Средь глади морской

Глава 1

24 июня 1897 года из города Портсмут, что в Англии, вышла шхуна–пароход, которая направлялась в сторону Нового Света, в район Южной Америки. Это была небольшая, обшитая в районе киля и трюма стальными листами поверх деревянных досок шхуна, команда которой занималась тем, что перевозила из Старого Света в Новый различного рода товары, в том числе и контрабанду. На борту находился сам капитан этого судна и ещё восемь матросов из его команды, среди которых был и молодой человек, которому суждено будет стать героем этого рассказа по имени Марк. Марк был молодой, ещё не так давно переступивший порог юности и совершеннолетия человек. Среднего роста, брюнет, ищущий в Новом Свете новой жизни, разочаровавшись в тех условиях, что он увидел за всю краткую жизнь в Англии. Марк не было богачом, вернее он даже не был хоть сколь–нибудь при деньгах и упросил капитана взять его на борт, соглашаясь на любую работу, лишь бы перевезти его из Англии в дальние края. По счастью, капитану, тогда как раз недоставало одного матроса, и он был рад взять его, обязав его работать на команду, взамен получая пропитание и койку. Марк согласился и с момента отплытия выполнял в основном черновую работу – заправлял или грузил уголь, чистил палубу, проверял целостность перевозимого товара. Капитану было выгодно иметь такого человека, который имел один билет в конец, учитывая, что его шхуна–пароход была частным судёнышком и не в самом лучшем состоянии: стальные листы уже давно проржавели, кое–где даже болтались, пропуская свистящим звуком потоки воздуха, а высокий вес груза мог сильно тормозить уже не такую сильную тягу угольного движителя. Он хотел отгрузить последний груз в этом рейсе и уже на месте продать этот корабль за скромную цену, дабы уйти на заслуженный покой; поэтому груз и был выбран с особой опекой, где было больше незаконного, чем законного и тем богаче мог капитан уйти на покой. Корабль шёл уже примерно на 25 долготе, как неожиданно на горизонте по правую руку начали складываться нехорошие черные тучи, которые издали сверкали бледными раскатами грома, не предвещавших ничего хорошего. Команда начала наскоро разворачиваться, беря курс на более спокойную левую сторону, но тучи неумолимо двигались быстрей и настигли уже через час одинокую шхуну. Буря и шторм трепал и кренил корабль, а волны игрались с ним, словно поднимая лёгкое брёвнышко. Чем ближе надвигалась буря, тем сильнее корабль двигался из стороны в сторону, уже выходя из всякого повиновения. Волны уже начинали заливать палубу, просачиваясь сквозь проёмы дверей в трюм, как вдруг поднялась сильная волна и одним жёстким, точно боксёрским ударом разбила нижнюю часть форштевня и в трюм медленно полилась вода. Капитан отдал срочный приказ спускать лодки, которые находились по бокам шхуны. Два моряка бросились на одну сторону, где находилась лодка побольше и начали снимать её с петель и узлов, а на другую сторону кинули Марка и он быстрым движением, при всём ужасе, которое одолевает человека в период таких природных стихий, освободил лодку от верёвочных уз за пару мгновений. Лодка плюхнулась на воду, оставаясь скреплённой лишь одной перевязью с кораблём, держась тонкой верёвкой с конца лодки и боковым креплением корабля. Капитан кричал, бросил оставшийся экипаж на спасение хотя бы некоторых товаров, провизии, а Марку повелел срочно спуститься в лодку и ждать, пока к нему скинут пару ящиков и спустятся пара матросов. Марку не нужно было повторять и он спустился на верёвке в ту небольшую лодку и остался сидеть там, ожидая скидывания контрабанды. Корабль медленно погружался в воду, опускаясь примерно на три фута в минуту, поэтому команда старалась как можно скорее забрать всё ценное и дорогое, а капитан бегал и криком отдавал команды, думая, что пока ещё погода благоволила не занести цунами. Вдруг, послышался страшный рёв, затмивший даже крик капитана – один из моряков крикнул и что-то указал словами в даль, где Марк ничего не видел из–за заграждавшего корабля, но вскоре очень быстро догадался о чём идёт речь, потому что в эти моменты вода пришла в страшное бурление, подобно землетрясению на суше, лодка пристала ближе к кораблю, как будто засасываемая в воронку и на корабль со всей силы обрушилась огромная волна, которая разбила его как спичечный коробок от удара кувалды. Лодку с Марком отбросило от удара и завлекло куда-то в сторону, послышались стоны и нечеловеческие крики, захлёбывающиеся в водной ловушке. Это было последнее, что услышал Марк, покуда не потерял сознание…

День первый

Синий, почти бирюзовый и бескрайний океан раскинулся на много миль в даль, заполняя собой всё зримое пространство в округе. Небо, полностью лишённое хоть какого-либо облака или тёмного пятнышка, освещало собою благодаря энергии лучей бледного солнца всех путников, которые на кораблях проплывали в этих краях. Но никакого корабля здесь не было, никакого кусочка острова или даже мелкой песчинки не было на поверхности. Единственная тень, которая не доходила малейшим расстоянием до глади воды, была маленькая лодочка, что бороздила этот бесконечный океан. Внутри этой лодки находился молодой человек, с закрытыми, впалыми глазами, расслабленным выражением лица и таким же спокойным положением тела, который ещё находился в дремучем, точно в ином мире состоянии. Вдруг, его глаза поднялись, задёргались, рот немного приподнялся и сделав глубокий вдох, он слегка поднялся и потирая себя руками, осмотрел происходящее, точно он был в кровати в своём доме. Это был знакомый нам уже молодой Марк.

Вместо простого, расслабленного лица и спокойного положения тела, пришло в начале тоническое, загадочное, а после непонимающее выражение лица. Он привстал с дна лодки и осмотрелся вновь, покрутился вокруг себя. Он был в лодке посреди огромного океана. Точно пьяница после ночи не может вспомнить свой прошлый день на утро, так и он не мог понять, как он оказался здесь один, среди водного простора. Он сел, попытался вспомнить, нахмуривая брови, постучал себе по голове, всплеснул воды себе на лицо, будто пытаясь проснуться, но понимая, что это самая, что ни на есть реальность – очнулся, словно после пробуждения или, вернее сказать, после прозрения. Он вспомнил плавание, матросов, капитана, погоду, бурю, крушение. Всё в единый миг пронеслось в его голове. Он пошатнулся и его руки опустились. Он понял, как он оказался тут и тем явственнее говорили за себя некоторые вещи: на задней части лодки был оторван крючок, который держался крепким узлом за палубу корабля и тем самым ушёл вместе с ним, оставив после себя лишь небольшую выемку, точно, как остаётся рубец после ранения у человека. Он хотел взять вёсла, но они также оказались потеряны в пучине морской на дар Посейдону. Вместо них виднелись лишь пустые деревянные отверстия. Марк присел, сложил ладони и будто снова потерял память. Его лицо застыло в мраке. Он протёр глаза несколько раз, но всё было тщетно – он оказался один посреди всего океана, на многие сотни или даже тысячи миль без единой живой души в радиусе.

Солнце находилось высоко, уже преодолев точку зенита. Марк пытался понять – сколько он пробыл без сознания. У него не было часов, единственным ориентиром было для него солнце, поэтому он тщательно осмотрел себя на предмет внешних изменений. Он просмотрел свою одежду – она была лишь несколько испачкана из–за сажи, вследствие отгрузки и переноса угля, но, в целом, одежда на нём ничуть не потрепалась с того момента, как он был на корабле. Его лицо на ощупь также не изменилось, насколько он мог судить – борода не обросла, лишь немного ниспускаясь небрежной щетиной из–за неудобства бритв на борту, а волосы на голове были также короткими, как и при отправке в плавание. Он подумал, что прошло в самом деле, не более дня. Кораблекрушение произошло вечером того дня, а сейчас уже, стало быть – полдник, примерно час дня. Он не мог сообразить примерной даты или хотя бы дня недели, так как на борту капитан запрещал вывешивать календари и вообще считать дни, дабы команда не томилось ожиданием и не замечала долгих дней на корабле. По его измышлениям прошло две недели с момента отправки, высчитав по сменам уборки на палубе и топки движителя.

– Ага–ага, – твердил он себе, — значит, сейчас что-то около начала июля. Значит, что рейс должен был приплыть к берегам Америки через неделю, самое большое – две недели, гм! – он внимательно начал смотреть в даль и потирать свой подбородок, – Выходит, что до берега не более пятисот морских миль, учитывая, что наше плавание как минимум дней десять держалось в горизонте от европейский и африканских земель, дабы, в случае каких–либо неприятностей, сразу выгрузиться там. Он посмотрел в округе, развернулся и посмотрел назад, потом немного почесал свой затылок и снова проговорил: – Да, если нам плыть ещё пятьсот миль, может быть шестьсот, что не очень-то и далеко, то если и не берег, то горизонт берега мы бы точно увидели, а следовательно, меня здесь очень скоро найдут. – на его глазах проступила искра, рот исказился в медленную ухмылку. – В самом деле, как же не найти, когда так много кораблей здесь проплывает рядом? Наверняка всякие графы и виконты сейчас плывут от рутины города в Аргентину и Уругвай, контрабандисты плывут обходным путём через Магелланов пролив для привозки или загрузки контрабанды в Индии или Китае. Совершенно очевидно, что меня смогут спасти среди таких частых рейсов! Как ведь не заметить такую одинокую лодку в океане? Обязательно ведь найдут и спасут, нужно лишь подождать. Так сказал Марк и с довольным видом немного спустился вглубь лодки, опираясь плечами на лавку лодки и принялся ждать своего спасения.

Он лежал, немного приподнявшись лицом и усмотрев свой взор в даль океана и думал про себя, размышлял о всяком, в ожидании скорого корабля: – Да, – говорили он лёгким тоном, а на его лице искажалась такая же лёгкая улыбка с нотой волнения – совершенно невозможно, чтобы в наш передовой век меня бы не отыскали в этом месте, средь вод Атлантического океана, когда так много господ и дам рвутся подальше на другие континенты. – он осмотрелся по сторонам, пытаясь хотя бы немного обозначить то место, где он находился, но не имея никакого навигационного знания, вернулся в прежнюю позу, закинув руки за голову, – Может капитан и не подавал никаких сигналов бедствия, – он попробовал вспомнить, были ли какие сигналы на борту корабля, но из–за расплывчатых воспоминаний и сильного шторма, не мог и даже предположить, бил ли капитан в колокол на корабле, – но, впрочем, я надеюсь, что среди обломков корабля и трупов они начнут поиски возможных спасшихся матросов.

При этих словах, на лице Марка изобразилась некоторая печаль. Он, вдруг, осознал, что он скорее всего единственный, кто выжил в этой катастрофе. Корабль, а вернее его части, где-то плавают небрежно в океане, моряки и даже сам капитан уже стали кормом для рыбы. На этой мысли, Марк неожиданно пришёл в сильное возбуждение и согнувшись, оперевшись на колени, начал усердно молиться за упокой душ, погибших вчера при кораблекрушении. Марк был воспитанником пансиона при воскресной школе, его обучали начальным предметам совместно с религиозной теорией. Марк никогда не был так сильно увлечён религией, но его мать с молодых лет устремляла его взор на Бога, как на некоторого помощника или друга, цитируя ему с нежностью: “с праведным у Него общение”. Случалось, в период неурожая на ферме, мать молилась за помощь от такого “друга” и приглашала Марка помочь ей, дабы молитва тем быстрее дошла до божьих ушей. Эти эпизоды оставили яркий след в его мировоззрении и он, с тех пор, в трудные минуты молился Богу, но ко всем иным познаниям религии, кроме тех, что преподавали ему в начальной школе –, он был не сильно привит. Он рос в бедной семье, которая жила в ветхом домике со своим скудным хозяйством на окраине города, поэтому Марк с молодости жаждал узнать, что-то новое, увидеть новый мир. Он часто посещал городской порт в юношеском возрасте, смотрел на то, как прибывали товары, как их отгружали, смотрел на диковинные предметы, которые были сокрыты в деревянных ящиках, покуда их не начинали разгружать. Он спрашивал матросов и юнг, которые служили там – в какие дальние страны они плавали и что видели они там, но никто не хотел отвечать любознательному мальчишке, сильно занятыми своими делами. Тогда он и начал читать приключенческие романы, исторические манускрипты, дабы извлечь какую-то известность о тех жарких, холодных, бедных и богатых странах, которые рисовались там. Он часто просил мать подарить ему на день рождения книгу о странствиях мореплавателей, о круизах, об описании и географии стран, но мать, необразованная и бедная женщина, у которой на руках было всё хозяйство и пять детей – лишь с какой-то печальной улыбкой смотрела на него и с тяжёлым вздохом пожимала плечами. Она не хотела огорчать любопытного мальчишку, который, в отличие от своих родителей, стремился к знаниям и странствиям и поэтому на день рождения она дарила сыну несколько шиллингов и тот покупал себе свёрток книг на весь следующий год. Не все книги давали ему действительную картину. Кое–где авторы, ввиду своего незнания, могли искажать данные о народностях и географии стран, где-то те книги, которые имел у себя Марк, могли быть просто устаревшими и он, не осознавая разницы между актуальным и описанным тогда – считал их вполне одинаковым. Отучившись 7 лет в пансионе, Марк стал помогать матери с хозяйством, изредка ездил на лошади в город для покупки вещей, где иногда расспрашивал прохожих, которые могли ему рассказать, что-то новое о мире. Он чувствовал себя закрытым в той местности, где он жил. Вокруг было мало домов, он в основном виделся лишь со своими братьями и сёстрами, матерью и изредка заезжавшими проезжими, которые могли отблагодарить хозяйку добрым пенсом. Когда ему исполнилось 18 лет, его мать занемогла и уже не могла ходить, жалуясь на подагру в ногах, так что ему пришлось взять на себя почти всё хозяйство. К этому времени двое из пяти детей матери умерли, через полгода сестра Марка уехала в город, где женилась на зажиточном ремесленнике. Вскоре мать Марка скончалась после продолжительной мочекаменной болезни, у Марка и его брата не было даже средств на похороны, не говоря уже о лечении, а также испытывая острые проблемы с ослабевшим хозяйством, поэтому их мать они похоронили за домом, под яблочным деревом, вырыв там маленькую лужайку. Марк какое-то время ещё жил с братом, к ним раз приехала сестра, дабы посетить могилу матери и передать те небольшие деньги, которые она смогла выпросить у мужа на помощь своим братьям. Этих денег хватало лишь на корм скотины, между тем, как сам скот служил им едой. Марк, заточённый в впотьмах мира, на окраине города, жаждавший увидеть новый свет, который был так дорог его неиссякаемой натуре, наконец, решил, что необходимо было собирать вещи и уезжать, искать новую жизнь, потому что так жить было уже нельзя – только выживать.

