Старая улица

Глава 1

Такие улицы есть в каждом городе и в каждой живой душе - улицы детства, к которым мы испытываем ностальгию неизвестно почему. Но когда мы снова их видим, вспоминаются до мелочей все события: и хорошие, и плохие.

Когда-то я здесь жила. Этот тротуар мне казался очень широким, может быть, деревья были не такими большими.

Ах, да, поняла, здесь просто настроили много будок-магазинчиков, поставили какие-то лотки с тряпьём, овощами, хозяйственными товарами, и парапеты теперь не выбелены извёсткой. Теперь здесь есть и аптека, и банк, и лаборатория, но люди не стали ни здоровее, ни богаче, ни культурнее. Напротив, всюду - мусор, неубранные сухие листья, разрытые траншеи, и самое страшное, что люди свыклись с ветшающей, умирающей, уродливой улицей. Для них ее состояние - в порядке вещей.

Я помню её в праздник Первого мая с красными флагами на каждой новенькой пятиэтажке с чистыми блестящими окнами, белёными бордюрами возле зеленых палисадников и белоснежным накрохмаленным бельём во дворах. Помню радостные лица соседей, здоровающихся за руки, льющуюся на весь двор музыку, утверждающую, что "кроме бед, непрошенных бед, есть в мире радость и солнечный свет! Есть дом родной и тепло огня. Есть ты у меня!".

Когда мы переехали в новую квартиру, осталась какая-то неясная ностальгия по малой родине - вот этой самой улице пятиэтажных домов.

Здесь были друзья, даже хулиганы были знакомые, здесь было время, когда родители были молодыми и полными надежд и стремлений, здесь были трудности и радость их преодоления. Сюда я приехала с маленькой сестричкой, ставшей милой причиной смешных воспоминаний о детских невинных шалостях и бессонных ночах.

Мальчишки мужали, а девочки хорошели. Алкин папа, из дома напротив, называл меня лисичкой за рыжеватый цвет длинных пышных волос, скромность и застенчивость, казавшихся ему хитростью. Из этого домашнего района мы вместе с одноклассницей Оксаной - жизнерадостной толстушкой, ездили на огромный каток под открытым небом в парк Победы, и катались на коньках, пока не выйдут на небо звёзды и луна, а потом, познакомившись с мальчишками, долго хохотали, потому что оказалось, что живём на одной улице. Рядом - дорога, идущая в школу вдоль частных домов, щедро угощающих вишнями и черешнями на протянутых через забор ветках, тяготящимися спелыми плодами.

А в посадке возле железной дороги мы готовились к школьным экзаменам, зубря билеты и загорая одновременно, причем, никого не боялись.

Надо же, сегодня десятки лет спустя, я вижу юношу-мотоциклиста такого же возраста, как тогда, только экипировка и мотоцикл у него круче. Он отвернулся к киоску, а я стою и рассматриваю его железного коня, с которого он сам лихо соскочил и помог мне, легко приподняв на руках. Сейчас мы войдем в подъезд, он обнимет меня и скажет с улыбкой: - Ну всё, теперь ты не пионервожатая, а пионерзажатая. Мне ужасно стыдно, от того, что двери в подъезде стеклянные, и какая-то соседка увидит нас и скажет об этом утром маме, поэтому я вырываюсь и бегу на свой этаж с обещанием покататься завтра.

Еще одна встреча - это прошла подруга моей сестры. Она так же, чуть набок держит голову, такая же худенькая и осторожная, как в шесть лет, только выше, и плечи согнуты от невидимой тяжкой ноши.Спросить ее в шутку, как в детстве:

- Соня, мама дома? Тогда она десять раз на разные вопросы с неизменной интонацией умного еврейского ребенка неожиданно низким голосом отвечала:

- А зачем вам?

Теперь было бы верхом неприличия задать такой вопрос, не потому что любвеобильная Эля выслала Соню гулять, пока к ней пришёл дядя, а потому что Эля давно умерла, и бедная Соня так и не завела себе мужа и ребенка, живет совершенно одна.

