Совершенная crazy

Закладка:

Ольга Степнова

Совершенная crazy

Орлик перепрыгнул через забор и помчался по узкой дорожке между коттеджами.

Сзади тяжело дышал лейтенант из вневедомственной охраны, но в беге по прямой Славке не было равных. Он легко оторвался от лейтенанта, свернул направо, потом налево, перелетел через какое-то заграждение, пробороздил колючий кустарник, словно на крыльях перемахнул через глубокую канаву, промчался по прямой метров сто и… оказался в тупике.

Дорогу Славке перекрыл кирпичный забор, длиной и высотой с Великую китайскую стену. Прыгать через это сооружение было глупо, бежать вдоль него – бессмысленно.

Славка заметался, словно загнанный заяц, пытаясь сообразить, что делать дальше. В тюрьму не хотелось. Так не хотелось, что Орлик бросился на высокую стену в безумном прыжке, ударившись о шершавый кирпич всем телом и даже лицом.

Ночная птица, выкрикнув резкое проклятие, сорвалась с «китайской стены», и, шумно хлопая крыльями, унеслась в бесконечность ночи.

Если бы Славка умел летать!!! Он погрозил кулаком жёлтой Луне, которую считал своей покровительницей.

Через мгновение на запястьях щелкнут наручники, и судьба-злодейка бросит к его ногам всю романтику тюремных радостей. Срок припаяют большой – кража со взломом в составе преступной группы потянет на десять лет. И тогда – прощай молодая, бесшабашная жизнь Славки Орлика! Баланда, роба и абсолютно нетворческая работа на государство. Туберкулёз, потеря зубов, одна параша на камеру, и старый зэк, который непременно по нескольку раз на дню будет обмакивать в неё Славку. А учитывая, какой Орлик красавчик, чего и того хуже…

От ужаса Славка подпрыгнул, попытавшись зацепиться хоть за что-нибудь на заборе, но бесславно и больно свалился на землю.

– Эй! – вдруг услышал он сзади. – Греби сюда, попрыгун!

Орлик в панике оглянулся, и метрах в десяти от себя увидел чёрный джип неопределённой марки, дверь которого была гостеприимно распахнута.

Не раздумывая, Славка ринулся в машину. Он упал на пол в узком пространстве перед креслом и прижался щекой к пыльному резиновому коврику.

– Меня здесь нет, – на всякий случай сказал он девице за рулём, чья золотистая босоножка поблескивала у него перед носом.

– Не дура, – усмехнулась девица, и вспыхнувший огонёк сигареты, словно подтвердил её умственные способности.

Славка вжался в пол и перестал дышать. Сердце, как плохой барабанщик, отстукивало неритмичный рисунок.

По салону метнулся яркий луч фонаря.

– Здесь парень не пробегал? – громыхнул лейтенантский голос. – Высокий блондин, в джинсах и чёрной майке?!

– Пробегал! – Девица выдохнула дым, который причудливыми узорами расплылся в узком потоке света. – Как выскочит перед машиной, как подпрыгнет, как помчится вон в тот пролесок! А чём дело, товарищ милиционер? Он преступник?! Я так и подумала! У него морда зверская! Думала, сейчас изнасилует вместе с джипом!

Удаляющийся топот ног подтвердил твёрдое намерение лейтенанта избороздить весь жидкий лесок в поисках Славки Орлика.

– А он с пистолетом, – удивлённо сказала девица. – Ты что, особо опасный? Чего натворил?

– Да, по мелочи, – неохотно признался Славка. – Коттедж бомбанул с дружками, а там тревожная кнопка сработала. Гошку с Артёмом взяли, а я убежал.

– Дурак ты! Тут везде тревожные кнопки, даже в скворечниках.

– Дурак, – согласился Славка. – Но что делать, если коттедж бомбануть хочется?!

– Да-а, – протянула девушка. – Ты не дурак, ты клинический идиот. Из этого посёлка ещё ни один вор без наручников не ушёл. Курить хочешь? – Она опустила вниз руку и помахала перед носом у Славки пачкой сигарет.

– Не курю, – буркнул Славка.

– Почему?

– Не нравится.

– А что тебе нравится?

– Сладкое.

– Диабета не боишься?

– Я рака лёгких боюсь.

– Ну и кадр! – захохотала девица. – А ведь ты мне теперь обязан своей свободой!

– Спасибо не подойдёт? – приподнял голову Славка.

– Нет, не подойдёт, – язвительно сказала девица.

– Не боишься, что из машины выкину и джип угоню? – удивился Славка.

– Не боюсь. – Она наклонилась и выпустила струю дыма ему в нос. – Кудрявый ты больно. А кудрявые все, в сущности, паиньки. У тебя и глаза, небось, голубые?

– Голубые, – признался Славка. – И ресницы длинные, как у девчонки. Всю жизнь через это страдал. Пожалуй, ты права, я – паинька. Но с дурными наклонностями!

– Это хорошо, – удовлетворённо сказала девица, затушив сигарету обо что-то возле самого носа Орлика. – Это очень хорошо!

Славка поднялся с пола, сел в кресло и посмотрел в окно. Лес, темневший неподалёку, ничем не выдавал присутствия в нём лейтенанта. Орлик подмигнул покровительнице-Луне, внимательно посмотрел на свою спасительницу и удивлённо присвистнул.

Девчонка оказалась красавицей, впрочем, все девчонки за рулём джипов казались Славке красавицами.

– Жениться не обещаю, но могу скрасить твою одинокость своим сумасшедшим обаянием! – предложил Славка.

– Идиот! – усмехнулась глянцевая блондинка. – Неужели я похожа на клушу, у которой дефицит парней?

– Не похожа, – признался Орлик. – Но зачем тогда ты спасла меня? Чтобы посадить на цепь и показывать богатым подружкам? Предупреждаю, я буду сопротивляться!

– Раздевайся, – сказала девица.

– Чего-о?! Ты для секса меня отловила?

– Раздевайся! – повысила она голос, и вдруг сама скинула розовый сарафан, оставшись в красивом белье.

Словно заворожённый, Славка стянул с себя джинсы и майку, задаваясь вопросом, не безопаснее ли сдаться милиции, чем идти на поводу у богатой сумасбродки. Он хотел стянуть и трусы, но красотка твёрдо сказала:

– Стоп! Ты одеваешь мой сарафан, а я твои драные джинсы.

Она быстро натянула Славкины шмотки.

– Надо же, и размер подошёл! Мне тебя бог послал! Держи мои босоножки, а мне ботинки давай!

– Ты извращенка! – обрадовался своей догадке Славка. – Любишь таскать потную мужскую одежду?!

– Ненавижу. Но мне нужно провернуть одно дельце, и ты мне поможешь.

Славка надел сарафан, критически оглядел розовый шёлк и вздохнул:

– Вот попал, так попал! Лучше бы лейтенанту отдался…

– Ещё не поздно, – усмехнулась девица и выразительно занесла руку над клаксоном, готовая посигналить. – Могу организовать…

– Я пошутил! – перехватил её руку Славка. – Так что ты мне предлагаешь вместо тюрьмы?

– Похороны. Ты пойдёшь на них вместо меня.

– Похороны?!! – поразился Славка. – На которых я должен изображать девку?! Не-е, я лучше в тюрьму! – ломанулся из джипа Славка.

– Стой! – крепко схватила его за подол девица и зашептала с такой горячностью, словно от Славки зависела её жизнь. – Послушай, там, за этим длинным кирпичным забором, живут мои дальние родственники. Они очень богатые люди. Вчера от них пришла телеграмма, что умерла бабка. Она мне почти никто, – то ли двоюродная, то ли троюродная прапрабабушка, – в общем, седьмая вода на киселе! Но перед смертью старуха составила список, кого хотела бы видеть на своих похоронах и в этот список отчего-то занесла меня! Мне во что бы то ни стало, под любым предлогом, нужно было выбраться из-под родительского контроля, поэтому я с радостью согласилась сюда приехать. Но… мне нужно незаметно исчезнуть. Исчезнуть так, чтобы никто ничего не заметил! Дело в том, что я очень люблю одного человека. Но у него есть недостаток, из-за которого его никогда не примут в моей семье, а мне никогда не разрешат с ним встречаться. Он беден! Но хуже всего то, что он актёр. Снимается в эпизодических ролях, в сериалах… Я в него верю, а мама нет. Папа орёт, что никогда не впустит в наш дом дешёвого клоуна и лицедея. Короче, я уцепилась за эти похороны, как за единственную возможность побыть три дня с любимым наедине. Помоги мне! Я хотела потихоньку удрать с похорон, в надежде, что моего отсутствия никто не заметит. Но тут подвернулся ты, и я подумала, что…

– Никто не заметит, что внучка стала внучонком, – задумчиво закончил за неё Славка.

– Никто не поймёт, что ты парень! Ты хорошенький как… как девочка! Правда!

– Я знаю. Всю жизнь страдал из-за этого.

– Так что тебе стоит помочь мне? Похоронишь бабушку, поешь вволю, поживёшь в роскоши, отоспишься, а заодно заметешь следы от милиции! Подмени меня, пожалуйста! А я поеду к своему Карпову. Целых три дня счастья! Я верю, что он станет великим артистом, я верю, что рано или поздно он будет богат. И тогда мой папочка сам придёт к нему на поклон! – Глаза у девчонки горели, руки дрожали, а губы выговаривали слова взахлёб.

Славке вдруг показалось, что девушка сумасшедшая, или нет, – одержимая! – что, впрочем, почти одно и то же. Не хотел бы он, чтобы кто-то так самозабвенно его любил, но на всякий случай поинтересовался:

– Скажи, я случайно не лучше твоего Карпова? Может, смогу заменить его?

– Нет.

– Жаль. Но всё равно идея бредовая – послать меня вместо себя хоронить бабушку. Я совсем не похож на тебя! Меня раскусят с первого взгляда!

Закладка:

– В этом семействе меня видели только на фотографиях, и то – детских. Говорю же, непонятно почему бабка внесла меня в этот дебильный список гостей! Уверяю тебя, никто не ничего не заметит. В богатых семьях не принято внимательно относится к людям. Уж парня от девушки они точно не отличат, если ты сам себя не выдашь.

– Не, я в такие игры не играю, – Славка опять попытался выскочить из машины и удрать прямо в сарафане, но вдруг почувствовал, что в спину упёрлось что-то твёрдое и холодное.

Он медленно обернулся.

Девчонка смотрела на него в упор, сжимая тонкими пальцами пистолет, и было непонятно, от чего больше пробирает мороз по коже – от её жесткого, холодного взгляда, или от нацеленной на него маленькой чёрной дырочки…

Славка тихо и осторожно закрыл дверь.

– Во, попал, – прошептал он.

– Красься, дура, – приказала девица, протягивая ему косметичку.

– Что? Кто дура?!

– Макияж накладывай, – держа его на прицеле, усмехнулась девчонка. – А то, как Ксюша Собчак после отжима в центрифуге.

– Я не умею, – прошептал Славка. – Я не красился никогда.

– Придётся учиться прямо сейчас!

Спорить под дулом пистолета не хотелось, Славка неумело намазал глаза и губы.

– Нормально, – прокомментировала девушка, рассмотрев физиономию Славки. – Вульгарно немного, но для первого раза сойдёт.

– А это… сиськи где взять? – жалобно спросил Славка. – Без сисек девушек не бывает!

– Бывают, – вздохнула девица. Неуловимым движением руки она сняла под майкой бюстгалтер с жёсткими чашками и протянула его Орлику, заметно убавив в размере груди. Славка суетливо проделал все нужные манипуляции, чтобы обзавестись двумя твёрдыми холмиками под сарафаном.

– Красавица, – одобрила его преображение девушка. – И попробуй только удрать с похорон! Если меня будут искать родители, я найду тебя и убью! – Она интенсивно потрясла перед носом у Славки пистолетом.

– Во, попал! – опять прошептал Славка, окончательно убеждаясь, что девка совершенная «крэйзи».

Девушка завела движок, мягко сдала назад, развернулась на мягкой земле, и, проехав метров двести вперёд вдоль «китайской стены», остановилась у шикарных ворот с чугунным кружевом наверху.

– Выйдешь и позвонишь в дверь, – приказала она, играя пистолетом в руке, словно заправский гангстер. – Я уеду, когда начнут открывать калитку. И не вздумай…

Славка выпрыгнул из машины, и, подворачивая ноги на каблуках, побежал к воротам. Демонстрируя безоговорочное подчинение стволу, смотрящему ему в спину, он с силой надавил на кнопку электрического звонка.

– Молодец! – крикнула из машины девица. – Только задом так не виляй, помни, ты приличная девушка из богатой семьи! И возьми мой чемодан, там куча шмоток, косметики и других женских радостей. Удачи тебе, бомбила!

Из машины вылетел чемодан на колёсиках, он прокатился по асфальтированной дорожке и, словно дрессированный, остановился возле Славкиных ног.

«Чертовщина какая-то», – подумалось Славке и показалось, что он вот-вот проснётся на своей койке в общежитии приборостроительного завода… Но бредовый сон лишь обозначился новыми подробностями.

Джип с визгом сорвался с места и в считанные секунды скрылся за горизонтом.

– Стой! Подожди!! – заорал Славка. – А зовут-то меня как?! Кто я?!!

Крик повис в тишине, даже не удостоившись эха. Славка расправил плечи и слегка оттопырил зад. С замирающим сердцем он услышал, как с медленным скрежетом открывается тяжёлая дверь.

