – шесть в русле встречаются толстые колья, забитые в дно в метре друг от друга, поперек всей реки. Зачем? Непонятно!

Наконец, на второй день пути, загадка кольев разъясняется – к кольям привязаны сети! Поперек всей реки! Они и нужны-то, чтобы сети не уносило течение! А мы-то голову ломали. Теперь понятно, почему в Малом Касе мало и рыбы! Все-таки оригинально устроился человек по отношению ко всему живому: вначале выловит всю рыбу, повыбьет зверя, птицу, а потом заносит остатки в Красную книгу и неустанно охраняет!

На ночевку встали по Ольгиным часам. Она достала их из рюкзака, завела и поставила, мне кажется, сверяясь с солнцем (или дождем?).

Что-то рановато, по-моему, остановились. Но дождь так надоел, что лучше уж у костра... Сделав необходимые бивачные работы, плотно поужинав, в двадцать два часа (по Ольгиному времени) улеглись спать.

Лежим. Вздыхаем. Что-то не спится. Может, сильно плотно поели? За стенкой дождя не слышно. Иссяк? В палатке душно, непродышно. Открыть бы дверь, запустить хоть немного свежего воздуха? Невозможно: за палаткой ровный гул – «кровопивцы» обрадовавшись, что кончился дождь, собрались перед входом и ждут, когда мы не вытерпим и приоткроем дверь.

– Не спится? – раздается голос Чмыха.

– Нет, отвечаем все трое.

– Давайте, хоть сказки рассказывать, что ли?

– Рассказывай.

Некоторое время стоит тишина. Голос Зинченко спрашивает:

– Почему не начинаешь?

– Не помню ни одной.

– Зачем предлагал?

– Думал, вы помните. Давайте тогда в карты... при свечах.

Мы садимся в кружок, привалившись спинами к скатам палатки. Посередине ставим две свечи, начинаем играть. Карты отсырели и разлепляются с тихим треском. Играем экипаж на экипаж. Игра идет с переменным успехом. Свечи между нами, поэтому перед каждым ходом приходится вытягивать карты вперед, иначе их просто не видно, так что все знают карты друг друга, хотя и уверяют, что принципиально не заглядывают в чужие. Куда там!

От свечей в палатке стало еще жарче. Игра надоела, попробовали снова уснуть. Не идет сон и все тут. Жарко, душно. Наконец забываюсь в какой-то кошмарной дреме. Оказалось, что наша мать-кормилица, поставила стрелки на пару часов вперед, и мы улеглись не в десять вечера, а в восемь! Правда, выяснилось это только на другой день. И какой же, даже очень уставший человек, уснет в такую рань?

Утром с трудом продрали глаза аж в одиннадцать часов (по Ольгиным часам). Парни ходят по лагерю, как сонные мухи.

Тем не менее, сегодня прошли два шлюза Налимный и Георгиевский. Оба шлюза прошли очень легко: широкий створ, небольшой уклон, ровное сильное течение и никаких препятствий.

Впереди, с правого берега, показался высокий песчаный яр, над которым видны крыши домов – это деревня Александровский шлюз. Наконец-то мы, как белые люди, зайдем в магазин, купим хлеба, продуктов... Хлеб, которым одарил нас Владимир на Марьиной гриве, давно кончился, и, кроме того, хочется чего-нибудь такого этакого...

Идем по деревне. Поскрипывают деревянные тротуары. Или это ноги, отвыкшие от ходьбы? С магазином, конечно же, не повезло – закрыт! Продавец уехала по своим делам, и раньше чем через пару дней не вернется. Вот ведь невезуха!

У высокого кирпичного дома замечаем женщину. Просим у неё хлеба и чего-нибудь из продуктов. До сих пор я с благодарностью вспоминаю незнакомую женщину, снабдившую нас хлебом, свежей картошкой, огурцами, луком, молоком. Хлеб вся деревня печет свой, и мы успели как раз к выемке его из печи. Трудно даже передать аромат свежеиспеченного деревенского хлеба, а прожаренная желто-коричневая корочка сама просится в рот. Нутром, печенкой чувствую, как приятно она будет похрустывать на зубах. От одного взгляда на хлеб и молоко, свежую картошечку, мой рот до отказа наполнился слюной, и я просто потерял дар речи, доверив расчеты с хозяйкой толстокожему Чмыху. Хозяйка наотрез отказалась брать с нас деньги, и только после долгих уговоров, взяла-таки три рубля.

В полукилометре ниже деревни, Малый Кас вкатился в реку Большой Кас. Да, это тебе не Ломоватая или Язевая. Большой Кас, как и подобает уважающей себя реке, медленно и важно несет свои воды к Енисею.

* * *

Обь-Енисейский соединительный водный путь построен. Но что это дало Сибири, России? Практически ничего. Уже тогда, столетие назад, горько, но метко окрестили его «бессильным и бесполезным недоноском смелого и обширного проекта...» И даже в настоящее время, несмотря на имеющуюся Транссибирскую железнодорожную магистраль, надобность в водном пути с Оби на Енисей не отпала.