Теперь на сухой листве, там где раньше была клумба, лежит выброшенный старенький телевизор. Вспоминается знаменитая фраза Булгакова о разрухе в головах, и поднимается волна возмущения от того что старый ламповый телевизор не донесли в мусорный контейнер, затем постепенно становится ясно, что это просто благотворительная акция для тех, кто вынужден будет доставать его детали из объедков и очисток.

На скамьях у подъездов совершенно чужие, новые старики. Когда стемнело, домой потянулась молодежь, изнуренная десятичасовым рабочим днем. Все в рваных джинсах и черных футболках, самая нарядная девчушка - в аккуратных синих джинсах и белой футболке.

Вспомнила, как по этой улице я шла на свидание в белом, батистовом платье, которое сшила сама. А перед выходом в свет целый час млела в ванной с шампунем, помятуя мамины слова, что девочка должна пахнуть чистотой и свежестью.

Волосы вились и сверкали, я летела, как ароматный вишневый цвет, с дерева.Черноволосая, кареглазая цыганка неопределенного возраста, в длинной присборенной цветастой юбке и красном платке с длинными концами, повязанном на манер банданы, остановилась возле фонарного столба, напротив овощного и, цокая языком, приговаривала: - Такая красивая, дай хотя бы волосок с твоей головы, и нагло потянула его. В этот же миг, какой- то чумазый черт, поравнявшись со мной, смачно плюнул мне под ноги, это было больно, обидно и оскорбительно, видимо, он этого и добивался - я же летела на свидание не к нему.

Помню, как однажды зимним вечером, недалеко от дома и стадиона напротив него меня окружила целая ватага таких хулиганов. Они громко гоготали, отпуская какие-то шуточки, которые от страха я не понимала.Тогда один из них остановил всех словами: - Не трогайте ее, это моя соседка. Слово главаря было законом, воспользовавшись минутой замешательства банды, я убежала в пятиэтажку.

Однажды зимой на дороге, идущей вдоль улицы, перевернулась цистерна с амиаком, улицу перекрыли. Милицейский наряд стоял в оцеплении, никого не пропуская. Было очень холодно, улица обледенела от мороза, на асфальте образовался скользкий наст, очень хотелось домой, пить и есть.

Разогнавшись, я скользила по дороге и, когда лед закончился, по инерции летела в воздухе. За мной бежал молоденький ментик, пытаясь остановить, и кричал:

-Девушка, а еще так можете?

Я разогналась еще больше и через пару секунд была от него за метров сто, мне казалось, что я лечу по воздуху, и только вслед услышала: - Ведьма!

В начале улицы был парк, где прогуливались и сидели на скамеечках старики из дома престарелых. Теперь стариков выселили куда-то за город, их двухэтажную обитель развалили и обнесли железным забором, устроив вечную стройку.

В этом парке, под покровом ночи и сладкие песни соловья среди белоснежных душистых цветов жасмина целовались мы с мужем.

По этой улице мы несли домой из роддома нашу дочь.

Я помню эту улицу тихой, сумрачной и пустынной, когда взорвался Чернобыль. Это было начало смерти улицы, а потом, зараженная радиацией она тихо тлела, вместе с ней умирал весь Союз и наши мужчины.

Но мы с ней еще пытались выжить. Вот на этом углу ко мне подлетел вор и с вопросом: - Что у тебя в корзине?- Схватил мой зонт и умчался. Я в очередной раз не сумела купить билет на поезд в Польшу, куда все ездили за дешевыми синтетическими продуктами: сухими бульонами, кофейными суррогатами, которые можно было сдать оптом в какую-нибудь частную кофейню и получить деньги, чтобы половину тут же отдать в уплату квартиры.

После целого дня, проведенного на вокзале в очереди за билетом, я возвращалась поздней ночью домой с деньгами за пазухой. Как я радовалась, что украден был только зонт.

