Старые идеалы

Глава 1

Кто-то из городской верхушки раскопал однажды в пыльных архивах премилую традицию в честь смены правящего курса и общей политики переименовывать улицы и сносить памятники, олицетворяющие ныне утратившие приоритетное значение идеалы. И ведь как вовремя отыскал, подлец, под самые выборы. Стариков из Городской Думы тогда вытеснили молодые да ранние, полные личных амбиций, с тенденцией к быстрому карьерному росту. Карьерный рост, кто не знает, это когда или с места в карьер перебираешься в область, а после и в столицу, либо просто в карьер – камень дробить, щебень грузить.

А тут ещё и мэр героически умер на боевом посту (в сауне да под водочку, да под девочкой – не выдержало потрёпанное в мелких интригах и борьбе за власть сердечко). Короче, в срочном порядке назначен был указом сверху новый Глава – молодой (то есть чуть старше пятидесяти), перспективный, с чистой анкетой и идеальной биографией. В порочащих связях не замечен, морально устойчив, предан идеалам, и не судим – за что уж не судите, а то сами будете…

Того "археолога", что раскопал-то традицию с переименованиями и сносами тоже "ушли" в этот славный переменами период.

А находка осталась.

И началось.

***

В первую голову занялись улицами. Не уборкой, понятно, дяденьки в щегольской тройке, кепке и бородке клинышком, с брёвнышком на плечах вышли из моды уже веков пять как – сама память о них потеряна в культурном слое, поверх которого ныне выросли к небу типовые многоэтажки суперсовременных полисов и милые сердцу и взгляду лучшей половины человечества уютные виллы-коттеджи не превышающие трёх-четырёх этажей.

Короче, не до уборки новой власти – начали прямиком с несоответствующих текущему моменту устаревших названий площадей и улиц.

Улицу Щазского превратили усилием воли и мановением правящей руки в улицу же, но уже Никогдинского. Козлевича – в Казимирыча, Чижикова – в Пыжикова, Имярека – в Инкогнито.

Даже проспект Мира перекрестили в Движения Вперёд. Если раньше люди по миру шли, то теперь – только вперёд, независимо от направления.

Площадь Согласия сделали Площадью Консенсуса. Парк Сорокалетия Победы переименовали в Парк её же, Победы, Семидесятичетырёхлетия, отдельно постановив менять название ежегодно, в соответствии с текущим моментом, не взирая на лица.

А потом заместитель Мэра по вопросам культуры Тихон Тихонович Молчунов вспомнил про памятники, заставив городскую Администрацию, Думу и лично Главу серьёзно задуматься – а не снести ли, в самом деле, торжественно и помпезно, но не вызывающе, какое-нибудь материальное свидетельство тёмного в своих заблуждениях прошлого, заслоняющее солнце светлому будущему.

Сосредоточенно-невозмутимые люди заметались по городу в поисках памятников. Нашли с превеликим трудом парочку: по пояс торчащего из горы строительного мусора кучерявого в сюртуке нездешнего покроя и с пером в руке, и носатого, с грустью взирающего на Парк Семидесятичетырехлетия Победы из просевшего глинистого оврага на краю города. Не отыскав в летописях и библиотеках, кто такие были увековеченные, на всякий случай снесли – как несознательных элементов, не определившихся с выбором гражданской позиции.

- Маловато, - заметил Мэр в приватном разговоре под коньячок с лимончиком доверенному своему по делам культуры Тихону Тихоновичу Молчунову. – Некультурно даже как-то выходит – вроде и Город у нас немалый, а памятников под снос – с гулькин нос. Словно нет у нас традиций, словно историю свою забыли, ошибки, на которых учатся, не учли…

Тихон Тихонович пригубил коньячок, кивнул, соглашаясь, и удвоил усилия по поиску памятников тёмному прошлому.

И ведь отыскал же, за что представлен был к награде в виде премии, вялого, но дружеского рукопожатия от Самого и приватного распития ещё одной бутылочки бодрящего напитка.