В 1903 году инженер путей сообщения С.А. Жбаковский в выпуске «Обь-Енисейский водный путь» писал: «О конкуренции с железной дорогой не может быть и речи: груза хватит не только для двух путей. Груз этот распределился бы самым естественным образом: более дорогой и требующий срочных передвижений пойдет по железной дороге, дешевый и громоздкий по водному пути...»

В 1913-1914 годах Министерство путей сообщения направляет экспедицию под руководством Е.В. Близняка для изысканий улучшенного варианта Обь-Енисейского водного пути. Этой экспедицией было рассмотрено три варианта соединительного Обь-Енисейского пути:

1. По ныне существующему пути (Кеть–Кал-То–Касский вариант).

2. Кеть–Сочур–Кемский вариант.

3. Кеть–Тыя–Кемский вариант.

По всем трем вариантам водный путь должен пропускать суда длиной 100, шириной 15, осадкой 1,7 метра, грузоподъемностью 2000 тонн. Впечатляет? Это же размеры и тоннаж больших теплоходов, работающих в настоящее время на Енисее!

Но (невезение!), начавшаяся первая Мировая война помешала реконструкции канала, а после войны, революции, разрухи, о нем как-то забыли.

Уже после Великой Отечественной войны о канале заговорили вновь. Доктор биологических наук Г.В. Крылов писал: «Идея сооружения по этой трассе большого судоходного канала комплексного значения возникла вновь. Его строительство позволило бы создать между Обью и Енисеем прямой водный путь протяжением 600 километров, который сократил бы провоз груза из бассейнов Ангары и Енисея на полторы-две тысячи километров».

В. Тарасов в книге «Хождение за девять рек» о канале написал следующее: «Если расчистить и углубить эту дорогу, построить на ней шлюзы и плотины, чуть-чуть помочь природе – получится великолепная голубая дорога – дешевая, мобильная и, учитывая скорости современных судов, достаточно быстрая».

Я думаю, настала пора всерьез подумать о восстановлении Обь-Енисейского канала в новом, улучшенном варианте. И не только я. У писателя Ж. Трошева читаем: «Проектировщики новых гидросооружений считают, что Обь-Енисейский канал будет возрожден, реконструирован и еще сыграет свою роль в народном хозяйстве страны...»

Да и в 1984 году газета «Лесная промышленность» писала: «У ленинградских проектировщиков уже готовы чертежи реконструкции Обь–Енисейского канала, а институт геологии и геофизики Сибирского отделения АН СССР разработал проект единой водно-транспортной магистрали страны...»

Я бы считал, для дальнейшего развития производительных сил Сибири, между Обью и Енисеем необходимо построить не один, а несколько соединительных каналов.

Восстановление канала – дело, может, и недалекого, но все же будущего, а пока турбизнес может проложить по тем безлюдным местам лодочно-байдарочный маршрут «Обь-Енисейским водным путем» с ночевками в палатках, вечерами у костра, сибирской баней у шлюза Новый стан, отменной рыбалкой, сбором ягод, грибов... Туристы (в том числе и зарубежные) смогут проплыть несколько тихих, задумчивых рек, переходя из одной в другую, прямой, как стрела, восьмикилометровый канал. Они будут с изумлением взирать на буйство жизни озера Кал-То, где непуганые утки и гуси, со свистом и шелестом, проносятся над головой и шлепаются рядом с лодкой. Притихшие они будут грустить на заброшенном кладбище бывшего поселка Новый стан, своими руками трогать замшелые, почерневшие от времени бревна шлюзов, построенных более ста лет назад; подивятся мастерству и умельству предков.

Кроме того, краеведческий музей должен, мне думается, иметь отдельную композицию по Обь-Енисейскому водному пути, потому что сейчас, по прошествии более ста лет, он стал одной из страничек истории освоения огромного края, величественным памятником мужеству сибирских строителей.

Все же, лед тронулся! Краевое отделение общества охраны природы приняло решение (после моих настойчивых просьб) объявить Обь-Енисейский соединительный водный путь историческим памятником трудовой деятельности человека и мне поручено составить его описание и сделать фотографии.

* * *

Стоит отличная погода: вовсю жарит солнце, на небе ни облачка. Вероятно, природе тоже радостно, что мы вырвались из плена девяти рек. Встречу Большого Каса отметили обедом. На ровном чистом берегу, где вместо высокой травы, кустов и валежин – отличная лужайка. Такие красивые участки нам встречались не часто, точнее – не встречались вообще. Много ли надо путешествующему? Огурцы, молоко, масло, свежий хлеб!!! М-м-м, объедение! И пусть себе живот урчит и возмущается. Это будет потом, а сейчас – прекрасно!

