Старичок

Глава 1

Мы с Машкой дом, наконец, купили. Поколебались, посомневались – и решились. Из-за этого даже поездку в Россию отложили. Машка, правда, под конец, взбрыкнула, когда о налоге на землю узнала. По сравнению с остальным – копейки, но ей как вожжа под копчик попала. «Нет уж, - и голос у неё сделался этакий жестяной, нелюбимый мной голос, - не буду я этот дурацкий налог платить, пусть подавятся. Ничего, до сих пор без своего дома жили, и дальше не помрём.» Как будто дом не на земле стоит, а в воздухе подвешен. Я, конечно, спорить не стал, не первый год знакомы. Только адвокату позвонил, что встреча переносится на завтра. Так и получилось. Пофырчала Мария под нос, посудой на кухне погремела, подружкам по телефону слёзно поябедничала, целый день эта канитель продолжалась. А утром – взгляд потупленный, вид ангельский, «Ладно, давай, - говорит, - покупаем. Что ж теперь, назад пятками не ходят.»

Заплатили мы, подписали, что требовалось, от бумаг голова кругом. На всякий случай повторную инспекцию провели. Выждали, сколько положено, и – переехали. Свой собственный дом отныне, не шутка. И заём выплачивать 35 лет, но об этом лучше не думать.

Домик неплохой, по чьим-то меркам невелик, но нам с Машкой хватит. Первый этаж – кухня и гостиная. На втором этаже три спальных комнаты. Мы так с Марией постановили: одна комната мне, вторая ей. Значит, раздельно теперь спать будем, ну-ну. А вот жилое помещение под номером три подо что приспособить? Детей у нас нет. Если честно, сами сперва не хотели, а после не получилось. Может, ещё получится, не такие уж мы старые, хорошо бы. Ладно, дети в придачу к дому не выдаются, поэтому что с третьей комнатой делать, не совсем понятно. Машка на минуту задумалась, потом предложила: «А эта комната будет для наших совместных ночёвок, мало ли интима захочется.» «Ага, - говорю, - тогда я туда на постоянное жительство переселяюсь.» «А я туда вообще заглядывать не буду», - и язык высунула, дразнится.

Ладно, сижу я в своей отныне персональной жилой ячейке, вещи разбираю. В первую очередь надо с библиотекой управиться, у меня неплохая собралась. Что-то с собой в эмиграцию вывез, большую часть уже здесь приобрёл. Тут один не слишком умный деятель как-то во всеуслышанье объявил, что книги ему теперь без надобности, только место занимают и пыль собирают, а ежели ему, деятелю, вдруг почитать захочется, так он нужное на диски загнал. Ну, не знаю, по-моему, совсем иное впечатление, когда настоящую книгу в руках держишь, а не в монитор пялишься.

Сижу я, значит, разбираюсь. Книги ведь так просто по цвету либо формату не рассортируешь. Этой место в книжном шкафу, той на ближнем стеллаже, причём на средней полке, чтобы удобнее было. И – обычная история, не заметил, как уже не раскладываю, а читаю. Сколько раз перечитывал, но всегда, как впервые. Не в сюжете, конечно, дело, это-то наизусть, но сами понимаете, Гоголь, выше его, по-моему, в русской литературе никого нет. Тихо, спокойно, на работу всю неделю не надо, на коленях раскрытая «Вечера на хуторе близ Диканьки». Лепота! В принципе, мне, как бывшему петербуржцу, больше должен «Невский проспект» нравиться, но «Вечера» - моя любимая.

Тут дверь распахивается, Мария на пороге: «Ага, не порядок наводишь, а читаешь! А-га!!» «Да, - сознаюсь. - Пасечника Рудого Панько.» «Ну раз пасечника, тогда лови.»

Женская логика.

- «Поймал, - говорю, - дальше что?» «Твоё имущество, так что хоть с кашей ешь.» Удивился я: «Э, Магдалина, это же не моё, а твоё. Конечно, могу у себя положить, как, сударыня, прикажете.» «Почему моё? Ой, не морочь голову, дел по горло» – и улетучилась.

Развернул я пакет. Так и есть, сколько раз эти листки видел. Только что же получается? Я был уверен, что писанина сия Машке принадлежит, а она утверждает, что мне. Странно как-то. Две эмиграции за плечами, и выходит, мы чей-то бесхозный пакет с собой возили? А уехали мы ещё при коммунистах, из могучего и нерушимого СССР, тогда не то, что в теперешние времена, каждый грамм учитывался, больше нормы ни-ни, вот меньше можно было. Кстати, на рукописные материалы специальное разрешение требовалось, без него ни строчки. Как же мы этот свёрток через таможню пронесли? Ну да, всплыло вдруг в памяти, я его в коричневый чемодан запихал, только я был уверен, что машкин пакет, а она, выходит, думала, что мой. Впрочем, я об этом уже упоминал. Надо же, коричневый тот чемодан давно выброшен, а пакет продолжил с нами путешествовать, из страны в страну, из квартиры в квартиру.

Присмотрелся я внимательнее. Листки старые, пожелтевшие. В основном обрывки писем каких-то, ни начала ни конца, от руки написанных, но есть и машинопись. Почерк в письмах один и тот же. А что действительно старые эти письма, окончательно меня убедила орфрграфия, так давно не пишут. Году, кажется, в 1918 яти и фиты отменены, без малого век назад. Отменила их власть рабочих и крестьян, та самая, от которой мы с Марией за тридевять земель и сбежали. Хоть что-то полезное коммунисты сделали. Хотя реформа-то была задумана Николаем II, большевики готовым воспользовались. Как и будённовками знаменитыми, и изменением календаря на грегорианский стиль и многим другим.

Почитал я, любопытно сделалось, что ж это за письма к нам неведомо как попали. Сперва по диагонали глянул, потом более вдумчиво. И снова ничего не понял, ни малейшего отношения они к нам с Машкой не имели. Как говаривала Алиса, всё страньше и страньше. Вот что, я их чуть подредактировал, совсем уж архаичные обороты, яти и прочее убрал, ознакомьтесь теперь с ними и вы, вдруг кого-то заинтересует.

***

«...и хоть Вы меня, Игорь Владимирович, не знаете, но всё же осмелился я написать Вам. Вы уж, ежели что, не серчайте на меня, старика. А пишу я Вам по-простому, по-соседски. Коли Вы теперь в нашем городе проживать изволите, то и получается, что соседи мы. А соседям что ж не пообщаться, не подружествовать? Не по христиански это было бы, не по славянски, не по нашему. Вот и пишу я Вам, дай, думаю, напишу, авось наш Игорь Владимирович на меня не рассердится.

Спросите Вы, откуда я про Вас узнал? Так это просто. Иду я и встретил случайно Глеба Карповича, я иногда в лавку к нему захожу. Сами понимаете, купить надо ведь что-либо к обеду или к чаю, хоть и кусаются у него цены, ох, кусаются. Но у других торговых людей цены и ещё побольше, так что приходится. Вот идём мы с ним, и только начал я ему по-дружески, по-стариковски выговаривать, что нехорошо такие деньги с давних знакомцев брать, как он вдруг остановился и пальцем указывает. И спрашивает он меня, знаю ли я, кто это там возле извозчика стоит. Я, конечно, ему отвечаю, что негоже меня с панталыку сбивать и тему разговора нашего менять, а он говорит, что стоит там возле извозчика известный журналист и писатель даже из самого Санкт-Петербурга, Вы и стоите, дорогой Вы наш Игорь Владимирович. И что печатаете Вы свои произведения во многих газетах, и что книги у Вас изданы, и что читающая публика очень их одобряет. И ещё что известный благотворитель Вы, помогаете щедро тем, кто сир и убог. Меценат Вы, если говорить по научному, может и Вам такое словечко известно (я, Игорь Владимирович, гимназию кончил, давно это произошло, молодым тогда был, но до сих пор не всё запамятовал ещё). Я, было, засомневался, что такой персоне в нашем городишке делать, а Глеб Карпович объяснил мне, что родом Вы как раз из наших мест, тут Ваши батюшка и матушка проживали, тут и померли, и что дом, возле которого Вы стоите, это и есть Ваш личный дом, имущество, можно сказать, наследственное, от родителей Вам оставшийся. И добавил ещё он, что не иначе, как Вы отдохнуть сюда приехали, душеньке Вашей решили дать послабление после суеты столичной. А может, книгу какую новую задумали, так сочли за благо сочинить её у нас, поскольку тихо здесь, спокойно, и никто Вас от трудов Ваших отвлекать не будет. Кстати, тут и всплыло у меня в памяти название это «меценат», до того как-то сообразить всё не мог, как же по умному, по учёному «благотворитель», а тут вдруг вспомнилось. Это, Игорь Владимирович, такой древний римлянин был, любил он добро людям делать, вот в честь него и название. «Ладно, - говорю, - Глеб Карпович, все уши ты мне уже прожужжал, пора и честь знать. Иди своей дорогой.» Он и пошёл.

А я к Вам, Игорь Владимирович, направился. Дай, думаю, представлюсь, познакомимся мы. Но ведь какая незадача случилась, сели Вы в коляску и уехали. Если бы Глеб Карпович, нескладёха этакий, быстрее мне сказал, что писатель Вы и меценат, я бы как раз к Вам успел, а так опоздал. Я ведь за конём не угонюсь, у него четыре ноги, а у меня две всего. Да и то, какие у меня ноги, старые уже, плохо ходят. И болят часто, вот ведь беда, Игорь Владимирович! Так что я и пытаться не стал догнать Вас, Игорь Владимирович, уж извините великодушно.

Думаю всё же, что не страшно это, потому что даст Бог, не последняя наша встреча была, ведь соседи. Вы, Игорь Владимирович, с ответом особо-то не задерживайтесь, я ждать буду, так что не медлите. А то и не пишите ничего, не тратьте зря время, а просто в гости заходите, адресок мой на конверте указан. Посидим, покалякаем, Вы мне о своих книжках и статьях, что в газетах печатаете, расскажете. А то ведь не читал я Вашего ничего, даже имени Вашего до сегодняшнего дня не слышал. А гостинец Вам советую купить в лавке Глеба Карповича, в других лавках товары те же, ничем не лучше, только обёртка покрасивее. А что нам с Вами в этой обёртке, денюжки-то беречь надо, их тратить напрасно не следует.

Да, чуть не забыл, Игорь Владимирович, уж простите меня. Если станет Глеб Карпович с Вами знакомиться, Вы ему не поддавайтесь. Пустой он человек и жадный. Это я Вам по-свойски говорю, давно его, выжигу, знаю. Мыслимое ли дело столько с покупателей драть? И ещё, я тут было призадумался, надо ли сообщать об этом, но решился всё же, потому как господин Вы столичный и умный. Вот читает всё время Глеб Карпович, и газеты разные выписывает, и книгами, говорят, у него вся горница заставлена. А зачем, спрашивается? Где это видано, чтобы купец всё время читал? Нигде это не видано! Небось, если бы не тратился на книжки, так и с посетителей бы брал помень...»

«...Игорь Владимирович, не дождался я ответного письмеца Вашего, снова пишу, меценат Вы наш. Проходил я вчера мимо дома Вашего, так подумал вдруг: «Дай зайду». Посидели бы, чайку попили, а то и винца, праздник всё же, а то что Вы там всё один да один, небось. «Дай, - думаю, - развеселю хорошего человека.» Я-то ведь знаю, каково это всё время одному быть. Ох, знаю. А меня лакей не пустил, «не велено» говорит. Я его, дурака, вразумить пытался, «да ты доложи, барин рад будет», - объясняю, а он как бревно какое, твердит: «Занят хозяин, не велено». Экие же всё таки чурки на свете бывают, ничего понимать не хотят. Вы уж его поругайте малость, а то совсем прислуга своё место перестала знать, больно много мнят о себе.

А может, к Вам Глеб Карпович в знакомцы набивается и обо мне чего плохого наговорил? Так Вы его гоните и ему не верьте. Он, наверное, книжку у Вас задарма выпросить надумал, а мне книжек не надо, я к Вам по простому, без корысти. Разве что сами захотите чем старичку помочь, так это уж как Ваша собственная воля будет. И вот что ещё подумалось мне сейчас, Игорь Владимирович. Вы когда в гости ко мне пойдёте, как мы уговаривались, так в какую-нибудь другую лавку по дороге загляните. Я сам не видел, врать не буду, но такое у меня подозрение, что Глеб Карпович по ночам, когда покупателей нет, в бочки с квашеной капустой плюёт. А раз он такое с капустой делает, то и пряники какой-нибудь гадостью мажет. Или ещё чем нам, обывателям доверчивым, пакостит. Недаром он так цены по сравнению с прочими купцами снизил, заходите, мол, покупайте, люди глупые. Так что, Игорь Владимирович, лучше переплатить чуть, чем обгаженные пряники жевать. И опять же, некоторые говорят, что красивая обёртка – это пустяк, тьфу, а я вот полагаю, что от красоты душа радуется. Душа-то ведь она главное, что у человека есть, а бренное тело наше оно и есть – тьфу. Так что следует нам душеньку свою радовать, пока возможность такая есть.

