Спички

Глава 1

Вязкое марево ползущих навстречу секунд – и каждую можно потрогать руками, наскоро облапив, и каждой – заглянуть в глаза, отлюбив…

Он любил их все – каждую новую, спешащую навстречу и мимо, незаметно минувшую, но не забытую – каждую…

- Люблю тебя… - чиркнуть губами, как спичкой по тёрке, обжегшись рождённой вспышкой болью прощания.

Но вот следующая – и разве можно её не любить?

***

- Что у вас тут? – спросила хмурая с недосыпу Мариванна. Имея такие поистине учительские имя с отчеством, была она судмедэкспертом, дамой холодной в обращении, одинаково равнодушной ко всем клиентам, независимо от степени их "повреждённости". И незначительный кровоподтёк, и необходимость вскрытия вызывали в зачерствелой буханке её души под белым халатом равно недовольное: "А что от вас ещё можно ждать?"

- Сюрприз, - провожая Мариванну в гостиную, буркнул участковый – усталый и усатый капитан Сан Саныч.

Там, внутри, терпеливо дожидались дежурный от прокуратуры, пара заспанно-недовольных понятых и дежурный же священник – уж полгода, как по решению Светско-Церковного Собора представители святой братии входили в следственные группы. С тех пор, как все поголовно начали верить…

Помимо этой четвёрки, в комнате находился и холодно-приветливый хозяин. Излишне холодно, чтобы быть ещё и живым.

- Губы словно обожжены, - заметил один из безымянной пары понятых, старательно сохраняя дистанцию между собой и хозяином жилища. – Словно поцелуем.

Он был прав – поверх одних, родных мертвецу линий, на губах того отпечатался узор губ иных.

- Страсть-то какая, - непонятно, то ли пошутил-скаламбурил батюшка, то ли поразился увиденным.

Беглый внешний осмотр никаких результатов не дал, так что в протоколе ничего интересного кроме отпечатка пламенного поцелуя не попало.

- Какое приблизительное время смерти? – спросил на прощание прокурорский, дописывая что-то в уже завизированных понятыми бумагах.

- Ну, судя по температуре тела, температуре в помещении, доступным простому внешнему осмотру признакам – часа два, - пожала плечами Мариванна. – Точнее определит вскрытие.

- Как два часа?! - ахнули чуть не хором, хоть и немного невпопад, прочие присутствующие. – Мы тут вас два с половиной часа только вас дожидались, - закончил за всех участковый.

- А могли бы искусственное дыхание сделать, - хмыкнула Мариванна, пряча зевок. Искали её и впрямь около трёх часов.

- А причина?.. – пробормотал прокурорский.

- Может быть, ещё спасли бы, - думая, что он спрашивает об искусственном дыхании, ответила эксперт.

- Нет, я о причине смерти! – всколыхнулся тот, разбрасывая по стенам хоровод ломающихся теней.

- Вы же с ним тут были во время смерти, - искренне потешалась над растерянным собранием Мариванна. И добавила уже привычно равнодушно: - Вскрытие покажет.

А какого ещё ответа они ждали?

***

Они выстраивались в очередь – чтобы секундой побыть с ним, коснуться, влюбиться, расстаться. Он отвечал взаимностью – каждой: и прекрасной, и откровенно страшной, и яркой, и по мышиному серой…

- Люблю тебя… - чиркнуть губами, как спичкой.

Вспышка. Ожог взаимности. Боль расставания. Новая встреча…

***

Тени метались по стенам, дразня неподвижность собравшихся безумными па своего танца.

Мария Ивановна привыкла и не обращала внимания, внутренне усмехаясь над то и дело вздрагивающим уголовным священником, изъявившим настойчивое и непреклонное желание присутствовать при освидетельствовании и вскрытии.

- У вас всегда – так? – вымолвил он, расширенными глазами следя за пляской силуэтов вокруг, ни один из которых не принадлежал ему или его собеседнице.

- Я привыкла…

Окончив повторный, более подробный, чем на месте, осмотр, Мария Ивановна покосилась на священника, беззвучно шевелящего губами и старающегося незаметно для неё осенять пляску на стенах крестными знамениями. Усмехнулась криво, пощупала у себя пульс, тронула ладонью опять же собственный лоб – вроде и температура и сердцебиение в норме…

- Что-то не так? – заметил всё же её движения батюшка.

- Приблизительное время смерти, - усмехнулась она на этот раз явно растерянно, кивая на труп, - два часа…

- Ну так вы это ещё в его квартире определили, - напомнил внимательный святой отец.

- Вы не понимаете… До сих пор – два часа.

С момента, как тело доставили в морг, прошло без малого пять часов.

- Я боюсь его вскрывать. Он до сих пор – недавно был жив. Буквально два часа назад…

Крестные знамения посыпались градом, чередуясь с несколько неуместными в устах священника, доставшимися от прадедов-язычников приговорами: "Чур меня!"

Вышли они вместе, аккуратно прикрыв за собой дверь. По молчаливому согласию решили чуть повременить со вскрытием – пока не рассеются неясные страхи.

***

- Скажите, святой отец… - начал было участковый, обращаясь к батюшке, когда тот вернулся в отделение.

- Отец Георгий, - напомнил-представился тот. Уголовных священников, как их прозвали, не очень жаловали в органах, но от услуг не отказывались. Труд же запомнить имя на себя зачастую не брали. – Не обязательно святой. Просто – отец Георгий.

- Папа Жора, - раздался из-за решетки "обезьянника" – клетки для административно задержанных - голос как раз одного из таких задержанных.

Капитан цыкнул на хулиганствующий элемент, попутно погрозив тяжёлым кулаком, и снова обратился к "папе Жоре" – прозвище внутренне одобрив, - с вопросом:

- Отец Георгий, вы хоть сами понимаете, зачем вашу братию церковную к нам приставили? Мы ловим, раскрываем – а вам-то что делать?