Он собрал те небольшие деньги, которые копил несколько лет, собрал в малый парусиновый мешок свои немногочисленные вещи, в том числе томник рассказов и, ночью попрощавшись перед сном с братом, ушёл на утро в город. Он сказал, что уйдет работать в город, где сможет зарабатывать себе на жизнь, а накопив, поступит в какой–нибудь институт, так что будет отправлять брату и сестре весточки, но всё это было лишь ложью, дабы не огорчать единственного брата перед прощаньем. На самом деле он собрался уехать с Англии, уехать оттуда, где ему было противно находиться, где при всех возможностях такой страны, он ходил в оборванной рубахе, в отцветших штанах, с десятью заплатками по сторонам. Ему не нравилось в городе, он находил тот новый строй промышленной эпохи ужасной для себя. Сумбурность, громкость города была для него пакостной, шумной. Он хотел уехать туда, где никто бы не знал уже его, никто не мог сказать, вспомнить его, где он был бы тем, кем захотел бы, а то место представлялось бы ему ново и незнакомо, вот почему он хотел так уплыть в дальние страны. Он купил в магазине за десять шиллингов самую простую одёжку, обменяв с доплатой свои старые потёртые башмаки на новые кожаные и отправился порт. Там он старался наняться в команду к любому кораблю, который плыл в самые дальние страны – Китай, Австралию, Америку, Индонезию. Но никто не хотел брать неопытного молодого человека, который едва имел денег на себя в кармане. Лишь один капитан взял его, огласив с ним, что он будет выполнять всякую работу на его корабле, взамен отдав капитану весь свой скудный задаток на своё пропитание и кров в пути. Марк согласился и отправился в путь, который лежал из Портсмута в Буэнос–Айрес. Там он пробыл на корабле (по своим соображениям) две с лишним недели, покуда с ним не случилось то, о чём было написано выше.

Марк оканчивал короткую молитву, стараясь упомянуть имя каждого моряка, которого помнил, капитана и на всякий случай – сам корабль. Когда Марк окончил молитву на том месте, где он молился за упокой капитана, то он вспомнил в своей голове один момент. Когда он, будучи в трюме, во время вечерней молитвы, которую заставлял проводить капитан среди своей команды, задал наблюдавшему капитану вопрос. Этот вопрос, со свойственной юношам его лет странными, но почему-то очень важными и всё же пренебрегаемым взрослыми любопытством вопросом, был следующим: “Зачем нам молиться в том месте (а они как раз были очень далеко от берега), где нет ни одного островка, ни клочка земли и от храма божьего они находятся за тысячу миль?”, на что капитан разразился хохотом, но всё–таки перебарывая, успокаиваясь в такой важный церемониальный момент, ответил юноше, что храм может быть где угодно, но в тоже время, он всегда с тобой, после чего показал на своё сердце пальцем. Марк понял этот жест, но ему показалось, что этот вопрос, при всей важности, всё–таки был противоречивым. Зачем же тогда люди ставят церкви, храмы, служат Богу, если каждый в своём сердце имеет храм? Зачем воздавать хвалу тому, кто, итак, с тобой и знает твои нужды? На эти вопросы Марк предпочитал не расспрашивать капитана, так как тот был слишком набожным человеком. В этот момент эти мысли пронеслись снова в его голове, но он побоялся их снова рассуждать в тот момент, когда он уже оканчивал молитву о своих погибших товарищах, посчитав это кощунством. Он закончил молитву и снова улёгся в лодке, оперившись на край лавки. Он снова начал смотреть в даль, попутно смотря краем глаза по сторонам, закрывал их и снова открывал, как бы пытаясь проснуться в который раз.

Неожиданно, ему в голову пришла странная, но вскоре ставшей радостной мысль. Он вспоминал, что ещё при поиске корабля, в порту рекрутировали людей для какой-то войны в северной Африке; как он, будучи ещё юношей, в городе заставал рассказы о разных восстаниях, резне, смене правительств. И что сейчас, может быть даже в этот самый момент – происходит война, которая по своим масштабам превзойдёт всякое иное событие, которое видело в ужасе человечество. Он задумался о тех бедных, несчастных граждан, что вынуждены будут терпеть невзгоды войны и о тех воинах, что лишатся всего, если и не самих себя, отдадут свою жизнь и всё это ради каких-то новых земель на границе, контрибуций, которые никогда не покроют затраты и не вернут жизни погибшим и дабы потом снова повторять войны, пресыщая алчность и безумие человеческого ума. Но то на континенте, далеко от него. А он – находится в этой лодке, совсем один. Он не знает невзгод войны, не знает о потери из–за войны. Его не волнует, что из–за революции, смены правительства, он может потерять враз титул, состояние или жизнь любимых, если не свою собственную. Он уплыл ни с чем, ником незнаемый, ником не порицаемый, как живший отдали от кучки людей. У него нет суеты на душе, мятежа, он лишь счастливый мореплаватель, который плывёт в этой лодке в дали от всяких суматох людских, ожидая своё спасение, хотя и трудно будет сказать: кто кого спасёт в этом случае, ибо речь не об утопающем, а об отдыхающем, точно на курорте. Господь дал такую возможность Марку, дабы не испытать его, но помочь, устремиться прочь от суеты жизненной и томления духа. Он дал ему в назидание время, дабы он преспокойно подумал о своей ещё малой жизни, в которой он хотел найти себя, определить свой путь получше. Господь знал, что Марку не было хорошо на корабле, где к нему относились всё же как к прислуге, нежели как к товарищу. Может он наказал их? Может Марку было лучше остаться одному в живых и бороздить океан до первого луча маяка или сигнала с корабля? Может быть. И если это так, то Марк был счастлив от такой мысли, проговорив про себя: “На всё то воля Божья!” и поцеловав струю ветерка, которая обволакивала его лицо и устремив взор в небо, озарился радостной улыбкой и принялся сидеть на лодке, облокотившись на колени и устремив взор в даль.

Прошло несколько часов, солнце начинало близиться к низу, покидая свой пост и обмениваясь последними лучами с ещё видневшимся, но уже тускневшим небом. Оно уходило за горизонт, но было видно, как солнце начинало своё дружеское поглощение с океаном. В начале оно немного соприкоснулось с гладью морской, после чего начинало проникать в неё, заполняясь до половины и начинало растекаться другой половиной, точно горячее масло по водной поверхности, так что тихие волны, которые были на горизонте, принимали это солнце и расплёскивали по пожелтевшей воде. Через пару минут солнце, всё сильнее растекаясь по волнам морским, начинало уже сильнее тускнеть и от неё оставалась лишь маленькая шапочка солнечного шара, которая через мгновенье уже скрылась, а на смену ещё только недавно вечернему и тёплому солнцу, пришла тёмная и озарённая ночь со своим главным героем этой чудесной пьесы – луной. Луна выплеснула на небосводе тысячи ярких, как лампа звёзд, которые точно актёры в театре заняли своё место, где они уже знали свою роль и принялись кружиться и светиться в ночном небе. Вся это перемена происходила не более нескольких минут, но Марк был изумлён этим явлением. Он никогда не видел захода солнца среди вод, никогда не наблюдал так подробно этого чуда, точно усевшись в лучших рядах амфитеатра. Он и раньше видел звёзды в небе, но лишь сейчас они предстали перед ним огромной пеленой, которые простирались на огромном, точно мозаике в соборе полотне. Он раскрыл рот от удивления и поражения, того поражения, которое устремилось из глаз, прямо в его сердце, хранительницы души. Прекрасное, чудное небо, озаряемое этими лампами, кружили его голову. И хотя он знал (насколько он мог сам судить), что те далёкие огоньки – недвижимые солнца, подобно нашей, он всё–таки считал, что они движутся в такт его передвижению, словно тучки облаков, которые движутся по ветру вокруг Земли. Одно большое солнце было кормилицей для всех нас – давало свет и тепло, но те звёзды – маленькие светила, которые не дают нам жизни, но могут питать такие же планеты, подобные нашим. Он начал думать, что где-то в дали есть такая же Земля, как и тут. Может где-то есть такой же Марк, как и он, но где-то очень–очень далеко и прямо сейчас он может смотреть на него сквозь гущу тёмной пыли, что простирается между звёздами. Марк вздрогнул от этой мысли, но всё–таки обескураженный таким восхищением и виденьем происходящего – помахал рукой в ту сторону на небе, где считал, что может быть тот самый, второй Марк.

Он с грустью осознал, что наш мир – лишь одна маленькая пыль, среди всех этих звёзд, которым даже нет счёта. Земля была подобно песчинке, которая лежала на дне этого огромного океана. Марк грустно понимал, что и его жизнь, среди жизни других множества людей – такая же песчинка и кто заметит её пропажи, когда и таких же множество? Он смотрел на небо, которое было озарено тысячами звёзд и улавливал в них какие-то взгляды, точно подмигивания ангелов, что устремили свой взор на него. Среди всех этих ангелов был самый большой, самый яркий, что следил за ним, озарял его путь – луна. Это был Бог сущего, что видел, наблюдал среди своей стражи на небе. И хотя точно такой же взор могли наблюдать граждане Кейптауна, Мендосы или Буэнос-Айреса, всё же самих этих людей было полно с таким же количеством звёзд на небе, а Марк был один среди всех них. Он один грелся в этих лучах взоров на полотне неба. Он один посреди всего океана мог наблюдать всю эту красоту в этом месте, тогда как иные могли даже не взглянуть на это рукописное чудо Бога, который, точно художник, разрисовал небо в молочную белизну краплёными точками по всей чёрной сфере, оставив себя в стороне как автографом одной большой точкой, что мы называем луной.

Марк принялся считать эти звёзды, но остановившись на первой сотне, понял, что это невозможно – столь велико было их количество. Да, каждый видел ночное небо, но многие ли задумывались о нём, вглядывались и видели себя муравьём в колонии, пёрышком в оперении птицы, ракушкой на берегу, что своим размером не могут сделать ничего и что стоит им пропасть или улететь, утонуть или сгореть – от них ничего не будет, никто не вспомнит их, не поймёт их участи. И всё же муравей строит общий дом, пёрышко согревает всякую птицу, а ракушка может подарить прекрасный жемчуг, который будут потом благословлять как красивейшее чудо природы, далеко превзошедшее собой носителя этой жемчужины. Так и Марк понял, что в этом мире он нужен для чего-то. Его жизнь создана Творцом, а он может дать пользу обществу, может родить нечто такое, от чего многие после будут вспоминать как истинное совершенство, завидовать, плакать, радоваться. Марк уйдёт, а его деяния будут ещё тысячелетия. – Богу угодно было, – подумал Марк про себя, – чтобы я покинул отчий дом, чтобы ушёл в странствия, чтобы я не доплыл до своего пути и чудом спасся, оказался здесь один в лодке, дабы высказать свою любовь и показать прелести, о которых я даже и не думал. Он творил мир в семь дней, почему же Ему не показать мне всякую радость своего творения? Послушать море, искупаться в лучах солнца, познать себя среди таких звёзд, ощутив и поняв – Он дал мне такой шанс, за что я должен вечно благодарить Его, ибо, если бы не Он, я бы, верно, вечно оставался в неведении.

Марк прильнул свои руки к небу и воздался возгласом благодарности, поцеловав своего истинного Отца и выразил огромную, искреннюю улыбку, от которой он проронил несколько счастливых слёз.

Он протёр своё лицо, тихо помолился, читая ночную молитву, которую обыкновенно читал ещё при своей матушке и улёгся в лодке, повернувшись на бок. Начинало слегка поддувать его лицо, температура воздуха немного падала, и он чувствовал, как лёгкий ветер от морского бриза прокатывался по краям лодки, вентилируя Марка и обдувая его. Он заправил одежду, закрыл свою рубашку на верхнюю пуговицу и забился в угол этой маленькой лодочки, оперевшись лицом к деревянной доске возле носа лодки, подбадриваясь приятным ветром, сочившимся сквозь маленькие щёлки лодки. Гул морского прибоя, отбиваемый лёгким ритмом по краю корабля, успокаивал его и он заснул мирным и тихим сном. В своих грёзах сна он видел, как завтра он уже окажется где-нибудь на берегу острова или в порту гавани, куда сам Бог принесёт его на своей водной руке, а если не сам океан доведёт Марка, то его спасут моряки с какого-нибудь корабля, следуя по пятам обломков шхуны. Марк представил, что уже завтра он начнёт новую, счастливую жизнь, где никто не узнает его, не будет знать его имени и что он сможет благодаря своему неизмеримому фонтану жизни, что бурлит в нём – стать кем он захочет. Он заснул с улыбкой на лице, одолеваемой тёплой дремотой, окутавшей его в этой лодке посреди морской глади.