Плывем мимо огромных песчаных пляжей. Так и тянет остановиться, побегать по песочку, порезвиться, тем более ярко светит солнце, даже песок слепит глаза. Настроение – радостное!

Последний этап. Последние триста километров – и мы дома! Так и хочется совершить что-нибудь такое...

– Эй, на барже! Лом не проплывал?

С соседней байдарки кричат в ответ тоже что-то очень веселое.

– А не пора ли в баню?

– Пора, пора, – кричит Ядренцева. – Натопим?

– Камней нет. Только песок. Как пар добудем? – интересуется Серега.

– Ну и хрен с ним. Обойдемся без пара. Приставай!

Лодка тыкается носом в песок, выскакиваем на берег.

Через десяток минут вещи разбросаны чуть не во всю длину огромного пляжа. Высушить их после Больших Дождей – первое дело! Байдарки вытащены далеко на берег, ярко пылает костер, нагревая воду во всех котлах. Мы, раздетые до плавок загораем, бегаем по песку, таскаем дрова к костру. Недалеко от реки в песок воткнуты четыре весла. На них натянута палатка и оба байдарочных чехла. Это примитивное сооружение загораживает моющегося от пляжа и костра. Со стороны реки наша «баня» открыта, но мы спокойны – за последние два дня мы не встретили ни одной лодки, да и за предыдущие недели – тоже. Так что опасаться нечего.

Первая партия воды готова. В «баню» уходит Ольга. Стоим у костра, ждем своей очереди. Из-под навеса видны плотные, загорелые ноги, по которым струями стекает мыльная пена. Серега готовит удочку, Чмых что-то сушит у костра, не веря в то, что солнце сделает эту работу быстрее и лучше.

Сухого плавника вокруг множество, поэтому дров не жалеем, и вскоре новая партия воды готова. Забрав котлы, в баню иду я. Серега с Толиком вдвоем намыливают и трут мне спину, поливают из котла обжигающей кожу водой. Хо-ро-шо! Чувствую, как грязь вместе с многодневным потом и усталостью покидает тело, стекает пенной водой, впитывается в песок. Благодать! С паром было бы, конечно, лучше, но... камней нет, да и топить долго бы пришлось. Сойдет и так.

После бани уже бегать и петь не хочется. Во всем организме какая-то приятная истома, расслабление...

Отличный день и заканчивается отлично: жареные грибы (это я ненадолго прошвырнулся по тайге), малосольная щука (спасибо нашему рыбаку), горка горячих оладий (ну, мать-кормилица!) не считая супа с тушенкой. Счастливый день постепенно переходит в тихий, теплый вечер. Гнуса нет. горит костер, мы развалились вокруг него, наслаждаясь красивым закатом, индийским чаем, легкой беседой.

* * *

Я уже писал, что Обь-Енисейский канал – не только путь из одной водной системы в другую, но и путь от прошлого к настоящему нашей Родины. Частица нашей истории, забывать которую нам никак нельзя, если хотим сохранить свою культуру, свою сибирскую самобытность. Мы должны полнее познавать свое прошлое, изучать корни, «откуда есть, пошел люд сибирский».

Смотрите, какой парадокс – в школе мы изучали (нет, проходили) историю Древнего мира, французских королей, русских царей, но в обширной школьной программе нет такого предмета, как история родного края. В результате мы больше знаем, к примеру, о постройке пирамиды Хеопса, чем о местонахождении «Златокипящей Мангазеи». Обидно? Конечно! Сколько пота и крови, сколько жизней потребовалось отдать нашим предкам в эпоху заселения Сибири?! Сколько уникальнейших сооружений создано руками, да, именно руками, наших отцов, дедов и прадедов! И все это забыто, заброшено! О существовании Обь-Енисейского канала мало кто знает даже из жителей Красноярска, зато «путь из Варяг в Греки» – у каждого на устах.

Для тех же американцев колонизация (почему-то они не боятся этого слова) Дикого Запада в каких-то чертах схожа с движением России на Восток к Великому Восточному океану. Так у них эта самая колонизация отражена в сотнях книг и кинофильмов... вспомните, хотя бы Ф. Купер, Л. Ламур... А у нас? Даже эту историко-художественную повесть я так и не смог «пробить» в книжном издательстве (хотя она стояла в плане на 1991 год). Да и много ли есть у нас книг, фильмов по истории освоения Сибири? На пальцах пересчитать... хотя наша история гораздо богаче героическими и трагическими эпизодами, чем американская.

Еще в царское время передовые люди мечтали о создании единой истории освоения Сибири. Так в 1883 году Императорская академия наук приняла капитала 10 000 рублей, пожертвованного гражданином А.М. Сибиряковым для учреждения премии его имени за оригинальную работу по истории Сибири. Но... с победой советской власти, этот капитал бесследно исчез...

В наше время есть «История Красноярского края», учебное пособие по краеведению. И что? В нем нет ни одного! слова об Обь-Енисейском канале. Ни одного! вероятно, от каменного века до наших дней произошло так много больших и малых исторических событий, что о каком-то там «канале» не вспомнили. Жаль! Очень жаль!