«Я девушка, я девушка», – вспомнил Орлик заклинание из известного фильма.

– Я девушка, – вслух сказал Славка, когда калитка тяжело и негостеприимно открылась.

– Вижу, что не Карлсон прилетел, – буркнула пожилая тётушка, отступая на шаг назад, чтобы пропустить Славку на территорию дома.

Волоча за собой чемодан, Орлик пошёл по широкой дороге, поражаясь масштабом, размахом и красотой строений, деликатно освещённых высокими фонарями. Кроме огромного дома тут были какие-то теремки, беседки, бассейны и даже маленькая церквушка.

Вот какой «скворечник» надо было бомбить! А они с Артёмом и Гошкой полезли в бюджетный вариант малоэтажного строительства. Там скрипели полы, орала беспородная кошка, а наличных денег оказалось тридцать рублей в жирной свинье-копилке…

– Хожу тут, как швейцарка, ворота гостям открываю, – проворчала тётушка, шедшая сзади. – А кто мне за это платит? Кто?! – строго обратилась она к Славке.

– Не знаю, – пожал Орлик плечами.

– И я не знаю, – вздохнула тётка. – Никто ничего в этом доме не знает! А я ворота открываю и открываю. Открываю и открываю! – Всплеснув руками, она обогнала Славку, чтобы показать дорогу к центральному входу.

Тётушка была кругленькая, пухленькая и чистенькая. Румяные щёчки подпирали улыбчивые глаза, и всё её недовольство выглядело игрой. Переваливаясь, как утица, тётушка подвела Славку к двери, распахнула её, и завела Орлика в дом.

От ослепительной роскоши, обрушившейся на него, Славка зажмурился.

Что-то подобное он видел в учебниках по истории, где иллюстрировалась дворцовая жизнь царских особ. Анфилады комнат убегали за горизонт, позолота на многочисленных канделябрах слепила вычурным изобилием, пространства и высоты было столько, что Орлик показался себе маленьким, бедным ничтожеством.

– Чего глазёнки закрыла-то? – всполошилась тётка, забирая у Орлика чемодан и прислоняя его к стене. – Ты часом не беременная?

– Я девушка, – прошептал Славка, поражаясь, что тётка до сих пор не раскусила его.

– Плохо дело, – покачала она головой. – Но поправимо! Пойдём на кухню, я тебя перевоспитывать буду.

На трясущихся ногах Славка пошёл за ней.

Кухня размерами напоминала танцпол. Орлик сел за барную стойку, тщательно спрятав несуразно длинные ноги в золотых босоножках под стол. Отсутствие педикюра выдавало его с головой, да и грязные пятки женскому образу чести не делали. Душ в общаге работал лишь по ночам, – то время суток, которое Славке недосуг было тратить на личную гигиену.

Посуетившись, тётка поставила перед ним пузатый бокал с коньяком на дне.

Орлик уставился на благородную жидкость с отвратительным запахом.

– Почему не пьёшь? – заботливо спросила служанка. – Неужели крепких напитков не употребляешь?

– Я девушка, – как попугай повторил Славка, поражаясь своей тупости и несообразительности.

– Зато я не девушка! – Тётка опрокинула содержимое бокала в себя, и, утерев рот полотенцем, висевшим у неё на плече, словно бы извинилась: – В этом доме без наркоза никак. Меня, кстати, Ксюней зовут, Ксенией Павловной. Я тут и швец, и жнец, и на дуде игрец. Можешь и кофе в постель у меня попросить, и в комнате своей убрать, и психоаналитиком твоим поработать, и танец живота сплясать, и колыбельную на ночь спеть, и собачку твою погулять…

– У меня нет собачки, – писклявым голосом успокоил её Славка.

– Ну, слава богу! А ты, наверное, Шумихиных дочка? Очень уж на Петра Петровича похожа! Как голову наклонишь – копия! Ты Дианочка?

– Девушка я, – брякнул Славка.

– На лбу напиши! – захохотала служанка, непринуждённо повторив фокус с коньяком и полотенцем. – Да и вообще, нашла чем гордиться! Девушки нынче не в моде. Эх, в наше бы время такую свободу нравов! Я тут, знаешь, что отмочила? – хитро прищурилась тётка.

– Что? Любовника завели? – еле слышно спросил её Славка, которому было глубоко наплевать, что отмочила немолодая служанка, находящаяся под вечным коньячным наркозом.

– Ха! Любовника! Где сейчас хорошего парня найти? Я татуировку сделала, во! – Она задрала рукав форменного синего платья и продемонстрировала предплечье, на котором красовался улыбающийся дракон с жизнеутверждающе задранным хвостом.

– Круто, – похвалил Славка.

– А ты – я девушка, я девушка! – передразнила его Ксения Павловна. – Скрывать надо этот печальный факт. Скрывать и как можно быстрее разлагаться. Вот почему у тебя уши не проколоты? Ногти не накрашены? На голове что?! А плечищи где такие накачала?! Ужас, а не плечищи… Ещё б ты девушкой не была, тебя парни, наверное, за своего принимают!

– На похороны приедет много народа? – перебил её Славка, уводя разговор в сторону от опасной темы.

– Существует какой-то список приглашённых – прикрыв рукой рот, таинственным шёпотом сообщила Ксюня. – Старуха составила его за два дня до смерти. Что ей в голову стукнуло, одному богу известно, только родственников в этом списке кот наплакал, остальные все – малоизвестные люди. Слушай, так ты, наверное, Люська, Шелестовых дочка! В профиль с Марией Петровной – одно лицо! Копия! Надо же, наваждение какое-то: в анфас – Дианочка, в профиль – Люська, а со спины совершенно посторонняя личность…

– Закусывать надо, – надерзил Славка.

– Надо, – легко согласилась Ксюня. – Но тогда какой смысл пить?! – уставилась она на Славку.

Славка пожал плечами. Он не любил алкоголь. Конечно, выпивал иногда с парнями за компанию, но не испытывал от этого никакого удовольствия, а наутро мучился тошнотой и головной болью.

Закладка:

Пахло воском, дорогими духами, сигарным дымом, и ничуть – смертью. Скорее всего, в таком возрасте душа отлетает с особенной лёгкостью, а тело не выдаёт обычных признаков разложения, решил Славка, делая осторожный шаг к гробу.

Старуха лежала, скрестив на груди тощие руки, и оттого, что сотни свечей вокруг трепетали огнём, казалось, что она дышит, что веки её приоткрыты, а пальцы подрагивают.

Выглядела она на все двести десять лет… Тёмно-коричневая кожа на открытых участках тела сморщилась, как жжёный пергамент. Её пальцы, черты лица, череп с остатками жидких волос, – всё было вытянуто, искорёжено, деформировано, покрыто буграми, бородавками и жуткими, чёрными пятнами.

Бабка была высокой, наверное, под метр восемьдесят. Орлик отродясь не видел таких длинных старух и таких огромных гробов. Но весь ужас состоял в том, что это древнее тело из каких-то диких соображений решили похоронить в свадебном наряде… Фата кокетливо прикрывала почти лысый череп, на груди пенились белоснежные кружева, длинное платье с широкой юбкой кокетливо оставляло открытыми золотистые туфли, а жемчужно-перламутровый гроб по периметру был украшен атласными белыми лентами, бантами и искусственными розами. Не хватало кудрявой куклы у изголовья и двух скрещённых колец.

Орлику отчётливо захотелось с воплем выброситься в окно, но он сдержал неразумный порыв.

– Старая ведьма, надеюсь, ты не взлетишь, и не будешь гонять в гробу по комнате, – прошептал он, пересилив страх и склонившись над бабкой. – Не хотел бы я дожить до твоих ста пя… – Славка не договорил, потому что на черепаховой шее что-то ярко и зазывно блеснуло.

Орлик знал этот блеск, он не раз манил его с витрин ювелирных салонов, где – увы! – стояла сигнализация, а бдительный охранник с выразительной кобурой на поясе буравил взглядом всех посетителей, не давая Славке даже подумать, как бы незаметно залезть в витрину и спереть что-нибудь бриллиантово-золотое. С замирающим сердцем, почти не дыша, Славка протянул руку к морщинистой шее, подцепил пальцем широкую золотую цепочку и… вытянул на свет огромный крест с россыпью драгоценных камней. Многочисленные грани бриллиантов, изумрудов, рубинов и сапфиров с готовностью поймали отблески свечей и те заплясали, слепя Славку невиданной роскошью. Этот винегрет из разноцветных камней был отчаянно некрасив и безвкусен, но наверняка стоил целое состояние.

– Ого-го! – забыв о смятении и страхе, воскликнул Славка. – Ого-го-го!!! – радостно отбил он ногами нечто похожее на чечётку.

Он моментально прикинул, что отсутствие креста на шее покойницы в этом сумасшедшем доме вряд ли кто-то заметит, зато Серый из скупки даст Орлику за него…

Славка лихорадочно пытался сообразить, сколько сможет выручить за такую груду драгоценных камней, но даже приблизительная сумма не вырисовывалась в его возбуждённом мозгу.

В любом случае, ему хватит на то, чтобы удрать из страны, замести следы, и, не голодая, прожить какое-то время под пальмами. Крест манил, дразнил и притягивал… Даже бабка в свадебном облачении не казалась уже такой страшной и отвратительной. У Орлика голова пошла кругом от перспектив. Он никогда не обворовывал мёртвых, но всё когда-то случается в первый раз.

– Господи, прости! – Подняв глаза к потолку, Славка перекрестился левой рукой, правой одновременно расстёгивая на цепочке замочек. Перед глазами стремительно сменяясь, поплыли картинки красивой жизни. Вот он едет на «Мерседесе», непременно «кабриолете» с откинутым верхом. Горячий ветер обдувает его лицо, рядом сидит красотка с иссиня-чёрными волосами и кубинским загаром. Она болтает ерунду по-испански, то и дело целует его, а Славка непринуждённо рулит и знает, что впереди жаркая ночь в бунгало на берегу океана. Или нет – он курит сигару на балконе собственного дома с колоннами, а внизу, на зелёной лужайке возле бассейна с лазурной водой, в шезлонгах лежат девчонки с иссиня чёрными волосами и кубинским загаром. Нет никакого сомнения, что они говорят по-испански… Или нет, он – хозяин крупной фирмы, сидит в своём кабинете, задрав ноги на стол. В дверь с заискивающей улыбкой заходит секретарша с кубинским загаром и иссиня-чёрными волосами. Наткнувшись на жёсткий взгляд шефа, она вздрагивает, роняет поднос с серебряным кофейником и начинает бурно оправдываться, конечно же, по-испански. Или нет, выясняется, что он – правнук Фиделя Кастро и вся власть на острове во время неизлечимой болезни деда принадлежит ему. А так как он ни черта не смыслит в испанском, то ему полагается черноволосая переводчица всё с тем же необыкновенным кубинским загаром…

Славка, конечно же, понимал, что Серый столько не даст за крест, чтобы все вокруг были шоколадными, черноволосыми и испаноязычными, но мечтать, как говорил физрук в интернате, «полезно для опорно-двигательного аппарата».

– Йес! – тихо воскликнул Славка, потянув крест на себя.

В этот момент костлявая рука, словно змея, взметнулась в гробу и крепко вцепилась ему в запястье.

Славка не смог заорать. У него не хватило сил даже пикнуть от ужаса. Очевидно, он потерял сознание, потому что на какое-то мгновение выпал из жуткой, нереальной действительности.

– Ни одна сволочь никогда так нагло не обворовывала меня! – словно сквозь вату услышал он хриплый старческий голос.

– Вы живы? – прошептал Славка.

– Живёхонька, – усмехнулась старуха и широко зевнула, показав беззубую пасть. – И если б не твои вороватые ручонки, никто бы об этом не догадался! – Она вырвала крест из Славкиных пальцев и сунула его под маленькую подушку. – Хочешь, я вызову милицию?

– Вы труп! – выкрикнул Славка. – Вы труп, труп, труп! А милиция на заявления трупов не реагирует! И потом… у вас нет телефона!

– Ха! А это ты видел?! – Старуха выхватила из-под подушки в рюшках симпатичный мобильник, украшенный стразами, и помахала им перед носом у Славки. – А насчёт заявлений от трупов, ты ошибаешься, милочка. Примут, как миленькие! От моего драгоценного трупа – примут! – Старуха сладко потянулась, и приготовилась набрать ноль два.

Второй раз за вечер Славка рисковал загреметь в каталажку. Причём, теперь – за кражу в особо крупных размерах, совершённую с особым цинизмом, если, конечно, такая формулировка существовала в известном кодексе.

– Постойте! – взмолился он. – Я вовсе не хотел… не хотела украсть у вас крест! Я только рассмотрел бы его поближе и вернул… вернула на место! Клянусь койкоместом!

– Каким ещё койкоместом?! – выпучила глаза бабка. – И отчего ты так злоупотребляешь мужским родом? Ты кто – трансвестит, извращенец, или просто переодетый придурок?

– Я девушка. Уже как часа полтора, – мужским вариантом голоса сказал Славка, понимая, что на этот раз крепко попался. – Чёрт с вами, вызывайте свою милицию, только попросите посадить меня в мужской изолятор.

Старуха захохотала. Звонко, весело и очень молодо. Фата тряслась на её голове, как приспущенный капитулянтский флаг.

– Молодец! – нахохотавшись, похвалила она Славку. – Люблю, когда такие красотки просят посадить их в мужской изолятор!