День второй

Марк проснулся, когда солнце уже начинало простирать свои греющие лучи на его лице. Он приподнялся, протёр ещё сонные глаза, вобрал побольше воздуха в грудь и замлел. Он ожидал увидеть себя на борту корабля, на песке острова, либо даже в доме портовой службы, но оказался всё в той же маленькой лодке посреди океана. Он осмотрелся по сторонам, ожидая, что слева или справа появятся какие-то мелкие участки суши, но их не оказалось нигде. Посмотрел он и назад, ожидая, что там, может быть, уже плывёт корабль, готовый догнать его и бросить ему спасительную канатную лестницу, но и это оказалось ложью. Он был всё также одинок посреди этого огромного пласта воды.

Он замер, точно поражённый молнией. Марк ожидал, что всё пройдет, его спасут, он окажется среди цивилизации, что всё это развеется после вчерашнего дня, словно как сон, но ничего такого не случилось. Он умыл лицо водой, прополоскал горло, попытался сесть и обдумать всё хорошенько. В конце концов он подумал, что наивно полагать, что к нему приплывут прямо сейчас, ведь судя по положению солнца, сейчас было раннее утро, может быть поиски отложили до начала дня, блуждая в тех местах, ведь за Марком не тянется какой–либо канат или пятно, что даст знак, что он именно тут. Поэтому поиски и затягиваются, нужно лишь подождать и уже после обеда он окажется где-то в трюме, где будет рассказывать морякам свой непродолжительный одинокий рейд.

При воспоминании об обеде, у него в первый раз заурчал живот. Это был сигнал о том, что он хотел есть. У Марка, конечно, не было никакой еды и всё что его окружало – это вода. Он зачерпнул в ладошки эту воду и выпил её несколькими глотками, чтобы немного утолить жажду и попытаться унять этим голод. Он в первый раз пил воду из океана, и она показалась ему достаточно солёной и немного прогорклой на вкус. До этого на борту Марк и команда пили из специальных бочонков дистиллированную воду или собирали её с помощью дождей в регионах, но в этой местности не было, как назло, дождя и Марк обитал среди ясной и сухой погоды. Марк слегка утолил свою жажду и даже уморил голод, обманув свой желудок. Это давало ему выигрыш во времени, и он принялся снова сидеть и размышлять. Вернее, он уже не размышлял и даже не думал. Он прикидывал сколько он сможет так дальше прожить, если к нему не смогут приплыть в ближайшие часы.

– Если в течение пяти часов они не смогут приплыть, – думал он про себя, – то я смогу с помощью морской воды прожить, утоляя немного жажду многие дни, ибо резервуары у меня неисчерпаемые. Без еды, как я читал, некоторые мореплаватели могли прожить неделями, даже больше месяца, – лицо Марка сильно исказилось, глаза выпучились от таких мыслей, – но что же это, мне здесь месяц плыть? Невозможно! Надо плыть скорее!

Марк быстрыми, решительными усилиями попытался использовать свои руки, заменяя ими вёсла, которые судьба решила забрать у него, но он понял, что лишь тратит лишние силы и кружится на месте и снова сел на место.

– Нет–нет–нет, – твердил он решительно про себя, всё же с некоторой тишиной, ещё не привыкший, что никто не услышит его, – за самое большее – три дня, меня найдут и спасут или я прибуду к каким--то островам. Я помню, как моряки на палубе что-то говорили про то, что, когда мы будем близко к Аргентине, там будут видны по левую руку от нас острова Георгия, значит я должен скоро их увидеть. Не знаю, будут ли там люди, в чём я сильно сомневаюсь, но там я смогу найти какую-то пищу, оправиться, восстановить силы и уже на этой лодке с вёслами, если нигде не будет признаков человечества, доплыть до Магелланова пролива и там уже основаться.

Он пожал плечами, его план казался ему вполне реалистичным, к тому же в такие минуты иные возможные планы просто были невозможны, и он мог лишь гадать, мыслить, представлять. Пока он был ещё полон решимости, ожиданий, но чем больше времени шло с момента его нахождения в этой лодке, тем больше сомнений, разочарований копилось в нём. Он хотел отмерить примерную скорость, с которой шла эта лодка, но поняв, что у него нет никакой точки отсчёта, что его единственный неподвижный (да и то по отношению к Марку) объект – солнце, отбросил эту идею. Ему даже стало казаться, что лодка покоится неподвижно, но он, опустив руку в воду, понял, что она медленно, но всё же движется в направлении вперёд. Это немного успокоило его, хотя Марк всё ещё продолжал чувствовать свою расторопность, непонятность ситуации. Он сидел неподвижно в лодке, иногда поднимаясь, разминаясь, черпая небольшими порциями воду и снова усаживаясь, скрестив ноги и руки под собой. Мгновения шли для него непростительно долго, минуты длились как часы, а час – как целая вечность. Он отсчитывал время по тем лёгким ударам, которые мягко ударялись по бортам лодки. Океан был тихим, спокойным, ветер едва обдувал его, а солнце начинало всё сильнее греть его, так что ему приходилось раз в полчаса ополаскивать себя и своё лицо.

Чтобы себя как-то занять, Марк начал обдумывать свою дальнейшую жизнь, когда он пристанет к берегу. Он раздумывал следующим образом:

– Если я смогу пристать к берегам Аргентины, где-то у Сан–Матиаса, – говорил он про себя, – то, выйдя к ближайшему городу или деревне, скитаясь, попробую дойти до Буэноса–Айреса. Это не трудно, я ведь столько бездействую уже в этой лодке. Там, – продолжал он, – нужно наняться на работу, заработать немного денег и уже перебраться в иное, тихое место. Мне не составит труда после стольких лет беспомощной жизни отдаться кому-то в обучение, где-то проработать год или даже два. – Марк немного замолк, пытаясь найти все возможные пути своего будущего пристанища. – Но, если я пристану к иному месту? Например, к острову? Насколько я помню, там есть Фолклендские острова, не столь большие острова и людей там не столь много, но и что с того? Я поселюсь там, буду жить, помогать местным, покажу себя умелым человеком, может быть меня изберут губернатором. При этих словах Марк впервые за весь день улыбнулся, брови его подтянулись, глаза немного загорелись, он инстинктивно представил себя в роли губернатора острова и условно натянул на себя всю одежду, которую мог носить (по его личному мнению) губернатор: бикорн с пером местной птицы, чёрный шёлковый китель или сюртук из плотного меха с золотыми петличками, длинные панталоны с носками и чёрные ботинки. Марк представлял, как к такому губернатору приходили местные жители, общались с ним, просили совета, разрешения на застройку, торговлю, помолвку. Губернатор приподнимался, делал важный взгляд, брал какие-то бумаги, просил подождать что-то с минуты и говорил нечто вроде: «Да–с, сударь. Ваше дело можно рассмотреть или одобрить, но нужно, чтобы вы, дескать, заплатили пеню, вполне обычную в наших краях и поставили здесь (он указывал пальцем на бумагу) подпись». После чего радостный горожанин платил ему необходимую пеню, расписывался и уходил в восвояси, поблагодарив Марка.

Марк подумал, что он может там быть и мировым судьёй и представлял, как он решает суд между кузнецом и лесником, подмастерьем и мастером, охотником и рыболовом. Всякий раз он мог брать их род деятельности и точно царь Соломон, что своей мудростью решал спор, предлагал разделить их ремесло надвое. Он был бы уважаем и умён, опытен и благоразумен в лице остальных, женился бы на местной девушке, завёл семью, выстроил бы большой и уютный дом и так бы прожил всю жизнь на острове, окончив там своё существование. Такие были у него мечты. Впрочем, Марку показалось, что он ушёл куда-то слишком далеко, поэтому он, на всякий случай, выстроил ещё одну цепочку. – Может быть, что я и не смогу стать там каким-нибудь губернатором, владельцем и повелителем острова, – снова думал он, – может быть меня постигнут неудачи везде и меня отринут люди, я снова стану нищенствовать среди людей. Ну и пусть, тогда я поверну и уйду от них в сторону. Я уйду на юг, там, где находится Огненная Земля. Я буду жить там, где негде проплывал великий Магеллан и назвал в честь себя этот пролив. Я буду жить среди аборигенов, переняв их обычаи, охотясь на тюленей и пингвинов или что там ещё есть в тех краях? Ничего! Человек не пропадёт, даже загнанный на самые южные широты! Я стойко буду переносить непогоду и бурю, разрублю деревья, построю лачугу или сарай из досок этой лодки и буду жить там как отшельник. Чем хуже жизнь отшельника? Даже лучше! – он почесал голову и нахмурил брови, точно убеждаясь в своих собственных мыслях. – Намного лучше, ведь люди непостоянны. Люди могут предать, кроме Него, могут украсть, убить. Люди там, на континенте – суетятся, трепещут, боятся закона, боятся воров и грабителей, убийц и маньяков. Огненные люди не знают таких вещей, Бог не познакомил их с этим, мне будет лучше с ними или вовсе без них. Я буду жить там, выстрою церковь, буду молиться, Он будет оберегать меня.

Так думал Марк. Эти мысли приободрили его, и он снова почувствовал в себе силы для дальнейшего скитания. Между тем, солнце близилось к зениту, а ни корабля, ни суши не было. Более того, вблизи не было даже какой–либо живности. Не было ни чаек, ни какой-либо рыбы, крайне редко появлялись силуэты дельфинов, которые выпрыгивали из моря и вновь скрывались в таинственных водах океана, точно сторонясь этой диковиной лодки. Снова пробудилось в нём чувство голода и, дабы приглушить это чувство, он снова выпил немного воды, к которой он уже начал привыкать и её прогорклый вкус сменился на терпкий, солоноватый.

За то время, пока он плыл, ему казалось, что он мог сделать множество великих вещей, множество великих идей могло прийти ему в голову, он мог бы совершить то, что изменило не только его внутренний мир, но и всю историю человечества. Такие мысли часто приходят в периоды нашего длительного бездействия, когда нет никакой возможности воздействовать на ту реальность, которая заставляет нас, опускает на то дно, точно в колодец, из которого нам нет выхода, покуда нам не бросят спасительную верёвку. Бросят ли вовсе Марку верёвку? Это был вопрос, который постепенно овладевал Марком, будто этот вопрос и есть то дно, в которое опускали Марка, а не тот мир, в котором он оказался по какому-то странному Провидению.

Он отошёл от мыслей и оказался в гнетущей реальности. Он снова оказался один на один с океаном, один в лодке, один среди ничего…

Так прошли несколько часов – самые длинные несколько часов в его жизни. Казалось, что вся его жизнь длилась меньше, чем эти часы. Он не знал времени и мог лишь примерно его измерять по уже сказанному методу, также поглядывая на положение солнца. Океан повсюду был ровным, спокойным местом, солнце продолжало заливать лучами всю водную гладь и заодно невезучую лодку с Марком, обогревая и слегка жаря его непокрытый верх, отчего у него начинала кружиться голова. Вода лёгким шелестом проходила по ушам Марка и этот шелест был в начале приятен Марку, но сейчас он становился всё более и более жутким и трепещущим звуком для его ушей. За эти несколько часов ему в голову начали приходить уже не столь радостные мысли. Он оценил вид вокруг него днём и ночью, но он уже уставал видеть, уставал слышать и не получать ничего от окружающего его мира, который больше был похож на белую камеру, в которой всё окрашено в белую стену, подобно тем, которые есть в общих госпиталях. Он был похож на умалишённого, которого принудительно оставили в таком госпитале, дабы поглумиться над ним, изобразить его бедолагой, смотреть на него сквозь стеклянный секретный глазок не с целью помощи и наблюдения, но лишь для эксперимента над ним. Марк отгонял такие мысли, ему всё ещё хотелось верить, хотелось жить, хотелось дать пример всем тем страдальцам, что также как он вынесет все превратности и потрясения судьбы, пусть он и лишь являет собой скитальца без пищи в этом огромном океане, всё же при спасении ему удастся то, о чём он и не задумывался изначально – он может рассказать о себе миру. Много ли кто услышит его или захочет слышать?

– Не важно, – думал он, – моя история не станет вдохновением, но станет тем путём, подобно которому шёл Иисус, когда скитался сорок дней по пустыне, не искусившись и не поддавшись нападкам дьявола.

Марк таким образом старался приободрить себя за счёт деяний иных людей, живших до него. Это было свойственно тем людям, которые черпали всё своё знание из историй и книг и которым не было на кого ровняться в своё время, не находя подходящих примеров в нынешнем и потому заменяя образы настоящего на прошлое. Это был тот мир, где Марк считался в своей колее, где были прекрасные и блистательные графы, умные и смелые полководцы, находчивые и верующие конкистадоры – столпы эпох, образцы культуры, гордость наций. У Марка не было такого примера в жизни, жизнь была ему скучна и противна своей падкостью и пресностью, он рвался в иные места, дабы прикоснуться к иным ощущениям, иной культуре. Там, где он будет стоить того, что он сможет сам создать о себе и вокруг себя. Станет ли Марк пэром, графом или кабальеро? Это всё жаждал он узнать, подчерпнув их жизнь из тех книг, что он начитался в юности, но судьба бросала ему иной титул на данный момент. Он стал хуже изгоя, ниже отщепенца, беднее бездомного. У всех них ещё есть надежда, есть куда идти, ибо дом их в иных местах, возможности в других странах. Марк не имел ничего – ни земли, ни дома, он владел лишь мятой рубашкой на своих плечах, брюками с кальсонами и башмаками. Ему негде было заработать на дом, вспахать землю, потрудиться и получить плату за труды. Он был один и это было и счастье, и проклятье его и чем дольше шло время, тем сильнее проклятье тяжелело перед счастьем в весах в этой чаши судьбы.