***

Олицетворение тёмного прошлого сурово взирало на мир с мраморного пьедестала. Откопано олицетворение было на окраине, иных памятников, равно как и жилищ, вблизи себя не имело, украшено было мемориальной мраморной же доской с многозначительным и не поддающимся однозначному толкованию "От…", безжалостно оборванном на полуслове глубокой трещиной, и датами жизни видного, но неизвестного потомкам деятеля прошлого, существовавшего на свете этом, если верить цифрам, более пяти веков назад, и коптившего его примерно лет сорок.

- Молодые уходят первыми, - многозначительно заметил Мэр, посетив памятник, чем вызвал немалый переполох в своей молодой да ранней и излишне амбициозной Думе и даже не в столь юной Администрации.

Впрочем, ничего конкретного Сам в виду не имел, просто желал прозвучать многозначительно. Вышло, надо заметить, весьма неоднозначно.

- Не пугайте так молодёжь-то, - шепотком посоветовал Мэру старый приятель Молчунов, заботясь исключительно о вопросах культуры.

На том и порешили.

А памятник решили снести. Неизвестно, кем был в своё время этот самый От-как-там-его, но, будучи представителем тёмного, полного заблуждений прошлого, он элементарно не имел права на существование в современном, наполненном светом демократических идеалов, мире.

"Снести", - гласило распоряжение Главы, дружно и единогласно одобренное Думой, никто из молодых членов которой не спешил уходить первым.

Мероприятие назначили на пятницу – по той простой причине, что суббота и воскресенье у всех дни выходные, а с понедельника по четверг – рабочие. Так что одна пятница и оставалась в вольноопределяющихся: хочешь – не работай, не хочешь – не надо.

Оформили мероприятие соответствующим моменту лозунгом, речами и оркестром, под сенью флагов исполнившим гимн и что-то удалое – если кто вдруг захочет поплясать.

После идеологически выверенных речей лично Глава подал знак, незаметно продублированный культуристом, или как там зовётся его должность в Администрации, Молчуновым, получил в руки изящного вида кувалдочку и лично нанёс первый удар по олицетворению тёмного прошлого. Прошлое тихонько взвыло, но поддалось. После по разу приложились члены Администрации и депутаты Думы, за ними – активисты от общественности, затем просто желающие, а в финале подогнали бульдозер и довершили разгром. Не имея большого опыта в подобного рода мероприятиях, городской верхушке всё же это удалось провести на славу. Потренировавшись на кучерявом и носатом, к мраморному идолу люди подошли во всеоружии.

После окончания имел место традиционный коньячок в кулуарах.

***

А потом в городе начались волнения.

Мраморный истукан, в отличие от более спокойно отнесшихся к перипетиям судьбы носатого и кучерявого коллег, мирно упокоиться не пожелал, напротив, начал являться рядовым гражданам и даже представителям правящей элиты, скаля при этом несуразно длинные для обычного обывателя клыки, изображая толстыми пальцами "козу" и сияя массивными золотыми украшениями в виде перстней-печаток на пальцах-сосисках, цепи - в палец-сосиску же толщиной и с беспомощно разводящим руки голым, тщедушного вида бородатым мужиком на массивном кресте, а также фиксы, сверкающей хищно аккурат возле левого верхнего клыка.

На памятник объявили охоту, препоручив её, разумеется, Тихону Тихоновичу Молчунову, потому как памятник – это объект культуры, а за культуру у нас ответственный товарищ Молчунов. Опять же, ты его и раскопал…

- Да не раскапывал я! Он сам стоял – на виду, практически! Да я же с высочайшего повеления…

Сам благожелательно улыбался – "высочайшее повеление" ему льстило, - но распоряжения не отменял, как не менял и ответственного за исполнение.

Тщетные попытки "культуриста" Молчунова усмирить разгулявшийся памятник привели к тому, что в городе стали пропадать люди. Находили их потом в бессознательном, а нередко и безжизненном состоянии на окраине – как раз там, где снесли неспокойный символ тёмного прошлого. Причиной бессознательности оказывалась не привычная и объяснимая неумеренность в потреблении алкогольной продукции, а имеющая место надкушенность шей граждан города с последующей недостачей крови.