Слышал я, Игорь Владимирович, не знаю, правда али нет, может врут люди, но слышал, что журналистам и газетчикам за каждую строчку по рублю платят. Вот написал строчку, и за это на тебе рубль. Да если так, и если был у меня такой большой ум, как у Вас, так я бы в молодости одну книжку написал и после этого только полученный капитал проживал. Вот, например,

«Баронесса, Вы посещаете театр?»

«Да.»

И за это сразу два рубля! Но куда мне, старикашке бестолковому, не дал Бог таланта. А вот Вам дал, и люблю я Вас за это, дорогой Вы мой Игорь Владимирович.

Так что когда в трудах Ваших перерыв образуется, Вы мне ответик-то напишите. Жду-с. А лучше, как я упоминал уже, прямо заходите с визитом, не стесняйтесь. Вы, Игорь Владимирович, не бойтесь, что дома меня не застанете. Я почти никуда не выхожу, всё дома, потому как куда мне идти, старикашке бес...»

«...голубушка моя, Игорь Владимирович! Да, снова повторю, уж простите добросердечно, нет у меня обиды, что до сих пор Вы ко мне не зашли и даже не ответили. Понимаю, времени у Вас совсем нет, всё работаете, всё в трудах, небось. Я хоть и глупый старик, но понимаю. Ну ничего, Бог даст, встретимся мы с Вами наконец, посидим, поговорим, винца выпьем.

А у меня, дорогой мой Игорь Владимирович всё по-старому, какие у меня, у старичка могут быть изменения. Вот вчера хотел чуть оскоромиться, сами знаете, «его же и монаси приемлют». Но дороговато винишко теперь, ох, дороговато. А чтобы угостить старого человека, уважение к нему высказать, так жадный в наших краях народ. Так что пошёл я в чайную Общества трезвости, дай, думаю, хоть чайку попью. Там чисто, в чайной, и цены небольшие.

Случай один произошёл у меня в чайной этой, я уж Вам как родному человеку расскажу. Сижу я, балую себя, заварку в кипяток подливаю, а неподалёку какие-то басурмане расположились, я ещё подумал, что негоже таких в людское заведение пускать. В халатах, в шапках своих лохматых, а один простыню на себя нацепил и на голове платок бабский. Одно слово, бесстыдник. И в руке держит палку громадную, а главное – все остальные басурмане чернявые с лица, не как арапы, конечно, но всё равно, а у этого лик белый.

Вдруг этот, с палкой, обернулся и меня заметил. И бледнеть начал. А уставился на меня, как будто на девицу красную, у меня даже чаёк не в то горло попал и кашлять я начал. А он встал, на меня смотрит и подпрыгивает. «Ох, - думаю, - да он же больной, раз дёргает так его.» Кричу ему: «Не подходи, анафемская душа! Не разноси заразу, пошёл вон!», а он уже рядом, на стул хлопнулся и говорит: «Верьте слову, не болеть я. Я вообще не болеть. Никогда. Разрешите, я немножко рядом посидеть.» «Всё равно, - говорю, - уходи. Не на что мне тебя угощать, видишь, сам чай не внакладку, а вприкуску пью.» Он так вроде бы рассмеялся, морду покривил, головой помотал и говорит: «Уважаемый господин, позвольте, я Вас угостить.» «Ну угости», - отвечаю. Он: «Что Вам угодно?» Ну, я тебе покажу, как над стариком издеваться. Перечислил я ему, думал, сейчас скажет, что таких денег у него нет и уйдёт, наконец, а он рукой половому машет. Я глазом не успел моргнуть, как весь стол заставлен, и варенье и конфеты и прочее. А он всё на меня глядит, как собака побитая, когда провинилась и прощения просит.

Раз угостил человек, надо поговорить с ним, иначе невежественно. «Что это, - спрашиваю, - за табор у вас? И сам-то кто такой будешь?» «Паломники, - отвечает, - возвращаться из хаджа, в Мекку молиться ходили. С ними почтеннейший Абу Хамид, будет проповедывать ислам язычникам. А я при нём, при Абу Хамиде.» Действительно басурмане, значит. Я вот, душа моя Игорь Владимирович, не понимаю, почему Правительство разрешает такое безобразие. Раз живёшь в Российской империи, так и должен исповедовать Православие. А то всякие Мекка-кукарека. И нечего ходить за тридевять земель, Богу можно и дома молиться. Хотя какой у них Бог, Магометка нечестивый.

«Самого тебя как зовут?» - продолжаю спрашивать. Он пробормотал что-то, тоже Абу, но Сахар, вроде. Я тут сахарок колотый с блюдца весь себе в стакан и высыпал, а Абу этот, думаю, обойдётся, коли сам Сахар. Да и не пил он, только меня как чудо какое рассматривал. И ещё заметил, что он под столом всё время ногами сучит. «Точно больной, - думаю, - но не заразный, а эпилептический.» Я, Игорь Владимирович, не стал бы с заразным чаи распивать.

Размешал я в стакане, пригубил. Сладости много, а вкуса нет. Когда много чего, так тоже нехорошо. «Прикажи новые самовар и чайничек, - велю, - и стакан ещё.»

Разбавил я , попробовал, теперь как полагается, сладко, но без приторности. Ждал, что он меня о чём спросит, раз сам подошёл, но молчит он, только глазищи в меня вперил, и не моргает даже. Серые такие глазища, не тёмные, как у остальных басурман. Ладно, надо самому разговор поддержать. «А чего в простыню вырядился?» - спрашиваю. «Это не простыня, а халлук», - отвечает. Тут он как дёрнется и совсем с лица сбледнул. И спрашивает меня, в чём он одет. «Да вон зеркало, - говорю, - иди и любуйся.» А он всё просит и просит. Хотел я накричать на него, но ответил, ладно уж. «А на голове у меня что?», - спрашивает. «Женский платок. И не стыдно тебе, дураку?» «Это убрус называется. – и бормочет. - Так и есть, так и есть...» Я, Игорь Владимирович, отодвинулся от греха подальше, ну как припадок у него начинается, укусит, лечись потом. А земской доктор у нас неуч неучем, ничего не умеет, только рецепты пишет, да так, что ничего прочитать невозможно. Но он, вроде, успокоился, только головой всё кивает и ногами двигает. И ещё под нос не по русски, а на ихнем «гыр-гыр-гыр» бурчит.

«Хорошо, - думаю, - что бы ещё заказать, пока он здесь?» Да вот ведь оказия какая, чувствую, не влезет в меня больше ни крошечки, до отказа наполнился. В молодости много кушал, а теперь старый совсем, организм плохо пищу воспринимает. Да и ладно, доходов у меня одна пенсия нищенская, это даже хорошо, что на провизию поменьше тратиться приходится. Хотя к старости, Игорь Владимирович, человек больше во вкусе понимает, хочется ему чего-нибудь такого-этакого, не просто чай, пусть и с пирогом, в себя пихать.

«А что здесь твой табор сидит? – спрашиваю. – Почему не в трактире или в ресторане даже? Там и дамочки и музыка играет и вина выпить можно.» Он тут признался, что азиатам его музыка и прочее ни к чему, а вина они вообще не пьют, религия ихняя не дозволяет. Глупая у них вера, совсем глупая. Я ему намекнул осторожно, пойдём в ресторан, мол, ты не пьёшь, так я выпью; думаю, пройдусь пока, оно в животе и уляжется. А он сказал, что ему лично спиртное можно, и с радостью выпьет он со мной, но не сейчас, а позже, ему уже уходить пора. И адресок мой спросил, чтобы найти потом. А я ему, дурачина старый, всё как на духу и выложил. Вот, Игорь Владимирович, как не додумал я, вдруг он и спросил для того, чтобы вернуться и меня зарезать? Полиция-то у нас – одно только название, а не полиция. Да пока я прикидывал, как ему втолковать, что ошибся я и совсем иное у меня место жительства, он уже встал и своим рукой махнул. Они и пошли к выходу.

Я, Игорь Владимирович, как раз оставшиеся пряники в карман ссыпал, чего ж добру пропадать, когда этот Сахар, в дверях уже, обернулся и опять на меня уставился. Недобрый он человек, подозрительный, надо будет околоточного предупредить.

Не люблю я, Игорь Владимирович, азиатов, да и за что их любить? Хуже них только евреи, поляки и студенты, конечно. Нынешний студент ведь только и знает, что на демонстрации ходить и бунтовать. А потому, что не так их в университеты берут. Экзамены, аттестаты, кто это всё придумал только? Нет, ты сперва в армии послужи или у хозяина достойного поработай. Вот если после этого никаких претензий к тебе нет, то получи от властей бумажечку, с ней и иди учись. А нет бумажечки, так и от ворот поворот. Но студенты хоть русские люди, им верить иногда можно, а кто ж, скажем, поляку поверит? И недаром их генералиссимус Александр Васильевич Суворов бил, а до него били господа Минин и князь Пожарский. А молятся-то как, пшеки нерусские? «Матка бозка ченстоховска» - не молитва, а насмешка одна, какая ж это «матка», когда Богоматерь пречистая?! Что же касается иудейского племени, то недаром их и прозвали жи...»

«...так ох, неловко мне. И знаю я, что понимаете Вы, что пошутил я только, а всё равно неловко. Вот так по-стариковски пошутишь не подумавши, а потом как опомнишься, так и сам в недоумении, благодетель мой.

Я тут к Глебу Карповичу в лавку зашёл, купить надо было рыбки, крупы и ещё кое-чего, не помирать же старичку с голоду. И рассказал ему, когда товар выбрал, что пишу я Вам, но ответа пока не получил. Поговорили мы о Вас, Глеб Карпович мне и поведал, что дед Ваш из поляков, после восстания был в наши края Государем Императором сослан. Вот я услышал это, стою и думаю, а вдруг Игорь Владимирович мой дорогой не сообразит, что в шутку я о поляках так в прошлом письме отозвался. Я, Игорь Владимирович, как и всякий русский человек, поляков очень уважаю, наши братья, славяне. И ведь талантливый до чего народ, куда поталантливее нашего. Например, господин композитор Шопен. Я летом, бывает, в общественный сад хожу, там по воскресеньям духовой оркестр пожарной части музыку играет. Так когда оркестр этот исполняет марши господина Шопена, у меня прямо сердце останавливается. Присяду я на скамеечку, слушаю и плачу. Так что не сомневайтесь, Игорь Владимирович, пошутил я.

Вот татары и лезгины всякие – это другое дело. Вообще не пойму, что они на нашей земле делают. Если б меня, старичка глупого, кто спросил, я бы прямо так и сказал: выселить их в Мекку ихнюю, нечего потакать. А басурманин, о котором я Вам в прошлом своём письме рассказал, Абу Сахар его прозвание, обманул меня за мою доверчивость. Обещал он вскоре навестить меня, всякие радости сулил, так нету его как нет. Небось пожалел на старика лишнюю копейку потратить.

Пишу я вот Вам, Игорь Владимирович, и подумалось сейчас мне, что верно всё же, что у азиатов своя религия басурманская. Так и надо, у нас Бог правильный, а с них и Магометки хватит.

И ещё хотел я спросить у Вас, бесценный мой Игорь Владимирович. Прославились Вы в столице благотворительностью своею, а теперь у нас проживать изволите. Но неужто, хоть и не Санкт-Петербург мы, не болит у Вас душенька за сирых и убогих, которые на маленькую пенсию с хлеба на квас перебиваются? Случается же, что прослужил человек всю свою жизнь, безупречно прослужил и благодарности от начальства имел, но капиталов никаких не скопил и потому...»

«За окном было непроглядно темно, свеча бросала тусклый жёлтый круг на непокрытый скатертью щербатый от ветхости стол. Старик сокрушённо вздохнул, покачал головой. Он хорошо усвоил этот нехитрый фокус: говорить, неважно что, но говорить, беспрерывно, подпуская максимально убедительные интонации и осторожно прикасаясь к собеседнику. И повторять его движения, держа всё время одну и ту же, не чрезмерно близкую, но и не дальнюю, дистанцию - оптимальную. И – очень важно – неотрывно смотреть ему в глаза. И тогда эти глаза скоро станут как у снулой рыбы, и тогда он, собеседник, совсем податливым делается.