Солнце близилось к закату и как вчера встречало Марка оранжевым тоном, опоясываемым по краям границ водной поверхности. Он видел это зрелище второй раз за два дня, и оно уже не производило на него такого впечатления. Конечно, вид заката был знаком для него много раз, на корабле он видел его, наблюдая с носа корабля и дивясь этому чуду природы, да и вчера он видел в нём какое-то чудо; но сейчас он лишь считал это обыденностью, блеклостью. Ему уже не казалось, что солнце обменивалось с луной постами, что тёплые жёлтые лучи солнца сменялись серебряным светом луны с бледной сыпью по сторонам, нет. Ему казалось, что солнце, которые жгло его голову, сменялось прохладой ночи, от которой он будет забиваться в угол лодки и согревать себя двумя вещами – теплом своего тела и надеждой на завтрашнее спасение; и если первое помогало ему неизменно, то второе могло разбиться с каждым часом, который он проводил наедине с собой. Человек сам создаёт свои мысли, самые смелые и чудные мысли, а после, убедившись не только в их трудности, но и, в конце концов, недостижимости, невозможности, начинает постепенно загибаться. Не в телесном понятии, но душевном. Какой-то внутренний голос кричит ему: “Держись!” и он держится, но как долго он сможет держаться, верить, надеяться, лелеять – зависело только от самого человека. Марк верил, хоть уже и с большим сомнением, что завтрашний день родит ему спасение. Сегодня вышла неудача, но неудача должна была случиться, ибо пример многих великих людей говорил, что нужно сначала возжелать немедленного спасения, удачи, потерпеть поражение и только потом, осознав всю важность шанса, ценности жизни и неудачи прошлого, встать на истинный путь и тогда Он поможет, поняв, что только через ошибки и разочарования учится человек. Марк помолился. Он высказал в молитве слова о том, что он осознал свои ошибки, свои грехи, свою распутность. Он молил Господа о том, что сполна воздался наказанием, что он готов сойти на берег и воздать хвалу Ему, готов вносить десятину, строить храм, помогать бедным до конца жизни, пусть лишь Его воля даст возможность жить Марку на суше, преступив эту водную пустыню, по которой скитается Марк, точно он венецианец из республики святого Марка.

Марк окончил молитву и перекрестился, упав несколько раз ниц в благодать Богу. Это была его последняя молитва. Обыкновенно после молитвы на корабле, капитан (всем не молящимся он не давал возможности перекуса на ночь) давал команде немного мочёных яблок и кружку с вином, но на борту Маркова корабля не было ничего, чем он мог насытиться в уже наступившую ночь. Он с грустью посмотрел по сторонам и снова голод пришёл, на сей раз ударив столь сильно и неожиданно, что Марк вздрогнул. Это был удар из желудка, который сообщал хозяину, что он начинает уже не голодать, но поедать себя. Марк попробовал попить, но это не помогло – желудок уже не воспринимал солёную воду за еду, его нельзя было обмануть. Марк смочил горло, проглотил слюны, попробовал окунуться взглядом в луну и звёзды, но ничего не помогало – желудок настойчиво требовал внутри подкрепления. Можно было унять на время тоску, грусть, отвлечь внимание, но позывы желудка было невозможно унять. Он был похож на кричащего ребёнка, которого старались успокоить, завлечь обещаниями, но он продолжал кричать, вопить даже сильнее прежнего. Марку становилось худо. Тот жар солнца, который ударял по его голове до этого и от которого он пытался спастись самодельным тюрбаном из хлопчатой майки, будучи на нём – плохо помогала и за то время солнцестояния ему пришлось сейчас даже слечь, так как голова снова начала кружиться. Лёгкий бриз от кочующих волн успокоили его, а умывание водой помогло ему прийти в себя. Прошли минуты и боль в желудке снова ударила, как ударяет билень колокола. Казалось, что эта боль захватывала всё больший участок его тела, распространяясь, двигаясь по всему телу. Боль унималась сама собой, затухала и Марку казалось, что всё проходило. Он знал, как решить это – нужно было лишь поесть, но он не мог физически этого сделать. Это была худшая болезнь, если это можно было назвать болезнью, так как лекарство было известно, но больному уже никто не мог помочь и подать целебные пилюли. Он желал, чтобы какая–нибудь рыба упала сейчас ему в лодку, он бы удовлетворился даже водорослями – настолько голод стал донимать его. Он бы съел что угодно, но пока терпел и мужественно переносил всякие невзгоды, всё ещё надеясь на какое-то чудо, словно ангел прилетит потом к нему в ту самую трудную минуту и даст хлеба с вином.

Какое-то чувство в голове рождало ему силуэты. Прежде эти образы состояли из желаний увидеть сушу, корабль, людей, словом – спасение. Ныне, в голове появлялись образы еды самой разной консистенции и приготовления. Он вспомнил о том небогатом застолье, которое могло позволить его бедная семья, за исключением тех редких церковных или национальных праздников, когда они ставили себе “хозяйские” блюда: ростбифа с овощами и подливой, птичьи гиблеты или бульон со свининой и бобами. Это были редкие, но утончённые блюда, которые несколько раз в год подавались, обычно, по случаю страстной пятницы, пасхи или святых. Марку чудились эти блюда, он чувствовал их запах, хотя он с самого начала не чувствовал ничего, кроме пустого запаха ветра, перемешанного с ноткой солоноватого океана. Этот фантомный запах опоясывал его, проникал через ноздри прямо внутрь желудка и оседал там, точно это и была еда, а после, растворялся под действием кислоты и снова желудок, обманутый, начинал скулить и жаловаться хозяину.

Марк чувствовал, как тело его начинало проникаться лёгкой дрожью, подстёгиваемое от просочившегося холода ночи вкупе с внутренней болью от голода. Но голод не давал ему передышки уже, ведь Марк так настойчиво снова вспоминал ароматные мясные подливки, шипение только что пожаренного мяса, хруст французской булки. Он заменял одну иллюзию образа суши на образ еды, так как до того его думы не были обременены такой мелочью, как услаждение желудка: вчера он был слишком смущён той обстановкой, которую он застал, а сегодня к нему Господь зашёл в виде того напоминания, которое Он часто привносит в дом грешников и смутьянов. Он привнёс в дом Марка страдание: Марк был холоден, члены его зудели, голова была словно перевёрнута, желудок бесился, а разум темнелся и метался от одной иллюзии к другой. Это было испытание Марку, как считал сам Марк и он готов был её принять, как уже было сказано. Вопрос был в том, не сослал ли на самом деле Он кару? Марк упорно не хотел верить в последнее – он был молод, не опоясан ни грехом, ни кровью, ни злостью и иной скверной. Он мог получить мало знаний, мог прожечь свою прошлую жизнь в пустую, мог быть недостаточно обласкан, но то не зависело от Марка, так как его волю никто не слышал и он восполнял её как мог. За что наказывать Марка? Почему же Он дал смерть его соратникам на корабле, а Марку дал спасение, которое выходило мучением? Если даст он завтра Марку спасение, то что выучит из этого Марк? Что нужно ждать? Что нужно терпеть? Если бы угодно было Марку, вернее, угодно Ему, то Марк остался бы дома, сидел с братом и выживал на те крохи, что остались от хозяйства, дожил бы, умер бы, не оставив ничего, но… Лицо Марка омрачилось, так как мысль о том, что он мог бы в самом деле остаться у себя и доживать там, ибо на то воля Его, как-то озадачила его.

– И может ли быть так? Неужто нет мне смысла идти туда, куда я сам не знаю? – говорил он тихо про себя, упираясь лбом к доске лодки, – Я как заблудшая овца, мчусь по полю в неизвестную сторону, оторвавшись от стада, которое пасёт Он. И что я делаю? Куда же умчусь я, прожив всю жизнь за деревянной решёткой и изредка пасясь по полю? Мне надоела трава, которую я жую? Мне надоел тот забор, что опоясывает меня? Или… Мне надоел взор Его? Его правила? Марк взялся за голову, отдышался, а когда он прижался к лбу, то почувствовал, как он горел на фоне прохладной ночи. Он набрал воды и протёр лицо и закатался в свои одежды как мог, дабы согреть себя и уселся на банке лодки, потирая руки.

– Иные уходят, потому что видят путь свой, а я не вижу. Я хочу увидеть то, что есть, но чего я не знаю даже. Я не советовался с Ним, в церковь почти не ходил после смерти матери, разве что на отпевание. И что же? На что я надеялся? Я получаю то, что должен – наказание за грехи свои, за отвращения от стада Его. Я убегаю, а между тем, я могу забрести в волчью яму, в место, где живут охотники и тогда Он не прибежит и не спасёт. Я же буду уничтожен теми, кто знает свой путь, а я – нет. Какой глупец!

Марк поник головою. Он чувственно раскаивался за такой выбор и снова встал на колени дабы помолиться, но решил, что это богохульно в такой момент и уже больше ничего не говоря и не думая – лёг на дно, забившись головой под лавку, как в самом деле барашек, что с грустью даже не хочет смотреть на хозяина из–за вины и забивается в самый дальний угол стада. Он с горечью смотрел по бокам, окружённый своим единственным деревянным товарищем. Из его глаз полились маленькие слёзы, он закрылся локтем, дабы даже своим взором не показывать Ему всю душевную муку и после долгих терзаний, в котором за ночь боролись какие-то демоны внутри, ведомые лишь Марку – уснул.

День третий

Никто не может точно сказать, что родит ему следующий день, но для Марка, вернее, его внутреннего подсознания, утро началось с того ожидания, которое оставило его ещё ночью. Внутренние демоны прошлой ночи были теми, кто кричали ему: “Сдавайся!”, “Ничего не изменится!” или “Так и останешься здесь, покинутый всеми!”. Марк честно боролся, отторгал их, верил во что-то, что уже и сам не мог объяснить. Два дня прошли в радости и печали, грусти и душевном подъеме, боли и борьбе. Наконец, на третий день наступил новый черёд, который начался со следующего: как и любой иной человек, который засыпает с последними мыслями под ночь, Марк проснулся с первой такой же мыслью под утро при первом поднимании век. Он оглядел местность вокруг, которая, конечно же, представляла из себя всё тот же Атлантический океан или, как ещё величают его южную часть – Эфиопским, а также всё ту же серую мелкую лодку, в которой он совершал своё плавание. Молния мыслей метнулась в его мозгу, он вспомнил прошлые дни, вспомнил то, о чём думал под ночь. На глазах у него начались появляться слёзы, но он тут же откинул идею о горечи и на глазах вспыхнул огонь. Этот огонь был явным знаком его глубокого разочарования – последний оплот надежды рухнул. Человек засыпает и просыпается в одном и том же месте, но Марк лелеял возможность проснуться вовсе не среди моря, а среди чего угодно, где можно было приставить лодку и ступить на твёрдую поверхность. Жаркая пустыня? Пускай! Лёд из Антарктиды? Ничего! Он был готов даже на жерло вулкана, даже если бы такое вышло, лишь бы не эти синеватые проблески от поверхности океана, которые игрались с его глазами уже третий день. Ни эта солёная вода, которая лишь усугубляла его жажду и разрушала его изнутри, ни это солнце, которое как ничто иное смотрело на него и не было возможности скрыться от его лучей. Он с горечью вздохнул и сжал кулаки, прополоскал себе лицо и рот, немного пошлепал от злобы поверхность воды, которая охватила его внезапным потоком и уселся на своё привычное место на лавке. Утро снова проблескивало ещё недавно озарившимися лучами. Люди на другом конце готовились ко сну сейчас или уже отошли в мир Морфея, а Марк был встречен утренним приветствием от солнца, которое казалось ему похожим на притворную улыбку от коварного человека.

Обыкновенно человек, который встаёт с утра, первым делом думает, что сделать ему, как провести весь день, какая работа ему предстоит или, если у него нет дел, то чем бы заняться ему. У Марка раньше такой заботой была помощь матери по хозяйству, учёба в пансионате (куда он лишь уходил рано по утру и возвращался к вечеру) и те спокойные, малые часы, которые он проводил вечером после всей работы. При свете и тресканье свечи, когда он мог почитать свои книги, которые он доставал из маленького шкафчика, представить себе ту картину, что рисовали авторы в своих произведениях, восхититься ими и лечь спать. Эта забота порой казалась ему серой, унылой, не дававшей ничего, кроме лишь малой надежды на светлое будущее, которое смутно могло представиться в виде спасительного круга, только если вырваться из оков этого места, похожее на заточение. Ныне у него не было и заботы. Всё, что у него имелось когда-то – было отдалено от него, забыто или покинуто. Он верил, что раньше его ферма приносила лишь одни несчастья, но разве могут быть несчастья там, где он был одет, сыт и здоров, а самое главное – о нём заботились, во всяком случае с ним говорили. Может ли он похвастаться сейчас этим? Нет. У него был лишь он один и он начинал даже недолюбливать себя как глупца, который покинул всё в надежде найти то, чего не существует. Он был похож на конкистадора, что бросился, позабыв отчий дом на слухи о сказочном богатстве некоей страны, наподобие Пайтити в Южной Америке, прочитав из хроники Педро Сьеса о сокровищах в тех местах, либо услышав из докладов Писарро о золотом государстве Эльдорадо. Он не искал золота, но поиски его были тем смыслом существования, которые были дороже всяких золотых цепей, браслетов и монет. Всё–таки он также купился на тот образ, который рисовали ему авторы различных книг и статей. Марк с грустью посмотрел на солнечный свет и на лодку, что продолжала свой путь среди водных просторов. Ему вспомнилось, что когда-то давно, ещё в школе, ему давали читать стихи поэтов Англии и тогда ему очень понравилось произведение одного шотландского автора:

Пора отчалить кораблю. На много дней, на много лет Умчится та, кого люблю, И за кормою ляжет след.