Славка безнадёжно махнул рукой.

– Хреновая из меня девушка, – признался он.

– Покойница из меня тоже не лучше, – улыбнулась старуха. – Ожила, как только ты попытался обворовать меня! Этот крест стоит всего каких-то шестьдесят тысяч долларов. Даже мои оглоеды на него не польстились, решили похоронить вместе с ним. А ну, проходимец, признавайся, как в дом попал, зачем в девку переоделся и что тебе здесь нужно! – Она сунула телефон под подушку, поудобнее уселась в гробу и с весёлым любопытством уставилась на Орлика.

Орлик тяжело, глубоко и обречённо вздохнул. Эта старая ведьма, эта сморщенная от старости черепаха, держала сейчас его судьбу в своих искорёженных, узловатых руках.

Может, напугать её, чтобы сдохла?!

Славка умел орать Кинг-Конгом и строить рожи, от которых вахтёров в общаге увозили на «Скорой».

– Только не думай, что у меня слабое сердце, и я помру от любого стресса, – словно просканировала его мысли старуха. – Моего мотора на десять жизней хватит. Говори правду, или упеку тебя в женскую камеру! Вот девчонки повеселятся! – захохотала она.

Неожиданно для себя Орлик вдруг рассказал старухе о событиях сегодняшнего вечера, включая бегство от вневедомственной охраны и вынужденное переодевание в девушку. Путаясь в ненужных подробностях и рассчитывая разжалобить стопятилетний «мотор», Славка заодно поведал о своём полуголодном детстве, дурных компаниях и жестоких нравах интерната, в котором он воспитывался до семнадцати лет.

– Понятия не имею, кто я в этих женских тряпках! – стукнул он себя в грудь. – И ничего дурного я не хотел! Только похоронить вас и сразу удрать в общежитие! У меня в понедельник на заводе смена…

– Тебя нравится мой гроб? – вдруг спросила старуха, кокетливо поправляя бантик у изголовья. – Скажи, правда, красивый?!

Закладка:

– Тише! – взмолился Славка. – За стенкой живёт бывшая сектантка, она слышит, как вы тут шумите!

– Радка, что ли?! Плевать! Она дохлая муха и мнительная корова. Пусть слышит, что хочет, ей никто не поверит. – Старуха потянулась к бумажному свёртку и достала пакет молока.

– Что это? – уставилась она на пакет. – Ты что мне притащила, болванка?!

– Болван, – обиженно поправил её Славка. – Это молоко, пятипроцентное, цельное. Пейте…

Пакет немедленно полетел в Славку, обдав его молочными брызгами и плюхнувшись маленькой бомбочкой на пол.

– Где кофе?! – заорала старуха и опять чуть не вывалилась из гроба, дав резкий крен влево.

– Кофе в вашем возрасте – смерть, – твёрдо сказал Славка, убирая бумажный свёрток подальше, чтобы старухе не пришло в голову метать в него всё, что он принёс.

– У моей смерти приключился склероз, так что кофе мне не поможет. Вернее, не навредит! – Ида Григорьевна ловко перекинула ноги через борт гроба и любовно оправила складки белого платья. – Чеши на кухню и свари крепкий кофе! – приказала она.

– Не пойду, – нахмурился Славка. – Кофе вредно.

– А ты молодец, с характером, – неожиданно похвалила его старуха.

– Просто я боюсь, что вы раньше времени копыта откинете и со мной не расплатитесь за сервис в гробу, – признался Славка.

– И честный! – восхитилась Ида Григорьевна. – Сейчас таких дуралеев днём с огнём не сыщешь. Тебя как звать?

– Зовите Орлик.

– Это кликуха?

– Фамилия.

– Красивая. И со смыслом!

Ида дотянулась до бумажного свёртка, вытряхнула из него булки, сигары, бутылку коньяку, вытащила из-под ритуальной подушки зажигалку и закурила, закинув ногу на ногу. – В тюрьме сидел?

– Нет, только в армии служил.

– В каких войсках?

– Строительных.

– Разве это войска? Лучше уж в тюрьме отсидеть, больше пользы будет!

– Вы так говорите, будто сами сидели, – прищурился Славка.

– Сидела! В двадцать восьмом году так жрать захотела, что спёрла калач в булочной. Какой был калач! С маком, с хрустящей корочкой! Сейчас таких не пекут. Я его прямо у прилавка съела, сил не было убегать. Меня там и повязали. Я на суде кричала, что дырка в этом калаче была больше, чем сам калач, но мои доводы оставили без внимания и дали десять лет.

– Десять лет? – ужаснулся Славка. – За одну дырявую булку?! Это несправедливо.

– Отсидела я пять. Вышла по ошибке, вернее, почти сбежала. В тюрьме сидела моя полная тёзка, она умерла за два дня до своего освобождения. Меня выпустили вместо неё. Э-эх! Всё бы сейчас отдала за тот голодный двадцать восьмой год, за калач с маком, за свою молодость…

Столбик пепла упал с сигары в гроб. Ида отложила сигару, взяла булку и с аппетитом стала жевать её, запивая коньяком прямо из бутылки.

– Вы, Ида Григорьевна, совсем не заботитесь о достоверности своей смерти! – возмутился Славка. – Уж не знаю, почему вы решили всех надуть со своей преждевременной кончиной, но зачем было затевать этот цирк, если в гробу крошки, пепел, а от покойницы несёт перегаром?!

– Ха!!! – Ида Григорьевна с размаху плюхнулась в гроб. В воздухе мелькнули её золотые туфли. – Моей смерти так заждались, дорогой Орлик, что на её достоверность всем глубоко плевать. Меня похоронят, даже если я буду распевать песни и играть на гитаре. Чёрт, что-то жжёт сзади… Сколько я Гошку просила, сделай мне подтяжку ягодиц, сволочь! Обвисшая задница доставляет женщине больше неприятностей, чем обвисшая морда. А он – нет таких методик, нет таких методик, в твоём возрасте наркоз противопоказан! Хочешь, говорит, я тебе уши отреставрирую? Это и без наркоза можно. Внук называется… Слушай, ты не находишь, палёным пахнет?

– Чёрт! – Славка рывком поднял Иду Григорьевну и вытащил из под неё тлеющую сигару. На белом платье, чуть пониже спины, красовалось прожженное чёрное пятно. – Вы, блин, тут пожар ещё устройте, покойница, – проворчал он, затушив сигару и выбросив её в открытую форточку. – Сигары тушить надо!

– Память-то девичья, – вздохнула старуха. – Скажи, о чём вы болтали в столовой?

– Да ни о чём, – отмахнулся Славка. – В основном все твердили о том, что им не нужны ваши деньги. А ещё никто не понимает, почему именно их вы захотели пригласить на свои похороны. Только ваш брат Феликс, да близнецы-хоккеисты честно признались, что не отказались бы от наследства.

– Феликс! – громко фыркнула Ида Григорьевна. – Бездельник, балбес, но душа-человек. А хоккеисты – сипматяги, если им зубы вставить! Значит, говоришь, никто на мои деньги не претендует? И не понимает, зачем я их позвала?! – Она подмигнула Славке, и ему опять стало жутко. А вдруг бабка на самом деле мертва, а болтает, курит, подмигивает, жрёт булки и пьёт из бутылки коньяк её неугомонный фантом?! Этот гроб, белое платье, фата, золотые туфельки, – господи, неужели он такой идиот, что согласился поить и кормить труп?.. Может, ну её, эту бабку, и этих гостей, может, удрать в своё общежитие, на свою продавленную, железную койку, и будь что будет! Сдадут его Гошка с Артёмом – сядет; не сдадут – продаст драгоценный крест, купит квартиру, мотоцикл и заживёт по-простому: клубы, девчонки, работа, дом… Ну их, этих богатых старух, и дома дворцового типа!

Он так проникся своими сумбурными мыслями, что невольно отступил к двери.

– Завтра всех ждёт сюрприз, – пробормотала старуха. – Слышь, Орлик, ты мой горшок вынеси…

– Что? – не понял Славка.

– Я ж не святой дух, Орлик! У меня ночной горшок под стулом припрятан. Вынеси его, а то негигиенично лежать.

Нет, не фантом, успокоился Славка, фантомам горшки не нужны…

Он припрятал за портьеру пустой бумажный свёрток, в котором принёс продукты, прикрыл старуху розовым одеялом, отыскал под стулом ночной горшок и приготовился незаметно выйти из комнаты, пока бабка не выдвинула новых требований.

– Во сколько завтра мои похороны? – спросила она, когда Славка взялся за ручку двери.

– В три часа дня, – припомнил Славка заявление Гошина.

– В пятнадцать ноль-ноль, темнота! – поправила его Ида и тут же громко захрапела, заснув внезапно и быстро, как засыпают только старые люди и младенцы.

– Какая разница? – проворчал Славка, брезгливо держа на отлёте горшок.

Он уже был в коридоре и осторожно оглядывался, чтобы не попасться никому на глаза, как «покойница» вдруг тихо сказала:

– У кого дракон, тот и убил…

– Что?! – обернулся Славка, но в ответ услышал лишь длинный выдох с присвистом и храп на вздохе.

Изображая покойницу, старуха не только ела, пила коньяк, курила в гробу и пользовалась горшком, но и говорила во сне. Усмехнувшись, Орлик быстро закрыл за собой дверь, чтобы никто случайно не услышал бабкину болтовню.

Не успел Славка сделать и двух шагов, как из соседней комнаты вылетела Рада Родимцева.

– Вы слышали?! – зашептала она, схватив его за рукав. – Нет, вы слышали?! Только что, из гостиной, где стоит гроб, раздавались голоса! Мужской и женский! Женским разговаривала Ида Григорьевна, я точно знаю! – Рада схватилась за свои пылающие щёчки и страдальчески закатила глаза.

– Вы коньяк на ночь принимали? – строго спросил её Славка.

– Нет, – ещё больше покраснела Родимцева и вдруг доверчиво сообщила Орлику: – Я боюсь!

– Чего? – не понял Славка.

– Понимаете, Женечка, – Рада доверчиво взяла Славку под руку и повела по коридору, как врач, желающий объяснить родственнику, что за больным нужен специальный уход. – Понимаете, если я хоть раз выпью, я сразу умру. Я пила, после того, как отписала квартиру секте, страшно пила, и Ида Григорьевна настояла на том, чтобы я закодировалась. Так что мне нельзя ни грамма спиртного, ни грамма! Хотя, иногда страшно хочется… Слушайте, а чем это так дурно пахнет? – Рада резко остановилась, принюхалась и уставилась на горшок. Славка быстро сунул его под фикус, очень кстати попавшийся на пути.

– У вас галлюцинации, – сухо сказал он Раде. – Слуховые, обанятельные и зрительные. Это часто бывает у закодированных людей.

– Да?! Значит, никаких голосов в гостиной не было?

– Нет.

– И вы не выносили оттуда ночной горшок, которым при жизни часто пользовалась Ида Григорьевна?

– Нет.

– И у вас на шее нет адамова яблока, которое бывает только у мужчин?!

– Нет!

– Хорошо, хорошо… – Сгорбившись и обхватив себя руками за плечи, Родимцева развернулась и шаткой походкой пошла в свою комнату. – Галлюцинации… Может, всё-таки я не умру, если выпью совсем чуть-чуть?

Славка припустил вверх по лестнице, не заботясь о женственности движений. Надо же – «адамово яблоко»! Рассмотрела, старая грымза! А он совсем забыл, что кадык на шее выдаёт принадлежность к мужскому полу.

Ворвавшись в свою комнату, он бросился к чемодану искать шейный платок или шарф. Не найдя ничего подходящего, Славка решил проблему, намотав на шею в три ряда крупные бусы. Впрочем, на сегодня событий хватит, решил он, но, – только хотел снять женские тряпки и рухнуть в кровать, – как в дверь постучали.

Закладка:

У Горазона была «голливудская» внешность, хорошее знание английского языка, блестящие физические данные и прорва таланта, который режиссёры не использовали и на половину. Он всегда был немного глубже и чуть утонченнее, чем того требовала роль. Он играл взахлёст и взахлёб, будто шёл на эшафот, будто готов умереть на вздохе, будто эта роль для него последняя.

Славка обожал Горазона. Пиратские копии фильмов с его участием он покупал по дешёвке у знакомого барыги на рынке и бережно хранил под койкой, хотя особого смысла в этом не было. В общаге ДВД-плейеров не водилось, и смотреть диски удавалось только на заводе, в бывшей «ленинской» комнате, где стояли приличный видеоплейер и телевизор.

А ещё Славка любил представлять себя знаменитым актёром. Таким же знаменитым, как Горазон. Он принимал перед зеркалом эффектные позы, и – странное дело! – находил в себе поразительное сходство с Павлом Горазоном. Словно Славка был его младшим братом. Или племянником. Славка не очень разбирался в родственных связях, потому что являлся стопроцентным сиротой, подброшенным в корзинке к крыльцу больницы в возрасте двух дней от роду.

Была бы возможность, Орлик взял бы у Горазона автограф. Была бы возможность, он… выкрал бы у Горазона часы, бумажник, или бриллиантовый зажим для галстука, – не для наживы, нет! – просто на долгую и приятную память. А ещё Славка обязательно спросил бы Горазона как стать знаменитым артистом. Что почитать, куда поступить, к кому обратиться… Конечно, шансов для этой карьеры у Орлика не было никаких, но поговорить на эту тему с известным человеком очень хотелось.