На бумаге такое не получалось, следовало подыскать какие-то особо убедительные слова. Старик озабоченно пососал ручку, вывел: «...и драгоценный голубь мой, Игорь Вла...». Стук в дверь прозвучал как взрыв, как удар грома! От всполошенного взмаха руки чернильница опрокинулась, по листу растеклась чёрная струя. К старику давно никто не приходил, а когда приходили – каждый раз это означало неприятности. Он замер, затравленно глядя на дверь. Стук повторился.

Подхватив по пути кочергу, старик на цыпочках прокрался ко входу. Постоял, набираясь решимости: - Кто там?

- Уважаемый господин, Вы познакомиться со мной в чайной, помните? И любезно разрешить мне проведать Вам.

- Никого нет дома!

- Но ведь Вы отвечать мне, - логично возразили из-за двери.

Старик поразмышлял. «Утром приходи», - предложил неуверенно.

- Уважаемый господин, я, к сожалению, не мочь задержаться. Утром я уже долженствую быть далеко отсюда.

Было страшно, но и упускать возможность тоже не хотелось. Старик покачал кочергу в руке. Шумно подышал для храбрости через нос, осторожно приотворил. В образовавшейся щели смутно виднелась фигура в нелепой простыне. Тот самый.

- Ну и чего пришёл?

- Уважаемый господин, мне так хотеть повидаться с Вас! Простите, я немного не рассчитать...

- Чего пришёл, спрашиваю. Даже у мадам Сидоренко и то закрыто. Ладно, посидишь во дворе, подождёшь утра, пока хоть привокзальный ресторан откроют.

- Я не мочь ждать до утра...Можно я к Вам зайти, на Вас посмотрю?

- За посмотр рубли платят!

- Ах да! – пришелец торопливо вытащил из широкого пояса, перетягивающего его простыню, несколько бумажек. – Вот, возьмить, пожалуйста. Вы же и без меня ресторан навестить...ээ, посетить... мочь? А я...я так у Вас побыть, одна час, не больше...

Старик спрятал деньги в карман.

- По твоей вине письмо испортил. Столько писал, столько труда вложил, и всё насмарку, из-за тебя, ирода. Теперь заново писать буду, глаза калечить. И руки дрожат, перо еле держу. Как коту под хвост всё! Так что – надо тебе идти, ну и иди.

- Уважаемый господин, я обещать, никак не обеспокою Вас...

- Иди, сказано. Другим разом придёшь, днём.

Захлопнул дверь. Задвинул засов, водёргал, проверяя. Пройдя в комнату, при свете свечи пересчитал добычу. Тщательно занавесил окно и достал припрятанную кубышку. Какие ещё рестораны, для старичка-то? – разврат один в этих заведениях, лишь беса тешить. А вот денежку – к деньгам.»

«...всё работаете и работаете, дорогой мой. А я к Вам опять заходил. Только лакей Ваш сказал, что ушли Вы. Я его спрашиваю: «Как так ушёл?» А он мне: «Так и ушёл. Одел волчью шубу и ушёл.» И усмехнулся нехорошо, мол осень только, а барин уже в шубу прячется. А ведь похолодало эти дни сильно, и вообще не его лакейское дело указывать хозяину, что тому одевать. Я его спросил, куда Вы пошли, подумал, вдруг и мне туда же надо, вот и встретились бы, а он так грубо: «Мне барин не докладывает».

Хочу новостью поделиться, славный мой Игорь Владимирович. Азиат-то мой опять заходил. На этот раз подарок принёс. Пустяковый подарок, конечно, но всё-таки азиат, а понимает. Принёс он мне машинку такую, чтобы письма не рукой писать, а голосом наговаривать. У машинки этой спереди окошко во всю длину и квадратик зелёный в этом окошке снизу. Когда надо, на квадратик нажимаешь, и что сказал, в окошке появляется, а снова нажмёшь, так на бумагу переходит. Сперва печатными буквами получалось, но я не согласился, ещё заподозрит кто, что листовки изготовляю. Тогда он взял моё письмо, что на столе лежало, и в машинку засунул, теперь буквы как будто рукой пишу. Другой на такую машинку посмотрит и скажет, что никчемушная вещь, однако мне, старичку, облегчение.

Много чего в наше время наука достигла, сердце радуется. Вот вчера слышу, у соседей гулянка. Полюбопытствовал я, оказалось, сосед дочку замуж выдаёт. Меня не пригласили, так я сам зашёл, дай зайду, подумал, никому ведь не помешаю. А у соседа аппарат такой стоит, большой и с трубой, красивый – не чета моей машинке. Граммофон называется. Вот я Вам сейчас о нём расскажу, Вам интересно будет. Нужно положить на этот граммофон такой чёрный круг, а потом ручку покрутить. И тогда музыка начинает играть, хочешь - вальсы, а хочешь – марши. Верите ли, Игорь Владимирович, вот такая диковина, сама музыка играет, безо всякого оркестра. Да, в замечательное время нам с Вами жить довелось.

Совет я Вам дам один, Игорь Владимирович, дорогой мой, в меру моего умишки глупого посоветую. Вы грубияна-то этого из лакеев своих прогоните. А наймите вместо него девку из деревни молодую да ядрёную. Вон сколько их, девок-то, по улицам ходит, службу ищет. Она Вам и днём пользу окажет и ночью, хе-хе, согреет. Зябко, небось, ночью одному-то спать, а человек Вы, как говорится, в самом расцвете сил, не то что я, старикашка убогий. Вы, Игорь Владимирович...»

«- Ну что, Абу Сахар, расчистил дорожку? – спросил старик.

- Ягу-Сефер, - виновато улыбнулся пришелец. – Расчистил. Лопату я в сарай поместить, сарай запереть. – Положил на скамью огромный медный ключ. Глаза его неотрывно смотрели на старика.

- Сахар, Сефер, какая разница. – старик поскрёб пятернёй лысину. – Напридумывали, нехристи. Вот у нас имена: Фёдор, Иван, сразу отличишь. – снова поскрёб, поморщился. – Да, рановато в этом году снег выпал. Ты, Сахар, палку свою в угол поставь. Никто её не украдёт, палку-то.

- Нельзя мне её выпускать. Вы не беспокойтесь, уважаемый господин, она мне не мешать.

- «Нельзя»...То тебе нельзя, это нельзя, одно горе с тобой. Ладно, ты мне пока щи свари. Мясо в погребе возьмёшь.

Ягу-Сефер с сожалением покачал головой: - Уже не успею, скоро идти надо.

- Охо-хонюшки...Деньги-то есть?

- Извините, - тот торопливо полез в пояс. – Из головы вылететь. Взять пожалуйста.

Старик пошелестел банкнотами: - Маловато на этот раз. Больше нет?

- Мне не всегда удаётся заработать, уважаемый господин.

- Ох, грехи наши...Палка у тебя электрическая, что ли?

По чёрному дереву посоха бежали чередой тусклые красные и синие огоньки.

- Нет. Тут другая сила, не знаю, как объяснить. Я тогда не только плохо сказать, я ещё этим...палком... замахнуться. Вот палка...не прирос ко мне, но всегда теперь со мной должен быть. Как часть меня, потому и выглядеть так.

- А вот что! – старик оживился. – Ты, Сахар, эту машинку для письма обратно в магазин сдать можешь? Чтобы деньги назад за неё получить?

- Можно, наверное. Только очень тяжело туда добираться. Много сил тратить надо, далеко.

- Это, Сахар ты сладенький, ничего! Она сколько стоит?

- Недорого. Евро сто двадцать-сто пятьдесят, кажется.

Старик разочарованно скривился: - Евры, ишь. Ни к чему они... А на рубли поменять сможешь?

- Не сердитесь, пожалуйста, уважаемый господин. Нельзя такого сделать. До свидания, мне пора идти.

- Ну иди, - старик недовольно пожевал губами. – Не сидится тебе на месте. Мотаешься взад-вперёд прямо как Вечный жид.

Ягу-Сефер – уже от двери – обернулся: - А я он и есть.»

«...Владимирович, дорогой мой, а ведь опять меня азиат мой навестил. Пытался он у меня машинку для письма откупить, она «диктофон ви-ар» называется, да я не согласился. Он хотел мне евреями заплатить, а куда они мне? Вот тут у нас один живёт, Мошка по имени, лудильщик, так совсем бездельный человек, прибытку с него было бы как с лягушки шерсти. И потом, я уже старенький, сам уследить не смогу, так это надо специального работника нанимать, чтобы надзирал за ними, как работают и что делают. А то ведь они народ такой, чуть без присмотра – и тут же бездельничать начнут. Хлопотно это для меня, и потом, нанял бы я управляющего, а вдруг он меня обманывать станет? Вот у пращуров наших честь высоко ценилась, а сейчас что, вконец исплутовались люди.

Игорь Владимирович, я вот что подумал. Вы умственной работой занимаетесь, пишете, так может, моя машинка Вам бы пригодилась? Это же удовольствие какое, не пёрышком по бумаге водить, а слова говорить. Я бы Вам по знакомству нашему, по дружбе, недорого продал. Конечно, может у Вас такая машинка уже есть, но моя лучше, Вы зайдите ко мне, сравните. Я ведь азиату потому её и не продал, что помыслил: «Обойдёшься, басурманин. Я её лучше нашему дорогому Игорю Владимировичу предложу, ему нужнее.» Так что жду Вас, посмотрите, о цене столкуемся и заодно представимся мы друг другу, побеседуем с Вами наконец-то.

А я к Вам, драгоценный мой, снова заходил и снова не застал. Вот ведь незадача какая, прямо как заколдовал кто! Хотел у Вас подождать, когда Вы вернётесь, так грубиян Ваш меня не впустил. И куда Вы ушли, не сказал. Только и сообщил, что Вы шапку и шубу надели и по делам своим важным удалились. Я у него спрашиваю: «Волчья шуба?», а он мне надменно так: «Барин лисью надел. А волчья – это старая.» Ох, Игорь Владимирович, выгоните Вы его всё же, я плохого не посоветую.

Знаете что, милый Вы мой Игорь Владимирович? Вот у Вас две шубы, а у меня ни одной, только шинелька драная, что ещё со службы осталась. Давеча морозец ударил, так мне бежмя бежать пришлось, потому как холодно. А мальчишки из реального училища, такие непочтительные, одно слово, хулиганы. Кричат мне: «Куда, дед, торопишься? Теорему Пифагора доказывать?» Не знаю я, душа моя, что это за теорема. Наверное, учил когда-то, но старый теперь стал, забыл. Не до теорем мне, одни заботы сплошные. Так вот, хороший мой, Вы волчью шубу мне подарите, зачем Вам старая? Вам она ни к чему, а мне, старичку, во благо. Уж оправдайте, Игорь Владимирович, своё меценатство, по всей Российской империи прославленное. К тому же...»

«...и снежок выпал на радость людям и всем зверям, в наших краях водящимся. Так и вижу, словно воочию, как шагаете Вы посреди сугробов ножками своими молодыми, топ-топ-топ да туп-туп-туп. И полы шубки Вашей так и развеваются, той, которая лисья. И не страшен Вам мороз, тепло Вам. Игорь Владимирович, хороший мой, а как насчёт второй шубы, волчьей, Вам не нужной? Вы уж не серчайте, замечательный мой, что напоминаю Вам, да боюсь, что за заботами, за делами Вашими важными Вы и позабыть могли. Ни к чему она Вам, потому и произошёл у нас разговор, что подарите Вы её мне. На бумаге разговор, так и не довелось нам пока что по-настоящему увидеться, но ведь это и не важно, правда же, благодетель? А я всё жду и жду, но не несут мне шубу, вот и возникло у меня опасение, что запамятовали Вы. И не отвечаете мне, как же так, я бы Вашему письму ох как обрадовался. Вы мне только один хоть разок ответьте, а дальше у нас беседа сама уже пойдёт, так что жду.

Хочу посмешить Вас, милый мой. Наш земский говорил, что смеяться для организма полезно – и мне советовал. А я Вам, потому что дорого мне Ваше здоровье. Так вот, посмейтесь, Игорь Владимирович. Мой азиат, я Вам писал уже о нём, вдруг заявил давеча, что он и есть Вечный жид. А у самого волос русый и нос не крючком. Что ж он думает, я жидов не видел? Да вот у нас есть тут Мошка, лудильщик он, так совсем и не похож.

Дорогой Игорь Владимирович! Вот что мне, старичку глупому, сейчас на ум вскочило. Вы человек пишущий, книги всякие сочиняете и в газетах печатаетесь. Так наверняка самое трудное в Вашем ремесле – это сюжеты придумывать. А вот Вам сюжетец: встречает кто-то, пусть даже старичок вроде меня, настоящего Вечного жида, и тот рассказывает ему, как он путешествует по разным странам. Хороший сюжет, Игорь Владимирович, правда? Напишите Вы книжку и сделаетесь знаменитым как французский господин писатель Жюль Верн. А мне много не надо, сколько уделите от гонорара по Вашей щедрости, то и ладно. Я так полагаю, что процентов 30-40, куда мне больше. Но это мы с Вами обговорим подробно когда встретимся, а я Вам потом ещё тем разных напридумываю.