После того, как ответственный за культуру попытался списать инциденты на некую подпольную секту несознательных анонимных доноров, его списали с должности, а дело перепоручили соответствующим органам.

Органы осмотрели и обнюхали место преступления, излазали его вдоль, поперёк и вглубь с собаками и без, потеряли восемь единиц личного состава обескровленными и ещё девять, включая зам прокурора и начальника криминальной милиции, ушедшими в глухой запой – и развели беспомощно руками, как тот мужик, что на золотой цепи у шастающего по ночам памятника. Завели оперативное дело и постоянно растущее число дел уголовных, написали триста листов рапортов отработки, не выявившей информации, представляющей оперативный интерес – и успокоились. Мол, серия – когда-нибудь залетит кто-нибудь, на него всё и повесим. А пока же – ведётся соответствующая работа, ежесуточный доклад о результатах, кто-то наказан за халатность, кто-то наоборот – за излишнюю инициативу (не награждён, как подумали некоторые – тоже наказан).

Приглашали специалистов из области. Кончилось тем, что одного из гостей памятник укусил, на прочих нагнал страху, заявил во всеуслышанье: "Это моя земля – я в ней лежу!" – и сгинул прямо из банкетного зала, куда заглянул "на огонёк".

***

Экстренно начали выяснять первопричины.

- Ты кого откопал, Тихоныч? – грозно возревел Сам, вызвав изрядно пониженного в должности и оттого как в воду опущенного Молчунова "на ковёр".

Бывший культурист развёл руками, что похоже, стало доброй традицией в свете последних событий – мол, был свято уверен, что имел дело с останками идеологической пропаганды отжившего прошлого…

Неуютную атмосферу экстренного совместного заседания Головы и его Думы нарушил грохот тяжёлых шагов.

В зале возник пресловутый памятник собственной персоной. Нагло сверкнул фиксой, растопырил пальцы в перстнях и сообщил, что, "вот вам крест на пузе, не по понятиям разборки ведёте, пацаны". Крест, однако, никому не дал, хотя и демонстрировал.

- Короче, это моя земля, - подбил итог совместного заседания памятник. – Я из неё вышел, мне ею и править. Кто не согласен, щас же пасть порву! А если хотите по понятиям власть делить и авторитетом меряться, то забиваю на вас стрелку на том же месте в тот же час.

С этими словами памятник, прихватив с собой вяло сопротивляющегося председателя Комитета по делам молодёжи, покинул высокое собрание, на ходу отхлебывая прямо "из горла", вопреки всем правилам приличия и постановлению местной Администрации, требующему заворачивать откупоренную тару в пакеты.

- Безобразие, - заявил начальник местного органа внутренних дел, выхватывая из наплечной кобуры флягу со спиртом – водка или коньяк его давно уже не вставляли.

- И куда только милиция смотрит, - буркнул якобы безадресно кто-то от здавоохранения.

- А что милиция? – взвился вышедший ненадолго, по поводу совместного совещания с Главой и Думой, из запоя зам прокурора, предчувствуя, что после милиции начнут вешать собак и на его ведомство. – Это всё наша культура!

И все дружно посмотрели на Тихона Тихоновича, хотя тот с некоторых пор к культуре не имел ни малейшего отношения.

- А я-то что? – привычно развёл руками Молчунов. – Он всем стрелку забил.

- Желающим, - поправили его из задних рядов.

- Народ в лице своих лучших представителей, выбранных посредством всеобщего голосования, правильно подметил, - подметил и Глава. – Стрелка забита желающим. Вот ты-то, Тихонович, по старой дружбе и пойдёшь.

Молчунов обвёл затравленным взглядом высокое собрание, представленное лучшими людьми города, вздохнул, встретив в устремленных на него взглядах полное отсутствие понимания – и вызвался добровольцем.

***

- Ты хоть знаешь, кого сносил? – напутствовал внука на стрелку старый Молчунов, человек культуре не чуждый, отчего Тихона недолюбливал, справедливо считая того неучем, бездарем и карьеристом.