- На всё воля Его, - уклончиво ответил священник, всё ещё вспоминая не без душевной дрожи посещение морга и несостоявшееся вскрытие.

***

Никакие апокалиптические события не могли теперь встать на пути между Марией Ивановной и её заслуженным месяцами самоотверженной работы отпуском. Войны, эпидемии, землетрясения, овеществляющийся по всему свету бред Иоанна Богослова – всё пыль. Отпуск есть отпуск…

Но есть в морге свежее тело с невыясненной пока причиной смерти, приблизительное время наступления каковой, вот уже вторые сутки идут как, два – максимум три часа. И даже кажется, срок этот секунда за секундой сокращается.

- Отпуск, - решительно повелела себе Мариванна, сдавая ключи от морга.

- У меня там один жмур остался – с направлением от прокуратуры. Передашь коллеге, - распорядилась она ассистентке, радуясь законной возможности не проводить именно это конкретное вскрытие самой. Под коллегой подразумевался судмедэксперт из соседнего района, перекрывающий её во время отпуска (и наоборот, соответственно, но об этом думать не хотелось). Пусть порадуется – труд он ведь, известно, в радость.

- А может вы сами, Мариванна? – несмело предположила наличие в отпускнице излишнего рвения принимавшая ключи ассистентка, предвидя грядущий конфликт с органами, и уже заранее заготавливая соответствующие выражения – как для официальных ответов, так и устных (понимать – непечатных).

- Отпуск, голубушка, превыше… Тем более, два дня я уже потеряла.

Так оно и было – когда её подняли на этого "жмура", Мария Ивановна уже несколько часов, как официально находилась на законном отдыхе. Решила помочь, называется, по доброте душевной, на свою голову.

Рассерженно лязгнул телефон. Ассистентка глянула вопросительно на отпускницу, наткнулась на отрицательное покачивание головой, вздохнула – и осталась наедине с надрывающимся от чьего-то далеко возмущения аппаратом. Мариванна вышла, осторожно прикрыв за собой хлипкую дверь кабинета.

Навстречу неспешной чередой спешили секунды отпуска, заглядывая пытливо в усталые глаза, узнавая, кивая на ходу – и пропадали из виду, удаляясь. Одна, другая, сотая, тысячная…

Отпуск.

***

- Бардак! – ревел белугой весь из себя важный прокурорский прыщ, глядя мимо насупленного участкового. Обращался-то он, конечно, к нему, но при этом делал вид. – Вы что, со своей Мариванной не можете вопросы сами порешать?! На вас погоны, в конце концов! Мне за вас всё делать?!

- Вы бы за себя хоть что-нибудь сделали, - буркнул раздосадованный Сан Саныч. – Вы ей направление на освидетельствование вручали, вы за ней и бегайте.

Прыщ пошёл пятнами, хотел что-то сказать, но не нашёл подходящих слов, кроме:

- Я буду говорить с вашим руководством!

Обещание, однако, не возымело. Капитан крякнул – и вышел. Начальников развелось – как блох…

- Ну что? – встретил его у проходной прокуратуры "папа Жора", прикреплённый для проведения проверки по данному факту смерти.

Капитан отмахнулся с досадой – всё одно и то же.

- Придётся ехать к соседям на поклон, их медэксперта упрашивать… Магарыч, само собой – по нынешним временам у него и своей работы, а тут ещё мы. То есть, наши трупы. То есть те, которые находим.

Прямо перед собеседниками по дороге проскользнула смутная тень, оставив на асфальте оплавленные следы. Просто тень – и горячие вмятины в тротуаре.

- Что бы это ещё? – удивился батюшка.

- Это по вашей части, - хмыкнул капитан – не у него одного проблемы. Подумал, спросил: - А правда, что скоро? Придёт?

Отец Георгий дернул плечом – на всё воля Его.

Время ленивой рекой плескалось под ногами, унося прочь мгновение за мгновением, сбрасывая их в огромный океан, берегов которого никому не достичь – он всегда за спиной.

Смягчённый расстоянием, ухнул в отдалении взрыв. Капитан снял фуражку, почесал что под ней, прислушался, даже носом повёл для верности.

- У соседей, - сделал вывод, облегчённо вздыхая. И, словно издеваясь, совсем рядом ухнуло второй раз.

Пламенем и стеклом плеснуло из подскочившей на месте машины, припаркованной неподалеку от здания прокуратуры.

Когда грохот утих, оставшись гулкими пробками в заложенных ушах да царапинами рассечений на лицах обоих собеседников, капитан основательно выматерил весь белый свет. Белый свет остался к брани равнодушен – привык.

Отец Георгий присел, закрыв глаза, но и перед опущенными веками назойливо мелькали ошалелые тени, оставляя оплавленные вмятины следов.

***

- Люблю тебя… - поймать губами губы, руками руки, удержать, остановить – каждую, как одну, как единственную. И поцелуй обожжёт смелые губы.

Проходят мимо, уносятся прочь, с лёгким сожалением разрывая объятия.

Но вот одна замерла, задержалась дольше остальных…

***

Кляня себя на всём, что стоит, и собственную болезненную обязательность в придачу, Мария Ивановна вошла в морг. "Жмур" терпеливо ждал на столе – такой же совсем недавно живой, как трое суток назад. Рядом с телом покоилась бумажка со штампом, убедительно просившая выяснить причины смерти, наличие телесных повреждений и прочие архиважные вещи…

А потом тело на столе дёрнулось, сбрасывая нелепый листок бумаги на пол.

Мария Ивановна вздрогнула было, но тут же поспешила себя успокоить – показалось, сквозняк… По стенам привычно хороводили распоясавшиеся тени.