Мечтам не суждено было сбыться. Однажды в новостях сообщили, что российский Джордж Клуни погиб. То ли утонул, то ли отравился, то ли на машине разбился….

Славка не имел интереса к чужим смертям. И хоть продолжал при случае смотреть в «ленинской» комнате фильмы с участием Горазона, прежнего интереса к личности актёра уже не испытывал.

Какой смысл интересоваться покойником?!

И перед зеркалом он перестал красоваться, отыскивая с ним сходство.

Какой интерес походить на героя, которого нет в живых?!

– В газетах писали, что он утонул! – крикнул Славка, и гулкое эхо бассейна донесло его слова до Лидии.

– Горазон не утонул, он разбился в этом бассейне! – в ответ крикнула Лидия.

– Да ну?! – удивился Славка. – Почему в этом бассейне? Что значит – разбился?!

Лидия легла на спину и поболтала ногами в воде. Зрелище было сумасшедшее. Славка закрыл глаза. Что толку смотреть, если…

Орлик с отвращением потрогал свою грудь с начинкой из туалетной бумаги.

Знали бы на родном шарико-подшипниковом, чем он тут занимается!

Славка решительно открыл глаза, протянул Лидии руку и резким рывком вытянул её на берег.

– Какая ты сильная! – восхитилась она, усаживаясь на пластиковый стул. – Хочешь, чтобы я рассказала тебе про гибель Горазона?

Славка кивнул, хотя не был уверен, что ему это интересно. Больше всего на свете он хотел, чтобы Лидия надела халат и перестала смущать его наготой мокрого тела. Больше всего на свете он хотел опять стать балбесом Орликом и перестать корчить из себя подружку-приятельницу, которой интересны сплетни из светской жизни.

– Тогда слушай, – оживилась Лидия. – Это очень странная история. Такая странная, что когда я о ней вспоминаю, у меня до сих пор мурашки по коже бегут! – Она вытащила из кармана сигареты и зажигалку. – Будешь?

– Не курю.

– А я завтра брошу. – Лидия прикурила, затянулась и, прищурившись, посмотрела на Славку сквозь сизый дым. – Ида Григорьевна принимала в карьере Горазона большое участие, – сказала она. – Когда он ещё не был известен, она свела его с нужными людьми и даже являлась спонсором первых фильмов с его участием. Конечно, Горазон был в числе приглашённых на её день рождения в прошлом году! Всего гостей было человек пятьдесят: члены семейства, все те, кто приехали сегодня на похороны, а остальные – знаменитости. Политики, писатели, певцы, композиторы, олимпийские чемпионы… Ида очень любила окружать себя такими людьми. И знаменитости любили её, потому что знали, что дружба с женщиной, входящей в десятку самых богатых людей страны, принесёт им успех и признание. Фуршетные столы были накрыты прямо на улице. Вокруг били фонтаны, в небо взмывали фейерверки. Время от времени кто-нибудь из гостей пытался произнести тост в честь именинницы, но Ида начинала громко хохотать на словах «Дорогая Ида Григорьевна!», или распевать «Очи чёрные» на призыве «Давайте выпьем за хозяйку этого дома!»

Она любила смущать людей. Ставить их в нестандартные ситуации, а потом наблюдать, как они себя поведут. Знаменитости в этих экспериментах не были исключением. О её чудачествах писали светские хроники, рассказывали байки и даже сочиняли анекдоты. В тот вечер всё шло по правилам светской вечеринки: выпивка, разговоры, сплетни, знакомства, шутки и танцы, пока… пьяный Фёдор Башка не задумал сказать тост. На словах «Умница ты наша, дорогая Ида!» Гошина вызывающе громко запела романс. Она сидела на кресле с высокой спинкой и аккомпанировала себе, притопывая ногой. Раньше у неё был красивый грудной голос, но с возрастом он стал скрипучим и очень противным. Павел Горазон, который к тому времени тоже прилично напился, вдруг оглушительно расхохотался. Наверное, он хохотал над Башкой и его неудавшимся высокопарным тостом, но Фёдор решил, что актёр смеётся над скрипучим пением Иды Григорьевны, и ринулся в драку. Оба были пьяны, а для мужиков в таком состоянии достаточно косого взгляда, чтобы зачесались кулаки. Они стали мутузить друг друга как подростки, затеявшие разборки во дворе. Гости расступились, со столов полетела посуда, фейерверки затихли. Горазон дрался красиво, используя приемы рукопашного боя и проводя удары так, будто его снимали на кинокамеру. Башка просто махал кулаками как мельница, и, кстати, небезуспешно. Пару раз он так засандалил Паше, что тот улетал в кусты и выползал оттуда на четвереньках. Ида обрадовалась неожиданному развлечению, сунула два пальца в рот и засвистела. Гости тоже повеселели, они мигом разделились на два лагеря: одни болели за Федора, другие за Горазона.

– Паша, морду береги! – орал кто-то. – Тебе ею работать!

– Фёдька, ты почему левой не бьёшь?! – кричала Ида Григорьевна. – Лупи его, шельму, левой, смотри, как он открылся!!

Вдруг сверкнула фотовспышка, и послышался характерный звук профессиональной камеры, делающей подряд несколько снимков. Кто-то сфотографировал драку! Это было невероятно, возмутительно и совершенно недопустимо на закрытой вечеринке, где все доверяли друг другу, не боялись за свою репутацию и уж тем более не опасались, что их фотографии в пьяном виде попадут в прессу!

Эта вспышка могла означать только одно – кто-то решил нажиться на пьяной драке знаменитого актёра Горазона с деревенским увальнем Фёдором Башкой!

Горазон и Башка застыли, перестав драться. Толпа возмущённо колыхнулась.

– У кого камера?! – грозно спросила в наступившей тишине Гошина и стукнула палкой, на которую опиралась. – Кто фотографировал?! – заорала она, но гости только молча переглядывались.

Башка растерянно развёл руками и зачем-то вывернул карманы брюк, будто подтверждая, что не он сделал снимки собственной драки.

– Если завтра в газетах появятся мои фотографии, я… я… – В приступе бессильной ярости Горазон начал боксировать воздух. У него был порван пиджак, волосы стояли дыбом, галстук съехал набекрень, а глаза светились бешенством. В таком виде он был лакомым кусочком для жёлтой прессы.

– Все в бассейн, – приказала Ида Григорьевна.

– Зачем? – удивился Фёдор, но ответа не получил.

Заинтригованная толпа потянулась в дом.

– Сейчас все разденутся и проплывут несколько метров! – объяснила Гошина. – У кого фотокамера, тот не сможет этого сделать, потому что одежду нужно будет вывернуть наизнанку, а в белье аппарат не спрячешь!

– Я не умею плавать! – возмутилась Алина Сметанина. – Я дико боюсь воды!!!

– Ничего, просто разденешься, – успокоила её Гошина.

Идея гостям понравилась. И хотя это смахивало на самосуд и несанкционированный обыск, все с энтузиазмом принялись раздеваться. Мужики с удовольствием демонстрировали свою мускулатуру и доведённые до совершенства в тренажёрных залах торсы, а у известных дам появилась возможность продемонстрировать дорогое бельё от лучших кутюрье.

Ида Григорьевна, стуча палкой о пол, обходила гостей и самолично проверяла карманы. Те, кто подвергся обыску, весело плюхались в воду. Даже Георгий Георгиевич, даже Полина, его жена, и их сумасбродная дочка Нелли не стали перечить бабке – разделись, и, показав все тайные закоулки своей одежды, прыгнули в бассейн. Они как никто понимали, какой скандал разгорится, если фотографии попадут в прессу.

– Ба, надеюсь, я могу не лезть в воду? – капризно спросил Крис и картинно закашлялся, изображая простуду. – Надеюсь, ты понимаешь, что мне ни к чему фотать пьяного Пашку, размахивающего кулаками?

Закладка:

– Ба, надеюсь, я могу не лезть в воду? – капризно спросил Крис и картинно закашлялся, изображая простуду. – Надеюсь, ты понимаешь, что мне ни к чему фотать пьяного Пашку, размахивающего кулаками?

– Выверни карманы, – приказала ему Гошина, дав понять, что ничем не выделяет своих домочадцев.

Крис вздохнул, повертел у виска пальцем и с трудом вывернул карманы плотно облегающих джинсов.

– Завтра вызову Фрадкина, чтобы он сделал тебе ингаляцию, – проворчала Ида Григорьевна.

– Кто это – Фрадкин? – поинтересовался Славка, увлечённый рассказом Лидии так, что почти забыл, что она голая и безупречно красивая.

– Сэм Константинович – семейный врач. Он работает у Иды Григорьевны много лет, знает болячки всех членов семьи и пользуется бесконечным доверием даже у дяди Гоши. – Лидия беспечно бросила недокуренную сигарету прямо в бассейн. – Так вот, ты не поверишь, но чтобы гости не почувствовали себя униженными, Ида сама разделась и демонстративно вытрясла своё платье. Никто глазом моргнуть не успел, как она доковыляла до края бассейна и свалилась в воду! Раздетая столетняя старуха – зрелище, конечно, не очень привлекательное, но на Гошиной было красивое, закрытое бельё и она так непосредственно себя вела, что никому в голову не пришло осудить её за этот дикий поступок. Наоборот, послышались аплодисменты. Горазон разделся, нырнул в бассейн и помог Иде Григорьевне выбраться за берег. Фёдор оттеснил Горазона и накинул на Гошину принесённый из раздевалки махровый халат.

И тут опять мелькнула вспышка!

Горазон просто озверел.

– Убью!!! – заорал он и начал оглядываться, пытаясь высмотреть у кого в руках фотоаппарат. Но все гости плавали, Крис ушёл, а на берегу оставались только Гошина, Башка, Горазон и Ксюня, которая держала поднос с шампанским и была вне подозрений.

Это не лезло ни в какие ворота!

Ида Григорьевна громко захохотала.

И опять вспышка! Непонятно где, и откуда…

Кто-то завизжал в бассейне, кто-то заматерился, некоторые вылезали из воды и убегали в душ, прикрывая руками лицо. Более скандальной ситуации трудно было представить.

Горазон побежал вдоль бассейна.

– Если эти снимки появятся завтра в газетах – засужу! Кто пустил гниду в дом?! Убью! В тюрьму засажу!!!

– Успокойся, Пашка, – тихо сказала Ида, – я выкуплю у редакторов информацию, кто продал им снимки, скуплю все тиражи и нашпигую ими негодяя по самое горло.

Горазон немного успокоился, схватил у Ксюни с подноса шампанское и выпил залпом целый бокал.

– Дрянь, – пробормотал он, и было непонятно к чему это относится – к шампанскому, или к фотографу-невидимке. – Нет, ну какая дрянь!

– Эй, Пашка! – закричал кто-то. – А слабо повторить трюк Дрога?!! Докажи всем, что в фильме ты сделал его сам! Пусть тебя сфотографируют, такая реклама только на пользу!

– Трюк Дрога! – восхитился Славка. – И он сделал его?! Действительно сделал?!

Иван Дрог был сериальный герой, отличавшийся крутым нравом и обезьяньей ловкостью. Художественного смысла в бесконечных злоключениях Дрога не было никакого, да и логики тоже, но невероятные кульбиты, которые он проделывал, спасаясь от приставучих злодеев, отличались невероятной сложностью и держали зрителей у экранов в напряжении на протяжении ста сорока серий. В своих интервью Горазон не раз заявлял, что работает без каскадёров и все трюки делает сам. Но то и дело всплывали спортивные ребята, которые тоже давали интервью и убеждали поклонников актёра в том, что Горазон пользуется их услугами в особо сложных и опасных эпизодах. Одним из самых запоминающихся трюков был прыжок со скалы. Бандиты пытались убить Ивана Дрога, но тот с завязанными глазами и связанными за спиной руками, под градом пуль, взбегал по узкой дорожке на вершину горы, нырял оттуда в бурную реку и выплывал через несколько метров живым и невредимым. При этом он умудрялся под водой развязать себе руки и снять повязку с глаз. Трюк снимался одним кадром, о монтаже не могло быть и речи, поэтому Горазон хвастался, что от начала до конца всё выполнил без каскадёра.

Лидия вздохнула и достала из пачки новую сигарету.

– Завтра брошу, – прикурив, сказала она и продолжила свой рассказ: – Знаешь, почему-то никто из гостей не воспротивился этому бредовому предложению – повторить трюк Дрога в бассейне. Кто-то платком завязал Горазону глаза, кто-то связал поясом за спиной руки, кто-то, подначивая, захлопал в ладоши. И только Фёдор, с которым Паша пять минут назад дрался, схватил Горазона за руку и попытался его образумить:

– Не смей делать никаких трюков! Ты пьян! Ты можешь не рассчитать!

Но Горазон закусил удила.

– Снимайте, гниды! Завидуйте! Я актёр, который всё делает сам! Я профессионал!!!

Он оттолкнул Фёдора и вслепую помчался к вышке. Он взлетел на неё, не споткнувшись ни на одной ступеньке, пробежал по узкой качающейся доске и… прыгнул в воду.

– Пашка плавает как карась, – успокоила Ида Фёдора.

В прозрачной воде было видно, что Горазон даже не пытается развязать руки. Он всплыл спиной вверх и замер, покачиваясь как поплавок.

Все подумали, что это шутка и засмеялись.

– Он ударился головой о дно, я видел, – вдруг тихо сказал Фёдор. – Он свернул себе шею!

– Пашка плавает как карась… – потрясённо повторила Ида Григорьевна.