Бродить я буду меж камней, На островок глядеть в тоске. Здесь я в слезах простился с ней, Там скрылся парус вдалеке.

Сейчас же он был уже не в той радости, что тогда. Ему казалось, что произведение точно в сердце задело его, поразив его все переживания, лишь с той разницей, что у него не было той любимой, что был он один, отчаливший в даль, простившись лишь со своими малочисленными родственниками, уже более никогда, так и не вступив на каменную поверхность. Марк подумал про себя:

– Что скажут про меня близкие, когда узнают, что я пропал? Я ведь даже не сказал им куда я направляюсь, боже мой! – он вскинул руки и ухватился за голову. – Я уплыл, исчез для них, словно меня не стало! Я говорил, что те, кто погибли на фронте – несчастные, отдавшие жизни зазря. Нет–нет–нет! Это счастливейшие люди! Они отдают жизнь, совершив подвиг, сражаясь и умерев с честью. Им присудят посмертно награду, отдадут почести, занесут в списки, придут к родственникам и похвалят, скажут, что их сын или брат погиб, защищая честь родины на фронте. Им пожмут руки, знакомые будут уважать их, а озвучивая фамилию, все будут говорить: “Это тот самый, который погиб, защищая нашу страну?”. Одна смерть вознесёт их, пусть они и потеряют его! А я что? Я отправился туда, где нет ничего точного, где я сам не знаю кем буду и чего смогу добиться! Я застану смерть где-нибудь в Буэнос–Айресе или Сэн–Луисе и что с того? Я буду незнакомцем для всех и умру, лёжа на земле, так и не сделав ничего. Кто сказал, что я стану губернатором? Я не умею ничего стоящего, меня скорее всего наймут свинопасом или пастухом, и я умру среди стада свиней или баранов. Наконец, я вовсе никуда не попаду и умру в этой лодке – и никто обо мне не вспомнит, никто не узнает этого паренька, что был тут и плыл, пытаясь спастись, перетерпеть невзгоды, но всё–таки окончив жизнь, как подобает разве что какому-нибудь Картахене, которого оставили на необитаемом острове в наказание за мятеж на борту Магеллана.

Марк сильно опечалился, он чувствовал себя покинутым со всех сторон. Он сказал про себя: “Выкидыш счастливее его”. До сих пор у него была звенящая надежда, которая как колокол в начале отбивалась в нём звонким ударом и потому оживляла его, даже при отсутствии иных людей, что придадут ему сил в округе, а сейчас он потерял даже надежду, он потерял себя.

Ему стало страшно грустно, воротник его рубашки, который ещё с прошлой ночи был закрыт, ныне душил его, был ему узок. Он расстегнул верхнюю пуговицу, отдышался, окунул лицо по шею в воду и встряхнулся. Ему было одновременно и страшно, и жутко, его взгляд тупился, его чувства смешивались, но мысли приходили всё к одному – нет смысла.

Как только человек теряет всякую надежду, то в его в голову начинают прорываться самые потайные, самые страшные мысли, что точно освободившиеся разбойники из глубины темницы, вылезающие на свободу после долгих лет заточения. Эти мысли обыкновенно начинаются с вопроса: “Для чего я живу?” и заканчиваются: “Для чего мне сейчас жить?”, что предвещает лишь одно – суицид. Марку начинали приходить впервые за всё время такие мысли лишь на третий день и всё же он отгонял их, так как всё ещё считал, что эта мысль недостойна христианина, что его душа в наказание за такой проступок навсегда будет потом бороздить лаву океана в адской жаровне и он будет обжигаем огнивом вокруг, точно это огниво и было тем помыслом о суициде, что разрушало, обжигало его сейчас. В нём начинало уживаться чувство безнадёжности и бессмысленности, но прежде он начал думать о том, как можно ещё спастись и вырваться из этих цепких лап смердящего Цербера:

– Что же, я могу попробовать пуститься вплавь через океан, – начинал он, – но как долго я смогу проплыть? Даже если у меня хватит тех кромешных сил, что ещё остались в истощавшем мне, я смогу плыть не более часу, а за такое время любой горизонт на моей лодке будет виден совершенно чётко, я проплыву самое большое не дальше мили, может двух, так и не доплыв. Я плохой пловец, я никогда не купался в таком большом бассейне, как это глупое море, так что я быстро устану. Да, покуда во мне ещё будет биться сердце и лёгкие буду способны дышать, я буду способен плыть, бороться с водной стихией, но когда силы мои покинут меня, когда кожа начнёт биться в судорогах от усталости и холода воды, а последний вздох, с которым я проглочу солёную воду – тогда я и начну задыхаться, опускаться на дно и там останусь навсегда. Нет! Такая смерть глупа. Хотя–я, – здесь Марк немного склонился и поднёс палец к щекам, шевеля их, – во всяком случае я постараюсь. Никто не скажет, что я зазря пытался, что я пытался выбраться из лап, которые Ему угодно было сделать. Кто окружённый пожаром в доме будет спокойно сидеть? Никто. И я не буду сидеть и вырвусь, пусть и с одним результатом погибну. В конце концов, я тоже похож на человека, что борется с чем-то и кем бы был такой человек, который бросил бы борьбу с угрозами? Как герольды кричали рыцарям: “Смерть лучше поражения!”, так и я буду сражаться с этим проклятьем.

Но как только Марк закончил на такой, казалось бы, воодушевляющей ноте, он скукожился от страшной боли, точно тяжёлый камень свалился на него. Это было похоже на Сизифа, который уронил камень на себя, устав от долгой ноши, но в данный момент камень заменял нечто иное, что не имело никакой физической силы, но было гораздо тяжелее и что самое страшное – это нельзя было никаким- образом сбросить. Это была зудящая боль, что образовалась внутри чрева. Что-то в области живота, охватив ещё сторонние органы, жгло и рвало его: будто кто-то засунул и провернул нож, полоснув всё, что составляло целостность организма. Это болели почки, печень, кишечник, желудок. Словом, всё, что было так или иначе связано с голодом или избытком солёной воды. Марка донимала сильнейшая боль, которую можно сравнить только с людьми, у которых происходит разлитие желчи или коликами от камней в почках. Марк согнулся как раненный в живот, но ему хотелось встать, броситься на что-то, дёргаться, взобраться на стены; словом то, что обычно делают больные при таких симптомах, стараясь как бы и уйти от боли и облегчить её. Марк понимал, что это была страшная угроза от организма, что без еды он не сможет дальше нормально функционировать. Марк сгорбился и упал на лодку, он пролежал так добрых десять минут. От боли у него даже пошли слёзы, которые уже, казалось бы, не могли идти из-за недостатка пресной воды.

Как только всё успокоилось, он поднялся и встал. Его руки тряслись, глаза были подкошены, метались туда–сюда, рот что-то непонятное лепетал из–за шока, щёки подергивались. Подувший ветер немного освежил его, облегчил стихшую боль. Он знал, что так ещё повторится много раз, но он был в тяжёлом положении: он мог сражаться как рыцарь, не стыдясь предпочитать поражение смерти, да, но с каждым промедлением его враг только усиливался, а сам он только становился слабее. Он был в начале рыцарем на великолепном коне, в прекрасных доспехах и в хорошем оружии, а врагов он даже не различал, словно это была тень. Однако, после его конь убежал от него, враг его принял вид чёрного рыцаря, запряг вороного коня с отметиной в виде черепа на лбу. Он терял по части доспеха каждый час, а после и вовсе потерял оружие – его единственное спасение на все случаи, оставляя у себя лишь misericorde на боку. Тем временем его враг набирал всё силу, и конь его рос вместе с ним, оружие точилось, доспехи начинали гореть. Он становился как младенец перед великаном. Враг лишь ожидал – ринется ли он вскачь и добьёт его одним мощным ударом или Марк сам добьёт себя кинжалом, оставив лишь о себе в память потешное окоченелое тело с перерезанной шеей. Эти мысли были бы противны любому здравому человеку, в особенности человеку верующему. Но человек подобно Марку начинал доходить до такого состояния, когда мысли сами по себе уже не принадлежали такому общественному понятию как “этика”, “мораль”, “нравственность”. Марк находился так давно на этой лодке посреди океана, что уже мало каких убеждений могли переубедить его, мало кто мог спасти его душу, мало кто вовсе считал (если бы он поселился вместе с ним и тайно следил за ним), что его нужно спасти. И всё это тоже были мысли Марка. Он тяжко вздохнул, сел на лавку и выразил самое печальное лицо, которое даже никакой писатель или художник не сможет изобразить, так как это лицо было полно двумя вещами: болью и мукой. Он хотел выронить слезу, но всякий запас слёз иссяк у него ещё с прошлого раза. Вместо этого разразился какой-то страшный ропот, похожий на протяжный стон коровы, но куда тише. Он переходил в глухое хлюпанье, стон и шмыганье носа. Прошло несколько часов.

Солнце лишь забрело над его головой и держалось примерно в центре, знаменуя собой половину пройденного дня. Марк улёгся в лодке и смотрел тупым взглядом на днище лодки. Его карие глаза оставались неподвижными. По правде говоря, он не двигался уже целый час, боясь повторения боли, лишь изредка двигая головой, которая слегка покачивалась от лёгких волн. Марк менялся также быстро внутри себя, как некоторые люди меняются годами или даже десятилетиями. На всё это ему требовалась тишина, которой у него было предостаточно, глупый, потупившийся взгляд и мысли, которые были одновременно и его другом, и заклятым врагом. Он вспоминал сейчас свою жизнь, свою вторую жизнь, которая выражалась в тех книгах, которые он читал. Ему вспомнился один эпизод из книги Дюмы, когда молодой Эдмон Дантес плыл в лодке в сопровождении жандармов. Он вспомнил как герой был ошеломлён, когда узнал, что его везут в тюрьму и в его голову прорвалась мимолётная мысль о том, что можно было попытать счастья и выпрыгнуть в воду и вплавь добраться до ближайшей суши. Он скорее всего умер бы от пуль жандармов, но, во всяком случае, это было бы лучше, чем провести оставшуюся жизнь в темнице в заточении. Марку показалось тогда это большой ошибкой героя, так как в самом деле ему стоило вытолкнуть жандармов и ринуться в море, плыть как возможно дальше под водой и начать иную жизнь в бегах. Но Эдмон наивно отринул эту мысль, полагая, что есть какой-то шанс спасения или, может быть, боясь, что смерть огорчит или даже убьёт его любимую и отца. Но что в итоге? Эдмон провёл четырнадцать лет в заточении, в тёмной и сырой темнице, где могли жить лишь черви и крысы, а он всё же жил.

– Бедняга! – проронил Марк, но тут же изменился в лице и даже изобразил оскал, блеснув своими серыми зубами. – Хотя, постойте. Почему бедняга? Чёрт побери, этот бедняга мог, во всяком случае, ходить в своей темнице свободно, имея на то пространство, а я даже не могу и двух шагов сделать! Его кормили и поили, я же получаю этот уксус с губки Христа, что есть та солёная вода океана! Он мог говорить с тюремщиком и аббатом, а я говорю лишь с самим собой и только больше оттого ненавижу себя! Чёрт побери, если он не имел, то счастье, которого лишился я! Чёрт побери и дьявол разрази меня, если любой узник, в каких бы условиях он не был – будет счастливее меня. Я не имею ничего, чем могу похвастаться, а даже имея всё золото мира у себя в кармане, о котором так жадно мечтает всякий преступник, сидя в этой самой тюрьме – что мне с того? Я бы отдал последнюю рубаху за то, чтобы передо мной сел хоть один человек, даже самый мерзкий и юродивый! Жажду и голод можно насытить, но они снова придут, а люди, как бы мы их ненавидели, как бы мы не любили одиночество – всё равно мы не можем без них, не можем прожить без них, потому что говорить с кем-то является такой же потребностью, как и еда и вода! О, Трэвис, Стэнли, Джон, Уильям (он перечислял имена моряков на судне, которые слышал, когда их звали) и батюшка капитан! О, простите меня, что не ценил ваше общество! Простите, что считал вас глупцами и относился к вам с презрением, мечтая поскорее доплыть до этого чёртова Нового Света! Если бы и была на то моя воля, я бы мечтал, чтобы вы остались живы, а я погиб за вас, потому что это называть жизнью нельзя. Это можно назвать только пародией и фарсом!

Он вскинул руки и схватился за лицо, но в тот момент, когда он дотронулся до лица, то заметил, что оно почти горит. Он внимательно прощупал его и проверил лоб, не горячий ли он и он в самом деле был горячий.

– Батюшки! Да я ведь весь горю! Не иначе как меня постигла горячка. О, горе мне, глупцу! Горе!