Хранящие следы ожога губы мертвеца словно звали поцеловать – но от этой мысли бывалого патологоанатома передёрнуло. Придёт же в голову…

Снова осмотрела "клиента" – температура, цвет кожи, зрачки, попытки обнаружить признаки трупного окоченения…

- Да он же жив! – ахнула, испуганно хватая в поисках пульса запястье лежащего. Дрогнула ли пару раз жилка – или это всё растревоженное воображение? А коль дрогнула – зачем замерла, умерла?

Сама не понимая до конца, что делает, Мария Ивановна толкнула несколько раз сложенными одна над другой ладонями недвижимую клетку груди лежащего, а после наклонилась, и, зажав ему пальцами нос, выдохнула, прижавшись губами к губам…

И губы ответили, опаляя, обжигая, моля задержаться, остаться…

Искусственное дыхание, непрямой массаж – всё, как когда-то учили, чего уже много лет делать не приходилось, имея дело с заведомыми мертвецами, либо со страдающими неровным почерком историями болезни, либо с болтливыми типами с разбитыми по пьяни рожами.

Тени пляшут дикими туземцами в ожидании кровавого какого-то своего ритуала. Собственное дыхание, которым стараешься поделиться, сбивается, теряется, словно в бездну проливается в призывно открытые губы…

***

- Люблю тебя…

Секунда замерла, остановилась, осталась…

Губы в губы.

Её единственную – как прежде каждую.

- Люблю…

***

Обработавшая их порезы сестричка вдруг спохватилась, вспомнив что-то, и защебетала, затрещала, сменив сочувственный тон на "а у меня для вас хорошая новость".

- Вы, Сан Саныч, спрашивали давеча, не звонила ли Мариванна, не говорила ли, когда объявится в наших широтах.

И капитан, и священник разом обратились в слух.

- Так она ключи взяла – и в морг, - обрадовала сестричка, пролив живительный бальзам на уши и на души.

- Ну вот и славно, - вздохнул облегчённо Сан Саныч. И добавил, обращаясь к товарищу по несчастью: - Пойдёмте проведаем нашу не знающую отдыха труженицу.

Дверь в морг оказалась призывно приоткрыта, тая за собой холодную тишину.

По стенам внутри ленивыми амебами ползли бесформенные тени утомлённых хороводными плясками теней. Жмурик лежал на положенном месте, прижимая к груди направление и акт собственного освидетельствования, отпечатанного, если верить дате и времени на бумаге, а также наличию печатной машинки в углу, только что и прямо здесь.

- Что там? – заметив, как нахмурился капитан, поинтересовался отец Георгий, до того с интересом разглядывая тело.

- Ерунда какая-то, - протягивая акт священнику, прокомментировал Сан Саныч.

В резолютивной части нарочито заглавными буквами было напечатано несколько раз подряд:

ВРЕМЯ СМЕРТИ. ВРЕМЯ СМЕРТИ. ВРЕМЯ…

- Где она сама-то подевалась? – осматриваясь в поисках хозяйки, бормотал капитан. – Дверь открытой бросила, бумаги служебные…

Дверь, словно раскаявшись в собственной открытости, плавно закрылась, лязгнув языком замка, нашедшего паз.

- Эй!..

Ни крики, ни удары не вызвали и малейшей ответной реакции. Телефона внутри не оказалось, пара зарешечённых на практически недоступной высоте окошек не позволила бы пролезть и кошке.

Смиренно приняв и это ниспосланное ему испытание, отец Георгий вернулся к мертвецу, возложил ладонь на бледное чело того…

- А ведь он только что был жив, - совершенно спокойно отметил священник. – Может, его и сейчас ещё можно спасти.

Капитан глянул на него словно на безумца, после бросил затравленный взгляд в бумажный прямоугольник акта. Все прочие буквы расплывались в окружающем сумраке, и только повторяющаяся фраза, выделенная заглавными литерами, настойчиво бросалась в глаза.

ВРЕМЯ СМЕРТИ…

***

- Ты не похожа на принцессу, - несколько удивился он.

- Будь я принцессой, - улыбнулась в ответ не старая, но и не юная уже женщина, - целовать меня должен был бы ты. Чтобы разбудить, - вспомнила она. – Как в сказках.

- Секунду! – попросил он. Потом сделал шаг навстречу – и поцеловал. – Просыпайтесь, принцесса!

Секунды, минуты, дни, года – шумной гурьбой неслись мимо, и откуда-то она знала, что бегут они не в ту сторону, что обычно, но почему-то была не против. А спустя какое-то время и впрямь почувствовала себя юной принцессой, знать не знающей о тонкостях судебной медицины и правилах вскрытия.

Буквально секунду – но она была этой принцессой…

Он улыбнулся ей – в эту секунду. Он был влюблён в неё – в эту секунду. И вот она уже не усталая Мариванна, и даже не бестолково юное очаровательное высочество, боящееся горошины под пуховыми перинами. Она – секунда. Та самая одна единственная секунда, в которой возможно всё, в которую влюблён Он, умеющий обжечь поцелуем…

Губы чиркнули по губам, словно спичка по тёрке. Вспышка. Пламя.

- Останься! – просит он, спеша обжечь ещё хоть раз. И успевает, даря лицо болью ожога: - Люблю тебя…

***

- Алло! – надрывается "прокурорский прыщ", как между собой звали его работники районного отдела милиции, имевшие несчастье сталкиваться с этим недоразумением богатых родителей. – Мне нужен начальник участковых!

- Вы его имеете, - равнодушно прогундела телефонная трубка и даже, кажется, пожала плечами. – То есть меня… То есть, у телефона. А у вас что?

- Хочу пожаловаться! – возопил, обрадованный встреченным пониманием "прыщ".

- Ябеда-корябеда, - обидела трубка и повисла. В смысле, с той стороны.

Наверное, не по годам юному Сергею Аркадьевичу долго ещё предстояло бы взирать на хамски поведший себя аппарат, продолжавший монотонно гудеть: "я-а-абеда, я-а-абеда, я-а-абеда-коря-а-абеда…"

Но тут за окном грохнуло – раз! А когда грохнуло снова, окно не выдержало и разразилось истерической россыпью алчущих кровушки осколков. Подуло.