Да что говорить о канале, если строительству Транссибирской магистрали в этой книге отведено... всего несколько строчек: «Постройка транссибирской железнодорожной магистрали началась с 1891 года. На строительстве среднесибирской линии было занято до 30 000 человек. Первый пробный поезд пришел в Красноярск 6 декабря 1895 года. К 1898 г. завершилось строительство ж/д. моста через Енисей. Путь вначале был одноколейным». И все! ВСЕ! Все о самой протяженной магистрали, об уникальнейшем сооружении, до сих пор не превзойденном НИКЕМ в скорости прокладки. Вдумайтесь! 5 верст в день! 10 000 километров за 7 лет! Нам есть чем гордиться! Мировая практика не знала таких высоких темпов строительства железных дорог. Даже иностранные инженеры в начале двадцатого века единодушно отмечали, что только что построенная аналогичная дорога в Канаде, связавшая побережье Тихого океана с Атлантическим была короче Сибирской. Однако и она строилась дольше, стоила дороже, и качество работ в значительной мере уступало Русской магистрали.

* * *

Второй день плывем по Большому Касу. По обоим берегам снова непролазное море тайги. Опять ни одной полянки, лишь иногда ярко-зеленая краска леса сменяется пепельно-серым массивом выгоревшей тайги, с сухими, обгоревшими деревьями. Что делают страшные таежные пожары! Но, снизу от земли, заполняя все пространство, уже лезет напористый труднопроходимый подлесок. Но сколько десятков лет понадобится ему, чтобы восстановить лес после пожара? Подумать страшно!

Над водой склонился кедр, верхушка которого усыпана шишками. Сразу захотелось кедровых орешков...

–Лысый, давай я слажу на дерево, – предлагает Чмых.

– Лезь. Скидывай их прямо в воду, а мы подберем.

«Быстрый, какой! Уже на дереве. Подплывем под кедр, шишка прямо в лодку нападает», – мечтаю я.

– Что это там? – Зинченко показывает наверх. Среди ветвей висит большой, размером с футбольный мяч, шар серо-пепельного цвета. Внутри его идет какая-то возня: шар слегка подрагивает, изнутри слышно тихое гудение.

– Осы. Осиное гнездо.

– Кучерявый, срочно назад! Осиное гнездо над тобой. Бегом, а то сожрут!

Вниз Анатолий лез в несколько раз быстрее, чем наверх. Еще бы. Из такого футбола их налетит не меньше тысячи! Кстати, осы уже начали проявлять беспокойство, и с десяток их вылетел, должно быть, на разведку.

Последние метры Чмых просто скатился с дерева, обламывая по пути ветки, прыгнул в лодку, и она понеслась прочь, обгоняя налетевших ос. А не пчелы ли это были? Выяснять некогда, наша ладья тоже стремительно удалилась от кедра.

Сегодня ночуем на галечной косе. Это первые камни за всю нашу экспедицию. До чего же хорошо! Песок не скрипит на зубах, не лезет в кашу, в спальник, за шиворот... А как приятно камушки поскрипывают под ногами. Правда, коса меленькая, всего с десяток метров, а дальше опять песок! Неширокая галечная полоса уходит под воду. Смотрю на течение. Вдруг из воды до середины своего серебристого тела выпрыгивает рыба.

– Серега, хариус!

– Не...е...е. елец, скорее всего. Не живет хариус в песчаных тихих реках. Ему подавай холодные, порожистые... реки с прозрачной водой. Хотя жареный, он – объеденье!

Серега быстро соорудил «мушку», использовав крючок и прядь чмыховских волос. Я решил пробовать на червяка. Один заброс, другой... течение быстрое, поплавок буквально, проносится передо мной. Правее меня из воды выпрыгнул хариус. Я тотчас чуть выше этого места забросил снасть. Поплавок поплыл вниз, увлекаемый течением. Неожиданно он дернулся и стремительно, без всплеска ушел под воду. Я подсек. Есть! Опять радостно забилось сердце. Подвожу рыбину к берегу. Рывок. На камнях у костра бьется красавец хариус, с раскосыми глазами, с радужными пятнами на плавнике. До ужина нам удалось поймать еще трех хариусов, как мне кажется, весь наличный запас этого вида рыб на единственной галечной косе. На высоком яру, над галечной косой, в продуваемом сосняке нашлось много (ужасно много) брусники. Но собирать её руками никто не захотел. А «хапалки» мы не имеем. Насобирали только для чая и вновь к своим лодкам, к костру, в рыбалке... Ну, вот. Скоро, уже скоро Енисей и ... конец нашей экспедиции. Скорее бы. Домой хочется. Тут, на Большом Касе, все уже очень просто – никаких тебе заторов, заломов, корчей. Плыви себе, да плыви. Греби и греби. Нет никаких препятствий.