Однажды в автобусе у меня, все таки, украли кошелек со всей зарплатой, но я сразу спохватилась, стала кричать, чтобы водитель закрыл двери, я должна была вернуть заработанное,- неизвестно еще сколько месяцев зарплату не будут выдавать. Я была полна решительности и злой агрессивной энергии, сшибающей своим истеричным криком, тихого щипача. Видимо, воры еще не придумали делиться с водителями и боялись быть пойманными, поэтому кошелек бросили прямо в автобусе мне под ноги. Были лихие девяностые - разгул воровства, рэкэта и бандитизма.

Однажды на этой улице, когда я в раздумьях, чем заплатить за сад, шла с работы домой, ко мне подошла старуха и спросила:

- Хочешь заработать? - И не дожидаясь ответа, спросила: - английский язык знаешь?

Английский я знала, но сказала, что плохо. Про себя отметила, что старухе это понравилось, наверное, подумала, что я скромная.

О, как я ошибалась, ей нужно было, чтобы я, вообще, его не знала. Через неделю я пришла по адресу - это была мрачная, тёмная лаборатория в подвальном помещении, причем, как раз под носом у милиции, в этой же пятиэтажке был райотдел.

В лаборатории обещали научить меня работать за компьютером. Как же я глупа и доверчива была! Мне даже сейчас страшно, когда прохожу мимо этого дома и думаю, что со мной могли сделать.

Метод обучения был довольно странным: к моей голове и запястьям подсоединили провода, соединенные с компьютером, и сказали мышкой отмечать слова, выделенные зеленым цветом. После двадцати минут работы лаборантка сказала своему шефу странную фразу: - Она чистая.

Конечно, несмотря на деффицит, дома у меня всегда был кусок ароматного мыла, странно, что в этом тёмном, смрадном подвале это было для кого-то важно.

Сначала я увлеклась механической работой, таких слов, которые нужно было отметить, на странице было пять, шесть. Мне хотелось быстрее закончить и получить свои деньги, но женщина, высокая и статная, лицом похожая на пригласившую меня сюда сгорбленную старуху, однако, отрицающая, что это была она, остановила меня и сказала прийти завтра, только взять с собой поесть, потому что работы будет много, может быть, придется даже остаться на ночь.

На следующий день общалась она со мной очень неохотно, все время прятала глаза; от моего скудного бутерброда, которым я пыталась поделиться с ней, отказалась, вела себя напряженно. Липкий холодный страх стал проникать во все мои внутренности. Чем страшнее мне было, тем усерднее я старалась разговорить эту женщину.

Наконец, она сама поинтересовалась с кем я живу, и кто меня будет искать в случае моей пропажи.

Мне надоело механически отмечать слова, и я стала вчитываться и переводить. Текст на английском был похож на медицинское заключение, в котором было полное описание внутренних органов: печени, легких, сердца, селезенки, поджелудочной железы, глаз, каждой мышцы и косточки. Не моих ли? Да...,- подумала я про себя, - у тебя есть две новости: одна хорошая - ты совершенно здорова; другая плохая - твои органы, вероятно, нужны этим людям.

Наконец, я услышала, как они стали переговариваться на чужом языке, но каким-то образом мне стало известно, что мужчина собирается ехать за контейнерами.

Страшная догадка осенила меня, и я как бы невзначай, будто болтушка, стала рассказывать о вечной папиной занятости, потому что он - полковник милиции. Ясное дело, я блефовала, исчезни я - мои родители подумали бы, что я достала билет в Польшу, куда многие ездили торговать, как мешочники, потому что в то время, когда Ющенко был премьер министром Украины, зарплату учителям не платили по полгода.

Мы встретились глазами, и после длинной паузы эта женщина, игравшая роль и старой, и молодой, сказала: - Там выход, беги, пока дверь открыта. Она достала кошелек, вынула из него двадцатидолларовую купюру и протянула мне. Как я вышла оттуда, не помню. Но у меня были деньги, чтобы накормить свою дочь и заплатить за квартиру и детский сад.

Старая улица всё распаковывала и распаковывала сюрпризы-воспоминания, среди которых были и другие забытые истории.