– Он погиб! – заорал Фёдор и помчался в подсобное помещение, откуда регулируется подача воды в бассейн.

Снова мелькнула фотовспышка, но теперь на неё никто не обратил внимания. Именитые гости начали быстро одеваться и поспешно уходить, боясь быть замешанными в эту историю. Возле бассейна остались только члены семьи и те, кого Ида пригласила на свои похороны. Нам нечего было терять. Наша репутация не очень волнует публику, а наши поступки не интересуют прессу. Братья-хоккеисты вытащили Горазона из воды и по очереди принялись делать ему искусственное дыхание.

Всё было бесполезно.

Георгий Георгиевич пощупал пульс и приподнял веки.

– Мёртв, – сказал он и схватился за голову: – Чёрт, теперь в мои клиники перестанут обращаться знаменитые люди!

– Он сам виноват! – истерично закричала Полина. – Какой идиот прыгает в воду с завязанными глазами?! В конце концов, он был пьян, это подтвердит куча народу!!!

– Пашка плавает как карась! – потрясённо повторила Ида Григорьевна. – А пьяный он плавает лучше карася!!! – В отчаянии она стала колотить палкой об пол, повторяя: – Лучше карася! Лучше!!

Из подсобки выбежал Фёдор. Он был бледный и очень растерянный.

– Кто-то открыл вентиль, – пробормотал Башка. – Уровень воды в бассейне сильно упал, поэтому Горазон свернул себе шею. Ему не хватило глубины для прыжка! Это убийство…

– Не может быть! Этого не может быть! – закричал Гошин. – Где этот вентиль?

– Я закрыл его… автоматически…

– Идиот, – сказала старуха. – Какой ты балбес, Башка! Теперь ничего никому не докажешь, а на вентиле твои отпечатки пальцев! Кто предложил, чтобы Пашка сделал этот трюк?!!

Этого никто вспомнить не мог.

Гибель Горазона признали несчастным случаем. Газеты очень невнятно осветили обстоятельства его смерти. Но самое удивительное, что крамольные фотографии так нигде и не появились. Вот, собственно и всё, что я знаю. Но я не понимаю, зачем Иде Григорьевне понадобилось собирать участников тех событий на своих похоронах! Что ты об этом думаешь? – обратилась Лидия к Славке.

– Она жива, – еле слышно шепнул Славка. Его вдруг одолел приступ откровенности, и объектом этой откровенности могла быть только Лидия – юная, голая, очень красивая и раскрепощённая, как молодое животное.

– Кто жива? – удивилась она. – О ком ты?

Но Славка уже раздумал откровенничать.

Чтобы выпутаться из ситуации, он сделал вид, что не расслышал вопроса и закатил глаза к потолку. То, что он там увидел, поразило его в самое сердце.

В маленьком окошке, расположенном метрах в пяти от воды, скалилась физиономия хоккеиста Архангельского – то ли Глеба, то ли Павла, мама не разберёт. Увидев, что Орлик на него смотрит, хоккеист подмигнул ему и захохотал во всю глотку, жестом обозначив округлости на груди, что означало, наверное, – раздевайся, чего же ты, посмотри на подругу!

– Ах, сволочь… – Славка сорвался с места и побежал наверх, интуитивно выбирая дорогу. Он домчался до окошка-амбразуры быстрее, чем хоккеист успел отлепить нос от стекла.

Орлик смачно вмазал ему по затылку. Затрещина получилась сильной и неожиданной для хоккеиста, поэтому он накренился вправо и начал падать. В глазах у Павла-Глеба застыли обида и удивление. Наверное, ни одна девушка не била его так больно. Наверное, ни одна девушка его вообще никогда не била.

– Ну ни хрена себе, – простонал хоккеист. – За что? За любовь к прекрасному и удивительному?

Не утруждая себя разговорами, Орлик зарядил ему свой фирменный хук по печени. Хоккеист передумал болтать, побледнел и потерял сознание. Для полного удовлетворения Славка дал ему унизительный пинок под зад.

Закладка:

Не утруждая себя разговорами, Орлик зарядил ему свой фирменный хук по печени. Хоккеист передумал болтать, побледнел и потерял сознание. Для полного удовлетворения Славка дал ему унизительный пинок под зад.

– Чтоб за девушками не подглядывал, – назидательно сказал Славка над телом и потёр руки.

Отчего-то Орлик напрочь забыл, что сам любил приложиться глазом к дырке в стене между мужским душем и женским. Отчего-то в нём взыграло возмущение мужским хамством и тупостью. Неужели он так вжился в роль?

Прибежала Лидия, закутанная в халат, и беззвучно захохотала.

– Здорово ты его! Научишь меня так драться?

– Научу, – буркнул Славка, поправляя грудь, из которой от интенсивных движений вывалилась туалетная бумага.

– Девчонки, вы чо? – поднял голову хоккеист. – Я ж к вам по-хорошему… Я не подглядывал, я наблюдал! Я наблюдательный, поэтому на воротах стою… – Архангельский неловко взмахнул руками, пытаясь встать.

Славка подхватил Лидию под руку и повёл её прочь от бассейна, где погиб Горазон.

– Пойдём ко мне! – прошептала Лидия, прижимаясь плечом к нему.

– Зачем? – не понял Славка, проклиная свою женскую шкуру.

– Будем ночевать вместе. Ведь я не сказала тебе самого главного! По ночам по этому дому бродит призрак Горазона и просит развязать ему глаза!

От удивления Славка резко остановился и, выпучив глаза, уставился на Лидию.

– Кто бродит по дому?! – глупо переспросил он.

– Горазон! Вернее, его призрак. Ты слышал, что люди, умершие не своей смертью, не могут переселиться на тот свет и бродят среди живых, пытаясь найти успокоение?

– Нет… да, то есть слышал, конечно, но это же сказки!

– Сказки, конечно, но одной ночевать страшно. Ида рассказывала, что едва наступает полночь, Горазон летает по дому и стонет, и воет, и плачет, и умоляет развязать ему глаза! А Ксюня жалуется, что он жуткий проказник. То стены зубной пастой измажет, то лампочки в люстрах перебьёт, то закашляет, то засвистит, то стрелки в часах переведёт, то в бильярд сам с собой поиграет, то семечек у Ксюни наворует и шелуху по всему дому разбросает… Ида Григорьевна называла это «проделки Горазона».

– Ужас, – искренне поразился Славка. – Проделки Горазона! Ну надо же…

– Так что давай спать вместе! Одна я боюсь.

– Я… не могу. Извини, – покраснел до корней волос Славка.

– Понимаю, – улыбнулась Лидия. – Я тоже в такие дни предпочитаю одиночество. Спокойной ночи! – Она чмокнула Славку в щёку, помахала рукой и побежала по коридору. Её изящества не мог скрыть ни махровый халат, ни сланцы, звонко шлёпающие по пяткам.

Славка вытер со лба испарину и испуганно огляделся. От волнения, восторга и страха задрожали колени. Ну и вляпался он!

За один вечер превратился в бабу, согласился кормить покойницу и теперь с замиранием сердца вынужден ждать привидения…

Паша Горазон сидел на люстре и лузгал семечки.

Сегодня шалить не хотелось.

Летать было скучно, выть не было настроения, а пачкать стены казалось пошлым. Не хотелось бить лампочки, играть в бильярд, свистеть, кашлять и даже переводить часы на полгода назад.

Хотелось уюта, тепла и философии.

Всего этого на люстре было достаточно. В особенности тепла. С уютом тоже было нормально, да и с философией проблем не было, несмотря на то, что тело маялось от своей бестелесности, а душа тосковала от неприкаянности.

Хотелось решить вопрос: достойно ли он прожил жизнь?

Что оставил после себя?

Роли?!

Тысячи безликих, бездушных ролей – штамповок и однодневок – в глупых сериалах и напыщенно-многозначительных фильмах, цель которых…

Чёрт, он даже не знал, какая у этих киноподелок цель, какая идея…

Он играл, ему платили.

Ему платили, он играл.

Плохо ли, хорошо ли, судить не ему. Зрителям нравилось.

Но ведь странное дело – стыдно, как стыдно теперь за всё, что он делал, за всё, что сыграл.

И самый главный вопрос – зачем?

Зачем он расстрелял из автомата Калашникова добрейшего дядюшку Пита в боевике «Кровь, спорт и деньги»?! Зачем так натуралистично трахал неопытную и стыдливую актрису Акееву в мелодраме «Голая истина»?! Зачем согласился сыграть в голливудской комедии голого монстра, у которого из ушей торчали костлявые руки, а из жопы, простите, змеиный хвост?!

Где разумное, доброе, вечное?!

Раньше актёры играли глазами, а теперь – мышцами. Вот из-за этого он и погиб, придурок. Он не выполнил своего предназначения, неправильно использовал свой талант, вот его и убрали за профнепригодность.

Шелуха от семечек кружилась и падала на пол…

Зачем?! Ответа на этот вопрос не было.

Лучше бы он воткнул пару рябинок в землю, собрал щитовой домик на даче и состругал сына с душевной хохлушкой из села Клошевка. Лучше бы он растил лютики на балконе, чем варганил карьеру дешёвой знаменитости, от которой сходят с ума все бабы от Чукотки до Папуа Новой Гвинеи.

До сих пор стыдно перед юной Акеевой. Она плакала после съёмок в гримёрке, замазывая засосы тональным кремом.

– Тьфу! – особенно смачно сплюнул кожуру на пол Паша и тихо завыл.

Зачем?! Зачем он так бестолково и бессмысленно жил?! Разорялся, растрачивался, распалялся, разменивался…

Зачем так гнусно и некрасиво погиб?!

Кто знал, что душа от этого будет маяться, тело болеть, а сердце разрываться в параллельных мирах? Кто знал, что за это путь на небо ему заказан? Кто знал, что за эти грехи и нелепую гибель он будет скитаться в большом скучном доме и безобразничать, чтобы привлечь к себе внимание, которое, в сущности, ему ни к чему, но надо же чем-то заняться нестарому, симпатичному призраку!

Горазон помахал в воздухе нематериальными ногами и, сунув, два предполагаемых пальца в рот, громко свистнул.

За окном забрезжил рассвет, пора было сматываться в призрачную, неудобную параллель. Летние ночи такие короткие, и у призраков так мало времени на философию!

Пашка грохнул всё-таки на прощание пару лампочек в люстре, плюнул невесомой слюной в портрет Георгия Георгиевича на стене и, завыв «у-у-у!» через стену улетел в нежилое пространство грёз, тьмы, маяты и вечных скитаний.

ПРИЗРАК!

Это была лучшая его роль.

И лучшая форма существования.

Лидия крутилась в широкой кровати и не могла заснуть.

Не нужно было приезжать на эти похороны.

Ну и что, что Ида внесла её в список гостей, откуда бы она узнала, что её воля не выполнена?

В то, что ей завещаны какие-то деньги, Лидия Федина не верила и не испытывала ни малейшего интереса к завещанию Гошиной. Старуха и так устроила жизнь Лидии таким образом, что она ни в чём не нуждалась.

Не стоило приезжать.

Лидия встала, закурила и подошла к окну. За стеклом темнел хвойный лес, который Ида не позволила вырубить. Старуха гордилась вековыми деревьями и называла их «мои колючие ровесники».

Перед лесом блестел водной гладью искусственный пруд. На его создании настоял модный ландшафтный дизайнер, но Ида невзлюбила тихую заводь за зелёную ряску, обилие плавучих лилий и тучи мошкары, вьющейся над водой. Одно время в пруду пытались развести карасей, но караси сдохли, а вместо них завелись лягушки, которые изводили домочадцев по ночам своим кваканьем. До ликвидации этого пруда у Иды Григорьевны так и не дошли руки.

Лидия включила свой «мёртвый» мобильник и позвонила Мишке.

Мишка немедленно сбросил вызов, дав понять, что их ссора всерьёз и надолго. А скорее всего – навсегда.

Лидия не хотела плакать, но заплакала. Единственное, чего не смогла ей купить богатая опекунша – Мишку. Белокурого, безалаберного, безответственного и дико обаятельного Михаила Петровича Вахрамеева – двадцати четырёх лет отроду.

Чтобы не ждать от него звонка, Лидия снова отключила мобильник, завалила его подушками и вышла на балкон.

Этаж был второй и она, свесившись через перила, всерьёз задумалась, – а не сброситься ли вниз на почве несчастной любви?.. В телефоне найдут номер Мишки, дядя Гоша обязательно сообщит ему, что у Лидки сломаны ноги, или что-то ещё, и Вахрамеев примчится, чтобы сопереживать её душевным и телесным страданиям.

Или не примчится.

Так стоит ли ноги ломать?!

В раздумье над этим вопросом, Лидия закурила вторую сигарету.

«Завтра брошу» тоскливо подумала она, точно не зная, что имеет в виду – курение или страдания по белокурому Вахрамееву.

– Ты подлец, – отчётливо услышала Лидия голос снизу.

Голос был женский, раздражённый и молодой.

– Ты пойми, если я скажу ей об этом сейчас, поднимется страшный скандал. Давай дождёмся окончания похорон и оглашения завещания! – ответил мужчина, в котором Лидия сразу узнала Георгия Георгиевича.

Подслушивать было не в её привычке, но Лидия легко меняла свои привычки, если этого требовало любопытство. Мигом забыв Вахрамеева, Лидия отпрянула от перил, затушила сигарету, прижалась спиной к балконной двери и затаила дыхание.