- Чёрт знает что творится! – возмутился в до сих пор зажатую в потной руке трубку несолидно прыщавый Сергей Аркадьевич.

Ответом ему стало гробовое молчание.

По стенам бежали тени, теням всё было до фени…

Казалось бы – какая связь? Никакой – телефон умолк, похоже, навсегда.

***

- Курите, отец Георгий? – щедрой рукой протянул священнику пачку капитан.

- Нет, спасибо.

Сан Саныч усмехнулся, пряча сигареты.

- Боюсь, и мне не придётся – огонь дома забыл.

Наступила очередь священника улыбаться – и откуда-то из рукава рясы возник спичечный коробок.

- Спаситель! – возрадовался алчущий капитан.

- Это вы не по адресу, - отмахнулся святой отец. – Уж лучше "папа Жора", чем подобное кощунство.

Исторгая в сумрак первые клубы дыма, отчего делаясь подобным какому-то сказочному зверю-дракону, инспектор довольно улыбнулся.

Так ли уж врут, что от улыбок светлее становится? Служители – и закона, и божий, - замерли, с удивлением и разинутыми ртами наблюдая, как рассеивается полумрак рядом с ними.

А когда у света объявился третий источник, благодушный капитан едва не разразился вместо дыма смертоносным огнём – табельный пистолет вовремя застрял в кожаном теле кобуры, давясь невыплюнутым металлом.

Новый свет исходил от стола, на который уложен был в ожидании вскрытия пресловутый мертвец.

Совладав с первым испугом, дрожью в руках и жадной кобурой, Сан Саныч всё же извлек верное оружие на свет божий, направив ствол на источник света.

Когда из призрачного сияния навстречу шагнула тень, ни страху, ни опрометчиво упредительной стрельбе места в морге уже не нашлось.

- Здравствуйте, Мариванна, - приветствовал капитан гостью, отмечая, что свет за спиной у той меркнет – будто кто прикрывает осторожно несуществующую дверь, стараясь не скрипнуть. – А я вас поперву и не признал…

- Да я и сама, - призналась женщина. – Видно, богатой буду.

Видно было не очень, зато слышно, как обжигающе горячо шепчет что-то "папа Жора", приступая к столу с мертвецом. И, нарушая монотонность его моления-бормотания, чиркнула спичка…

***

Спичка о спичку – словно губами о губы. И пламя – жгущее слух слово:

- Люблю…

Секунда, другая… Не вторая – именно, другая.

***

- Что там? – осведомился ответственный – аж целый полковник! - у дежурного по отделу – измождённо-седого майора - не отрывая рассеянного взгляда от суточной сводки.

Дежурный, баюкающе укладывая трубку - словно надеялся, что та и впрямь уснёт и заткнётся, доложил:

- Трупы. Резня прямо какая-то в городе. Следственно-церковные бригады уже приходится разделять – куда одного опера, куда участкового… Приданные отцы святые тоже самостоятельно выдвигаются на места, оформляют материалы в одиночку, без наших.

- Людей не хватает? – догадался ответственный, уже вторую минуту тупо глядящий куда-то между строк беспрерывно дополняемой сводки.

- И так уже все задействованы

Если раньше на происшествия оперативные группы выезжали в полном составе, включая приданных священников, то теперь – по одиночке. О каком-то качестве сбора материалов не могло быть и речи. На сообщения о кражах, драках без летальных исходов, мошенничествах, НЛО и неведомых зверях на улицах отвечали только по телефону и только одно:

- Сейчас не до вас… Мы только на трупы… Дойдёт и до вас очередь, ждите!

И нередко дозвонившиеся (многим не удавалось и это) дожидались таки своей очереди… Выезжали по-прежнему только на трупы.

- А куда их девать-то? – вспомнив о важном, хлопнул себя по кокарде дежурный. – Мертвяков всех?

- Ну так в морг, конечно, - удивился несообразительности подчинённого ответственный полковник.

- Так звонил… Говорят, Мариванна объявилась, ключи взяла – и пропала совсем. Дверь закрыта. Куда же их?

- Пусть ждут своей очереди, - подсказал ответственный наиболее приемлемый вариант. – Доберёмся и до них.

- А с моргом-то как быть закрытым? – крикнул уже в спину выходящему начальнику растерянный от навалившегося майор. – Как с моргом-то?

- В свою очередь, - донеслось из-за излишне стремительно захлопывающейся двери. – Доберёмся…

Хлоп! И – тишина.

Обезумев, разрывались дребезжащими воплями телефоны на пульте. Взяв в руки себя и сразу две трубки, дежурный ответил приевшимся за прошедшие часы его смены:

- Ноль-два, милиция! Дежурный Сидоренко…

Всем было плохо. Всем было чего-то надо.

- Не до вас! Только на трупы… И до вас дойдёт очередь!..

***

Прокурор взирал на разъярённый прыщ с ленивой тоской скучающего бегемота.

- Я ясно сказал? – задушевно-тихим, берущим за кадык голосом, вопросил бегемот, вынырнув на миг из болота вязкого безделья на просторы кабинета. – Ты. Поедешь. В морг. И решишь проблему.

- Да я им что? Архангел у входа? – разбухал прыщ, как мог, аккуратно и плотно прикрыв за собой дверь в прокурорские апартаменты, откуда только что вылетел пробкой. – Всех прямиком в Рай, минуя морг?

По ту сторону двери тяжело всхрапнула поверхность покойного до поры болота. Прыщ поспешил от греха подальше на встречу с проблемой, каковую предстояло решить, повинуясь задушевному приказу.