(Это рассказ из серии подслушанных в Одессе, больше таких в книге "И смех, и слезы, и любовь" на Литрес)

Глава 2 Правдолюбка

Она была маленькая и тщедушная, ростом с двенадцатилетнюю девочку, такая же неуверенная, опустив голову, казалось, смотрела в пол, как будто рассматривала там свое последнее пристанище, но жизнь ещё держала ее для чего-то против воли на этом свете. Она прожила бурную жизнь, голод, сиротство, тяжёлый труд, таких, как она называли детьми войны.

На ее тонком, когда- то красивом лице во множественных морщинках прятались горькая покорность и обида, смешанные с презрением. Страха не было, она уже хотела умереть, потому что лишилась всего: красоты, мужа, сбежавшего с их поля боя под названием супружеская жизнь на тот свет, жилища, власти и влияния на кого бы то ни было, красноречия, а главное - зрения, взамен которого получила адские глаукомные боли.

Что-то держало ее на этом свете, может быть, глубокое чувство несправедливости жизни и невысказанная по этому поводу правда.

Своенравная в молодости, теперь она смиренно ждала в своей маленькой комнате, когда утром помоется вся семья.Если она выходила из своей комнатушки по надобности раньше, на нее кричали, так, как в молодости кричала она на детей. Это ее очень сильно ранило, да так, что она дождавшись звонка старшей дочери и найдя с пятого раза кнопку вызова трясущимися руками, жаловалась ей шепотом по телефону, роняя горькие слезы.

Иногда она смеялась, и на ее маленьком личике, обрамленном седыми тонкими, подстриженными прядками, появлялась горькая ирония.

Она помнила ещё то время, когда бесплатно лечили, а медицина превосходила западную. Например, латышской девочке Расе пришили обе ступни, которые отец случайно отрезал газонокосилкой. Бесплатным вертолетом ее доставили в Москву и там сделали самую сложную в мире операцию - пришили ножки так, что девочка снова смогла нормально ходить.

Ей и самой в молодости сделали бесплатно операцию аппендицита, после рождения второго ребенка вырезали грыжу , а вот недавно обещали прочистить в глазу сосуды, но во время операции вдруг вырезали весь глаз, хотя деньги на лечение ушли немалые.

Так и не смирившись с платной медициной, теперешних врачей она называла взяточниками и шарлатанами.

- Представляешь, мне снилось, что я на приеме у профессора-офтальмолога, - рассказывала она. - Все было так реально, и я ему высказала все, что хотела.Мы все сидели в маленьком зале, а он читал нам лекции о том, что глаукома проявляется только у плохих людей, и даже приводил примеры.Мы слушали внимательно и вдумчиво.

- Вот возьмём вас, женщина, - указывал он на сидящую справа,- скажите нам честно, что нехорошего вы совершили в своей жизни?

- Я украла ведро вишен у соседа, когда его не было дома, - тихо ответила она.

- Вот, видите, торжествующе говорил профессор,- человека мучает совесть, и сосуды сужаются.

А вы что сделали? - обратился он к мужчине, - Ну, думайте, вспоминайте, вспоминайте.

- Может, Ваську в запале ударил...- неуверенно ответил маленький толстенький мужичок, переминаясь с ноги на ногу, как школьник у доски.

Когда профессор обратился ко мне, я вспомнила, что была отличницей в школе, четко и ясно привела ему свой пример:

- Я в одной из прошлых жизней была врачом, лечила всех от глаукомы и брала взятки! - громко, твердо и с вызовом произнесла признание.

Зал зааплодировал! Консилиум сидящих за длинным столом врачей заволновался! Кто-то невольно рукой прикрыл глаза, кто-то стал поправлять белую шапочку, кто-то на всякий случай проверял карманы своего халата, в котором вел прием пациентов, самые бессовестные невозмутимо улыбались. Профессор громко закричал кому-то:

- Выведите немедленно из зала эту женщину! Она сумасшедшая! Она нас программирует!

- Я сама уйду, - сказала старушка и проснулась у дочери дома.

Утром, за завтраком, в выходной день она, улыбаясь, рассказывала свой сон:

- Видишь, как испугались, что у самих будет глаукома! Все взятки берут, все! Медицина платная, да за что там платить? Медиков нет настоящих, и человеческого отношения нет, все их речи - сплошное фарисейство.