На Ломоватой, когда буровили против течения, казалось, плыли очень быстро. А здесь? Выбираем самый стрежень, гребем что есть мочи – а ощущение – еле ползем! Отчего такое?

Крутой поворот реки. Большой Кас, обогнув высокую, с сосновым бором на макушке, гору, с разбегу бьет в обрывистый правый берег. Быстрое течение несет байдарку под самый яр. Не мешаем. Пусть несет! Домой, быстрее домой!

Вылетаем за поворот и... на тебе! Нет препятствий? А это? Почти до середины Каса, поперек реки лежит зеленая береза. Опять поваленное дерево. Снова «расческа»! Ствол под водой, лишь зеленые ветки качаются под напором течения. На высоком берегу вывороченное корневище. Перед деревом бугор пенистой воды. Нас несет прямо на него, отвернуть просто не успеваем.

Чмых быстрее заработал веслами, еще сильнее разгоняя байдарку. Вижу, как лодка Чмыха наскакивает днищем на притопленный ствол, вползает на него до середины, останавливается. Напирающий сзади поток, проталкивает байдарку через ствол. Лишь зеленые ветки, торчащие из воды наподобие большого развесистого куста, колыхнулись, пропуская байдарку.

Чмыховская лодка, задержавшись на секунду на стволе, заставила нас, дабы не врезаться ему в корму, взять на метр правее. И этого метра нам хватило, чтобы попасть в аварию!

Сквозь тонкую обшивку чувствую, как наш корабль наползает на дерево. Я уже давно привык к этому ощущению – нет ни страха, ни замирания сердца. Однако, сегодня делается как-то не так: наша байдарка что-то уж чересчур резко останавливается, задирая нос все выше и выше.

– Пропоролись! – воскликнул Зинченко.

– Чмых! Вернись! – кричу я.

С левой стороны, вдоль подошвы моего сапога, длинная пробоина, до второго шпангоута. В конце её, прямо в кокпите, торчит острый сук, виновник случившегося. В пробоину широким потоком заливается вода.

Вот тебе и Енисей! Вот и конец экспедиции! Черт бы побрал эту белоствольную березку!

– Серега, ползи ко мне. Корма приподнимется.

– Ага, – слышу я.

Холодная вода быстро заполняет сапоги, поднимается до пояса. Не¬-при-ят-но, противно, холодно. Отжимаюсь в борта руками, приподнимаюсь и перелезаю из байдарки на скользкий ствол. Воды над ним немного, но давит так сильно, что вот-вот столкнет с дерева. Уцепился за борт лодки. Господи, байдарка уже полным полнехонька. По самый кокпит! В салоне плавают котелки, чашки, какие-то тряпки... корма лодки, не успевшая влезть на ствол, погрузилась. Течение старается вдавить её под воду. Мне даже немного смешно смотреть, как Зинченко, сидя по пояс в воде, пытается еще грести.

– Серега. Брось весло. Лезь ко мне на дерево!

Зинченко, не расставаясь с веслом, переползает ко мне. Стоим на, качающемся под напором воды, дереве. Судорожно держимся за борта лодки. Видно, что только береза, на которой прочно сидит наш корабль, не дает ему немедленно затонуть.

Что предпринять в этой ситуации? Не знаю! Можно, конечно, скинув сапоги добраться, вплавь до берега. А дальше? Байдарка – точно утонет. И куда же мы без неё? Без палатки, вещей, продуктов?

«Может, здесь мелко?» – веслом пытаюсь определить глубину. Оно полностью уходит под воду, не встречая дна.

– Черт побери! Глубина!

Что-то сильно толкает меня в ногу (едва не свалился в реку) – это, раздвигая ветви, с нижнего бьефа, на ствол наезжает Чмыховская байдарка.

– Ну, утюги! Пропоролись? – съязвила Ольга.

Я вытаскиваю подальше на ствол их байдарку, и Чмых тоже перелазит на дерево. Уже втроем стоим на стволе. Хотя устоять, можно лишь держась руками за борт лодки. Течение раскачивает ствол и норовит сбросить нас в воду.

«Что он делает? Какого черта?» – байдарка наклонилась и черпает бортом. Это Чмых, встав коленом на борт, как-то неловко, одной рукой, вытягивает рюкзак. Он серьезно потяжелел: вода ручьями выливается из карманов и клапанов, дно раздулось, как брюхо слона и мягко колышется.

– Что стоишь, как пень? Помогай! – повернул ко мне багровое от натуги лицо Анатолий.

«А что? Молодец! Правильно! Разгрузить надо. Хоть вещи спасем». Вдвоем мы приподнимаем стопудовый рюкзак и, словно канатоходцы, балансируя на скользком стволе, перекладываем его в чмыховскую байдарку. Постепенно туда же перегружаем другие вещи. Вскоре в нашей лодке остались только мелочевка, да туго свернутая палатка в кормовом отсеке, до которого все равно не доберешься. Да и палатка (пока не намокла) все же имеет какую-то положительную плавучесть.