- Что, менты сами не могут? – садясь за руль, помянул прыщ поднадзорные структуры. – Всё сам…

Проблему Сергею Аркадьевичу предстояло решать ещё ту. Многочисленных "жмуров", собранных по всему району, давно уже складировали штабелями прямо у запертой неясно с какой стороны двери морга. И всё новые и новые поступления не упокоенных покойников потихоньку начинали тревожить покой людей ещё живых, но хворых и больных, проходящих лечение в палатах районной больницы, обречённых взирать на разрастающееся царство мёртвых из окон здания лечебницы, отделенного от морга сотней метров радостно-зелёного газона.

- Ну и что мне с вами делать? – обратился Сергей Аркадьевич, прозванный недругами "Прыщ", к молчаливому сборищу, лишённому временного пристанища. – А ну-ка, встали – и бегом отсю…

Последним словом доблестный представитель прокуратуры подавился, едва не сменив первую букву "п" в своём и без того неблагозвучном прозвище на "д".

Мертвецы начали подниматься и нелепо топтаться на месте, изображая желание бежать, но не зная пока, куда – отдавший приказ, смертельно побледнев, пытался проглотить или, на худой конец, выплюнуть режущий глотку конец до половины исторгнутого слова.

Топ-топ-топ. Топ-топ-топ… Красота – среди бегущих первых нет и отстающих…

Глазки Сергея Аркадьевича блеснули какой-то особенной, прежде невиданной в них безуминкой. Рот, скривившийся было для по-детски слёзного воя, задергался в такт нервному тику правого века.

- Стой! Раз-два! Лечь! Встать! На месте! Бего-ом! Марш!..

У больных, взирающих на происходящее через окна палат, и без того уже напуганных без меры, начались истерики – а мертвецы слушались безумца.

- Слушай мою команду!..

***

- Скажите, я похожа на принцессу? – кокетливо улыбаясь в мерцающем свете от огонька одинокой спички, не по годам игриво спросила Мариванна у соседей по плену. Впрочем, на бормотание отца Георгия внимания она не обратила, предпочтя уделить его целиком пытающемуся обойти её с фланга капитану.

- Конечно, - усмехнулся Сан Саныч, с удивлением, впрочем, отмечая, как явно помолодела Мариванна. – А я тогда дракон. Огнедышащий…

Щелчком направил окурок в направлении "принцессы", и, поймав её доверчивое высочество на противоходе, скользнул ей за спину – к столу с мертвецом, к мертвенно же бледному "папе Жоре", на ходу выхватывая из кобуры возможно бесполезный сейчас пистолет, снимая с предохранителя, дёргая затвор…

Где видано, чтобы в смутное время на весь морг был один труп – пусть и странный? Конечно, были и другие – и они, образовав хоровод вдоль стен, кружились сейчас против движения пляшущих по тем же стенам теней. Только прежде они оставались незамеченными в играющем с воображением сумраке, а теперь вот проявили себя со всех сторон, выхваченные из тьмы чиркнувшей-чирикнувшей серной головкой крохотной спички.

- Стой, стрелять буду! – рявкнул дракон, сам поражаясь собственной решимости.

И тела, и тени – замерли на стенах и вдоль, послушные команде жуткого зверя. Стали – и ждут выстрела. Ждут – он обещал. И теперь не выстрелить было бы обманом, равным преступлению.

***

Здравствуй, секунда! Замри – я мечтаю запомнить твои мимолетные черты. Запоминаю, держу в памяти, влюбляюсь в их чарующее сплетение, чтобы, отпустив тебя, твои черты примерять на другую, на каждую следующую – желая узнать в них тебя.

Не та. Не ты.

А может быть, я – не тот? Секунда сменяет секунду, и я меня себя, другую секунду встречая другим, собой оставаясь с единственной – той, чьи так старательно запоминал черты…

Что же делать мне? Каждому мне?

И каждый я говорю каждой ей:

- Люблю… - и губы встречают губы, рождая в касании пламя.

***

Дракон и принцесса, тела и тени…

О чём ты шепчешь, отец Георгий, себя осеняя крестным знамением, словно вздымая над головой знамя?

- Это – сказка… Это – правда… Это – ты?..

- Я, - отвечает тот, что встаёт со стола, убирая чёрствые крохи своей плоти, сливая в бутыль из полупустых стаканов остатки вина – крови своей…

***

Сколь бесконечно велик выбор меж словами "Выйди вон, Лазарь" и "Изыди, нечистый"!

Принцесса целует дракона, возвращая тому человеческий облик, себе же – тяжесть сброшенных было чудом каким-то лет, стирающих вновь красоту юности с усталого лица.

Искус? Чудо?

Тела и тени, разбив хороводы, разбились на пары – и разбились несовместными друг с другом осколками, в единый миг опять став недвижимы и холодны.

Чудо? Искус?

Выбор велик – достаточно ли велик тот, кому делать сей выбор?

Секунда. Другая… У каждой – своё лицо, и чёрточки стираются, смываются – чтобы сплестись в единственное сочетание, в маску, которую прикладываешь к бегущим навстречу, мечтая узнать хоть в одной из них ту, которой посмеешь сказать:

- Люблю…

И губы о губы – как спичка о терку.

Вспышка – и всё становится ясно…

***

Совещание длилось без малого пять минут. Странная компания, - равнодушно отмечали зеркала в кабинете. Прокурор – выползший из ленивого вседозволенного безделья бегемот. Начальник местной милиции – жадный хищник, поочередно то завистливо, то подобострастно оглядывающийся на бегемота. Городской глава – даже не глава, а так – абзац. В меру жадный, в меру злопамятный, в меру же трусливый, когда это надо. И – батюшка, полномочный представитель неба на этом участке суши.

- Только кого-нибудь из авторитетов не хватает, - хмыкнул святой отец.

Все понимающе заулыбались, переглядываясь со значением.

- Ситуация ухудшается, - напомнил о цели собрания городской абзац. И трижды выразительно так моргнул – мол, многоточие, мол, что дальше?

- Мои не справляются, - сокрушенно развёл руками милицейский начальник. – Светопреставления и концы света не в нашей компетенции.