И жду, жду я шубу, ту, которая...»

«...недоумевать начал. Да что же это, Игорь Владимирович? Как говорится, ни ответа от Вас, ни привета. И шубы волчьей до сих пор нет. Я всё ожидаю её, в окошко поглядываю, а всё нет и нет. Нехорошо, не дружба у нас с Вами получается, а недоразумение сплошное.

Я вот вчера гляжу на улицу, а там Прошка идёт. Прошка, он живёт рядом со мной, а работает рассыльным в магазине, который неподалёку от Вашего дома. Идёт, значит, Прошка и узел тащит. Вот, думаю, и привет мне от мецената моего, от Игоря Владимировича. Велел мне шубу с Прошкой передать. А Прошка мимо шкандыбает. Я выскочил наружу, даже шинельку накинуть не успел, кричу: «Ты что, забыл, где моё местожительство?» Он мне: « Да нет, помню». Я ему тогда: «Так куда ж ты, подлец, узел несёшь, почему ко мне не сворачиваешь?» Он на меня как баран на новые ворота уставился. А я правоту свою чувствую и: «Отдай по-хорошему! А то враз полицию свистну, насидишься тогда в холодной!» Он испугался и узел мне отдал. Я несу домой, а сердце у меня поёт, а душа радуется. Вот, мыслю, и получил старичок шубу, тепло ему теперь будет. Приношу домой, разворачиваю, а там мусор, это Прошка мусор на помойку нёс. А завернул, мерзавец, так, как будто шуба внутри. Так что получилась у меня не шуба волчья, но насмешка одна.

И чудится мне, Игорь Владимирович, что посмеяться Вы надо мной решили. Прошка посмеялся и Вы тоже хотите. Но раз договорились мы, что шубу мне отдадите, то договорились. Уговор дороже денег. А уж коли Вы, Игорь Владимирович...»

«...да как же так, всякому же терпению конец приходит! Моя теперь эта шуба, по всем законам, по справедливости! Если бы Вы не захотели мне её отдать, вот так бы и написали, что жалко мол. Сам в двух шубах ходить буду, а старичок пускай мёрзнет. Мы в столицах только своё меценатство проявляем, когда на виду, а в провинции, где никто не заметит и не похвалит, можно и истинную свою натуру проявить.

Подозреваю я, Игорь Владимирович, что это кровь Ваша в Вас свою действенность оказывет, скаредность холопская. И ещё гонор шляхетсякий, ни разу ведь на мои письма, такие сердечные, не ответили, а сколько я Вам написал, сколько бумаги и чернил извёл! И как Вы отозвались на открытость мою, шубейку старую пожалели!

Так что давайте, ссориться не будем, но шубу волчью на этой неделе мне пришлите. Обязательно чтоб! И ещё. Так и не сообщили Вы мне, сколько заплатите за ту книгу, идею которой я Вам дал. Я, Игорь Владимирович, сам книг не читаю, недосуг мне, но я ведь могу Глеба Карповича попросить, чтобы он мне сообщал. И как появится у Вас что, где про Вечного жида Агасфера, я на Вас сразу в суд подам. И тогда придётся не малую часть мне уделить, а весь свой громадный гонорар отдадите. Учтите это, Игорь Владимирович, я, конечно старый уже и сил у меня мало осталось, но шутки шутить с собой не позволю.

Вы полагаете, что коли из самого Санкт-Петербурга в наше захолустье прибыть изволили, так Вам всё и позволено. Ошибаетесь, ишь милорд столичный! И деньги за книгу чтобы не медля мне отдали, не стану я терпеть, пока Вы раскачаетесь и писать начнёте. У меня времени ждать нету, года мои преклонные, может не сегодня-завтра помру. И расстроили Вы меня, обидели незаслуженно, поэтому к шубе непременно приложите ещё...»

«...Вследствие сего, Ваше превосходительство, смею рассчитывать на самое благоприятное отношение к моему заявлению. Посудите сами, писателишка этот, в столице всяческих тёмных дел натворив, теперь у нас от правосудия скрывается. Решил, что раз город наш заштатный, так на него никакой управы не найдётся. Не учёл он, что каждому будет подозрительно, как это человек из самого града Святого Петра вдруг у нас поселиться вздумал. Кроме того, весьма вероятно, что бумагомарака этот есть не кто иной, как шпион. У нас ведь воинская часть стоит, и не могу сказать, для какого именно зарубежного государства он секретные тайны разведывает, но, безусловно, соответствующее расследование это выявит.

Ваше превосходительство, обо всём этом я надлежащим образом сообщил ротмистру фон Зайзелю. Однако вышеназванный ротмистр никаких вытекающих из его обязанностей мер не принял, но, напротив, велел мне не морочить ему голову. Так грубо со старым и заслуженным человеком обращаться, опозорил он весь Отдельный жандармский корпус, верно служащий на благо Империи и Государя! Я сперва таким обращением немало обескуражен был, но потом сообразил. Писателишка этот, журналист бесталанный, польское происхождение имеет, а ротмистр фон Зайзель прежде в Варшаве служил. Вот она, связь выявляется, свой своего всегда прикроет. Особенно если ляхов дело касается, ляхи были, есть и будут вечно самые злейшие русского народа враги. Поэтому осмелюсь полагать, что помимо прочего следовало бы провести служебное выяснение относительно названного ротмистра, и буде обнаружится, что пренебрёг он долгом, надо незамедлительно его из Отдельного жандармского корпуса, неусыпно стоящего на...»

«Редкая снежная крупа с неба сыпаться перестала, и сделалось совсем хорошо. Морозец стоял небольшой, мягкий и некусачий, в воздухе веяло чем-то вкусным и свежим. Старик возвращался с прогулки домой, и – что случалось чрезвычайно редко – настроение у него было радужное. Пороша уютно поскрипывала под валенками, к подобному благолепию ещё шубу бы.

И тут из-за угла вывернул Прошка. Старик замер: «Спаси и оборони!»

Громадный как мастодонт, туповатый и никому не прекословящий, обычно Прошка бывал безобиднее мухи. Но пару раз в год он напивался – и чем более употребил, тем становился злей, тогда самые бесстрашные силачи старались ему на дороге не попадаться. Сейчас он был пьян до изумления.

Углядев налитым кровью глазом старика, Прошка впал в совершенный восторг: «Тебя-то мне и надо, гнида!» «Прошечка, голубчик мой!..»

По-медвежьи расставив руки, великан, почти не покачиваясь, двинулся на старика: «Это ты меня Прошкой называешь?! Я тебе, гниде, не Прошка, а Прохор Спиридонович!» «Прошечка...Спиридон...ангел мой небесный...»

Жёсткие узловатые пальцы ухватили за ухо, зажали словно в тисках, приготовясь крутить, громадный кулак нарочито медленно вздымался к небесам. Старик в ужасе обмяк. И тут между ними просунулся посох с бегущими по чёрному синими и красными огнями. Ухо освободилось. Прошка недоумённо оглянулся, сделал шаг в сторону, зашарил в воздухе: «Убежал? Ну ладно...». Повалился спиной в сугроб и дурным голосом заорал песню.

Они уже приближались к дому, когда старик отнял ладонь от бешено колотящегося, вернувшегося на законное место из пяток сердца, похватал трясущимися губами воздух: «Ягу-Сефер...спаситель...как же так?» «Вы, уважаемый господин, не долженствовать удивляться. Кара, которую я нести, безмерна. Но никто в мире не причинить мне телесного...э...физического вреда, потому что тогда кара мочь бы прерваться. А посох есть часть меня. Тот господин, нападая на Вас, мочь задеть посох.»

Издалека приглушённо доносилось молодецкое: «Солдатушки, браво-ребятушки, где же ваши жё-ооны!!!» Прошка веселился как умел.

Вот тогда старик и поверил – ещё не до конца веря, поверил! – что тот, с кем столкнула его судьба, и есть самый доподлинный Вечный жид.»

«...исповедуюсь постоянно и Святое причастие, как это нам полагается, принимаю. Всю литургию на ногах стою, хотя, Ваше высокопреосвященство, ноги у меня больные. Но вот есть у нас, у богомольных прихожан, одна беда, это я об отце Мефодии, настоятеле Храма нашего, пишу. Например, попросил я его недавно поведать мне подробно об известном злодее Агасфере. Я старик пусть и не слишком учёный, но ко свету Истины яко и во младые мои годы тянусь. А он, отец Мефодий, мне и ответил, что ничего сообщить не может, поскольку, якобы, легенда это. Я ему, конечно, сказал: «Ты, батюшка, не прыгай, торопиться тебе некуда. Вот стой на месте и рассказывай об этом Агасфере, кто он есть и чего желает . И нет ли у него тайной задумки ввести нас, честных Христиан, во грех и в соблазн.» Отец Мефодий ручками развёл и снова как попугай какой повторил, что придумали Агасфера люди, ни в Новом завете, ни в Священном предании о нём не говорится. А сам всё на выход косится, намекает, что некогда ему со мной. Хотя я и лепту свою посильную вношу, когда пожертвования собираются. Я, конечно, за рукав рясы его придержал, может и не положено так, да Бог простит. И снова прошу смиренно, чтобы вспомнил. А он опять мне про Новый завет. Я уж ему подсказываю, что если не помнит, я подожду, пока он вечерком книги посмотрит. А если и вправду в Новом завете ничего не найдёт, пусть ищет в Ветхом. А он так странно на меня покосился и сказал, что советует мне Библию самому читать, а не сущеглупые вопросы задавать. Сам он сущеглупый! Если не знает, так и сознался бы. Легенда! Какая ж это легенда, когда я с Агасферкой этим лично встречался и беседы беседовал. Лень ему просто, отцу Мефодию, поискать и ответить. Бородищу отрастил до пуза, да не в бородище святость то.

А уж проповеди как отец Мефодий читает! «Бу-бу-бу» да «бу-бу-бу», ничего разобрать не возможно. И литургию ведёт небрежно, поругание одно, а не литургия. И ещё, вот разговаривал я с ним, а у него изо рта мясом жареным пахнет. Это во время Рождественского-то поста – мясо! Какой же пример он мирянам подаёт?!

Вы, Владыка, с отцом Мефодием разберитесь. Лучше будет, если Вы его от нас уберёте, а на его место поставите другого настоятеля, учёного и благолепного. И объясните мне срочно про Агасфера, потому что...»

«...вот и пишу я Вам первым, дорогой мой. Да, вспылили мы, чуть повздорили, но чего между близкими людьми не бывает. Вы уж, Игорь Владимирович, не сердитесь на меня, признаю чистосердечно, что, возможно, неправ и я в чём-то был. Но и Вы, славный мой, тоже. Вот если бы Вы хоть разок мне ответили, так и не произошло бы такого недоразумения. А то обидно мне сделалось, что я Вам пишу да пишу, а Вы всё молчите. И шубу, простите великодушно за напоминание, так мне до сих пор не прислали. Сами понимаете, зиме уже конец скоро, а я всё без шубы, потому и рассердился. А коли оба виноваты, так и нечего искать самого виновного. Что же касается вознаграждения моего за тот сюжет, что я Вам дал, так не стану торопить Вас, подожду, так что не беспокойтесь, голубчик. Когда Вы роман напишете и должный гонорарий...»

«...драгоценный Игорь Владимирович, да как же так?!...»

«Старик изо всех сил пытался выцыганить у Ягу-Сефера подарок, но тот не поддавался. «Почему? – недоумевал старик. – Как такая малость может что-то изменить?» «Нельзя, - качал головой Ягу-Сефер. – Это ведь как лавина в горах: сдвинуть один маленький камушек, а получаться большая лавина. Гибнуть селения, люди, всё гибнуть. Нельзя, от этого настоящее меняться.» «Но ведь это ты мне уже притащил, ничего не случилось!» - старик ткнул пальцем в диктофон. «Зря сделать. Очень глупо я сделать. Когда в прошлом что-то менять, изменение видеть легко, когда в будущем – очень трудно. Я смотреть, смотреть, получаться, что вреда не будет, может быть мне только. Точно не знать. Но очень хотеть Вам, уважаемый господин, помочь. Больше нельзя, неимоверный риск, опасно.» «Ну хоть что-нибудь! Только не чепуху теперь, а ценное, чтобы выгода получилась.» «Нельзя.» «И не работает эта штука теперь, сломалась, другую давай.» «Заряд батареек кончиться.» «Я же совсем бедный, - захныкал старик, лихорадочно размышляя. – Нищеброд, а ведь всю жизнь служил беспорочно, одни поощрения от начальства...» - Отыскался довод, ага! – «Мир, говоришь, изменится? Так пусть меняется! Что в нём хорошего? То жара, то мороз, один голодает, бедствует, а другой на экипажах раскатывает и поместья имеет! Ягу-Сефер, голубок милый, давай поменяем!» «Нельзя. Люди часто быть недовольны своей жизнью, но они не понимать, что Он устроил этот мир наилучшим образом. Некуда лучше. Это как на Северном полюсе находиться, любой шаг в сторону всегда есть шаг к югу. Когда естественный порядок менять, только плохо получаться.» «Подправить-то и невредно бывает!» «Некуда подправить. Это с самого начала, будь любая из мировых констант хоть немножко иной, вселенная вообще не мочь существовать.»