Чмых сталкивает свою байдарку с дерева и остается рядом со мной. Да и куда ему деваться – места в байдарке ему просто нет, все занял груз из нашей лодки.

– Выгружай вещи во-о-н на ту косу, и быстро за нами, – командует Ольге Чмых.

«Молодец! Пока я думал: «Что делать?», он уже и сообразил, как спасти нас и наши вещи. Байдарка бы теперь не утонула?!»

На правый берег, в десятке метров от которого произошла трагедия, выбраться, а тем более выгрузить вещи невозможно: глинистый обрыв, наваленные в реку деревья, кусты. Ольга пересекает реку и выгружает вещи на песчаную косу. Намокшие рюкзаки ей, видимо, не под силу, и она просто переваливает их за борт. Потом по воде волочет к берегу.

Мы молчим. Сейчас все зависит только от неё.

«А ну, не было бы второй байдарки? Если бы в экспедицию плыл один? Выплывать врукопашную? В резиновой робе, болотных сапогах? Ну, допустим, сапоги скинуть, куртку – тоже... а выбираться на берег? Деревья, кусты... вода в них так и кипит, клокочет. Затянет под расческу и конец! Да и выберешься – дальше что? Вещи-то утонут! В тайге без продуктов, спичек, спальника ... Ерунда все это. Что было бы, если бы... что теперь делать? Вон Ольга уже к нам плывет».

Ольга, выгрузив вещи из байдарки, направляется к нам. Молодец, хоть подплывает снизу, течение не навалит и её на дерево. Мы втроем держим полную воды нашу байдарку, не давая ей затонуть. Стоять на стволе неудобно. Чмых навалился на меня всем телом, так как стоит дальше от борта и, чтобы не быть смытым ему приходится дотягиваться до борта байдарки. Сильное течение валит с ног, и мы не столько держим на плаву наше корыто, сколько сами прицепились к нему.

– Лысый, тянем её через бревно, – скомандовал Чмых.

Её – это, понятно, пробитую байдарку. Как-то незаметно командование спасательной операцией перешло к Чмыху. Вероятно, я растерялся настолько, что с моего молчаливого согласия Чмых взял командование в свои руки. Ну и что? Так и надо. У кого больше присутствия духа, в такой вот нештатной операции, – тот и командир. Резонно.

– Раз, два, взяли! – Зинченко поволок лодку на притопленный ствол березы. Мы с Чмыхом, мешая друг другу, потянули тоже...

– Э-э-эх! Давай... давай...

Бесполезно! Сейчас, вместе с водой, она, вероятно, тянет несколько тонн.

«Вот рассчитать бы объем кокпита... да умножить бы на плотность воды, или что-то там еще... и вес бы узнали. Зачем? Что легче тянуть было бы?»

Тянем, что есть силы. Корма слегка приподнялась и показалась из воды, а дальше ни в какую! Не желает байдарка переползать дерево. Не толкать же её против течения, кормой вперед? Да и вытолкаешь – вмиг утянет под дерево, на дно. Ищи её потом! Анатолий уперся посильнее:

– И-эх!

Левая нога его соскользнула с покрытого водорослями и слизью ствола, и он ухнул в воду.

Этого только не хватало! Секунда, доли секунды! Унесет течение нашего Кучерявого! В последний момент он все же успел схватиться... за мою ногу.

– Брось! Меня стянешь! – я крепко уцепился за борт тонущего судна.

– Руку, давай! Руку! – это (ну кто бы мог еще?) Зинченко перегнулся через байдарку и поймал Толика за воротник.

«Браво! Не растерялся!» – одной рукой все еще держась за борт, другой я тоже подцепил Чмыха, и, двойной тягой вытащили его из воды.

Как несколько минут назад из рюкзаков, из Анатолия ручьями течет вода. Но он даже не замечает и, вроде, не чувствует её.

– Ольга, сгоняй на берег, привези веревку.

Ольга вновь пересекает реку.

– Все равно не перетащим через ствол, – говорю я.

– Угу, – соглашается Зинченко.

Ядренцева уже подплыла к нам, и форштевень байдарки въехал на ствол. И тут моя голова осознала проблему, о которой раньше как-то не думалось: «Ну и как же мы будем выбираться? Как в той сказке-загадке, с мужиком, волком, козой и сеном? В одну байдарку вчетвером мы, естественно, не поместимся. Оставлять одного, или двоих на дереве, пока буксируем лодку? За что они держаться будут? Смоет!»

Набрав полные легкие воздуха, чтобы не захлебнуться, Чмых (все равно уже мокрый) улегся на дереве и, погрузившись с головой, протянул конец веревки под стволом. Правильно! Для надежности привязали веревку за шпангоут в кокпите.

– Лысый, садись в мою байду, – Чмых оттирает меня от порванной лодки.