Прокурор – набожность его была всем известна и многократно публично продемонстрирована, глянул вопросительно на священника.

- Индульгенций ждёте, козлы? – задушевно так поинтересовался представитель церкви, криво улыбаясь. – Или к лику святых по-быстрому причислить присутствующих?

Зеркала лопнули, как по команде, уродуя отражения паутиной морщин – и вот уже в сплетении нитей-паутинок копошатся жуткие твари, хищно щёлкая жвалами, перебирая многочисленными лапками, норовя пожрать друг дружку…

Секунда – и посыпались осколки, роняя фрагменты странной картины на звенящий от возбуждения пол.

Секунда – и рамы пусты.

И люди без отражений, бледные упыри, отряхиваются, приглаживая, у кого есть, всклоченные причёски, утирая кровь и слюну с лиц…

Гаснет свет – как-то сразу и вдруг. Мрак.

Приглушённые ковровой дорожкой шаги. Скрип открываемой двери. Чирканье спички…

Рыжие отблески дрожащего огонька пугливо касаются лиц, искажая черты, ломая линии, ставя новые точки.

- Кто такой? – насколько вышло начальственным тоном вопросил визитёра начальник внутренних органов. Остальные заинтересованным молчанием дружно поддержали.

Новая спичка выхватывает из темноты лицо. И крылья за спиной – не белые и не чёрные – кроваво-красные, и свет стекает с перьев липкими каплями…

- Это конец, - пробормотал священник, явно перепутав пришельца с чем-то другим, и начал креститься на все стороны – то себя осенит, то пугающего гостя…

***

- Скажите, Принцесса, - аккуратно обвив девичий тонкий стан изгибами чешуйчатого тела, спросил Дракон. – Почему вы поцеловали меня?

Её высочество, усталое, словно вместо пуховых перин постелью ей в последнюю ночь служил рассыпанный горох, с ленивой грацией потянулось в волнительно сильных объятиях удивительного зверя – и вместо ответа вновь чиркнуло губами по зелени пугающей морды.

Спичка – о тёрку…

Искра. Вспышка. Пламя.

- Гори оно всё огнём! – согласился Дракон – и ответил на поцелуй.

Спичка о тёрку…

Искра. Вспышка. Пламя.

***

Мальчик. Совсем мальчик – почему прежде казался он отцу Георгию взрослым? Подросток, едва ли достигший поры любви. Ребёнок, умеющий любить родителей и сладкое, книги про пиратов и кота Барсика – но не ведающий ещё пламени любви иной, настоящей.

Молчаливый зритель – со своего ложа он взирает с любопытством на сказку о принцессе и драконе – и не верит, и верит ей с одинаковой силой. Они любят друг друга – как он любит мороженное или поспать утром хоть на несколько секунд подольше.

Секунда. Другая…

А вот они любят друг друга – и он не верит, потому что не знает как это. Никаких голых тел – просто любовь, о которой он не знает, которую видит, но в которую почти не верит, хотя и читал о ней в книгах.

- Папа Жора, - вдруг спрашивает он, и голос его звонок и чист – колокольчик на шее заблудившегося домашнего любимца. – Расскажи мне сказку…

Смеётся принцесса. Рычит дракон. Они соприкасаются губами – но не просыпаются. В этой сказке всё не так.

***

- Куда этих? – спрашивает молоденький лейтенант, сопровождающий грузовик с новой партией мертвецов. Под глазами у него мешки, и кожа какого-то нездорового оттенка – или закат играет со зрением, Сергей Аркадьевич?

- Туда… Сюда их, - радостно улыбается "прыщ", неопределённо размахивая руками перед лицом безучастного лейтенанта. – Ставьте их куда-нибудь. Так бросайте – я разберусь.

Уже отъезжая, лейтенант услышал бессмысленные выкрики "прыща":

- Лечь! Встать! Равнение на!..

Он не стал оборачиваться и даже рявкнул на водителя, торопя уезжать – потому что очень уж хотелось подчиниться безумным командам. Не смотря на смертельную усталость – подчиниться.

- Лечь! Встать! Лечь!..

***

Дверь в морг была по-прежнему закрыта, но это представлялось Сергею Аркадьевича не важным – дойдёт очередь до всех.

- По порядку номеров – рассчитайсь!

- Первый!..

***

Ночь пришла спокойная и уверенная в своём праве. В окошки морга заглянули первые звёзды, сгорая от желания упасть вниз. И от силы желания зависело, упадут ли, а от падения зависели чьи-то желания… Зависели. Зависли.

Принцесса уснула, и снились ей совершенно патологоанатомические сны, в которых она представала усталой женщиной в белом халате, копающейся в чьих-то внутренностях, изучающей синяки и ссадины, перелистывающей страницы бесчисленных историй болезни – а потом на разбитой печатной машинке строчащей одно за другим сочинения на тему "Имеются ли на теле телесные повреждения, если да, то какие именно, какова их локализация, давность причинения, степень тяжести и механизм нанесения?" На теле – телесные повреждения. А если речь о душе? Но этот вопрос никто не задавал.

Была ещё одна тема для наскоро, нередко с нелепыми опечатками выстукиваемых сочинений – "Причина и время смерти"…

Встревоженный её стонами, проснулся дракон, которому грезилось, что он – усталый капитан милиции, застрявший в запертом морге со священником, судмедэкспертом, странным мертвецом и мертвецами самыми обычными…

- Что с вами, принцесса? – взволнованно спросил дракон, едва не опалив её заспанное высочество пламенем дыхания.

- Сон… Горошина… - уютно кутаясь в кожистые перепонки огромных крыльев, молвило высочество, сладко зевая. Горошина неприятного сна закатилась в какую-то щель и больше не грозила блаженному отдыху прелестной красавицы.