Марк всё же снял рубашку и вместе с ней хлопчатую майку и прополоснул своё тело с лицом прохладной водой. Не смотря на уже устойчивое отвращение к солёной воде, он всё-таки выпил немного и с мерзким выражением лица снова уселся в лодке, накинув на себя майку, а рубашку завязав как тюрбан на голове. Он чувствовал, как мозг в его голове также был обессилен и если бы он был способен есть, то также голодал. Впрочем, Марк достаточно понимал, что мозгу также нужна еда, как и желудку и также как и он, подавал сигналы, проявлявшиеся в сильной боле и головокружении. Чтобы не упасть, Марк лёг на дно и закрылся от лучей солнца, скрывшись под лавкой лодки, а подушку сделав из той же скомканной рубашки. Он хотел попытаться уснуть, но зудящая боль во всех местах не давала ему покоя. Всё же таким образом он пролежал там до того времени, когда в его родной Англии принято подавать послеполуденный чай, то есть в районе четырёх–пяти часов. Либо от привычки, на которой взросла его нация, либо от цинизма, Марк также решил выпить чаю и зачерпнув в ладони, точно в кружку воды из океана и выпил её медленными глотками. Во время такого чаепития, обыкновенно любой англичанин съедал пару кусков крекеров или сконов и запивал их девонширским чаем. Марку не было дано такого удовольствия, и он оторвал несколько болтавшихся ниток от его рубахи, прополоскал их в воде и съел. Он слышал, что в голодные года в Ирландии около пятидесяти лет тому назад, дабы не умереть, варили ремни и ели шнурки, лишь бы не иссохнуть и не погибнуть. Шнурков у него не было, обувь как на зло закреплялась на кожаных ремнях с медной застёжкой, а вместо кожаного ремня имелся ремень из прорезиненного текстиля с потёртой латунной бляхой, которую Марк попробовал на зуб и понял, что даже если его варить весь день – никакой голод не сможет переварить это чудо и бросил эту идею. Всё же когда человек доходит до сильного желания есть, он начинает видеть в окружающих предметах теоретически съедобные вещи. Марк начинал пробовать на вкус таким образом (кроме упомянутых выше вещей) деревянные доски из ясеня, которые составляли материал лодки, жевал рубашку и майку, но ничего не помогало – всё было противно. Лучше уж оказаться на необитаемом острове, подобно Крузо и жевать листья пальмы, чем опуститься до того, до чего дошёл Марк, так как Марк в такие минуты был похож на животное, но не человека: раскрывая свою истинную сущность, которая присуще каждому из нас, под маской общественной морали и порицания. Но общества не было рядом, не было кому осудить, и Марк бросался во всякие крайности, стараясь ухватиться за последние нитки, так быстро обрывающие его на дно человеческой первобытной сущности. Этой крайностью был Бог. Бог давал Марку жизнь, смысл и повод, но сейчас он впервые подумал: “Зачем Он?”. В самом деле, разве не имея столько имён, среди которых есть Всевидящий, он не смотрит на него сейчас также, как на какого-нибудь папуаса в смуглой Африке или на богатого немца в Швейцарии? Разве на одних его взгляд добрый, а другой злой? Но не закрыл ли свой взор Он на Марка? А если открыл, то почему смотрит на такое непотребство? Марк перевернулся на бок. В его голове впервые за возможно долгое время, если не за всю жизнь поселилось сомнение в Нём.

– Если перед Его очами, очами Творца рождается такое беззаконие, происходит голод и смерть, слова не имеют значения, и брат идёт на брата, убивают своих же… То зачем Он? В чём нужда перед таким слепцом, который нашлёт засуху на крестьянина, в поте лица добывающий последние крохи, а богатом банкиру даст миллионы акций и тем приумножит его состояние и состояние его грешных сыновей? Разве это так поступает мудрейший из мудрейших? Разве такое право дают судье, который слепо выбирает и выбирает так, что никто из людей и не может понять? А креститься, молиться, давать пеню в Его угоду? Разве нужно оно всё, если сколько не бейся лбом во имя Его и сына Его – всё равно ты усугубишь свой день? Я читал: “Ваш Отец знает о ваших нуждах”, ну и что с того? Что с того, что знает Он, а не помогает? В моих нуждах Он отказал мне; дал то, что угодно Ему, а я в результате не живу, а выживаю, падаю ниже всякого скота в пороке и бесчестье и всё то смотрит и слышит Он, а ничего не делает. Разве так не делают безумцы? Разве не поставь разбойника, вора, убийцу и просто мерзкого человека вместо него – разве не будут они и то благосклоннее, ибо понимают нужды своих? А Он нам точно чужой, точно ненавидит род людской, хочет возвеличить грабителей людского рода и разрушить спасителей людей. Я не понимаю такого царя, что восседает над нами, если только такой царь не сошёл с ума. Только Он правит и Его славят во веки веков, а мы продолжаем бедствовать, а Ему всё потеха. Наши слёзы проливаются за спасение наше и близких, а у Него слёзы счастья. Наши близкие умирают, наше состояние уменьшается, мы горбимся и чахнем, а Он всё улыбается и аплодирует. “Продолжайте это зрелище!” – говорит Он и даёт знак продолжения, как будто Он – Цезарь перед боем гладиаторов. Я глупец! Лучше бы я верил в себя эти дни, чем в Его волю! Так бы я хотя бы умирал счастливый, а не обманутый!

На этой ноте Марк поднялся и опустил быстрым рывком голову в воду и осмотрелся по сторонам. Ему на секунду показалось (возможно из–за головокружения), что вдалеке виднелся горизонт или какой-то огромный силуэт корабля. Привстав на ноги, он с замиранием сердца начал смотреть в ту точку, где было это чёрное пятно на горизонте. Он щурился, потирал глаза, но силуэт будто увеличивался. Он продолжал смотреть, не отрывая взгляд. Он стоял так полчаса, час, два. Солнце уже заходило и последний бледный сгусток лучей озарял горизонт по сторонам и, наконец, скрылся вместе с этим силуэтом. Марк стоял ошеломлённый, немой, с раскрытым ртом. Он проклинал наступившую темноту и пытался вглядеться в ту фигуру, которая стояла на горизонте (как ему казалось), растянувшаяся на много миль в длину, будто это огромный теплоход. Ночь ступила этот образ, и он растворился во тьме, не озаряемый даже звёздным и лунным светом. Ему показалось, что он точно, как молния исчез вместе с заходом солнца, но не мог сказать ничего в отрицание или подтверждение. Он присел и начал оглядываться по сторонам. Могло быть так, что рядом могли появляться бугорки и каменные глыбы – явные свидетели о приближающемся массиве суше, но ничего подобного, по крайней мере как он мог различить в ночи не было. Даже продолжавшаяся резь в желудке и в иных местах не занимала его так сильно, как это продолжительное виденье. Словно образ самой Марии сошёл на него, только очень далеко, где-то на глади моря. Он уже не верил ни во что, как ему казалось, но этот странный силуэт вдохнул в него какое-то чувство, которое было сродни предсказанию гадалки для обнищавшей госпожи, находящейся на грани жизни и смерти. Он не мог и не верить глазам, но зная своё положение, он мог и посчитать себя сумасшедшим. Тем не менее, он решил, что на горизонте виднеется берег, может быть это крупная базальтовая скала или иной мощный утёс. Он оглядывался по сторонам, смотрел внимательно в ту же точку, но больше никаких признаков подобных пятен он не видел. С печальным лицом, но зажжённым сердцем, которое вспыхнуло тонкой лучиной от подобного события, он поник в лодку, оставив голову выше уровня лодки, дабы видеть окрестности, подложив под голову рубашку, хоть и без рубашки ему становилось холоднее. Та лучина согревала его охлаждённое сердце, и он нашёл утешение. Наступало время, когда крестьяне приходили с ферм, а рабочие с фабрик, и в данный момент затевали ужин в кругу семьи. В желудке Марка инстинктивно заурчало и едкой кислотой выплеснулось ему в горло, который сплюнул Марк. Это был признак, что желудок начал поедать себя. До этого Марка донимала диарея, а к этому ещё и прибавилась кислая отрыжка, что не предвещало совершенно ничего хорошего.

Прошло пару часов, за это время ужин был готов и подан на стол, бедные крестьяне поедали угощения из варёной баранины или курицы с горошком, а аристократы вкушали (если только они не были на балу) яства из тушёной говядины с овощной сервировкой или целого поросёнка в собственном соку. Марк начал закрывать глаза – обессиленные и вялые. Вдруг, ему показалось, что на горизонте кто-то издаёт протяжный, но очень глухой звук. Он приподнял глаза, но не увидел ничего нового – всё тоже море, вся та же луна. Он опустил глаза, так как волны могли играть с его ушами злостную шутку. Через минуту звук повторился и ему даже показалось, что кто-то зовёт его по имени. Марк вскочил, не смотря на немощность и осмотрелся. Никого не было, но звук раздался даже тогда, когда он смотрел внимательно по сторонам. В это время океан был немного более буйным и волны уже шатали лодку сильнее обычного, но таким мягким покачиванием, которым мать покачивает малютку в колыбели. Ему показалось, что это в самом деле вода ударяется о лодку и воздух просачивается такими потоками в его уши, а так как он ещё и не слышал голос человека несколько дней, то ему и кажется, что его зовут. Но голос, если это вовсе был голос – не умолкал. Казалось, что он шёл оттуда, откуда не мог узреть его Марк. Он поворачивался налево – голос шёл из правого уха. Он поворачивался направо – голос шёл из левого уха. Он смотрел на север, а “Ма-арк” слышалось с юга и наоборот. Звук был очень глухим, но порой переходил в какой-то свист, который можно услышать на дне колодца, если опустить туда маленькую мышь. Марк смотрел, поворачивался, вертелся, старался застигнуть источник голоса, но ничто не указывало ему на присутствие чего–либо. Может голос шёл с того места, где ему чудился силуэт? Но оттуда ничего не доносилось, если не считать раздражающий его в такие моменты звуки малого прибоя об его лодку. Он попытался спрятаться, залечь на дно. Может быть тогда его голос не заметит его и исчезнет, но это оказалось ложью. Голос звал Марка, голос глухой (как будто шепчешь в стакан) раздавался и бился об его смуглый разум. Марк не знал, как унять это страшное виденье и понял, что лучше всего закрыть ему уши и защититься от потока таких окликов. Он закрыл рубашкой как мог оба уха и убедился, что даже его собственная речь едва доходит до его ушей и упёрся в конец лодки, спрятавшись головою под лавку. Но через пару минут произошло то, что не поразило, не потрясло и даже не повергло его в шок, но совершенно точно разбило или разрушило как удар фарфора от молотка. Он услышал голоса, не смотря на затыкание ушей и те голоса были в его голове, что раздаются уже как звон маленького колокола. Голоса твердили, били его, не могли уняться, остановиться и все те голоса, каждый из которых был в разном месте его головы говорили только одно – его имя.

– Марк! – звенел один голос.

– Ма-арк! – протянул другой.

– Ма-а-арк! – с топким гулом блеял третий.

И они не оканчивались. Когда Марк закрыл рубашкой уши, то они ещё и начали говорить один за другим, начали перебивать друг друга, начали скрипеть, журчать, раздражаться сильным, но всё ещё отдалённым тембром. Казалось, что весь мир в его голове твердит одно его имя. Он вскочил, окунул несколько раз голову в воду, побил с силой себя по лбу, разворошил себе волосы, залил себе на майку воды, ладонями побарабанил себя по щекам. На минуту это помогло, и Марк уже подумал, что голоса отступили, но это было страшной ложью. Голоса лишь усилились, стали громче для Марка, который и сам стал бодрее после такой встряски. Он бился лбом, бил по воде, крутил головой, но голоса беспощадно твердили известную фразу, от которой он уже готов был отречься. От голоса нельзя было скрыться, убежать от того, что пожирает твою голову, что звенит как малиновый звон вовсе не малиновым тоном. Марк крутился, был похож на больного с горячкой, но никакие способы не успокаивали этого злобного монстра, что засел внутри него, не успокаивал божка, что настиг его там, откуда он не мог его вытравить. Какую бы боль он не испытывал в желудке, он чувствовал, что та участь в его голове была в разы страшнее, хотя он и не мог поверить, что есть боль хуже уже испытанной. Он снова опускал голову в холодную воду, холодный пот на его теле обрамлялся солёной водой и таким образом он бросался в край лодки и ждал, пока голос успокоится и если он повторялся, то он снова окунал голову, бил себя по лицу, теребил щёки и хватался за волосы – иного лекарства он и не мог придумать в данный момент. Странное чувство, но когда он застыл в ожидании, то ему показалось, что вся тёмная ночь, в которой нет ни одного светильника, кроме того, что есть на небосводе, вдруг, озарилась ярким пламенем, точно ночь сменилась на день. Всё стало зернистым, как в той плёнке фотографии, что он видел единожды в городе на витрине магазина. Всё из тусклого стало светлым, точно в раю. И хотя сам он был весь в тени, окружение его стало мертвенно бледным, ночь стала сплошь серебристой, будто перед ним засветила очень большая лампада и её поднесли к лицу. Это бледнота выжигала ему глаза, и он отвернулся, закрыл глаза, пробил себя руками по лицу и по худому телу. Наконец, это озарение пропало и всё стало привычным: та же ночь, луна, звёзды, волны и лодка. Лишь рябь в глазах продолжала играться с его глазами. Ему почувствовалось, что его голова стала совсем тяжёлой и он прилёг, у него вышла снова желудочная кислота из глотки, на этот раз больше обычного. Ему стало до того плохо в этот момент, что он умылся и слёг, укрывшись рубашкой в сырой майке. Ветер поддувал его, и он мёрз, коченел, зубы его дрожали. Голоса уже не донимали его эту ночь, но сама ночь прошла для него очень беспокойно. Он почти не спал, либо спал, но не замечал тех маленьких минут, когда ему удавалось сомкнуть глаза и в полудрёме пролежать некоторое время, а потом снова открывал глаза и смотрел в досочное покрытие лодки. Какие мысли покрыли его в эту ночь и какие страдания он испытывал – всё это останется вместе с Марком, так как самые жуткие вещи шли ему в это время, и он не признавал уже ничего.