Старик захлопнул рот. Непонятные «мировые константы» добили его. Но какой-то выход должен быть, обязательно должен. Встал с места, неуклюже, взразвалку заходил по комнате. Извлёк из кармана грязный носовой платок, трубно высморкался. Спина Ягу-Сефера была совершенно прямой. Вот же азиат чёртов! Но - такой шанец да упустить!..Он хитро прищурился: «Вот ты говоришь, что время – это как другие...направления?..» «Измерения. Да, как длина, ширина, высота, потому я и мочь в нём ходить. Только люди этого не видеть, не понимать. Я тоже сперва не понимать, потом посох способствовать. Но очень трудно, и чем дальше, труднее делаться. Больше, чем на полтораста лет, никак.» «Так научи меня!» «Этому научить нельзя. Это самому почувствовать надо.»

Углы рта старика обвисли. Опять нельзя, нехристь проклятый! «Небось, смог бы, так вернулся, прощения у Него попросил», - сказал злорадно. Чёткая как перпендикуляр спина Ягу-Сефера сгорбилась, он медленно повернулся:

- Да. Я долго мечтать об этом. Пока не уяснить: далеко очень... - он невесело усмехнулся. - Тот господин, что атаковать Вас, петь: «Наши жёны пушки заряжёны», а у меня получиться , - и понурившись, негромко: «Ноги омой и шагай-ка, шагай-ка, скрипки, своё прекратите нытьё, шпиль балалайке, тум балалайке...»

Мелодия была незнакомая, но приятная, что-то вроде вальса. В огромных серых глазах стояли слёзы, но вдруг лицо Ягу-Сефера осветилось: «У меня две мечты после этого остаться. И одна исполниться, я Вас, уважаемый господин, встретить. Я есть такой счастливый.»

Старик тяжело опустил афедрон на стул, побарабанил пальцами по столешнице. «Небось, холодно тебе бродить сейчас в простыне твоей?» - спросил равнодушно. «Нет, мне никакая непогода не страшить. Не мочь замерзнуть, даже не чувствовать. Иначе мочь бы умереть, а мне наказание до Страшного суда. Он никогда не ставить перед человеком задач, которые невозможно выполнить.» «А если ногу поранишь?» «Пора мне... А тогда ведь как случиться, я дом чинить, нога топором и задеть. Я подумать, к лекарю надо, взять жердь и за ворота выйти. Тут как раз Его вели. Он хотеть отдохнуть, а мне больно, злой я быть, потому закричать Ему: «Иди отсюда». Он мне ответить: «И ты иди». У меня нога тут же зажить, иначе я бы не мочь далеко ходить. После этого никогда не поранить, и не болеть ноги никогда.»

- Ишь ты, - старик завистливо поцокал языком. – А у меня они часто болят, иногда полегче, а бывает совсем невмоготу...Значит, так до Страшного суда и будешь бродяжить. А после – в ад?

- Я не знать. Как Он решить. А насчёт ада...Надо мной ведь благодати с того дня нет, так что я и сейчас в аду.

- Что-то незаметно по тебе, что адские мучения терпишь... – сварливо начал старик, но Ягу-Сефера в комнате уже не было. Он выглянул в окно. Вечный жид споро шагал сквозь пургу, пола халлука вилась вокруг голых лодыжек, посох переливался огнями.»

«...Сколько же можно терпение старика испытывать?! Игорь Владимирович, я Вас в последний раз предупреждаю. Уж и по хорошему я с Вами пытался и по плохому, так хоть бы строчкой ответили! И ещё. О вознаграждении за мою идею и прочем уж умалчиваю, так даже шубы до сих пор не дождался! Фальшивый Вы меценат-то, оказывается! Вам кажется, что коли Вы сейчас наверху расположились, пёрышком по бумаге кое-как чиркать умеете, и за это Вам громадные деньги платят, то и поплёвывать на тех, кто пониже, можете? Ошибаетесь, полупочтенный Игорь Владимирович! Вот сдвинет кто ненароком камешек маленький, и такая лавина обрушится, что костей не соберёте! Так что одумайтесь, пока не поздно, по доброму Вам советую, одумайтесь!

До сих пор Вам не рассказывал, случая не приводилось, а сейчас поведаю. Азиат мой в прошлый раз признался, что когда шёл ко мне, в трактире одного человечка заприметил. С Кавказа человечек и никакого хода ему нет и не будет. Но если бы дела чуть иначе повернулись, он бы больших высот достиг. Мне любопытно сделалось, и когда азиат ушёл, я на голову шапку, шинельку надел и в трактир отправился. Точно, сидел там кавказский человек, одет бедно, роста маленького и в бороде. И самокрутку курил. Он сперва ко мне отнёсся с подозрением, но когда я его по имени-отчеству назвал и сразу сказал, что просто интересуюсь, никаких тайн выпытывать не буду, а только хочу послушать, так он помягчел. Фамилия у него сложная, не запомнить, вроде как Жукашлян, армянин, значит. Так вот, конкретно он мне ничего не рассказал, ни где листовки печатают, ни где бомбы прячут, да я и не расспрашивал. А говорил он, как он и сообщники его собираются жизнь изменить и что для того хотят сделать. По русски он не очень хорошо произносит, вроде азиата моего, но всё разобрать можно. И выговор его не мешал, даже ещё слушать хотелось. Весьма, могу Вам доложить, перспективный молодой человек, жаль даже, что так и сгинет в безвестности. Но если бы такие, как армянин этот, власть взяли, Вам бы солоно пришлось, ох , солоно. Так что со всех сторон лучше будет, если добром отдадите то, что мне по справедливости причитается.

Небось, думаете, да кто же этот камешек, что лавину породит, сдвинуть сможет? И как кто догадается, что это за камешек и куда его толкать? А вот есть у меня человек один, который знает. Кто, не скажу, и не надейтесь даже. Мне его только попросить надо, он для меня всё сделает. Не сразу согласится, конечно, но я его уговорю, если уж Вы так по подлому со мной. Так что, Игорь Владимирович, поразмыслите хорошенько и если не желаете себе...»

«Ягу-Сефер вздохнул: - Последний раз с Вами видеться, уважаемый господин. Очень долго я хитрить, уходить, потом возвращаться, больше нельзя. Теперь уходить чрезвычайно далеко, сюда вернуться не скоро. Можно я сегодня не работать, просто тут побыть и на Вас смотреть?

- Можно, - разрешил старик. Всё равно от этого Сахара пользы как от козла молока. Непутёвый человек. Час дрова колет, так хорошо, если охапочка наберётся. И с остальным точно так же. А научить ничему не научил, жаль. Самому, мол, надо почувствовать, а как тут почувствуешь? Ну, что нужный камешек согласится сдвинуть, на это старик и не рассчитывал, так щелкопёру пригрозил. Тоже жаль. Ишь, уставился, глазищи так и сверкают.

- А ведь несправедливо тебя Господь Бог наш наказал, - неожиданно для самого себя проговорил он. Просто чтобы что-то сказать на прощание. Но нежданная эта мысль ему вдруг понравилась. – Несправедливо, Сахар. Там сколько народа было, а кара тебе одному. И за что, спрашивается? Ну, сказал ты Ему, так мало ли кто чего брякнет. Попы проповеди читают, что и справедливый Он и милостивый, да что-то не вижу я никакой справедливости.

- Все по их вине наказаны, - не согласился Ягу-Сефер. – А что касаться именно меня, так сами посудить. Почти у всех вина быть вынужденная. Воины выполнять приказ. Толпа верить первосвященникам. Первосвященники думать, что так они народ спасать. Только я, меня никто не заставлять. Больно мне тогда быть, кровь течь, так и что? Если плохо, нельзя свой боль на других перекладывать.

- А Иуда? – хотел спросить старик, но промолчал. Сахар ведь и сказал не «всех», а «почти всех». А главное, старику было всё равно.

- Мой приговор не так уж тяжёл, - продолжал Ягу-Сефер. – Вот я Вас, уважаемый господин, увидеть, я об этом долго-долго мечтать. Я совсем так рад.

- Да, у тебя же было три мечты, - вспомнил старик. – Одна, говоришь, исполнилась. Вторая - вернуться и прощения попросить. А третья какая?

- Тоже невозможно осуществить. – Ягу-Сефер смущённо улыбнулся. – Поспать, хоть немножко. Я спать не мочь, но всегда очень хотеть. И, может быть, мне бы хороший сон присниться.

- Так поспи. – старик поиграл бровями, поскрёб ногтями плешь. - Время-то у тебя ещё есть? – и показал кивком. – Вон, можешь на кровать лечь. Только я сперва дерюжку постелю, чтоб не запачкал.

- Нельзя. Я ходить долженствовать, не спать.

- Так ты же сейчас передо мной стоишь, никуда не идёшь, - ещё больше удивился старик. – Какая разница? Ох, Сахар, а ты меня, часом, не дуришь?

- Ноги всё равно двигаться как идти. И в сознании, а когда человек спать, он не в сознании. Я очень благодарствовать Вам, уважаемый господин, но пока я держать посох, спать никак.

- Давай свою палку сюда. – старик протянул руку. – Покараулю, а ты спи спокойно. Дурак ты, Сахар, такой, что не приведи Господи.

- Посох никто не мочь коснуться. Тот атаковавший господин потому и потерять Вас...

- Да что там «мочь» - «не мочь»! – старик сомкнул ладонь на посохе. – Отпускай теперь, не бойся.

- Как это?! – Ягу Сефер побледнел. – Никто ведь не мочь...А, я понять!

- Понял, так молодец! – старик дёргал посох на себя. – Да отпусти же, наконец, вот бестолочь!

- Не мочь отпустить...Не знать...ещё что-то долженствовать...что-то наличествовать...никак не догадаться...

- Ягу-Сефер, голубь, думай! Угадаешь – поспать сможешь, поспать, понимаешь! Мечта исполнится!

- Ани ло...Я не знать...- от волнения Ягу-Сефер путался в словах более, чем обычно. – Не исключать, если Вы сказать, что добровольно брать на себя мой грех и посох...

- Беру добровольно на себя твой грех и твой посох! – каркнул старик – и намертво сведённые на протяжении девятнадцати веков пальцы Вечного жида разжались. Он шатался, его мотало как былинку в бурю. – Получиться...Я не мочь поверить, но получиться... Вы меня разбудить через три часа...нет, чтобы не рисковать, через два, хорошо? – он выговаривал слова с жутким напряжением, глаза его закатывались под лоб. – Я не ошибаться в тебе, какой ты хороший маль...

Не закончив, Ягу-Сефер мешком обрушился на пол. Жёсткие, вечно сведённые в скорбную гримасу черты его лица разглаживались, мягчели. Он повернулся на бок, блаженно пробормотал что-то.

Старик присел на стул. Покосился вниз. Его ноги беспрерывно переступали, словно он шагал на месте. Возникло и толчками нарастало желание встать и идти куда-то. Он прислушался к себе, ничего, терпеть можно. И ещё: ощущение резкой враждебности окружающего мира, не опасности, нет, старик знал, что никто и ничто не может угрожать ему, но именно враждебности, неприятия, чуждости. Ну, это тоже перетерпеть можно. И ещё: кто-то или что-то старается пролезть к нему, пока не удаётся, но оно лезет, откуда-то из дальнего далека лезет...Плевать, пусть старается. И ещё: он вдруг вспомнил, что происходило в его долгой жизни, всех, кто обижал его и всех, кого обижал он сам.

Ноги мерно и часто двигались, понуждая встать и уйти. Но никакой боли в них не ощущалось, привычной уже боли. Старик довольно улыбнулся. И ещё: посох разворачивал картину мира так, что как-то меняется она. Смутно пока, непонятно, но явно иная, чем обычно.

Ягу-Сефер похрапывал. Старик наблюдал за ним, изредка переводя взгляд на тикающие на стене ходики. Маятник мерно раскачивался вправо-влево, вправо-влево, и синхронно ему зрачки нарисованной на циферблате кошачьей морды тоже дёргались вправо-влево, вправо-влево. Минуло два часа, потом три. Минуло четыре.