«Может, у него уже есть план спасения?» переползаю в байдарку, которую Ольга удерживает возле березы.

– Фуфайка, ты – тоже.

Зинченко без спора соглашается и усаживается посередине между мной и Ольгой.

– Отчаливай, – хрипит Чмых и, преодолевая напор течения, снимает с сука и сталкивает пробитую посудину с березы в воду.

Наш корабль, выпустив напоследок пузырь воздуха, исчезает под деревом, в рыжем злобном потоке.

Ёкнуло сердце. Больно. Конечно, байдарка не любимый конь, служивший верой и правдой, но все же... за месяц я свыкся с этой, вроде бы, ненадежной брезентовой оморочкой. Как-то незаметно она стала нашим товарищем, безропотно делящим с нами все невзгоды и передряги экспедиции.

Течение быстро относит нас от березы. На стволе еще балансирует Чмых. Остался один! Как выберется? Будет ждать на скользком дереве Ольгу следующим рейсом?

В моей руке, извиваясь, веревка уходит под воду. Она слегка подрагивает. Где-то там, на другом конце её наша посудина. Без которой, просто, швах! Кажется, всеми внутренностями ощущаю, как течение волочет её сейчас по дну реки. Давит, ломает, корежит. Нет, кровью, конечно, сердце уже не обливается, но на душе тоскливо и немного стыдно, словно предал, бросил в беде товарища. Хотя, почему бросил? Веревочка-то, вот она в руке. И там на другом конце, наша любимица! Не пропадет!

Ольга выгребает к песчаной косе. Выскакиваем и вдвоем с Серегой тянем веревку. Показывается зеленое рваное днище. Через секунду вновь скрывается под водой. Появляется снова. Вытягиваем её на мелкое место. Приподнимаем. Вода сквозь пробоину выливается водопадом. Первое впечатление, что кроме длинной пробоины, лодка серьезно не пострадала. Прекрасно! Не изжулькало, не переломало течением о подводные препятствия. Если так – нам очень повезло.

Ольга отправляется в очередной рейс к березе. К этому времени Анатолий уже оседлал подводный ствол и держится за ветви. Вода бурлит вокруг него, доходя до пояса. Пытается столкнуть. Пока Чмых еще держится, осторожно, мелкими скачками, продвигаясь к противоположному берегу.

Мешки непотопляемости, вот чего не хватает нашим байдаркам! Хотя, если откровенно, на новой байдарке они есть обязательно! Но... а место для груза? Вот и выбрасывают их все байдарочники (или не все?), набивая нос и корму вещами, палатками, спальниками и прочим... Оно, конечно, с небольшой пробоиной и палатка какое-то время имеет положительную плавучесть, но... с дырой как у нас? Бесполезно! Сразу ко дну! Хорошо хоть здесь не трясина, а нормальный, твердый песок.

День потерян! А то и два! Этакую дырищу не скоро заклеишь. Снова пошел дождь.

Раненая байдарка вытащена на берег, разведен большой костер, вокруг которого уже сушатся наши вещи и, конечно же, рваная оболочка. Хожу вокруг пробитого корабля.

– Чмых, пора клеить. Уже просохла, – говорю я.

– Не мешай. Ваше дело пробивать лодки, а клеить уже моя забота. Не вмешивайся.

– Не повезло нам в этот раз. Ты бы взял правее и тоже...

– Плохому танцору всегда... – совсем уж не к месту вспомнил поговорку Чмых. Спорить я с ним не стал, и отправился в палатку «придавить ухо». На улице дождь, и делать совершенно нечего.

Утром следующего дня Анатолий, сопя и тихонько поругивая «чайников», суровыми нитками заштопал длинную пробоину, накрывшись полиэтиленом, просушил у костра и зачистил место порыва, приклеил заплаты. К вечеру наша красавица была уже готова. На удивление – она не пропускала ни капли! Только длинная черная заплата напоминала о вчерашней катастрофе.

Так что вперед! К Енисею!

Какое же сегодня число? А день, какой? Не помню. Все гребем и гребем. У меня сильно устали руки. Два дня назад приболел Серега. Простыл, что ли? А может, съел чего? Ольга надавала ему таблеток и приказала сидеть смирно в байдарке, даже не пытаться грести, чтобы не «угробить» сердце. Это его-то сердце? Ха-ха! И эти два дня я греб один. Но, нет худа без добра – за это время Серега выздоровел и теперь вкалывает, как папа Карло.

Мы выходим в Енисей. Сегодня конец пути по Большому Касу. До устья осталось пять километров. Так гласит километровый знак на берегу (появились, наконец). Похолодало. Дует встречный ветер, раздувая волну, которая перехлестывает через форштевень и докатывается до кокпита. Иногда порывами налетает дождь, но быстро прекращается. Грести против ветра утомительно. А против течения разве легче было? Нет, конечно. Но, у лодок парусность, куда там шхунам или баркам! Из-за спины у меня и Зинченко, словно горбы верблюда, выше наших голов торчат надутые матрацы, которые и задерживают весь ветер, пролетающий мимо. Хорошо бы, конечно, остановиться, сдуть эти матрацы и спрятать их подальше в кокпит, но... неохота, и потом, вдруг по Енисею попутный ветер – тогда мигом домчим в Ярцево!