День четвёртый

Вся ночь прошла для Марка страшным образом в агонии и томлении. Сон изредка навлекал его и тут же отпускал в пропасть реальности. Реальность же была туманна и размыта, под стать той ночи, что ещё продолжалась и мучила его. Казалось, что ночное светило будет гореть своим смертным пламенем ещё много лет, а Марк навсегда потеряет виденье света и останется в темнице, как узник в замке Иф. Но ночь сменяется всё же и перед Марком начались появляться первые проблески света, которые он увидел впервые за долгое время. Раньше он просыпался после восхода, но сейчас по стечению застал этот рассвет. На горизонте уходила луна, скрываясь и сливаясь под озарявшимся небом, что своим светом становилось всё светлей и светлей и по некоему заклинанию исчерчивая все звёзды на небе, испаряя их до следующей ночи. Свет солнца упал на Марка, который слегка приподнялся и взглянул на это явление. Лицо его озарилось и уже было хорошо видно: опавшие и посиневшие веки, треснувшие и иссохшие губы, скулы, которые описывали очертания черепа, глаза выпучились, а вены вздулись на висках. Марк едва походил на себя из прошлого, больше похожего на ходячего, вернее, сидячего мертвеца. Кожа его стала бледнее несмотря на то, что он загорал под чистым солнцем.

Солнце опало на бледное и тощее лицо, которое искривлялось под действием лучей, а глаза, более привыкшие к темноте, были ещё более выпуклыми, чем обычно. Солнце поднялось и озарило собой весь простор океана, все горизонты и углы этой части земли. Марк инстинктивно припомнил вчерашнюю ночь, а вернее некоторое время до заката. Он снова посмотрел в ту сторону, где, по его мнению, мог быть тот спасительный образ, который он ещё ожидал увидеть, тот чудный остров или корабль, что застигнул он. Но, к его изумлению, на правом горизонте (а ему виделся образ по правую руку) не было ничего подобного, а всё та же водная гладь и никаких признаков ни жизни, ни земель. Он повернулся, но не позади, ни слева, ни сверху, ни снизу – ничего не было новым, всё старым. Всё та же лодка, всё тот же океан… Марк не вздохнул, не охнул, не пытался что–либо узреть или оправдаться. В этот момент он громко, сколько ему ещё хватало запаса воздуха в лёгких выругался и выбранил всё что находилось возле него:

– Ах ты подлый океан! Ах ты скверная вода! Не зря тебя так много раз хлестали кнутом, потому что ты – тварь, изменник и подлец! Лучше бы Посейдон смешался с царством Аида, дабы ты превратился в камень и высох до последней капли! Лучше бы ты был засыпан землёю, потому что ничего, кроме страдания ты не даёшь! Ты дал мне погибель, заперев в этой темнице воды, ты дал мне погибель, удушив меня своей отравленной водой, ты дал мне погибель, не давая мне выбраться отсюда, зная, что лодка моя будет плыть на тебе как по маслу, а я, пробуя прогуляться по тебе – упаду и умру захлебнувшись! Ты истинный пожиратель судеб, разрушитель кораблей и человеческих жизней, уничтожителей городов и затопления целых цивилизаций! Я был бы счастлив оказаться в Сахаре или Гоби, на концах Дискавери или Анд, но только не среди твоих оков, в которых ты ведёшь меня в верную гибель! И что же хуже того – ты ещё и посылаешь мне ложное виденье, призрак острова или Голландца, что плутает тут. Ты не только подлец и изменник, но ещё и мошенник, и обманщик! И я более чем уверен, – тут он посмотрел на солнце крайним взглядом, – что это вы оба посылаете мне в сговоре такой образ, дабы смеяться и издеваться надо мной.

Марк ударил рукой по банке лодки и раздался глухой звук. Это был слабый удар от ослабевшего человека, но Марк собрал все силы от злости и направил в кулак, так что, если бы это был удар от более здорового человека – банка бы точно треснула.

– Я достаточно настрадался, достаточно! Ты, светило жизни, вернее, пламя ада! – он указал пальцем на солнце. – Ты хочешь сказать, что даёшь жизнь? Огонь тоже даёт, но он обжигает и устраивает пожары, сжигает всё сущее. Ты не даёшь мне жизни, ты лишь обжигаешь мою и без того худую голову и туманишь мой взгляд. Даже смотреть на тебя нельзя, настолько ты капризно и эгоистично. Вода даёт мне холод, а ты даёшь мне жар и вы, сговорившись с друг–другом, как некие жадные торгаши, сеете во мне смуту, не давая ни тёплых, но не палящих лучей, ни тёплой, но не кипящей воды. Я стойко терпел ваши подачки ещё первые дни, хоть и изнемогал от солнца, что испепелял мою макушку и пил воду, хоть и была она противна и явно отравлена дарами океана. Но вы пробили мой панцирь, пробили брешь и теперь я лежу в этой чёртовой лодке – умирая и голодая, имея жажду и нужду. Вы – два моих врага, что должны были помочь мне на первых моих трудных порах и я желал бы того, чтобы солнце упало сейчас и затопилось на дне морском, а от раскалённого солнца дно испарялось и иссохло. Мне всё равно, если всё живое погибнет от того, что рыбы и прочие обитатели умрут. Слышишь! Всё равно!

Марк скрестил руки и окинул свой взор, переместив его на небо и посмотрел таким гневным взглядом, полным ненависти. Его глаза горели, как горят глаза матери, смотря на убийцу своих детей, как глаза арестанта смотрят последним бьющим взглядом на палача. Он смотрел на Него.

– Ты слышишь? Ты, которого я буду проклинать ещё больше! Ты, который ничего не делал, но всё позволял! Ты, который по собственному невежеству допускаешь столько зол, где нет ни суда, ни правды, а только Твоя прихоть! Ты хочешь, чтобы Тебя лишь чествовали, почитали и пели песни о Тебе. Глупец! Я лучше буду молиться бездомному псу, чем хоть когда-то из моих уст выпадет имя Твоё. Я понял, что и сам был глупцом ещё до того, как сел на корабль, потому что я был глупцом с того момента, как прочитал первую молитву о Тебе. Глупец–глупец! Зачем ходил я в ту школу, где прославляли имя Твоё? Нам говорят, что только холуи беспечно покланяются другому и это грешно. А, значит покланяться Тебе можно, да и за то попадёшь в рай? Ах, сколько Ты нашёл приспешников за столько лет, чтобы Тебе поклонялись, какой позор на Твою чумную голову и тех, кто прославлял тебя!

Марк вспомнил при таких последних словах своего капитана, который наставлял своих подчинённых молиться вечером и также утром, дабы их души всегда могли найти покой в загробной жизни.

– Ах этот глупый подлец капитан, будь он проклят! Уж его молитвы в самом деле дают покой, но только тем, кто ни покоя, ни бед не чувствует, потому что лежит на семь футов в низ. В его молитвах говорится: “За упокой усопших”, но я что-то не видел своими глазами, чтобы мёртвые восставали из могил и уж чёрт побери, даже если так и есть, то почему этот дрянной капитан не всплыл из своей подводной могилы и не забрал меня на дно? Почему этот чёрт вместо молитвы не мог сделать корабль покрепче? По его вине сейчас эти моряки стали кормом рыбёшки, а его череп – гнездом для раков моллюсков. И чёрт меня разожги, если, когда он увидел эту надвигающуюся волну, то не приметил перекреститься, в то время как его моряки опускали краденный или незаконный товар. Я надеюсь, в аду ему дадут много этого товара и накидают на брюхо, а также подадут золота, которого вольют ему в глотку, как тому триумвиру. Но я уже понял, что Он не даст, конечно, этой птичке упасть на дно. Он заберёт его к себе и как молящегося оставит в раю под своей опекой, а я за свои мысли попаду как раз к чёрту на пиршество. Я – тот, кто не боюсь говорить о нём, не боюсь порочить имя Его, который по стечению должен направлять нас в ад или рай, хоть и сам заслуживает низложения до низины. Пусть так и будет, ведь моё бремя и место сейчас ничем не лучше того инферно, что малюют в своих пейзажах творцы краски и пера. Я упал во все крайности, дошёл до последнего и со мной всё ещё пребывает мысль, которая последними потугами пытается донести своё завещание к окружению и завещание то – уничтожение.

Марк упал головой, не изменив своего гнетущего и бушующего взгляда. Пустой, но в тоже время полный внутренней страсти он высказал следующее:

– Нет сомнения, что я умру. Я это уже чётко понял за ночь последнюю. Я сожалею лишь, что потратил жизнь в пустую и окончил её тут. Надежда? Даже если бы сюда приплыли моряки, даже если бы я столкнулся о землю и меня вынесли на руках и вскормили, я всё равно бы умер от разрыва желудка, подобно тем несчастным евреям из Иерусалима в осаде, когда истощавших откармливали, а они умирали, не в силах переварить пищу. Я мог догадываться о смерти ещё пару дней назад, но умереть такому молодому как мне, казалось невозможно, противным всяким гуманным наклонностям. Но люди безжалостно убивали и ещё более молодых, разрушали все их великие надежды, попавшись под горячую руку или просто будучи не в том месте. Что же стоит тогда убить, а вернее измотать такого как я для природы? Для того, кто ни глаз, ни ушей не умеет, кто не ответит и лишь живёт так, как заложено в нём от Его ума. Я был сумасшедшим, когда думал, что во всём есть какое-то провиденье и что смерть может обойти меня, несчастье ускользнёт от моей души, а на моих ног не найдётся камня, от которого я упаду навзничь. Но это было такой же глупой детской наивностью, как и вера, в которую я слепо верил, в которой я шёл, закинув платок и перевязав свои глаза, а в уши мне дули сладкие, но всё такие же глупые речи от таких же слепцов как я. Я верил, но вера та колебалась. В начале она колебалась как как дерево от лёгкого ветра – и не было ей никакого вреда и это было в детстве. Потом я начал читать и изучать иной мир и дерево превратилось в тростник и ветер усилился, да так, что уже не щекотал, а начал наклонять меня, а в последнее время я сделался соломинкой, что сметается от сильнейшего урагана. И сейчас и та солома сломалась и нет ничего, что могло бы вернуться обратно, потому что соломинка не может стать деревом, как не может Марк стать прежним Марком.

Прошло ещё какое-то беззаботное время, которое Марк уже не считал никаким- доступным способ. Он лежал и был похож на мертвеца, правда, в нём ещё билась кровь в сердце и солёный воздух наполнял его воздух, но это была лишь условность, которая делила мир мертвецов и мир Марка – полный мрака и неизвестности, слово это было чистилище. И в самом деле, была ли хоть какая–та разница между тем, что он имел сейчас и тем чистилищем, в котором есть полная пустота и беззвучие, где тишина собственных мыслей мучима, а безлюдье в начале блаженно, а после превращается в некий рок? Кто бы мог подумать, что не нужно умирать, чтобы попасть в то место; достаточно очутиться сейчас с Марком и провести с ним столько же, сколько и он, хоть и едва ли кто решится и на треть его мук. Живот Марка продолжал поедать себя, иногда возвещая об этом хозяина всякими стреляющими звуками, мышцы его сводило от того, что он не ходил и постоянно находился на одном месте, члены твердели, губы высохли, сердце билось редко, а дыхание его было и того реже. Всё это явно свидетельствовало Марку о том, что его час ждёт и будто сам Марк должен назначить себе судный день, ему нужно было лишь сказать. Марк не хотел отдаться прямо сейчас, как раз в тот момент, когда к нему озарилась одна идея, которую он также, как и многие иные, понял в конце своей жизни. Вообще же человеческие откровения происходят зачастую не в спокойную и радостную жизнь, но в самые трудные или даже угрожающие жизни моменты. Много раз самый верный путь жизни можно узреть только находясь на грани гибели. Для самого Марка это выражалось следующими словами: “Я понял жизнь – нужно было лишь умереть”.

Его понимание застигло его на ещё одном факте, который он понял сейчас, ибо умирающим, он осознавал больше, чем за всю прошлую жизнь. Осознание привело к тому, что у того, кто находится выше, есть и иная ложь, которую не в силах он даже понять. Много раз виделось, что стоят образцы, иконы в местах для оберега, место Его в священном месте – церкви, а также священники, которые его наместники и миссионеры, его вдохновители. И всё равно в доме, где есть образцы, совершается убийство, так что на иконы те падает кровь и застывает; в церкви бушуют пожары; происходят войны; священники торгуют и грабят, сами ничуть не лучше иной раз чем те, кого проклинают, а миссионеры в робах с крестом – убивают так, что реки крови текут, а они всё не насыщаются. И так ведь было во все времена. Боги менялись у людей, имя Его менялось вместе с тем, был Он один или много было Его, но всё беззаконие творилось, а Он смотрел. В Храме Соломона убивали, плескали кровью свои же люди; в средние века в замках стояли образы Марии, но всё равно в те замки врывались захватчики и беспощадно рубили всякого; в святой земле приходили люди с крестами и на них были нашиты кресты и с речами во имя Его на устах их, но они проливали реки крови, прикрываясь Его волей. И что же было самым страшным даже не то, что само это совершалось, но что Он смотрел и не только не делал, но позволял, сам тому не мешая. Марк бледнел от этой мысли и понял, что это не робость, не трусость, не жестокосердие. Он не мог подобрать слов и описаний, потому как трудно назвать хоть как-то человека, будь он таким: кровожадным, способным лицезреть на удушение или убийство своего творения. Как может отец беспристрастно смотреть на смерть сына, да и притом смерти не одной, а множества, не говоря уже о своём согласии данного акта?

– Нет, – заявил Марк, – решительно такое существо невозможно. Следовательно, его и нет. Следовательно, что всё пришло к тому, что всякое бессердечие, совершаемое много раз и наблюдаемое, и одобряемое… Нет, значит нет никакой надежды и в мире мы одни. И я умру, зная, что там будет ничего. Это я признал той ночью, признаю и сейчас, говоря о нашей жизни. Я бессмысленно жил не потому, что не туда пошёл, оказался не там или потому что мог бы стать тем или другим, но потому что во всём этом одно ничего. Жизнь наша не бессмысленна, потому что в ней нет изначального смысла. Камень имеет смысл – он нужен для посторонних, нужен живим и мёртвым, растениям и людям, воздуху и огню, земле и воде. Человек не нужен посторонним, он сам становится и живым, и мёртвым, разрушая себе подобных и тех, кого он называет низшими. И проживи я хоть тысячи лет в этой лодке, бороздя тысячи морских миль, я всё равно скажу тоже самое – ничего.