В светло-русой бороде Ягу-Сефера прорезались серебряные нити. Сперва редкие, затем гуще, гуще. Кожа лица обвисала, на глазах костистыми и дряблыми делались торчащие из халлука конечности. Он ёжился, зябко пытаясь свернуться в клубок. Старик ждал.

Ягу-Сефер рывком сел, открыл тревожные выцветшие глаза. «Ох, как же так? Непозволительно долго, Вы напрасно меня жалеть, теперь обратно быстрее. Я добровольно брать на себя...» Старик отскочил: «Не подходи!»

Ягу-Сефер с трудом поднялся. Старик замахнулся посохом: «Не подходи, говорю! Враз головёшку-то отшибу!»

«Не надо, ты заблуждаться, мальчик», - успел прошамкать Ягу-Сефер. Он ещё стоял, когда взгляд его остеклянел. Кожа на лбу лопнула, превращаясь в труху, плоть мгновенно истлевала, обнажая скелет. Смерть, наконец, настигла того, кто должен был умереть без малого два тысячелетия назад. «Вот так», - удовлетворённо сказал старик. К ногам его подкатился, стуча, жёлтый череп. Старик нацелился было пнуть его, но и череп рассыпался пылью. «Вот так», - повторил старик, направляясь к двери.»

«...а тебе, Игорёшка ты гадкая и скверная, попомнится шуба, которую для меня, сирого старика, ты, подлец окаянный, пожалел. Кровью попомнится, зарыдаешь ты, ан поздно будет. Сдвинул я нужный камешек, покатился он уже вниз. Скоро случится великая война, и на той войне оторвёт тебе руку, одна останется, ею будешь, мерзопакостный, пить, есть и девок срамных щупать. Да это ничего, я теперь и сам, можно сказать, однорукий, хоть обе у меня в наличности. А вот по-настоящему восплачешь ты, когда охоту начнут на тебя аки на волка бешеного. Потому что воцарятся на троне тот армянин сотоварищи, а им первая сладость тебе и таким как ты, ничтожным и бесполезным, горло перекусить. Нет, не Жукашлян того армянина фамилия, но похожа, а зовут его Иосиф Виссарионович, это я хорошо запомнил. Недолго ждать осталось. Насидишься ты тогда в подвале ЧК, где подыхать от голода и жажды будешь. А после вытащат тебя из подвала смрадного и ужасного и на баржу загонят, в трюм её. Отведут баржу на середину реки, где и потопят. Вот тогда вдоволь водички нахлебаешься, ты, Игорёшка, помни об этом, когда будешь у стражей своих хоть глоток вымаливать, на коленях ползать. Шуба же твоя облезлая мне теперь не нужна, потому как при всякой непогоде я...»

«...и ты, Ваше высокопреосвященство, меня вспомнишь и горько возрыдаешь. Не ответил ты мне, гордый был слишком для убогого старичка. Конечно, ты в золоте ходил, серебряными вилками из фарфоровых тарелок в посты беф-строганов кушал, а старичок сухую корку жевал. Ничего, и ты на чужбине жестокой ладонь за подаянием протянешь, а не будут тебе подавать. Стенать будешь, да никто тебя не услышит, как ты не захотел меня, старичка, услышать и пожалеть.

Вот пишу я тебе сейчас, Ваше высокопреосвященство ты поганое, и подумалось мне, что несправедливо это. Попа Мефодия, того на кол посадят, покричит он. А ты всего лишь голодать будешь, милостыню у прохожих вымаливать, потому что ничего не умеешь, только с амвона кукарекать. Но теперь обдумал как следует, и полагаю, что как раз справедливо это. У Мефодия погибель будет страшная, зато быстрая. А ты долго мучиться будешь, годами в нищете и в разоре, это тебе покажется похуже, чем на колу пару часиков-то всего пострадать. Как молвлено ещё в древности, «поделом вору и мука». Окончательное же околевание твоё обустрою так, чтобы...»

***

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР. Господин редактор? Да, здравствуйте, рад, что узнали. Георгий Борисович, у меня к Вам просьба, надо бы публикацию записок, которые я Вам передал, прекратить. Почему? Сейчас это трудно объяснить, я ещё сам далеко не во всём разобрался. Не думаю, чтобы это вызвало какие-либо проблемы, всё равно в этих письмах ни начало ни конец не обозначены. Да, обещаю, как только сам что-либо пойму, проинформирую Вас. Хорошо, привет передам. Благодарю. До свидания.

***

Этот разговор с редактором состоялся ближе к вечеру, а до того, что называется, с утра пораньше, Мария устроила корриду. Причём мне была отведена отнюдь не роль матадора. Сперва она позвонила брату в Петербург, потом, за завтраком, хмурилась и отвечала односложно, а когда я помыл посуду, тут-то и разразилось. Вкратце суть её претензий сводилась к тому, что из-за моей дурацкой придумки с домом она опять не поехала в Россию, а она там не была миллион лет («какая ты старая», успел восхититься я), что брат ей дороже, чем какой-то паршивый домишко, что во всём виноват я, и так далее. А потому: во первых, она знать ничего не знает; во-вторых, ведать она ничего не ведает; в третьих, её мало интересует, где я возьму доллары на поездку, но чтоб было; в четвёртых, обустройство дома подождёт, дом не молоко, не прокиснет; в пятых за визу уже заплачено, а она, Манюня, женщина экономная в отличие от некоторых и деньги на ветер пускать не намерена (некоторые – это я в единственном числе); в шестых срока мне даётся максимум пара недель, и чтобы я успел договориться на работе об отпуске, мне тоже пора проветриться; в седьмых...Тут я ухитрился вклиниться: «Машка, не юли. Что-нибудь не в порядке с Юрой? Заболел?» «Типун тебе на язык! – возмутилась Мария. – Просто он любит меня, а я люблю его. И я соскучилась! Это мой единственный брат, между прочим. И он по мне тоже скучает! Понятно?» «Угму», - как и положено быку, промычал я. «Отвечай по-человечески!» - вконец взъярилась она, и мне пришлось покориться, ответить вторично, но уже не по-бычьи. Так вот, а раз понятно, то в седьмых...Тут супруга обнаружила, что ей уже пора на службу, трудиться на благо ридной Канадщины, и ускакала. А я остался на залитой кровью арене, лишившийся хвоста и ушей, как и положено их лишаться, если торреадор выиграл чисто и с блеском.

Насколько понимаю, весь этот сыр-бор разгорелся потому, что целью машкиного звонка было банальное хвастовство, она теперь не хухры-мухры какая-то, а аж домовладелица. Юра же, против её ожиданий, особо восхищаться не стал, но заявил, что давненько они не виделись. Машка всё живёт старыми представлениями, а теперь в России все домовладельцы, в крайнем случае квартировладельцы. Так что не удивишь. Эта мне тавромахия, неуютно жить без ушей, утешает лишь, что оттяпали их виртуально. И очки бы плохо держались.

Конечно, в загашнике кое-что осталось. Однако круиз к родным берёзкам-осинкам обычно выливается в солидные расходы, оплата билетов только малая часть. Если сейчас лететь, то запас исчерпается полностью. Что бы Мария не утверждала, но экономию у нас в семье блюдёт вовсе не она, а, как раз напротив, я. Тут раздался телефонный звонок. У меня мелькнула мысль, что это Машка, охолонув, решила мириться и извиняться. Номер высветился незнакомый, но она такая, не любит откладывать в долгий ящик, могла воспользоваться первым попавшимся аппаратом, тем более, что мобильник впопыхах дома забыла, вон он на тумбочке валяется.

Однако это была не Мария. «Прочёл наконец? – недружелюбно осведомился абсолютно неизвестный мне голос. – Долго же тянул. Бумажки я тебе подсунул, но пока ты их не прочитал, определить, кто ты и где находишься, не мог. Так что выходи. Кафешку на углу знаешь?»

- С кем имею честь? – Мало мне машкиных выкрутасов, так ещё какие-то шизики звонят. А между прочим, ещё с проводкой повозиться сегодня надо, намечено.

- Кафешку на углу знаешь, спрашиваю? – отмёл мои потуги незнакомец. - Вот там тебя и жду. Не хочу пока что домой к тебе заходить.

Мне понравилось это «пока что». Нагловатый тип. Но голос явно впервые слышу, у меня на голоса хорошая память. Сейчас ясно лишь, что мужик, причём немолодой.

- Это «У Клары, еда как у мамы»?

- Не знаю, может и «У Клары». Не обучен я по местному читать. Одна тут забегаловка, не ошибёшься. Шевелись, давай.

Я бы послал его к дьяволу, но сообразил, какие бумажки он имел в виду. Я ведь и отдал на всеобщее обозрение эти записки с расчётом, что кто-либо из читателей окажется информированным и подскажет мне, что сия писанина означает. Заодно и откуда взялась. Кажется, клюнуло.

- Хорошо. Но мы, видимо, не встречались. Как мы узнаем друг друга?

- Узнаю я тебя, не боись. Да и ты меня...- голос в трубке хохотнул, - да и ты меня сразу признаешь.

Я его, действительно, тут же узнал. В кларино заведение, полукафе- полуресторан, я зашёл через боковую дверь, со двора, этой дверью редко кто пользуется. И теперь застыл, с изумлением рассматривая его. Он сидел вполоборота ко мне, лицом к главному входу. Было совершенно неясно, почему остальные посетители спокойно занимались своими делами, ели и пили, а не уставились на него с тем же недоумением, что и я. Одно выражение лица чего стоило, злобное и презрительное. В тихой захолустной Канаде не принято появляться на людях с таким лицом, здесь в обычае улыбаться. «Шур, бьютифул, файн» и прочее. А одежда! Не знаю, чем отличается виц-мундир от просто мундира, но он был облачён именно в виц-, поношенный и древний, от которого прямо таки веяло какой-то давно отошедшей эпохой. И посох, переливающийся бегущими по чёрному дереву разноцветными огнями огромный посох. Конечно, в наше время экстравагантностью никого не удивишь, ирокез на голове, кольцо в носу либо раскрашенное лицо ни у кого эмоций не вызывают. Но то, как выглядел он, явно было слишком.

Наверное, почуствовав мой взгляд, он обернулся и вяло махнул пухлой ладонью, подходи, мол. Почему-то по запискам я представлял его тощим и старательно выбритым старикашкой. Ничего подобного. Роста он и вправду был весьма небольшого, но выпирало огромное брюхо, вообще жирным он был до невероятия. Этакий обрубок, во все стороны одинаковый. Топорщилась седая неопрятная борода, и седые же пряди обрамляли грязновато выглядящую, в расчёсах лысину. Ноги беспрерывно двигались, шаркая подошвами по полу.

- Хай, - жизнерадостно сказал я.

- Ты мне не хайкай. Завели моду, хайкать. По нашему, по русски говори. Ну, присаживайся, раз пришёл.

Препираться с самого начала не имело смысла, я представился. («Знаю», - буркнул он.) «А к Вам как прикажете обращаться?» Его виц-мундир просто настраивал на подобные обороты. «А так и обращайся, по имени, Агасфер.» «Очень приятно, мистер Агасфер.» Он по-кабаньи хрюкнул.

- Чем могу быть полезным?

- Значит, слушай внимательно, - быстро заговорил он. – Одежда не снашивается, обувь тоже. Деньги расходовать не надо, голубь мой! На еду, питьё там какое тоже не трачу, не требует организм, а захочу – бери что угодно, дивизия не остановит. Так?

- Возможно и так, - я был несколько ошеломлён.

- Да не «возможно»! Я тебе говорю, значит верно! Потом, болезни никакие на пристают, можно хоть с чумными целоваться, - он хихикнул и подмигнул. – Мне-то, старичку, уже не надо, а ты молодой ешё. Среди девок, которые подцепили что-либо такое-этакое, симпатичные попадаются - ух!

Знакомый мотив, похоже меня вознамерились охмурить.

- Не думаю, чтобы у меня возникло такое желание...

Он лишь отмахнулся. «Жизнь вечная! Обычный человек до ста лет дотянуть может, и то с трудом, в развалину превращается, хуже меня. А тут до самого Страшного суда живи, а когда он будет, этот суд, неведомо, может его и не будет, может передумал Он! Опять выгода!»

Он тараторил как заведённый, выпаливал фразы очередями, и я начал отключаться. А он жестикулировал, тряс бородой и всё ближе надвигался громадным чревом. «Бла-бла-бла, - доносилось до меня. – А от этого польза? Сплошная польза, всё же сам понимаешь, умница ты славный!» Из ступора меня вывела заключительная фраза: «И убедился я, хороший ты человек, достойный. Никому бы другому не уступил, как бы не упрашивали, но тебе – уговорил. Так что бери!»