***

Отец Георгий коснулся запястья лежащего на столе человека. Кожа была тепла, даже горяча на ощупь, словно тело изнутри снедает болезненный жар – но ниточка пульса бессильно провисла, теряясь в лабиринте не-жизни.

- Мне каждый миг чудится, - обращался к лежащему мающийся бессонницей священник, - что ты умер миг назад… Вот и сейчас, и снова – и каждый раз я опаздываю на миг… А ты – твоё тело молодеет. Ты был зрелым мужчиной, когда я увидел тебя впервые. Теперь ты – юноша… Был юношей. Скоро ты будешь ребёнком, младенцем – а дальше? А прежде? Был ли ты стариком? А до старика – был ли прахом?

Мысли путались, мешались в невообразимый коктейль.

Ниточка пульса беспомощно вилась вдоль руки, не желая прервать собственную неподвижность. Где найти иглу, в ушко которой тебя можно продеть – и что тобой можно заштопать?

Сколько верблюдов пройдет сквозь игольное ушко? Сколько ангелов уместится на острие? Сколько стогов сена скрывают ту иглу?

- Сено! Солома! – учил снаружи чей-то голос. – Левой! Правой! Сено! Солома! Сено!..

Стога, в которых спрятана иголка.

Незатушенным окурком скользнула через небо за окошком звезда – загадывайте желание!

Секунда, другая… Не успели? Пеняйте на себя.

***

По чёрточке с каждого лица – это будет моё лицо. Дорога без начала и конца куда-то приведет в конце концов. И я иду. Чиркаю спичкой, разгоняя мрак, нахально выхватывая из тьмы светлую секунду…

- Это ты? – шепчу ей.

Улыбается, теряется, гаснет…

Зажигаю новую спичку.

Что будет, когда коробок опустеет?

Мрак ухмыляется, сгущаясь, приближаясь…

Спичка о тёрку – губы о губы. Искра. Вспышка. Пламя…

- Это ты?

Улыбается. Теряется. Гаснет…

***

Одно крыло – цвета заката, другое – цвета рассвета.

Пустые рамы бывших зеркал переполнены им – и он неспешно течёт из них наружу, кружа мир в хороводе бед.

- Сколь приятно высокое общество, - словно стволами автоматов, он обводит взглядом присутствующих. – Считайте, грехи ваши я уже отпустил…

Топот, гогот, хлопают двери – отпущенные грехи устремились наружу, во вне.

- А вас самих, господа, попрошу остаться. Безгрешные отныне – пусть эти стены, - обводит рукой, - и будут ваш Рай.

Неожиданно подаёт голос городской абзац – слишком глупый, чтобы бояться, как все:

- А как же проблемы города?

- Нет никаких проблем, - улыбается уже с порога готовый оставить их гость. – Нет города – нет проблемы.

Дверь закрывается – и ангел с огненным мечом охраняет снаружи выход из Рая. Никто не уйдёт.

- Может, через окно? – предложил милицейский начальник.

- Это как раз по вашей части, - лениво буркнул прокурор.

Священник подошёл к пустой раме от зеркала. И то, что увидел, не удивило – пусто было внутри. Грехи отпущены наружу, а добродетелей не было никогда и не будет уже.

Пусто в зеркальной раме.

***

- Ты его хоть отпел? – спросил усталый лейтенант у молодого монашка, выехавшего с ним на очередной труп.

- Ага, и отплясал, - огрызнулся не менее усталый инок. "Жмура" он перекрестил в полруки и велел бросать в кузов к остальным таким же. – Всё равно уже…

- "Волжский-десять", ответьте "Волжскому-один"! Приём! – проснулась рация.

- На связи "Волжский-десять", - ответил лейтенант. – Что у тебя, Михалыч?

- Новый вызов, - обрадовал дежурный и сообщил адрес. – Только подожди подмогу, там вроде стреляют.

Лейтенант в сердцах стукнул рацией об асфальт. Монах глянул в пониманием, но без сочувствия.

- Поехали, что ли? – досылая патрон в патронник, пригласил лейтенант до того стоявшего в стороне водителя в кабину. Тот уже подумывал о том, чтобы сбежать, но увидев пистолет разумно решил с этим обождать.

В стороне что-то солидно ухнуло. Мелькнул в небе кровавокрылый призрак. Монашек то ли перекрестился, то ли уже просто отмахнулся от новой напасти. На соседней улице кто-то стрелял, кто-то кричал – и не факт ещё, что это был один человек. Хотя после раздавшейся автоматной очереди – очень даже может быть, что один…

***

Секунды – навстречу. Почему они кажутся знакомыми? Сбился с пути? Темно, не видно ни зги – трясу у уха спичечный коробок.

Одинокое – тук-тук-тук - в ответ.

Всё, сейчас всё кончится…

Чья-то рука ловит запястье – и нет сил противиться, я по-детски беспомощен, бессилен. Что он говорит?

- Спички – детям не игрушка! Дай-ка сюда…

Забирает. Прячет в карман коробку. Зачем? Сейчас же станет совсем темно! Зажги!

***

Секунда. Другая. Чужая. Иная – не похожая на прошлые…

Узнаю её – Она. Лицо, чьи черты я искал в прочих, словно в маску обряжая их в свои воспоминания…

***

- Ах! Мы умрём здесь с голоду! – хлопая в ладоши, радостно восторгалась Принцесса, словно зачитываясь увлекательным романом.

- Ну что вы, ваше высочество, - поспешил утешить её Дракон, многозначительно косясь на стол, накрытый вином и хлебом. – Быть может, сосуд внешне не особенно лицеприятен, но поверьте, по прошествии некоторого времени от содержимого вы будете в совершеннейшем восторге, принцесса.

- Ах! Вы такой гадкий! – восхищённо округлила очаровательно глупые глаза вельможная красавица.

- Ну что вы, милая! – смутился от похвалы Дракон. – Я просто практичен.

***

Сказать: "Выйди вон, Лазарь!" – было бы глупо. Дверь закрыта, так что он всё едино не сможет выйти. Приказать: "Изыди!"? А в чём разница?