Закладка:

– Ты подлец, – повторила женщина. – Если ты немедленно ей всё не расскажешь, тогда я, я закачу скандал! Мне плевать на завещание! И на похороны плевать! У меня три, нет, четыре, месяца беременности и мне плевать на всё, кроме меня и моего ребёнка! Я требую, чтобы ты рассказал о нас Полине немедленно, прямо сейчас!

– Замолчи! Нас могут услышать! – взмолился Гошин. – Чувствуешь, дымом тянет? Кто-то курит неподалёку…

– Мне плевать! Пусть знают, что ты уже десять лет принадлежишь мне, а не Полине! Господи, как я ненавижу эту надменную гадину! Как ненавижу!

«Ого-го! – подумала Лидия. – Дядя Гоша десять лет у всех под носом обманывает свою жену, и никто об этом не подозревает! Интересно, с кем он изменяет Полине?!»

Женский голос был истеричный, наполненный слезами, и поэтому – неузнаваемый.

– Четыре месяца! – всхлипнула женщина.

– Ещё можно сделать аборт. Я договорюсь с хорошим врачом…

– За десять лет ты трижды договаривался с хорошим врачом! Трижды! Нет, этого ребёнка я рожу, даже если он будет стоить мне карьеры, внешности, жизни, или… тебя.

– Тише! Чёрт… откуда-то дымом тянет. Мне не нужны дети!

– И мне не нужны. Только один маленький сорванец, который сможет претендовать на долю в наследстве твоей зажравшейся бабки и на акции твоих клиник.

– Ты дрянь!

– Что-то в действительности дымом тянет.

– Ты специально устроила эту беременность, чтобы подловить меня на деньгах?!

– Я устроила, как ты выражаешься, эту беременность, чтобы расставить, наконец, множество точек над многочисленными «i». Я устроила эту беременность, чтобы занять, наконец, своё место в твоей жизни, даже если ты этого не хочешь. Заметь, я терпела десять лет! Десять! Заметь, это ты меня соблазнил, и это из-за тебя я бросила своего жениха. А он сейчас, между прочим, хозяин крупного банка!

– Замолчи!

Женщина замолчала. Разговор под балконом зашёл в тупик.

В порыве неуправляемого любопытства Лидия отошла от стены и перегнулась через балконные перила. С кем изменяет жене безупречный Гошин?! Кто рискнул его шантажировать?!

Лидия узнала её с первого взгляда по шляпке-таблетке с чёрной вуалью.

Младшая сестра Полины – Алина Сметанина даже ночью, в растрёпанных чувствах, держала спину прямо, а голову высоко.

«Ого!» опять удивилась Лидия и от чрезмерного усердия чуть не свалилась с балкона безотносительно любви к Вахрамееву.

– Я прошу тебя, давай отложим этот разговор на завтра, – миролюбиво попросил Гошин.

– Не проси. Если ты не поговоришь с Полиной сегодня, я сделаю это сама.

– Она спит.

– Ради такой новости – разбужу!

– Она наглоталась снотворного!

– Оболью холодной водой.

Гошин схватил Алину за плечи и потряс так, что шляпка слетела с её головы.

– Если… если я откуплюсь от тебя, дам денег, куплю дом, машину, картинную галерею, ты от меня отстанешь?!

– Нет. Мой ребёнок будет полноправным наследником семьи Гошиных!

– Я не признаю его!

– Сейчас с этим просто. Сделаю генетическую экспертизу! Ославлю и опозорю тебя! Буду давать интервью журналистам, напишу книгу о нашей интимной жизни! Её издадут миллионными тиражами, можешь в этом не сомневаться!!

Он ударил её. Коротко размахнулся и залепил пощёчину, от которой Алина пошатнулась и упала в клумбу, унизительно взмахнув в воздухе высокими каблуками. Она схватилась за щёку, а Лидия, захваченная чувством женской солидарности, готова была крикнуть с балкона: «Вы подлец, дядя Гоша! Большой подлец! Нет, мелкий пакостник!»

– Делай, что хочешь, – сухо сказал Гошин Алине, развернулся и пошёл в дом.

Не вставая с клумбы, Алина заплакала, держа спину прямо, а голову высоко. Только плечи слегка затряслись, и послышались тихие всхлипы. В её позе было столько достоинства и трагизма, что Лидия не сдержалась и тоже заплакала, вспомнив подлеца Вахрамеева и своё желание сломать из-за него ноги. Слёзы капали вниз, на клумбу, и, наверное, Алина подумала, что пошёл дождь, потому что нащупала в траве шляпку и неловко надела её, почему-то вуалькой назад.

На горизонте появилась полоска светлого неба. Занимался ранний, летний рассвет.

Алина поднялась и пошла по дорожке к пруду. Она шла как королева, с высоко поднятой головой и гордой спиной. Её шляпка напоминала корону, а вуалька фату, которую отчего-то задумали сделать чёрного цвета.

«Стойте!», хотела крикнуть ей Лидия, но не посмела. Каждая женщина должна справляться со своими проблемами в одиночестве. Это закон природы. Это закон бытия. Сейчас Сметанина погуляет, подумает, успокоится, а потом накрутит благополучному дяде Гоше его гордо задранный хвост так, что из успешного пластического хирурга он превратиться в посмешище светских хроник…

Лидия отошла от перил, решив закурить последнюю в своей жизни сигарету. Ведь «завтра» уже наступило и следовало отбросить дурную привычку, как фантик от съеденной конфеты. Она взяла пачку и вдруг услышала тихий протяжный вой.

– У-у-у! – полетел вой к светлеющему горизонту.

В нём было столько человеческой неподдельной тоски, что от ужаса сердце застыло, поджилки затряслись, а ладони вспотели. Лидия наклонилась к перилам и увидела, как из стены вылетел попупрозрачный мужской силуэт. Силуэт был неясный, неявный и смахивал на галлюцинацию, но всё-таки что-то в нём было такое реалистичное, что хотелось завизжать и запустить в него палкой, как в блудливую кошку.

Призрак не позаботился прикрыть своё тело хоть чем-нибудь, и все анатомические подробности бесстыдно прорисовывались в прозрачном воздухе.

«Разве бывают голые привидения?» – в панике подумала Лидия, так и не поняв – воображение это подкидывает сюрпризы, или реальность.

Алина Сметанина пропала с дорожки, ведущей к пруду. Её нигде не было видно.

– Развяжи мне глаза-а… – прошептал чей-то голос над ухом. – Развяжи, я не вижу куда лете-еть! – Призрачный силуэт задрожал и растворился в утренней дымке.

Далеко-далеко послышался хохот. Или не хохот и не послышался…

Наверное, это был первый симптом сумасшествия на почве безответной любви к Вахрамееву.

Лидия завизжала и бросилась вон из комнаты.

Ночью Славку чуть грубо не изнасиловали.

Он уже почти заснул на прохладных шёлковых простынях, как дверь в комнату резко открылась, несмотря на то, что Славка вроде бы запер её на замок. В темноте Орлик разглядел мужскую фигуру и учуял похоть, которую она излучала.

Это был точно не призрак.

Во всяком случае, запахло последним вариантом мужского аромата «Фаренгейт», и Славка ощутил вдруг унизительную потребность сжать плотно колени и руками прикрыть самодельную грудь, которую он дальновидно не снял на ночь, оставив лифчик под полупрозрачной ночнушкой.

Не успел Орлик послать ночного гостя так виртуозно, как это умели делать только на шарико-подшипниковом заводе, как гость этот оказался на нём верхом. Две огромные лапы прижали Славку к кровати, а жёсткое колено попыталось раздвинуть ему ноги. Минутное оцепенение сменилось у Орлика решением спасать свою честь.

Головой он ударил насильника в челюсть. Удар оказался настолько сильным, что ночной гость обмяк. Пользуясь моментом, Славка решил проделать с ним любимую интернатскую мульку: оттащил в ванную, окунул головой в унитаз и нажал спуск. Под напором холодной воды к гостю вернулось сознание, и он ощутимо дёрнулся. Удерживая его в позе «рака», Славка с удивлением признал в насильнике хоккеиста Архангельского – то ли Глеба, то ли Павла, мама не разберёт.

– Разве я тебя сегодня ещё не бил? – проникновенно спросил его Славка.

– Брль, нет, – булькнул в ответ хоккеист.

– Ну, тогда… – Орлик вытащил его голову из унитаза, дал кулаком в глаз и снова окунул лицом в бурлящий поток воды.

Эх, сиротское детство!

Никакой человечности, никаких хороших манер, а уж тем более – никакого сострадания.

Принцип один: тот, кто обидел тебя, должен быть бит.

Если не ты, то тебя – закон выживания сироты.

Этот хоккеист был намного крупнее Славки, но злости в нём не было ни на грош, а уж тем более, девичьей чести, за которую стоило бы сражаться. Он был мягкотелый и очень ненастороженный, этот Архангельский; наверное, его в детстве вдоволь кормили конфетами, баловали бананами, отмечали на косяке каждый сантиметр его роста, кормили с ложечки, когда он болел ангиной, педагогично объясняли разницу между мальчиками и девочками, и сходили с ума, если он задерживался после уроков.

– Ещё будешь по девкам шастать? – строго спросил его Славка.

– Нет, – пообещал из унитаза не то Павел, не то Глеб. – Предпочту мужскую компанию!

В его голосе было много искренности, а ещё больше – раскаяния.

За это по интернатским законам полагалось, если не прощение, то хотя бы испытательный срок на осознание своих грубых ошибок.

– Ну вот и голову помыли, – удовлетворённо сказал Славка, отпуская Архангельского.

Закладка:

– А заодно и зубы почистили, – оказался не без юмора хоккеист. – Я пошёл?! – осторожно спросил он.

– Иди, – кивнул Славка, но Архангельский не двинулся с места. – Иди, иди, – указал ему Славка на дверь.

– Я пошёл, – заклинило парня.

Славка включил свет и заботливо заглянул хоккеисту в глаза. Зрачки были в норме, цвет лица тоже, симптомов сотрясения мозга Славка не разглядел.

– Я пошёл, – повторил Архангельский и, сняв с крючка полотенце, вытер мокрое лицо и ёжик волос.

– Даже не знаю, чем тебе помочь, – проникся проблемой Славка. – Под зад дать?!

Хоккеист быстро нашёл дорогу к двери, но, открыв её, обернулся.

– Чем занималась? – ударив кулаком воздух, уважительно спросил он. – Самбо?

– Балетом, – усмехнувшись, ответил Орлик. Ему до смерти надоело это ночное приключение.

– Сильное искусство, – покачал головой Архангельский и закрыл за собой дверь. Его шаги, удаляясь, ещё звучали в коридоре, а Славка уже засыпал на прохладных шёлковых простынях, как…

– Женька! Женечка!!

В комнату ворвалась Лидия и прыгнула в постель.

– Что случилось? – отпрянул он неё Славка. – Что ещё стряслось?!

– Горазон, сволочь, летает! – простонала, проплакала, просмеялась она. – Там…

Лидия прижалась к нему всем телом и указала на светлеющую ночь за окном.

– Глаза развязать просит? – вспомнил Орлик.

– Да!

– Нужно и ему балет показать.

– Что?! При чём тут балет?

– Спи. – Славка уложил её на подушку и лёг рядом, размышляя о трудностях женского существования в мужском теле.

Он забылся зыбким сном, и ему то ли снилось, то ли чудилось, что где-то рядом по-деревенски кричит петух. Ему мерещился призрак, но не Горазона, а Марьи Вольфрамовны – директора интерната. Она порхала в воздухе и твердила свою знаменитую фразу, которую повторяла всегда, когда Орлик творил изысканные по своей тупости безобразия:

– Ну, спасибо тебе, Славка! Ну, спасибо тебе, Орлик!

Никогда Славка не мог понять, почему она благодарит его за откровенные гадости, но теперь, в полусне, вдруг сообразил: директриса жалела его, и других сирот жалела, поэтому ругала, будто хвалила:

– Ну, спасибо тебе, Орлик!

– Вам спасибо, Марья Вольфрамовна! – Впервые Славка почувствовал благодарность к нескладной директрисе, променявшей личную жизнь на работу в интернате.

Спал бы Славка да спал, бредил, да бредил, только реальность ворвалась в его сон диким криком…

– Пропал! Пропал, матушки мои!!!

– Какие матушки? Кто пропал?! – подскочил Славка.

– Тсс! – прижала палец к губам Лидия, сидевшая рядом в кровати в куцей пижамке, с распущенными волосами.

Она была хороша со сна – лучше, чем вчера в бассейне, где в ней не было никаких тайн и недоговорённостей. Теперь в её глазах стоял испуг, удивление и непонимание, одним словом – интрига.

Славка любил интриги в коротких пижамках.

– Пропал! Пропал!!! – заголосил женский голос под дверью.

Орлик выскочил в коридор.

– Да кто пропал?! – заорал он.

– Гроб! – Ему в грудь врезалась Ксюня. Её трясло крупной дрожью, и она попыталась упасть в обморок, но Славка подхватил её и прислонил к стене. – Гроб пропал, – простонала служанка.

– А… Ида Григорьевна? – глупо поинтересовался Орлик. – Старуха-то где?!

– Всё пропало! – бухнулась Ксения Павловна на колени и схватила Славку за ноги, словно вымаливая у него прощение. – Я утром в гостиную захожу, а на столе пусто! Ни гроба, ни покойницы, ничего!! Господи… Что это значит?! В три похороны, а хоронить нечего! Что люди-то скажуть?!