- Генсека какого-нибудь, - буркнул Тихон Тихонович, подбирая соответствующий случаю костюм. Про генсеков он слышал всё от того же деда, по твёрдому его убеждению, напрасно коптившего воздух последние лет двадцать. Старику было порядком за сто, но держался он молодцом и даже иногда читал книги себе и нравоучения непутёвому потомку.

- Ты, брат Тихон, - явно путаясь в родственных связях, патетически восклицал дед Корней Корнеевич, - Пушкина снёс! Ты Гоголя снёс, дядя! – окончательно внося путаницу в семейные взаимоотношения, добавлял старший Молчунов.

- А этот с цепью – который? – заинтересовался познаниями родственника Тихон Тихонович. – Гоголь или Пушкин?

- На цепи – кот? – осведомился Корней Корнеевич.

- Не-е, там мужик какой-то руками разводит.

- Странно, - удивился дед. – Но цепь-то – на дубе?

- Не-ет, - протянул недоумённо недавний "культурист". – Я бы сказал, чистый мрамор.

- Значит, не Пушкин, - вздохнул, сделав вывод, Корней Корнеевич.

- Значит, Гоголь? – обрадовался преждевременно доброволец от городской верхушки на стрелку для желающих. – А как с ним бороться?

- Да с Гоголем-то как раз всё просто, - отмахнулся дед. – Души мёртвые в огонь – и дело с концом.

- Ага, - вспомнил, что и он не чужд массовой культуре, Тихон. – Конец с яйцом, яйцо у зайца, заяц с зайчихой, зайчиха под дубом, а на дубу – цепь златая…

От такого заворота опешил даже подкованный в вопросах культуры и просвещения Корней Корнеевич, даже посмотрел на непутёвого внука с уважением – эка ты, братец, загнул! Но тут же зацокал да головой закачал.

- Нет, сынок, это из другой оперы, - авторитетно заявил дед. – Показывай, где ты откопал своего Командора.

И Тихон Тихонович показал – благо, до назначенной стрелки оставалось ещё три дня – Молчунов справедливо рассудил, что в то же время, значит, тоже в пятницу.

***

- Может, и впрямь генсек какой? – несмело предположил Тихон.

Дед отрицательно мотнул головой, продолжая методичный осмотр "места происшествия" – пустыря на окраине, где на беду отыскали злосчастный памятник продутые ветром перемен деятели.

- Может, космонавт первый? Как его? Хахарин!

Корней Корнеевич даже плюнул раздражённо – нет, не то!

- Кто-то из этих поэтов-прокроликов? Блок там, Удар, Уход? Ахматова какая-нибудь, Охматюкова…

- Типун тебе на язык, внучек, - ласково отозвался старший Молчунов. – Откуда у нас здесь такие люди? Да и на отшибе стоит…

- Воин-освободитель? – высказал догадку Тихон Тихонович. – Павлик Морозов какой-нибудь…

- А-а! – радостно потирая руки, произнес Корней Корнеевич, натолкнувшись на какую-то гнутую и ржавую железяку. – Здесь же кладбище было городское! Наверняка! Потом забросили, потом свалка – только твой истукан и остался торчать над "культурным слоем" в несколько веков толщиной. Вот это что?

- Плита, - облизнув пересохшие губы, угадал Тихон, разглядывая осколок мраморной доски, обнаруженный дедом метрах в ста от места, где прежде стоял неосторожно снесённый памятник.

- А что на ней написано?

- "…братвы корешу Вовану", - прочитал Тихон Тихонович. – "Чтоб тебя долго помнили, братан". Это что же получается, дед? – взвизгнул экс-культорг. – Это обычный браток был? Какие у нас в Думе сейчас сидят? Только распальцованный и из мрамора?

- Выходит, так, - согласился с очевидным дед.

- А что же те – носатый с кучерявым – не ходят?

- А они, Тихон, не здесь похоронены – не тебе их и тревожить. Они и так себе вечность заслужили, без твоей помощи… Культурист! – Корней Корнеевич зло сплюнул.

- Не поэт, не космонавт, не генсек какой, не воин-освободитель, - бормотал себе под нос Тихон Тихонович. – И что я с ним делать буду?