Он щерился в широкой простодушной улыбке, но крошечные блекло-голубые глазки взирали хищно и насторженно. Такой взгляд, наверное, у матёрого кота, заприметившего неподалёку беспечно прогуливающегося мышонка. У голодного до предела кота, такого голодного, что живот к позвоночнику прилип. «Че-го?» - безграмотно пискнул я. «Да не «чаво»! Вот же недотёпа, прости Он. Такой красавец, голова всем на зависть, но недотёпа. Что ж неясного, бери посох и говори Формулу.»

- Ну нет, - на всякий случай я отодвинулся подальше. – Мне это ни к чему. У меня, знаете ли, дом новый, купили недавно. И жена есть. Вы уж сами.

- Так, - он уже не улыбался. – Не доверяешь, получается...Кто я, по-твоему?

- Жулик, - сознался я. – Что Вам от меня надо, пока не ясно, но что жулик, сомнений не вызывает. Кстати, а Вы не подумали, что, возможно, никаких записок и не было, я их просто сочинил? Газетам, равно как и телевидению, верить нельзя. Так что, господин Агасфер, напрасно маскарад устроили.

- Маскарад...Доказательств желаешь... А если докажу?

- Эт’ можно, - в стиле «красноармеец Сухов» согласился я. Тоже мне Саид, коли спрошу, какого рожна он меня на рандеву вызвал, неужто ответствует «стреляли»?

- Да ты, не лыбься, сокол золотой, напрасно лыбишься...Доказать, значит, ишь...Вот ты меня видишь в естественном обличии, а поспрашивай народишко вокруг, каким я им представляюсь. Поспрашивай.

Ясно было, что никакой информации от него не дождаться, зря время потерял. Но забавно всё это получалось, ладно, подыграю ещё, любопытно, что же он хотел у меня выманить? Напрасно рассчитываешь, любезный. Да и нет у меня ничего, кроме Машки и дома. «Не отдам я некту яблоко, хоть он дерись.»

За соседним столиком широко – длиннющие ноги в проходе – расположился молодой здоровенный негр. С него я и порешил начать, хотя понятно было, что им и закончу, продолжения не потребуется.

- Привет.

- Привет, дружище. Присаживайся, не занято.

- Я не за этим. Приятель, можешь подробно описать вон того человека?

- Запросто! – он расхохотался, как умеют хохотать только чернокожие. – Запишешь или так запомнишь? Азиатка, рост футов семь, наверняка в баскетбол играет, в зубах цветочек, по виду травка, куда только копы смотрят...

- Погоди, - остановил я веселящегося парня. – Видишь ли, я с ним поспорил. На определённую сумму поспорил. Он считает, что ты его описать не сумеешь, а я сказал, что легко. Давай сначала.

Негр моментально сделался серьёзным, доллары – это святое. «На сколько спорили?» «На двадцатку.» «Половина моя, э?» «Договорились.» «Поехали, дружище. Пол мужской. Белый. Возраст примерно твой, может на пару месяцев постарше или помоложе...Проиграл этот тип, я на киностудии гримёром работаю, взгляд намётанный...Рост опять же точно как твой, полдюйма разницы нету. Теперь сверху вниз. На голове бейсболка, синяя, повёрнута козырьком назад. Эмблему не вижу, пойти посмотреть?» «Не надо», - ответил я, холодея. Старик сидел с непокрытой головой, древнего вида ушанка лежала на слоновьих коленях.

Цвет волос, величина и разрез глаз, форма рта – ничто не совпадало! Старик презрительно поглядывал в нашу сторону. Поматывал, словно веником, бородой. Впрочем, по мнению негра, никакой бороды не было.

- ...Рубашка двухцветная, коричневая с жёлтым, две верхние пуговицы расстёгнуты. Насчёт фирмы не очень уверен, но скорее всего...

- Стоп, хватит, всё верно. В руке он что держит?

- Ничего не держит, пустые у него руки, как у меня в кармане перед получкой.

- О ногах что скажешь?

- Нога на ногу сидит. Правая на левой. Туфли не из дешёвых, но и не из самых дорогих. Подожди, ты меня не сбивай. Сделаны не у нас, скорее всего, в Италии. Да, Италия, точно. Двенадцатый размер. Брюки...

Старик был обут в валенки. «Достаточно.». Я выдал парню честно заработанную им сиреневую купюру. Он делано утёр пот со лба, подмигнул и предложил по получении выигрыша испить вместе пива. А потом мы могли бы покурить, у него кое-что есть - и я понял, что обмолвка о марихуане была неслучайной. «Может быть», - неопределённо промямлил я и перешёл к другому столику.

Чёрт те что! Все его описывали одинаково, один я видел иное. Старик быстро перешагивал на месте, иногда приподнимаясь и с явным усилием усаживаясь обратно. «Бейсболка, лёгкая рубашка по погоде, гладко выбритые щёки...» Действительно, чёрт знает что!

- «Убедился? – Старик удовлетворённо усмехнулся. Глазки злобно уставились на меня. – Что ж, выгоду сам видишь, так что...» Не отвечая, я обогнул его словно неодушевлённый предмет и вышел.

Дома постарался собрать разбегающиеся мысли. Версий намечалось две. Первая. Есть такой тест на конформизм. Например, испытуемому демонстрируют две линии, первая явно короче. Но все, принимающие участие в опыте, утверждают, что короче вторая. Фокус в том, что они подставные. Когда доходит очередь до того, ради которого весь этот спектакль и затевался, субъект с высоким уровнем конформности присоединяется к общему мнению, не веря собственным глазам. То-есть: публика в кларином заведении бессовестно врала мне. Предположение мне не нравится, ибо чего ради? Хлопот много, выигрыш сомнителен. Вторая. Посетители не сговорились, но были загипнотизированы. Тоже чушь, из тех же самых соображений. Ага, есть и третья версия: загипнотизирован был я сам. Эта идейка понравилась мне меньше всего. Чтобы успокоиться, снял с полки альбом. Некоторые предпочитают хранить фотографии в компьютере, но, как и с книгами, предпочитаю современной продвинутости дедовский обычай.

В дверь уверенно постучали. Мелодия прежнего звонка нас с Машкой не устроила, я его снял, а новый установить не успел. Упоминал уже, с домом ещё возиться и возиться.

На пороге стоял старик. Он попытался войти, но я преградил дорогу. «Повежливее надо бы со старичком», - затянул было он, я проигнорировал. «Это ты с благоверной своей? - сменив тон, он без стеснения заглянул в фотографию, которую я не успел убрать за спину. - На отдыхе где-то, ишь радостные какие. Это в какой стране?» «В стране Нью-Йорк», - и я захлопнул перед его носом дверь.

Это ж надо, он уже ко мне домой шляться начал. В законопослушной Канаде не принято спускать непрошенных визитёров с лестницы, но я решил, что в следующий раз поступлю именно так. Не жаловаться же в полицию, что меня преследует таинственный старик, к тому же ещё и гипнотизёр. После такой заявы меня наверняка поместят в комнату, которая изнутри не открывается. Дадут рубашку с длинными, чтобы можно было завязывать, рукавами. И начнут лечить, укольчики, витаминчики, пилюльки. Медицина в Канаде заботливая, психа под открытым небом не оставят. Если буду хорошо себя вести, Марии разрешат изредка навещать меня. Или не разрешат, чтобы пациент не возбудился. Так, рабочая гипотеза: старику надо, чтобы у меня поехала крыша. Или хоть чтобы окружающие считали, что поехала. Зачем, иной вопрос, например, в доме спрятан клад, до которого ему желательно добраться, а я мешаю. Ну, этого удовольствия с крышей я ему не доставлю. Но обмозговать всё это придётся основательно, нехороший запашок от ситуации идёт. Вот тогда я и позвонил в редакцию. И едва рассоединился, как телефон сам блямкнул.

Я нутром почуствовал, кому понадобился, даже на экранчик не глянул. Сигнал прозвучал исключительно мерзко, хотя в аппарате подобные нюансы не предусмотрены. «Господин Агасфер, - гаркнул я, - предупреждаю, если Вы не оставите меня в покое...» «Это я тебя предупреждаю, - возразил голос в трубке. – Скинул я камешек, в прошлое прогулялся и скинул, проверь, что теперь там, где ты со своей Марией Петровной отдыхал да на память фотографии делал. Это тебе первое предупреждение.» Трубка злорадно квакнула, связь прервалась.

Версия о том, что поганец намерился свести меня с ума, похоже, начала подтверждаться. Всё же некоторое время я послушно изучал фотографию. Ни у меня ни у Машки рога не выросли. Как баран для очистки совести залез в интернет. В Штатах ничего экстраординарного не произошло, в Нью-Йорке тоже. Чисто механически вывел панораму площади, на которой мы с Манюней запечатлелись на память. Сперва ничего не заметил, просто мозг отказывался воспринимать, но когда заметил, то охнул. Башен не было, их попросту не было, будто никогда и не возводили. Я порылся в инете плотнее. 11 сентября, атака шахидов, Аль-Каида, Бин Ладен. Но ведь мы с Машкой были там гораздо позже этой даты!

Кое-как дождался возвращения любимой с работы. «Устала, лапа?» «Ой, как. Сейчас чайку попью и баиньки. У меня с завтрашнего дня утренняя смена начинается.» «Тогда проверка на интеллект. Что произошло одиннадцатого девятого ноль первого?» Она ответила. «Маша, а это?» - я положил перед ней фотографию. «Что - «это»?» На снимке никаких «Близнецов» уже не было. А ведь мы специально тогда встали так, чтобы они попали в кадр. «Нет, ничего. Ты маршируй в душ, а я пока чайник поставлю.»

Наутро звонок раздался сразу после ухода Марии. «Там же. Сейчас.» - сказал я. Он хрипло каркнул, что скоро будет.

Я мелкими глотками потягивал третью чашку среднего вкуса кофе, когда в «У Клары», наконец, вошёл он. Тяжело рухнул на стул, уронил лысину в скрещённые руки. «Что-нибудь не в порядке?» - осведомился я. Так, первая нестыковка: он утверждал, что заболеть не может. Старик поднял залитое испариной лицо. «Из-за тебя всё, - проскрежетал с ненавистью. – Думаешь, во времени передвигаться легко? Да ещё вторые сутки практически на одном месте кручусь, отойду километров на восемьдесят и обратно...» Ноги его продолжали сновать, словно поршни. «И что за хвороба со мной приключилась?...Ох, худо мне!» «Возможно, диабет? Приступ? - зачем-то предположил я. Был у меня один полуприятель когда-то, тоже с бородой и пузатый, тоже человечек достаточно подленький, так он с этой болячкой здорово мучился. - Вам надо показаться врачу». «Как?! Какому врачу?! – простонал он. – Не могу же я приёма или результатов анализов ждать...Смертушка моя пришла!» «Неплохо бы», - мстительно мелькнуло у меня в голове. «А лечится как?» «Ну, точно не знаю, - пожал я плечами. – Сладкого, вроде бы, нельзя.»

«Нельзя, говоришь?» Слезящимися глазками старик подозрительно воткнулся в меня, обшарил. Ухватил сахарницу, содрав крышку, разом опрокинул половину содержимого в широко разинутую пасть. Замер, прислушиваясь к ощущениям. «А ведь и правда способствует», - пробормотал с радостью. И торопливо дожрал оставшееся.

Видимо, метаболизм у него отличался от обычного. Никогда не слышал, чтобы сахар сам по себе действовал как алкоголь. Хотя при производстве самогона используется. Старик мгновенно опъянел. Язык начал заплетаться, зрачки съехались к переносице. Отчётливо завоняло спиртным перегаром. «Т-ты учти, - принялся доверительно втолковывать он. – Сахар-то вот, оказывается, какой польт...ползительный. Учти, может пригодиться.» В мозгу у него, видимо, щёлкнул какой-то переключатель. «Сволочь он, этот Сахар. Обманул старичка, обманул, сволочь...» Я сообразил, что он имеет в виду Ягу-Сефера. «Чем же он Вас обманул?» «А не сказал мне, что будет, когда благодати лишусь. Всех благодать защищает, а меня – нет. Чужим, как могу, пользуюсь, сейчас вот твоей, да с каждым днём всё хуже и хуже, как зонтик дырявится. Всё помню, вот ведь несчастье...» Вообще-то считается, что хорошая память – достоинство. Тем не менее у любого не так уж мало того, о чём лучше забыть. Кроме того, дана свыше гомо сапиенсу такая штука – совесть, и иной раз у этой совести отрастают громадной величины клыки. «Да это ладно, это во мне, - уже шептал он, - а снаружи?! Людишки, кретины поганые, дурачьё, жалуются, то жарко, то холодно...или мокро. Так мелочь, чепуха это! Знали б они, что чувствуешь, когда благодатью не прикрыт!» Тоже возможно, многие излучения, например, человек почему-то никак не ощущает. Да и есть теория, что на самом деле мир совсем иной, нежели представляется нашим органам чувств. «А ещё, самый страх-то, действительно ад, «тьма кромешная и скрежет зубовный», так это...» Челюсти его заклацали, толстогубый слюнявый рот перекривило.