– Ксюня, тебе не почудилось? – спросила служанку Лидия. Она стояла в дверях и прикрывала ладонью рот то ли от ужаса, то ли, скрывая улыбку.

Вместо ответа Ксюня завыла и с размаху ударилось головой о пол.

Поставив Ксению Павловну на ноги, Славка помчался в гостиную.

За ним побежала Лидия.

Огромный стол в большой комнате пустовал. Место, где стоял гроб, обозначалось прямоугольником, не покрытым пылью. В гостиной уже собралась толпа. У всех были заспанные, обескураженные лица.

– Пропа-а-ал! – заголосила позади Ксюня, переходя на визг.

Славка и Лидия вклинись в толпу, схватили друг друга за руки и замерли.

– Кто-нибудь что-нибудь понимает? – спросил Георгий Георгиевич, дрогнувшим голосом. На нём были мятые домашние брюки и розовая футболка с принтом бульдога, одетая задом наперёд. – Что это значит?! – заорал он и беспомощно оглядел потолок, будто рассчитывая обнаружить там пропажу.

– Бабка сбежала, прихватив гроб, – хохотнул Крис. – Чего-то подобного я от неё ожидал!

Повисла звенящая тишина, которую нарушали только ход маятника напольных часов и насморк Феликса Григорьевича, сопевшего, как забытый на плите чайник. Его войлочная шапчонка съехала на нос, и старик походил на перезревшую поганку.

– У-у-ужас, – простонала репетиторша французского языка, Мила Брагина, и, приподняв очки в роговой оправе, заглянула под стол. – Может быть, гроб украли?

– Вместе с несвежей покойницей? – ехидно спросила Нелли, тряхнув разноцветными дредами.

– Журналисты! – осенило Фёдора Башку. – Гроб спёрли подлецы-журналисты, чтобы… чтобы… – Аргументов для этой версии у простоватого Башки не хватило и он замолчал.

– Чтобы устроить бабке последнюю фотосессию, – закончил за него Крис. – Что хоронить-то будем, друзья? – обратился он к присутствующим с привычной ему интонацией ви-джея популярного музканала.

Послышался тихий стук, и толпа расступилась. На полу, красиво раскинув руки, в глубоком обмороке лежала Полина. Её медовые волосы живописно выбились из причёски, а подол лёгкого пеньюара задрался ровно настолько, чтобы интеллигентно обнажить безупречные колени.

– Мамахен, – поморщилась Нелли, – ну что за цирк? Подумаешь, гроб пропал! Приступим сразу к поминкам.

Гошин плюхнулся на колени и помахал розовым подолом футболки перед бледным лицом жены.

– Чёрт знает что, – пробормотал он.

– Убью, гадов! – непонятно кому пригрозил Фёдор и от злости отчётливо скрипнул зубами.

Славка стоял в полной растерянности.

Может, настал момент рассказать всем, что Ида жива, что она надула всех со своей смертью, как фокусник, распиливший пополам ассистентку?

Или не настал?!

Или лучше удрать из этого дома, пока не поздно?

Пока не узнал лишних тайн, или не стал участником грандиозного скандала, которым непременно заинтересуется прокуратура и пресса. И пусть ему светит тюрьма, и плевать, что булки в склеп носить некому, и сто тысяч долларов останутся только в мечтах, он и без этих тысяч хорошо проживёт. Ведь у него есть драгоценный крест, а это возможность сделать жизнь простого токаря-фрезеровщика более насыщенной и интересной.

Славка мельком глянул на Лидию. Такого утончённого профиля, такой матово-смуглой кожи он не видел даже в мужских журналах, которые кучей валялись в «ленинской» комнате с пачками выдранными страницами.

А может, остаться здесь, чтобы видеть её, держать за руку и даже спать в одной кровати, спасаясь от призрака Горазона и усмиряя дикие мужские инстинкты?!

Такая девушка ни за что не обратила бы на него внимание, будь он простаком-работягой Славкой Орликом.

«Остаться! – твёрдо решил Славка Орлик. – Непременно остаться!»

Только куда делся гроб? Не могла же старуха сбежать, прихватив его с собой?!

Впрочем, Ида Григорьевна всё могла. И стоило дождаться конца этой истории, чтобы понять до конца свою роль в ней, скинуть, наконец, перед Лидией женские тряпки и превратиться…

В кого, Славка даже подумать боялся.

На принца он не тянул.

Он ни на кого не тянул, кроме как на работягу с завода, у которого было тяжёлое детство, три привода в милицию, и продавленная койка в заводском общежитии с чемоданом скудных шмоток под ней.

– Позвольте, – сидя возле бездыханно-обморочной Полины, прошептал Гошин. – Позвольте, но адвокат не огласит завещание, пока… пока похороны не состоятся! Приедет оркестр, припрутся журналисты и повар из французского ресторана, чтобы организовать празднич… поминальный обед!!! Мама… – Георгий Георгиевич схватился за голову, но вдруг вскинулся и заорал во всю глотку: – Найти гроб! Немедленно найти гроб с бабкой и вернуть его на место к трём часам дня!!!

Славка не понял, кому отдавал приказания Гошин, но толпа дрогнула, рассыпалась на составляющие, вытекла из гостиной, пробежала по коридору, а потом ринулась вниз по лестнице. Орлик схватил за руку Лидию и помчался за всеми, оставив Гошина сидеть возле бездыханной жены.

– Господи, кому могла понадобиться старуха в гробу? – простонала Ксения Павловна, семенящая рядом. – Стойте! – вдруг закричала она. – У Иды Григорьевны на шее был крест невиданной красоты! Может…

– Крест можно просто снять, – строго оборвал её Славка. – Воровать драгоценность вместе с покойником – глупо.

Ксюня сникла, отстала и затерялась где-то в просторах кухни.

Закладка:

Ксюня сникла, отстала и затерялась где-то в просторах кухни.

– Что ты об этом думаешь, Женька? – спросила Лидия, когда они вышли на улицу.

– Честно? – прищурился Славка.

– Да!

– Я думаю, Горазон приложил к этому руки. Это его проделки.

Лидия побледнела, но засмеялась.

– Ты поверила во всю эту чушь? – спросила она.

– А ты?! Ты сама ворвалась ко мне ночью с воплем «Горазон, сволочь, летает!»

Лидия улыбнулась.

– Ночью, перед рассветом, бывают такие скоротечные мгновения, когда реальность соприкасается с потусторонним миром с помощью наших фантазий. И тогда… Призраки – это наше воображение!

– Призраки – это наше воображение, – задумчиво повторил Славка, не очень-то веря в эту материальную мысль.

На зёлёных лужайках, волоча длинные хвосты, прогуливались павлины, яркие фазаны и прочая куриная экзотика.

«Значит, петушиные вопли мне не приснились», – с удивлением подумал Славка. Он повёл Лидию по дорожке, ведущей к пруду.

– Там что-то случилось, – нахмурилась Лидия, указывая на пруд. Она встала и дёрнула Славку за руку, призывая его тоже остановиться.

Возле пруда бегали люди и что-то кричали, размахивая руками.

– Стой! – приказала Лидия. – Я боюсь.

– Гроб что ли нашли? – пробормотал Орлик.

– Смотри, они кого-то несут, – прошептала Лидия, впившись ногтями в Славкину ладонь. От боли он не сразу заметил, что по дорожке, ведущей от пруда, идёт один из братьев Архангельских.

На руках он нёс женщину.

Её руки безвольно болтались, в них не было жизни, а вода – вязкая и густая, – капала на асфальт с кончиков её пальцев. Обуви на ногах не было, и узкие ступни раскачивались в такт каждого шага хоккеиста. С неуместным удовлетворением Славка подметил под его глазом большой фингал.

За Архангельским понуро тащилась толпа…

– Это Алина Сметанина, – хрипло сказала Лидия. – Алина! – Зажмурившись, она закрыла себе рукой рот, будто боясь сболтнуть что-то лишнее.

Возле Славки Архангельский остановился. Толпа плавно обтекла их со всех сторон, словно липкая масса. Орлик уставился в лицо утопленнице. На ресницах у неё зеленела ряска, к щеке прилип ржавый лист, а на шее висела длинная водяная лидия.

Зрелище было не из приятных. Оно было жутким м отвратительным.

Кто-то всхлипнул, кто-то вздохнул, кто-то тихонько начал читать молитву.

Пронзительно и трагично крикнул павлин на газоне.

Из дома вышел Георгий Георгиевич, ведя под руку пошатывающуюся Полину.

– Что это?! – обратился Гошин к толпе, указав на Алину. – Что за купание красного коня?!! – заорал он. – Почему вы тащите её на руках?! Она пьяна?!

– Она мертва, – уточнил хоккеист. – Утонула в пруду.

– Утопилась, – поправила его Лидия и со значением посмотрела на Гошина.

Гошин пошёл багровыми пятнами, а его чёрные усики задёргались в нервном тике.

– Уто… что? – переспросил он, и зачем-то схватил себя за запястье, словно проверяя, есть ли у него пульс. – Уто… где?

– В пруду, – терпеливо объяснил хоккеист. – Запуталась в лидиях, вот и утопла. Сколько раз я говорил Иде Григорьевне – осушите этот гнилой водоём! Нет… – Он сплюнул на тротуар и с нескрываемым отвращением посмотрел на свою ношу.

На крыльцо выбежала Ксения Павловна.

– Там… – ткнула пальцем она в сторону центральных ворот, не замечая скорбных, испуганных лиц. – Там духовой оркестр приехал, журналисты на заборе висят, и французский повар на кухню ломится! Что делать, Георгий Георгиевич?!

Гошин поймал свой дёргающийся ус и попытался закрепить его неподвижно.

– Журналистов гнать в шею, повар пусть готовит свою фуагра на двадцать персон, а оркестр… оркестру прикажите играть «Сказки венского леса», – отрешённо распорядился Георгий Георгиевич.

Полина, покачнувшись, привычно упала в обморок, сверкнув безупречными коленями из-под юбки.

– «Сказки венского леса», – заучивая название, несколько раз повторила Ксюня и помчалась к воротам, так и не заметив утопленницы.

– Играйте, олухи, играйте! – дирижёрским взмахом руки Гошин дал музыкантам отмашку, и они, вскинув трубы, нестройно выдули первый такт знаменитого вальса.

Штраус был явно не их конёк.

И хоть инструменты исправно блестели на солнце, они не давали ни ритма, ни слаженности, ни чистоты звука.

– Мазилы… фальшиво…монетчики… – пьяно пробормотал Гошин, закрывая ладонями измученное, красное лицо.

– Нам сказали, тут будут похороны, – обратился к Гошину человек во фраке с внешностью дирижёра. – При чём тут Штраус?! Мы репетировали реквием Моцарта.

– Да? – посмотрел на него красными глазами Гошин. – Покойница куда-то сбрызнула… – пробормотал он и осмотрел зелёную лужайку с павлинами, словно надеясь найти пропажу среди вальяжных птиц.

– Что? – не понял человек во фраке.

– Играйте вальс, к чёрту реквием! – вскинув руку, Гошин щелчками пальцев задал музыкантам ритм, и, пошатываясь, направился в дом.

– Мне кажется, все сошли с ума. И я тоже, – тихо сказала Лидия.

– А я ещё ничего, – похвастался Славка. – Держусь, но из последних сил.

– Я должна тебе всё рассказать, – Лидия схватила его за руку и потащила в беседку густо затянутую плющом.

Славка полез бы за ней в пещеру к медведю, не то что в уютный зелёный шалаш. Лидия достала из сумочки сигарету и уселась на резную скамейку.

– Завтра брошу курить, – грустно сказала она. – Сегодня никак не получится, стресс на стрессе!

– Что ты хотела мне рассказать? – Славка сел рядом так, чтобы соприкасаться с ней плечом и коленом.

– Алина была любовницей Гошина. Она была беременна, а он не захотел признать её ребёнка. Поэтому… она утопилась. – Лидия глубоко затянулась, и на глазах у неё появились слёзы. – Я подслушала ночью их разговор.

Славка длинно, не по-женски присвистнул.

– Сериал, – сказал он. – И, кажется, ещё только первая серия.

Лидия вдруг отбросила сигарету и зарыдала.

– Это он убил её, Гошин! Алина утопилась из-за него! Я могла остановить её, но не решилась!

– Подожди, – обнял её Славка. – Быть не может, чтобы Алина утопилась.

– Почему? – Лидия перестала рыдать и уставилась тёмными глазами на Орлика. – Почему она не могла утопиться?

– Помнишь, ты рассказывала, что Сметанина дико боится воды и не умеет плавать?

– У тебя феноменальная память. Я не помню, что я рассказывала, но раз ты говоришь, значит, так и есть…

– Так вот, если человек боится воды, он никогда не утопится! – выпалил Славка. – Я однажды на зло бабе Зое хотела повеситься в интернате, но не смогла, потому что боюсь высоты. Баба Зоя хохотала до колик, когда меня с табуретки вшестером снимали.

– Прости, где ты хотела повеситься? – удивилась Лидия.

Называть себя в женском роде Славка уже привык, а вот корректировать биографию пока не научился.

– Э… есть такой пансион… э… для благородных типа девиц. У нас его в шутку интернатом называли, – покраснел он.

– И что там делала баба Зоя?

– Она поварихой была.

– Странно. Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что баба Зоя воровала в столовой сахар и сухофрукты, а сваливала всё на меня.