В кулаке полузадушенной синицей зажат мятый спичечный коробок с одиноко бьющимся в картонном нутре сердцем, способным зажечь, способным погаснуть, способным, размокнув, стать бесполезной щепкой…

- Спички детям не игрушка, сын мой, - и чья-то уверенная рука тянется, чтобы вырвать, отобрать это маленькое сердце.

Тело на столе неподвижно. Дракон и принцесса жадно алчут вина и хлеба, перешёптываясь о чём-то в самом дальнем и тёмном углу. Кто же этот – требующий отдать, пытающийся отнять?

Одно крыло – цвета заката, другое – цвета рассвета. И зрачки – жерла наведённых, готовых к выстрелу пушек.

Секунда, другая…

Почему они не стреляют?

Кто-то забыл зажечь фитили.

- Ты не против, если я прикурю от твоего сердца, папа Жора? – усмехается кто-то, щелчком отбрасывая незатушенный окурок очередной звезды…

Желание. Надо загадать желание!

***

- Лечь! Встать!..

И, послушное команде, на востоке щетинится лучами светило. И оно – послушно! И оно – мертво!

- За мной! Бего-ом! Арш!..

Мёртвое солнце катится обречённым на свидание с обманщицей-лисой колобком по столешнице небесного свода. Катится, падает, послушное новому приказу:

- Лечь! Лежать!

Что дальше?

И безумец, заливаясь, давясь смехом, кричит:

- Фас! Ату их! Ату! Взять!

***

Рай оказался мал и тесен для четверых безгрешных. Зеркала не могли даже создать иллюзию пространства – осколки хрустели под подошвами, ничего не успевая, не умея вместить.

- Ты хотел в окно?! Ну! Давай!

- Я тебе сейчас дам!

- Давалка отсохнет!

- Да я вас всех! Вам всем!

- Ах ты!

- Уф-ф..

- Глаз, сука! Ты мне глаз!..

- А-а-а!

А Рай не отпускал – и ангел у дверей в приёмной, опираясь на пламенный меч, болтал по служебному телефону с кем-то из крылатой братии, принимая ставки по поводу исхода.

***

Спичка. Сердце. Помятая коробка картонного тела.

Спичка. Сердце…

Тук-тук-тук! – отозвался коробок.

Пушки готовы к выстрелу – но кому-то было нечем запалить фитили. Но чиркни спичкой – и останется секунда до выстрела.

- Секунда? Так много? – отвернулся от пушечных жадных жерл отец Георгий, обращаясь к младенцу на равнодушно холодном столе. Тот снова умер миг назад. И снова. И снова…

- Съедим его, - предложил Дракон, но, наткнувшись на взгляд священника, стушевался и утёк в свой угол, бормоча: - Ну, не сейчас. Потом. Когда проголодаемся.

Принцесса утешила его поцелуем, и Дракон снова воспрял. Но приближаться к отцу Георгию на расстояние молитвы не решался – так, зыркал изредка из темноты…

Спички может и не хватить, чтобы запалить фитили, - подсказало что-то отцу Георгию. И тут же взгляд, словно направленный кем, упёрся в бумажный прямоугольник акта освидетельствования с бессмысленно множащимся:

ВРЕМЯ СМЕРТИ…

Он умирает миг назад – и за ним не успеть.

Раздолбанная тысячами отпечатанных заключений и актов пишущая машинка, притянутая Мариванной прямо в морг, чтобы не бегать туда-сюда, рассеянно клацает – а вот и я! И – чистый лист в каретке.

Непослушными, неловкими, под крестное знамение заточенными пальцами отстучать тревожную дробь пульса. Главное – не ошибиться.

ВРЕМЯ ЖИЗНИ.

И ещё раз. И ещё…

Младенец на столе молчит. Пушечные жерла чьих-то глаз терпеливо ждут.

Поправка на ветер…

Бьётся в истерике Принцесса – бьётся, рассыпаясь фарфоровыми осколками сказочной юности на холодный пол. Дракон тянет из капкана кобуры верный пистолет, ещё не зная, зачем, но привычно выкрикивая:

- Стой, стрелять буду!

Чиркнуть спичкой, поднести дрожащий огонёк к листу бумаги, вспыхнувший лист – к фитилям до сих пор терпеливых орудий…

Секунда до выстрела. Так много…

И ребёнок кричит…

Залп!

***

Одно крыло его – цвета заката, другое – цвета рассвета. А между – ночь. И звёзды – сияющее желание жить.

И младенец кричит миру:

- Люблю! – не зная пока иных слов.

Секунда, твоё лицо мне знакомо. Не останавливайся, не надо! Я бегу следом, прижимая к груди букет. А под букетом радостно бьётся в хрупкие стенки – тук-тук-тук! – одинокая спичка.

Сейчас. Губы о губы – искра. Пламя…

И ребёнок кричит. И принцесса мила, и добр дракон, и ангел, взмахнув крылом, гонит прочь ночь…

***

По кладбищу бродит безумец, бормоча чуть слышно:

- Лечь! Встать! За мной…

Могилы безмолвно равнодушны к его словам. А он всё бродит, всё шепчет.

Кто-то неслышно подходит сзади, кладет ему руку на плечо и спрашивает:

- Прикурить не найдётся?

Безумец радостно смеётся, хлопая себя по карманам – в одном обнаруживается полная коробка спичек. Видно, из жадности кто-то напихал в картонное нутро спичек больше, чем надо – тряхнёшь, не загремит. Словно пустая.

***

- Ноль-два, милиция, дежурный Сидоренко… Что? Велосипед украли? А адрес ваш? Ждите, к вам сейчас приедут…

Бросить трубку на рычаг и не спеша, с удовольствием закурить. Тряхнуть коробок, спрятать в нагрудный карман…

Тук-тук-тук…

Бьётся.