Стали попадаться навстречу моторные лодки. Почему навстречу? Вероятно, конец недели, и народ спешит в верховья Каса на рыбалку, охоту, за грибами, ягодой?!

Вот, высоко подпрыгивая на волнах, выплескивая при этом, широкие водяные усы, несутся в кильватерном строю три моторных лодки.

– Парни! Не выходите в Енисей! Волна большая – перевернет! – кричат нам с одной.

– И что будем делать? Там хоть широкий Енисей? – спрашивает Серега.

– Конечно. Пару километров.

– Ух, ты. Значит там волны о-го-го!

Чмых с Ядренцевой, плывущие рядом, молчат. Им что, все равно, какие волны? Наконец, Анатолий изрекает:

– Не перевернет. Только борт не подставляйте. Держите носом на волну.

«Волна, волна... ну и что? Впервой? Байдарки довольно уверенно идут на волне. Прав, Кучерявый – нос на волну, и вперед!»

Мысли прервала плывущая навстречу дюралевая «Казанка» с подвесным мотором. Увидев наши байдарки, двое мужиков в ней, впадают в бурную радость:

– Парни. В этих лодочках, на Енисее утонете на х... !

Один из них, сидящий на носу лодки, растягивает гармонь от одного борта «Казанки» до другого. Второй мужчина бросил руль и принялся отплясывать что-то очень похожее на гопак, цыганочку и яблочко одновременно, широко размахивая руками. И такая у них была радость, что нам даже немного завидно стало. Их лодка от пляски слегка раскачивается и шлепается с волны на волну, но довольно твердо держится на курсе. Неуправляемая лодка проносится мимо нас, обдав брызгами.

Господи! Да они же пьяны! Сейчас, когда они проплывают в паре метров от нас, видны хмельные улыбки, красные довольные лица.

И как им не страшно плыть на лодке, выпивши? Ведь сколько из-за этого пролито слез, загублено жизней?

Из-за рева мотора и увеличивающего расстояния мелодии уже не слышно. До нас долетают лишь отдельные нотки и повизгивания.

Впереди уже виден Енисей. Правда, не сам Енисей, а протока, в которую впадает Большой Кас, но по сравнению с речками, по которым мы плыли, это целое море. До острова Касовский с полкилометра, и даже деревья на нем различаются с трудом.

Как бы приветствуя нашу экспедицию, в Енисее, прямо против устья Каса, из воды медленно появляется рыбий хвост. Вот это хвост! Всем хвостам хвост! Размерами больше чем лопасти наших с Серегой весел, даже если их соединить! Какая же рыбища должна быть у такого хвоста? Ничего себе! Хвост приподнимается выше, выстрелом бьет по воде и исчезает.

– Серега, видел?

– Ага. Вот бы такого на удочку... – ошарашенно отвечает он. Глупость сморозил.

Из последних сил налегаем на весла и байдарки, перегоняя друг друга, стрелой вылетают в Енисей.

Нам осталось проплыть сорок километров. Скорость Енисея приличная, и через четыре часа гребли, мы в Ярцево. Разгружаем, моем, упаковываем байдарки, так хорошо послужившие нам. Укладываем рюкзаки. Завтра быстроходный «Метеор» доставит нас в Красноярск.

Все! Наша экспедиция окончена! Обь-Енисейский соединительный водный путь пройден нами полностью.

* * *

Дорогой читатель! Ты побывал вместе с нами на тихих таежных речках. Ловил рыбу и кормил комаров, любовался закатами и до изнеможения греб, проклинал дождь и «таскался» на шлюзах и заломах. Застревал в болоте и любовался работой наших дедов, зачарованно смотрел на столетние шлюзы и чугунный крест, смеялся и страдал вместе с нами. Я попытался бесхитростно и правдиво рассказать о небольшой частичке нашей жизни, об экспедиции, о которой я буду вспоминать зимними вечерами, с грустью разглядывая слайды, запечатлевшие и узенький ручей Казанцевский и широкое озеро Кал-То, мрачную стремнину между стенок шлюза Генеральский и огромную, только что выловленную щуку.

Если у тебя, дорогой читатель, хоть на секунду проснулась зависть к нашим похождениям и ты, хотя бы мысленно, захотел поучаствовать в подобном мероприятии, – я считаю свою задачу выполненной.

Читатель? Я знаю – хотя бы один читатель у моей повести будет. Есть. Это Ядренцева Ольга Викторовна – моя жена!

1986 – 2006 гг.

Красноярск – с. Отрадовка, Ростовской области.