После этих слов Марк решительно затих. Если было бы возможно озвучить мысли для посторонних, то у Марка их также не оказалось. Он словно онемел, а голова его иссохла. Это была от части правда, которая как нередко бывает – может убить нас сильнее, чем самая гнусная ложь, потому что ложь обыкновенно бывает длительная, томная, скапливается в нас очень долго и потом мимолётная правда разбивает наши представления столь быстрым потоком, подобно удару камня об яйцо, что нет ничего удивительного, что человека этой правдой можно убить. Марка обманывали все, но этот обман был не для одного Марка и не по злому умыслу, но потому что сами учителя Марка были обмануты, а они сами обманывались от других обманутых. Это был тот порочный цикл, который начинался с самого рождения. Говорят, что человек рождается с грехом. Тот грех и есть обман, та ложь, которая служит непонятно зачем и едва ли можно сказать, что как некая ложь может спасать человека на время, так и эта. Эта ложь была незрячей, была повязкой на каждого, пылью или даже цементом в глаза и уши. Этим раствором умащали органы, а рот оставляли открытым, чтобы его последователь мог ратовать за ту ложь, которой пропитался от раствора. Всё то узнал и познал Марк, находясь в таком состоянии. Святой Франциск отдал своё состояние и раздал деньги бедным, а Марк ничего не имея, лишился и всего остального, став таким же отшельником, лишь с тем условием, что проповедовал он сам себе. Он также понял, что в дополнение к ничему, есть также и одна маленькая деталь – осознание этого ничего, эта крохотная мысль, которая даёт ему некий билет, некий доступ, некий ключ к замку, сундук которого был полной пустотой. Не многим был дан этот ключ и может быть, отшельники подобно Франциску, Антонию, Эгидию, захотели бы иметь его, как Марк, желали и стремились к нему всей душой. Но что же скажут они, если откроют его и удивятся, что нет в том ларце ни великих книг, ни таинств вселенной, ни перстень Соломона. И тогда они поймут, что ларец мог быть выдолблен золотом, бриллиантами, сапфирами или наоборот – мхом, плесенью, ржавчиной, в зависимости от того, какой был человек и что это – его главное украшение и как бы внешнее осознание той лжи. Ключ даст доступ понять то, что находится внутри, хоть и было бы странно заглядывать в то, что, итак, находится внутри, но всё же такова участь каждого человека, что осмелится заглянуть туда. Найдёт ли он от этого разочарование, станет ли гневлив или предастся безумию и празднеству – то будет выбор человека, который всё равно закончится тем, что его закопают в земле или как Марк, который утонет в пучине морской.

– Ничего, – промолвил Марк, едва поднимая сухие как песок губы, – ничего…

Слова уже почти не выходили из–за него, он чувствовал сильную слабость, не мог почти подняться и лишь изредка смачивал горящее лицо и отпивал воды, которая, безусловно, лишь ускоряла его смерть. Прошло ещё немало времени, солнце прошло свой дневной цикл и ускользнуло от Марка, закрываясь за морской гладью. Он вспомнил свои первые дни, вспомнил ту наивность, с которой он ожидал спасения, считал недели с которыми он сможет прожить без еды тут, сколько он запланировал и хотел, сколько разбилось и упало в его глазах при всей неизменности ситуации. Если бы он мог, он бы, безусловно, выразил горечь на лице или блеснул глазами, а если бы был более радостным человеком, то выразил улыбку и сказал бы со счастливым концом: “Всё равно хорошая жизнь была!”. Но нет, ничего не было уже на его лице, как и внутри. Жизнь, видимо, открылась для него и если Ему требовалась неделя для творения мира, то Марк понял мир за четыре дня. Дало ли это что-то для него? Он не мог с кем-нибудь поделиться, не мог ни рассказать, не заиметь критику. Его мысль была единственной верной среди пустоты иных.

Смеркалось, зашло солнце и снова темнота: как в сундуке, который был сделан из сырых досок для Марка из материала его лодки. В этом мраке пустоты он лежал, едва двигаясь и лишь изредка испуская прерывистые и короткие слова:

– Ни-ичего!

Серебристый оттенок плескался в водной пустыне и обрамлял малое судёнышко, которое плавало в этой огромной купели. Это была игра Посейдона и Селены, чьи объятья сливались в огромный поток и растворялись в цепких, но быстро угасающих лапах Посейдона. Ничто не могло по грубости Марка растворить это божество, как и не могло исчерпать. Сколько лет этому океану, сколько воды ушло и пришло, а источник всё остаётся неисчерпаемым, словно бесконечным. В этой бесконечности и находился Марк, который напротив был как некое целое, что имело начало и конец, могло быть исчерпано, что на практике и происходило. Слиться, раствориться с бесконечным, отдаться океану и стать с ним единым и таким образом статься бесконечностью – всё это казалось уже блаженным Марку. Боль, несчастья, потери – это лишь пустота для Марка. Бог не нужен, потому что он умрёт тогда же, когда умрёт человек, а океан будет всегда. Пройдут года, пройдут все потрясенья, пройдут жизни людей и всех иных живых существ, а океан поглотит всё, уйдёт всё под него; пройдёт опять потоп и всё станет им.

– Ни–и–чего! – ещё прерывистее с сухим кашлем протянул Марк.

Те голоса, те виденья, что явились до того Марку – это были серафимы, которые были призваны напомнить ему всю сущность человека; ту сторону, которую он мог забыть. Это было послание ему к себе, ибо голова его рождала тот образ, те звуки и лишь фимиам солёной воды, что неразлучно окружал его, напоминал ему о том, где он и с кем он, зачем он. К нему могли подплыть, спасти его, увезти на корабле, а он своим духом находился на этой лодке. Он мог умереть, попасть в Его немилость, а он всё равно находится в этой лодке. Он был Энеем, который спускался в подземное царство на лодке Харона и всё равно, не смотря на свою участь и путь к смерти, продолжал жить. Это означало, что даже смерть и жизнь может быть двугранна: человеку может казаться, что он жив, а на самом деле умер давным-давно, но его разум упорно продолжает ту жизнь, которую он сам хочет продолжать, ведя её в том векторе, который считает далее возможным. Марк мог умереть ещё возле корабля, рухнув и усопнув вместе со всей командой, но какому-то божеству было угодно, чтобы Марк думал, что он чудным образом спасся и выжил; но он лишь блуждает в этой лодке, дышит и ощущает как живой, но всё то – обман, дабы Марк продолжал жить лишь в оболочке. Это было похоже на чистилище и выходит, что Марк блуждает в этом чистилище и когда придёт истинный час, тогда и умрёт Марк по–настоящему и будет тем, что скажет далее Марк в последний раз, выпав из своих губ:

– Ни-и-и-чего!

Это были его последние слова.

День пятый

В Атлантическом океане, посреди огромного пласта водной глади, как некая галька среди песка, виднелась серая лодка, которая была не более восьми футов в длину и трёх в ширину. Внутри этой лодки лежал молодой человек, возрастом не более двадцати-двадцати двух лет. Он был одет в мятую и отсыревшую холщовую рубашку, в которой были видны слегка откусанные куски по краям. Воротник его был приоткрыт на две пуговицы и под рубахой была видна серая, хлопчатая майка. На его ногах сидели истёртые суконные брюки со следами чёрных пятен, оставленных от прежней работы кочегара, а под брюками были надеты пожелтевшие от времени кальсоны с грязными и тонкими носками, которые были скрыты под кожаными башмаками, на которых виднелись рубцы от порезов различных инструментов. Руки его были истёрты в районе костяшек, шея была чёрной, с проблеском адамова яблока, а само лицо было бледным, выделяясь лишь багровым румянцем в области щёк. Веки его были точно обвалены под тяжестью, серые с крупинками бледных пятен. Губы были с нотками фиолетового цвета, сухие и потрескавшиеся. Волосы его были безобразно уложены, трепетались по ветру как пальмы, а щетина была неравномерно обрита и едва видела уход последнюю неделю. От худости хозяина казалось, что местами даже борода и волосы от кончика имели какую-то седину. Недвижимый, точно мертвец, этот человек лежал в этой лодке и смотрел на небо, скрестив свои руки на груди. Он изредка и очень медленно мигал, давая знак, что в нём ещё (во всяком случае внешне) билась последняя жизнь, но никакой иной его член больше не двигался, даже не дёргался. Его взгляд был совершенно пуст, полный безразличия к окружающему его пространству. Если бы сейчас к нему подплыл корабль, то он не двинулся ни одной рукой, не пошевелил головой, не дрогнул никаким- мускулом и тем более не сказал бы не слова. Он был словно прикован к этому месту, который стал ему больше, чем просто дом. Это был его деревянный гроб, в котором он плыл в океанском просторе, его одёжка была его саваном. Плыл он по реке Стикс, чей путь был бесконечен, и он не знал и не хотел знать какое направление держит этот транспорт Харона, лишь бы он продолжал находиться в нём.

Океан спокойно вёл в своей ладони своего раба и тихо укачивал его в своей деревянной колыбели. Солнце нежно обдавало его и укрывало простынёй тёплых лучей. Казалось, что два этих природных явления стали для него нечто большим, чем просто грозный Посейдон или всемогущий Гелиос. Они стали его родителями, которые заботились о нём и вместо горьких слёз, которые могли прорываться в виде дождя в память о человеке, который скоро отдаст душу в иной мир – они радовались, всё также любили его и почитали. Человек, который остался один во всём этом мире, стал для них единой отрадой и он, может быть, если мог и сказать хоть что-то, поблагодарил их и вознёс хвалу. Но он лишь очень медленно мигнул пару раз и закрыв глаза, продолжал лежать на спине, скрестив свои тощие руки. Лёгкий бриз обдавал эту лодку и наполнял её приятным, слегка прохладным воздухом и позволял этому страннику тем легче приготовиться вознестись. Может быть, ему даже хотелось остаться здесь подольше, но его часы становились всё отчётливей и нужен были крайний рывок для последнего шага.

Журчала вода, солнце теплой струёй опоясывала водную гладь, воздух игрался с этой гладью, а человек в последний раз наблюдал эту игру и на его губах в первый раз за многие те часы страданий и болей озарились в улыбку, в которой выражалось искреннее счастье. Ничто больше не нужно ему было, всё остальное было для него ничем. Ему повезло, что он один понял всё то, что стало для него всем. Он провёл свои последние минуты среди глади морской.

Post Scriptum

На острове, который местные называют Тристан-да-Кунья, а британцы называют Эдинбург семи морей – на берегу находились рыбаки, которые с помощью сетей и ловушек ловили омаров и осьминогов. Вдруг, за горизонтом они увидели небольшое чёрное пятно, которое приближалось к ним и становилось всё немногим большим в размере. Через час это пятно стало различимым, и они поняли, что это плывёт лодка. Они окликнули владельца лодки, но никто не ответил им и они, подождав, пока теченье само пришвартует к ним лодочника с его лодкой, продолжили заниматься своим делом. Так и случилось и уже через пару часов лодка пристала к берегу. Рыболовы заглянули в лодку и увидели странное дело: внутри лодки лежал, скрестив руки, мертвец, чуть меньше шести футов в длину. Его кости ещё имели какие-то прежние останки и были лишь наполовину обглоданы чайками, на нём даже виднелась хоть и порванная, но ещё трепетавшаяся одежда. Рыбаки посмотрели друг на друга и один из них сказал:

– Не гоже, Джон, чтобы этот моряк или кем бы он там не был, лежал вот так на берегу в лодочке.

– Ты прав, Эдвард, наверняка бедняге очень хотелось попасть на сушу, но Господу было угодно, чтобы он болтался в океане сутками и погиб так.

– Исполним же его последнюю волю. Принеси из амбара лопату и гвозди с молотком, я пока пойду за носилками.

Они ушли и каждый пришёл с нужными вещами, после чего один взял лопату и вскопал ему неглубокую с широким простором яму, в которую положили сначала его самого, а потом поверх уложили саму лодку, как бы запечатывая его в гроб и закопали. Они прировняли землю и помолились. В числе молитв просили Бога упокоить душу и даровать ему вечный покой во вратах, где ждал его сам Пётр, дабы его душа не блуждала там, как блуждала в море. Они постояли ещё немного и после взяли те две доски, которые предварительно вырвали из банок лодки и скрестив их, забив гвозди для поддержки, поставили впереди могилы как некий крест. Они не знали имени покойника и потому один из них, наиболее смышлёный, взял гвоздик и написал: “Анахорет”. Он же побежал зачем-то к океану, а другой скрестив руки, снова произнёс молитву, прибавив к ней ещё и данное имя. Прибежавший рыбак аккуратно передвигал руками и ногами и оказалось, что он нёс в своих ладонях воду и после того, как подбежал к могиле, вылил в центр всю воду.

– Зачем это, Эдвард? – спросил другой рыбак.

– Он так привык к морю и к его течению, что без воды он не сможет спокойно отойти в тот мир.

– Ты прав. Хорошо хоть мы похоронили его возле берега. Пусть теперь даже оттуда слышит всплески неукротимого моря, который стал для него домом и тюрьмой, а позже – могилой.

С этими словами они сняли надетые на них шапки и приложили к груди. Проведя минуту молчания, они разошлись по своим домам, так как началось смеркаться. Наступала ночь и морской вой медленно простирался среди этого тихого, спокойного берега.