Меня захлестнула ледяная волна. Мерзко извивающиеся тела, алчущие, сочащиеся ядом пасти, сотни пылающих ненавистью глаз. И безглазые морды, хари, рыла – они тоже смотрели, неотступно карауля каждое моё движение. Гигантское щупальце неустанно било кривым ятаганом в невидимую мной преграду. Миг – и ятаган превратился в крокодилью голову, та вцепилась в завесу, затряслась в напряжении, силясь вырвать хоть кусочек. А в следующий момент все эти чудища слились в одно, непредставимо громадное – и оно давило и ввинчивалось, силясь проникнуть в мой мир. За его спиной вздымался в небеса катящийся ко мне грязевой вал. И гибелью несло от угольно чёрного солнца, приплясывющего, лязгающего клыками, высовывающего смертоносное жало.

Волна схлынула, и та мерзость и тот ужас, что бесновались по ту сторону преграды, исчезли. А ведь скорее всего, это только мой мозг пытался перевести в знакомые формы то, что стремилось проникнуть сюда, в действительности всё куда хуже. А ведь скорее всего, увиденное лишь слабый отзвук того, что беспрерывно окружает старика, образовался ненадолго слабый контакт между нами из-за того, что он старался укрыться моей благодатью. Тем, что он называет благодатью. А ведь скорее всего, далеко не всегда ему удаётся спрятаться в чужом убежище – тогда что? Старик ничего не заметил, наверное, видение на самом деле продолжалось доли секунды, оно лишь для меня длилось. Я вытер холодный пот. Ладно, не заметил, тем лучше. «Кто предупреждён, тот вооружён.» Но повторения мне бы очень и очень не хотелось, да уж, ни в коем случае.

- Вот что, - я несильно хлопнул ладонью по столу. – Меня мало интересует, как Вы свой фокус проделали. Столь же неинтересны мне Ваши цели. Однако хотелось бы выяснить, оставите Вы меня в покое добром или нет? Я Вас вторично предупреждаю.

- А я тебя! – он пьяно заржал. – Втор...ик!..ично! Подожди минут пятнадцать, должны прямо сюд...ик!...сообщить. Из города Лондона. Увидишь.

Эти минуты прошли в молчании. Я пытался понять, как же следует далее вести себя в этой, прямо скажем, неординарной ситуации, а старик, судя по всему, отчаянно старался протрезветь. Он явно наугад откупоривал склянки со специями и пробовал всё подряд. Чтобы не видеть, как съев столовую ложку горчицы, он запивает её уксусом прямо из горлышка, я отвернулся. Как раз в это время картинка на висящем над баром экране сменилась. Кто-то из посетителей прибавил звук. Жуткая бойня в Лондоне, том , который не у нас, а в Англии. По случайности съёмочная группа Би-Би-Си оказалась неподалёку, потому репортаж почти с самого начала шёл он-лайн. Размётанные взрывами куски тел, частая перекличка автоматных очередей. Барышня, взволнованно сверкающая очками и сообщившая о предполагаемом числе заложников. «Каковы требования террористов, пока что выяснить не удалось.»

Я повернулся к нему: «Это что, тоже Ваша работа?» «А то чья же», - он прямо лучился от самодовольства. И – уж не знаю, кетчуп ли вперемешку с чили так подействовал или по иной причине – но он уже явно был как стёклышко. «Я британцам для того так устроил, что они всегда России гадили. Самые первейшие враги, хуже немцев...Ладно, чего нам с тобой кота за хвост тянуть. Я посох потаскал, теперь твоя очередь, всё должно быть по справедливости.»

В армии мне довелось заниматься рукопашным боем. Конечно, я уже далеко не тот, что в юности, но некоторые навыки остались. Отчётливо видел, как можно свернуть его жирную шею. Всего два лёгких, небрежных движения – и позвонки хрустнут. Он сидел так, что это не составило бы труда. И среагировать, защититься он бы не успел ни при какой погоде. Что-то размечтался я не вовремя, хотя, говорят, мечтать не вредно.

Этот привидевшийся мне кошмар – неужели не просто почудилось?!

- Тогда всё же спрошу. Почему, господин Агасфер, Вы привязались именно ко мне? Не сомневаюсь, Вы без проблем найдёте массу людей, охотно готовых поменяться с Вами участью.

- Так ведь у тебя сестёр-братьев нет? И детей тоже не завёл? Ну вот.

- Что «ну вот»? – тупо спросил я.

- Глупый ты всё-таки, - рассердился старик. – Тяжело тебе придётся. Проклятие-то можно передать только тому, в ком кровь Ягу-Сефера течёт. А других его потомков кроме меня и тебя, нет. Одни мы с тобой.

Каким-то образом оказалось, что я уже стою на улице. Вот оно как...

Старик вынырнул откуда-то сбоку. «Да ты не переживай так, - заговорил он примирительно. – Что ты смотришь на меня, будто я зверь какой? Ладно, дам я тебе по нашему, по-родственному, шанс. Года два, даже три тебе хватит? Ты уж с Марией Петровной своей расстарайся, обрюхать её. А когда ребёночек родится, ты мне его сразу отдашь.»

Я ударил. Бил, как полагается: мышечная волна начинается от пятки и проходит через всё тело, аккумулируя силу. Без всяких хитростей, никаких ложных замахов либо захватов, простой честный удар, по траектории напоминающий хук. От этого удара его череп должен был разлететься как гнилой арбуз. Но не достигнув миллиметров до лысины, кулак напрочь завяз в чём-то. А потом это что-то мягко, без усилий оттолкнуло его.

Старик запоздало отшатнулся, однако испуг на его физиономии сразу сменился глумливой ухмылкой: «И думать не моги. Ишь, щенок...Говори по хорошему Формулу, а то ведь у меня ещё сюрпризы для тебя припасены.»

Дома я прикинул возможности. Я тебе покажу «шанс», старая крыса. Итак. Он использовал классическую методу современного терроризма: крушить всё подряд, пока противник не повалится на колени. Но есть правило: нельзя идти на уступки, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя поддаваться шантажу. Так, с этим ясно. Каковы могут быть перспективы? Одно из двух. Либо он на самом деле Агасфер, меняющий по своей прихоти ход событий, тогда не сегодня-завтра ему придётся убраться из наших мест, и весь этот бред автоматически закончится. Либо старик блефует. Фокусы с фотографией, с моей памятью...ну, мало ли, как он это делает. Дэвид Копперфилд либо Акопян и не такие чудеса демонстрируют. Да, возможно, незаурядный гипнотизёр. Да, возможно, получает заранее информацию о готовящихся терактах. В этом случае его ресурсы тем более ограничены, а вывод тот же самый: нужно переждать, время работает на меня.

Я замер, дышать сделалось нечем. Это просто повезло, что старик до сих пор не додумался – но может додуматься...Счёт шёл на секунды. Я плотно сел за телефон. Добившись положительного ответа, гнал машину, наплевав на обычно чтимые мной правила дорожного движения. В общем, теоретически всё это нельзя было сделать менее, чем за сутки – в лучшем случае. Но я успел. К возвращению Марии с работы – а вернулась она раньше положенного – всё было готово.

- Ничего не понимаю, - растерянно заявила жена, когда я поцеловал её на пороге. – Тощий Бобби сказал, что предоставляет мне отпуск и сразу отправил домой. А я его даже не просила. И отвальную не успела для девочек организовать. Он буквально выставил меня за дверь.

Тощий Бобби – это главный машкин менеджер, мы с ним не то, чтобы подружились, но при встречах всегда находилось, о чём побеседовать, а несколько раз вместе выезжали на рыбалку.

- А что тут понимать, - небрежно сказал я. – Держи. Вот билет, вот паспорт, визу я тебе продлил. В этом конверте дорожные чеки и валюта, поменял. Копии документов, мало ли что, в другом конверте, я его надписал, не перепутай. Впрочем, кого учу...Быстренько собирайся, до вылета осталось всего ничего.

Машка пролепетала, что опять ничего не понимает, и почему такая спешка? Я объяснил, что это подарок ей ко дню рождения. Она возразила, что, насколько ей известно, оный день у неё в январе. «Будем считать, что сейчас январь, - бодро сказал я. – Сама же изнылась, что в Питер хочешь. Собирайся, Матрёна, никаких особых нарядов тоби, девчинонько ти гарна, нэ трэба, если что понадобится, там купишь. В темпе, в темпе, регистрация скоро начнётся.»

Молниеносно покидав шмотки в чемодан, Машка вдруг осознала, что отправляется в вояж одна. Пришлось заявить, что я вылечу чуть позже, послезавтра скорее всего, сейчас слишком занят. «Нет, - сказала она. – Или летим вместе или никак. Я одна боюсь.» Ага, боится, у неё налёт уже такой, что ей звание заслуженного пассажира нужно присваивать. «Значит, никак, - развёл я руками. – Некогда мне, Манюня. Знал бы, что ты уже там, так извернулся как-нибудь и тоже вылетел, это было бы для меня стимулом. Ну, тогда похоже, действительно разве что только в январе выберемся. Срочно звони в кассу, что отказываешься, может успеешь, и потом нам хоть часть денег вернут.» «Что-то тут не так», - медленно протянула Мария. Она у меня проницательная, ей бы следователем работать, всяких карманников и домушников на раз бы щёлкала. И фигушки мне удалось её обдурить, если бы она не была так ошеломлена. Кроме того, у меня в рукаве был припрятан козырной туз. «И Юре позвони. Я ему сообщил, что ты прилетаешь, он тебя встречать собрался. Ты ему скажи, чтобы не очень расстраивался.» «Значит, лечу?» - неуверенно спросила Машка, и я подтвердил: «Вот и умничка, конечно, летишь. Неужели я зря старался?».

Потом я мчал к аэропорту, вдавив в пол педаль газа, потом были сдача багажа и регистрация. А потом она помахала из-за стеклянной стены, куда мне хода уже не было.

Я убедился, что взлёт прошёл нормально. Я убедился, что Машка на борту – не помню, какую лапшу я навесил на уши местному начальству, но я её навесил, и мне дали связь с экипажем. Стюардесса подтвердила, что Мария на месте, что с ней всё в порядке. От предложения поговорить с супругой я отказался, попросил ей вообще ничего не сообщать. Выйдя из здания, долго смотрел в небо. И отправился домой.

Вечер был тёплый, но меня чуточку познабливало, поэтому разжёг камин. Сел перед ним и бездумно глядел на мятущиеся языки пламени. Да и не хотелось ни о чём думать.

Наверное, я не запер за собой дверь, потому что старик объявился в комнате неожиданно. Неслышно скользнул вперёд, встал перед моим креслом - приплясывал на месте по своему обыкновению. «Ну, наконец-то, - сказал ворчливо. – Я уж опасался, что не сообразишь. Никак не получалось твою Марию Петровну достать, чтобы тебя не задеть. Сколько там полёт продолжается? Значит, будем считать, что часиков семь у тебя на раздумье есть. От тебя теперь зависит, долетит самолёт или в океан булькнет. А чтоб легче думалось, я тебе списочек приготовил, где и что за эти часы случится. Ты ознакомься.»

Он протянул исписанный лист бумаги, я не пошевелился. Тогда он опустил лист мне на колени.

- Дур-рак! – с торжествующей растяжкой каркнул он. – Думал, если камешек я здесь скидываю, так и лавина обязательно грохнет тоже здесь? А как же я отсюда бучу англичанам организовал? Вот и получается, дурак, что не понял.

Я молчал.

- Ты не откладывая почитай, полюбопытствуй. Чего как закоченел весь? Я камешки заранее приготовил, расставил как требуется, теперь буду их по одному вниз спихивать. Самый последний камешек сам знаешь для кого.

Я швырнул бумагу в огонь. Он пожал плечами: «Как желаешь. Тогда телевизор или компьютер включи. Эти семь часов где бы что ни стряслось – всё на твоей совести.»

Я молчал.

- Вот за это вас и не любят. – сказал он назидательно. – Своя жёнка дороже всех прочих, а чем она лучше? Баба как баба, да ведь у вас коли своё, так всегда самое замечательное. Изначально вы эгоисты жадные, ненасытные. Ладно, пойду я прогуляюсь покамест, срок, тебе отпущенный, ты знаешь...Ну, что как в рот воды набрал, голоса лишился?

Я не лишился голоса. И, надеюсь, он не дрогнет, когда через секунду я протяну к посоху руку и произнесу Формулу. Я очень на это надеюсь. А больше мне надеяться не на что.