- Есть у меня одна идейка, - загадочно произнёс дед расстроенного Молчунова. – Идём.

***

Улицу эту, в свете недавних перемен, переименовали в улицу имени товарищей Када Годдо и Сувлехима Такаца. Но на одном из домов со стороны двора, забытая невнимательными сторонниками радикальных перемен, висела мраморная табличка, с которой смотрел в окно напротив чистый лицом и помыслами молодой человек, рядом с которым имелась пышная пояснительная надпись: "Здесь 7 ноября 2..44 года героически погиб при задержании особо опасного преступника лейтенант милиции Имярек Феликс Сигизмундович. Пусть же вечно остаётся он на боевом посту и в памяти граждан нашего города, которых, не щадя своей жизни, защищал от…". Там же значилось, что тут же герой и похоронен.

- Оно и к лучшему, что лейтенант, - любовно оглаживая табличку, рассуждал вслух дед. – Значит, только после вышки, неиспорченный мальчик, идеалист… Слушай меня, Тихон. – В голосе Корнея Корневича звякнул металл вставных зубов. – Треснешь табличку, прежде чем на стрелку отправляться – и этого идеалиста с собой прихватишь. Объяснишь, что почём. Уж он-то упыря вашего распальцованного шустро к ногтю! "Вечно на боевом посту!"

***

По совету деда Тихон Тихонович в пятницу днём явился с молотком за пазухой к мраморной табличке. До стрелки оставалось часа четыре.

Юный идеалист в навечно лейтенантских погонах откровенно заглядывался на девушку в окне напротив – Тихон Тихонович заметил это после того, как сам не раз и не два задержал взгляд на том же окне.

"Ишь ты! Вечно на боевом, говоришь? Хвост пистолетом? – рассуждал про себя Молчунов, с лёгкой завистью вглядываясь в вечно молодое лицо лейтенанта. – Сначала дуба мраморного с цепью золотой завалишь – а потом? За нас примешься? Мэр, сука продажная, замы его… Прокурор – взяточник. Депутаты – бандюки, как один, из молодых да ранних. Они-то ладно – я и сам не прочь от них избавиться… Но ты ведь идеалист – прав дед. Ты ведь вечно на боевом посту. Снимешь вершки, мало покажется – за корешки возьмёшься? Врачи и учителя из тех, у которых не подмажешь – не поедешь? Чиновники мелкие всякие… Ведь и мне грешки припомнишь, лейтенант, а?"

Тихону Тихоновичу на миг показалось, что лицо с мраморной таблички подмигнуло – и Молчунова передёрнуло.

"Ты же вечный лейтенант, - ужаснулся он. – Вечный идеалист, который уверен, что вор должен сидеть на колу! Тебе ж очередная звёздочка, как говорится, до звезды! Тебе ж ни звания, ни должности, ни связи, ни покровители в верхах даром не нужны… Вечно на боевом посту, говоришь, Феликс? Ужас какой…" – Молчунов почувствовал, как волосы на голове у него зашевелились в предчувствии возможных перспектив.

"Это ж дед нарочно, старый… идеалист! – не нашёл худшего ругательства Тихон Тихонович. – И точно! Порядок хочет навести! Ну уж нет – лучше дуб с цепью золотой да с бабой голой на ветвях, чем такое… Идеализм – тот же идиотизм! Нет!" – твёрдо решил Молчунов и обречённо отправился на стрелку с мраморным упырём, имеющим понятия о реальной жизни.

С тем хоть можно договориться. А этот… Лейтенант! Надо же! На девочку в окне напротив смотри, идеалист! А мы уж как-нибудь без этих ваших…

***

Корней Корнеевич с укоризной качал головой, провожая взглядом внука, спешащего договориться со своим упырём распальцованным.

- А вот и фиг вам, а не братки бессмертные! – заявил, лязгнув вставными зубами, старый Молчунов. – Давай, лейтенант, наведи здесь порядок.

И занёс предусмотрительно захваченный с собой молоток…

Дело было в пятницу. Нехороший день, кто разбирается.