– Да плевать мне на твою бабу Зою! Ты хочешь сказать, что Алину убили?!

– Утопили, – уточнил Славка.

– Дядя Гоша?!! – схватилась за голову Лидия.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Славка. – Этот твой дядя Гоша препротивнейший тип! Если он мог бросить беременную любовницу, то уж макнуть её в пруд и подержать под водой пару минут для него – проще простого.

– Но он ушёл в дом, когда Алина пошла к пруду, я видела!

– Сначала ушёл, а потом вернулся! И пока ты бегала от Горазона, сделал своё чёрное дело.

– Нет! – твёрдо сказала Лидия. – Не ве-рю! Это самоубийство.

– Ну и не верь. А, по-моему, Гошин избавился от навязчивой любовницы.

– Неужели ты не видела, Женька, какой ужас стоял у дяди Гоши в глазах, когда он увидел, что Алина мертва?!

– Мужики все козлы, – неожиданно для себя выдал Славка женский постулат.

Лидия откинулась на спинку скамейки и подняла глаза к увитому плющом потолку.

– Иногда я жалею, что не лесбиянка, – вдруг сказала она. – Ну почему только женщины бывают добрыми, искренними и любящими?! Почему только женщинам можно доверять?!

– Не знаю, – потупился Славка, понимая, что далеко зашёл в своих проявлениях женственности.

– Вот взять хотя бы Алину, – продолжила Лидия, не отрывая взгляд от зелёного потолка, и словно считывая оттуда волнующие её мысли. – Ну, да, она была не подарок. Немного завистливая, немного высокомерная, немного взбалмошная и непоследовательная, как все талантливые творческие люди. Но ведь она любила! Она всем сердцем любила дядю Гошу и хотела от него ребёнка! А значит, несмотря на все свои недостатки она – героиня, и всё потому что она женщина! А Вахрамеев?!

– Кто это – Вахрамеев? – напрягся Славка.

– Козёл чистой воды, – нахмурилась Лидия. – Мы любили друг друга целых четыре месяца, а он… Он не имел права на руках переносить через лужу дуру Баранову у меня на глазах! – закричала Лидия, топнув ногой и перестав, наконец, изучать хитросплетения плюща над головой.

Закладка:

– Козёл чистой воды, – нахмурилась Лидия. – Мы любили друг друга целых четыре месяца, а он… Он не имел права на руках переносить через лужу дуру Баранову у меня на глазах! – закричала Лидия, топнув ногой и перестав, наконец, изучать хитросплетения плюща над головой.

– Не имел, – согласился Славка, ликуя в душе, что Вахрамееву подвернулась хромая Баранова.

– Я им подножку поставила. Они так навернулись, что обоим понадобилась экстренная медицинская помощь. Теперь они лежат в первой городской хирургии, и Вахрамеев не отвечает на мои звонки! А разве я виновата?! Я «Скорую» вызвала, извинилась… а он… А она!.. Они лежат в соседних палатах, и Вахрамеев не берёт трубку! – Лидия хотела, очевидно, заплакать, но передумала, пальцами промакнула ресницы и с сожалением посмотрела на выброшенный окурок.

– У тебя есть сигареты? – рассеянно спросила она у Славки.

– Не курю.

– Чёрт… как тебе это удаётся?

– Не хочу зависеть от сигарет. Это неудобно и унизительно.

– Как здорово! – восхитилась Лидия. – Какая простая и красивая мотивация! Почему мне никогда это не приходило в голову?!

– Потому что твоя голова слишком красивая для того, чтобы в неё что-нибудь приходило, – ляпнул Славка сомнительный мужской комплимент.

– Правда? Ты так считаешь? – не обиделась Федина. – Ты думаешь, Вахрамеев мне позвонит?!

– Я думаю, хирургия ему не поможет, – буркнул Славка, и, уходя со скользкой темы, добавил: – Как ты считаешь, мы должны кому-нибудь сообщить, что Георгий Гошин – убийца?

– Тсс! – прижала Лидия палец к губам. – Ты слышишь?

– Павлины кричат.

– Нет, кто-то дышит и пытается зайти к нам через плющ!

Стена плюща действительно шевелилась, и из-за неё отчётливо слышалось чьё-то сопение.

Славка рывком разорвал плотные плети. В образовавшейся дыре он увидел помятую, красную физиономию Рады Родимцевой.

– А-а, вот вы где! – отчего-то обрадовалась Рада, просунув лицо в зелёную амбразуру.

– Вы пьяны? – принюхался Славка.

– Я? Нет, просто в шоке.

– Ваш шок здорово пахнет водкой.

– Не водкой, а валерьянкой. Я умру, если выпью, вы же знаете. – Родимцева начала валиться в беседку, и Славке пришлось подпереть её плечом.

– Вы подслушивали? – разозлился он.

– Что вы! – покраснела Родимцева. – Я… мне… поручено вам сказать, что Георгий Георгиевич ждёт всех в гостиной, чтобы сообщить сообщение, вернее… заявить заявление…

– Пойдём! – позвала Славку Лидия. – Интересно, что он ещё придумал.

Они вышли из беседки, оставив Родимцеву валиться сквозь шаткую преграду плюща.

– Это не он! – внезапно закричала она.

– Что? – обернулся Славка.

– Это не Георгий утопил Алину… Простите, я случайно услышала ваш разговор. – Рада всё же упала, выставив на обозрение тощий зад в широкой фиолетовой юбке.

– А кто? – насмешливо уточнила у зада Лидия Федина.

– Не знаю, но это не он! У Георгия Георгиевича есть неоспоримое алиби. Примерно в то время, когда утонула Алина, Гошин раскодировал меня. Клянусь, это заняло много времени. Он физически не мог успеть совершить злодейство! Гошин хороший хирург. Он сделал мне надрез, достал капсулу, наложил шов и напоил коньяком, сказав, что выпить немного спиртного всегда полезно для сердечно-сосудистой и нервной системы. Извините, вы не могли бы подать мне руку? Ну, или хотя бы подтолкните меня вперёд…

Славка с Лидией переглянулись и пошли в дом, оставив пьяную Раду висеть в стене плюща.

В столовой было так душно, что даже мухи на лету падали в обморок.

– Господа, я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, – с дешёвым пафосом сообщил собравшимся Георгий Георгиевич.

По правую руку от него сидела Полина с безупречной причёской и безупречным лицом, словно и не теряла сознание бесчисленное количество раз от всех пренеприятных известий.

– Я собрал вас, господа… – Гошин безнадёжно махнул рукой и без обиняков, довольно грубо сказал: – Никто не сможет покинуть этот дом, пока не будет найден гроб вместе с покойницей.

– Мы пленники? – мрачно спросил Фёдор Башка.

– Заложники, – уточнил Гошин и, наверное, для устрашения всех присутствующих, переложил пистолет неопределённой марки из одного кармана в другой.

Вот тут Славке, скорее всего, следовало бы рассказать, что Ида Григорьевна жива и устроила глупый фарс из своих похорон, но… его удержал здравый смысл: ведь доказательств никаких не было, а его слова вряд ли приняли бы на веру.

– Маразм! – фыркнула репетиторша Мила Брагина. – Я что, с фонарями должна носиться и искать гроб?! – Она нервно поправила платочек на шее и твёрдо сказала: – Я уйду отсюда, когда захочу.

– Не уйдёте, – возразил Гошин. – Иначе я сообщу в милицию, что вы украли фамильные драгоценности, разбирайтесь потом со следователем…

– Идиотизм! – снова фыркнула репетиторша, но села и замолчала, поджав тонкие губы.

Вот тут Славке точно следовало бы встать и заявить о том, что он посвящён в тайну «смерти» Иды Григорьевны, что старуха была не то чтобы очень мертва, что она сама могла затеять игру в прятки, что нечего удерживать тут ни в чём неповинных людей, что лучше бы разобраться в обстоятельствах смерти Алины, что – к чёрту весь этот цирк! – но его опять удержал здравый смысл.

Кто поверит в невероятные утверждения глупой блондинки? Скорее, такую девушку, как он, упрячут в психушку, чем всерьёз воспримут её слова…

Орлик взял себя в руки и промолчал. Лучше он побудет заложником.

– У меня сегодня ночной эфир, па, – подал голос Крис.

– Он пройдёт без тебя. – Это было сказано таким голосом, что Крис не посмел возразить.

– Всё равно какие-нибудь похороны придётся изобразить, папахен! – вздохнула Нелли. – Сам подумай, оркестр играет, журналисты на каждой ветке сидят, во все щели подглядывают. Представляешь, что они насочиняют, если не увидят пышной похоронной процессии?!

– О, чёрт! – схватился за голову Гошин. – А ведь ты, дочь, права. Ксюня! – крикнул он. – Ксюня, поди сюда! Побыстрее!

Ксения Павловна появилась на пороге растерянная, запыхавшаяся, с полотенцем через плечо.

– Ты борзописцев разогнала? – заорал на неё Георгий Георгиевич.

– Из газовых баллончиков побрызгала, где могла, – развела руками служанка, – уж если кто и выжил, не обессудьте, я ж не служба безопасности, у меня ни навыков, ни лицензии на отстрел…

– Уйди, шутница – поморщился Георгий Георгиевич, но Ксюня и не подумала выполнить его приказание.

– Этот француз, который повар, – возмущённо начала она, – который из ресторана…

– Уйди! – нахмурился Гошин.

– … ну ни хренушки не понимает во французской кухне!

– Уйди…

– Он свинью вместо гуся принёс!

– Пошла вон!!! – вскочив из-за стола, завопил Гошин. – К гусям! К свиньям! На кухню! Во-он!!!

– Пожалуйста, – Ксюня пожала плечами и поковыляла на кухню, переваливаясь с ноги на ногу. – Ну и пожалуйста, – ворчала она, – будете холодец вместо фуагры жрать, и водку вместо божоле пить…

– Нужно кого-то похоронить, – снова схватился за голову Гошин. – Нам не нужна огласка, скандалы и домыслы прессы!

– Позволь, дорогой, – вскинула на него голубые глаза Полина. – Но у нас есть Алина! Её и похороним в семейном склепе вместо старухи. Ближе нас у моей сестры всё равно никого нет, поэтому… Похороним её в закрытом гробу, никто ничего не поймёт.

– Ты умница! – Гошин попытался поцеловать жену, но она увернулась от него, как от назойливой мухи.

– Да, но это как-то не по-человечески, – вмешался Фёдор Башка. – А как же констатация смерти, документы, свидетельство? И потом, нужно выяснить, как она утонула, отчего, почему…

– Наша родственница, что хотим, то и делаем, – отрезал Георгий Георгиевич. – Ваша задача, уважаемый, язык за зубами держать и искать Иду Григорьевну! Молчать и искать! И помнить – никто не покинет дом, пока бабка не будет здесь! – Он пальцем ткнул в сверкающую поверхность стола. – Награда за гроб – свобода. Слышите?!

– Напомнить ему, что ли про ночной разговор с Алиной? – зло шепнула Славке на ухо Лидия. – Объяснить, отчего она утопилась, а, вернее, кто её утопил?! Гад!

– Молчи! – взмолился Орлик. – У нас нет никаких доказательств, а у него железное алиби – вдрызг пьяная Рада Родимцева! Уж она точно не могла сама себя раскодировать, а он хирург.

– Пластический!

– Без разницы, навыки ковыряния в организме у него имеются.

– Прошу не шептаться! – рявкнул Гошин на Орлика. Он подошёл к окну, и, распахнув его, крикнул оркестру, иступлённо игравшему вальс: – Сбацайте реквием, господа! Или что вы там репетировали…

Гроб для Алины привезли в два часа дня.

Он был простой, дешёвый, и не по размеру большой. Наверное, в ритуальной конторе продали тот, что остался, хотя, вряд ли в ритуальных конторах остаются невостребованные гробы.

Во всяком случае, Лидия ничего об этом не знала.

Закладка:

Во всяком случае, Лидия ничего об этом не знала.

Она едва сдерживала рыдания, когда вспоминала о том, что могла окликнуть Алину, остановить её и предотвратить трагедию.

Вместо этого она нафантазировала призрак и как дура носилась по дому в поисках укрытия.

Без пятнадцати три, когда всё было готово к похоронам, в гостиную пришёл Сэм Константинович Фрадкин. Доктор был мрачен, у него нервно дёргалась правая лохматая бровь, а на лице застыла такая гримаса, будто за щёкой он держал лимон.

– Меняете покойников как перчатки, – проворчал Фрадкин, рассматривая Алину.

– Сэм, тут такое… – развёл Гошин руками. Он отвёл Фрадкина в сторону и что-то зашептал доктору на ухо, активно жестикулируя. Фрадкин кивал, его густая, с проседью шевелюра тряслась, но в глазах стояли насмешка и недоверие.

– У тебя есть телефон Гошиной? – вдруг тихо спросила Лидию её новая подруга.

– Что значит, «есть ли у меня телефон Гошиной»? – удивилась Лидия, не отводя глаз от Фрадкина, который зачем-то приподнял Алине веки, пощупал пульс и начал тонкими быстрыми пальцами ощупывать голову.

– Я знаю, как найти Иду! – горячо зашептала Женька Суковатых. – Если Гошина была твоей опекуншей, значит, у тебя должен быть номер её мобильника!

– Ты хочешь позвонить мёртвой старухе? – ужаснулась Лидия. – В гроб?!

– Хочу, – кивнула подруга. – Можно, я пока не буду ничего объяснять? Так у тебя есть её телефон?

– Есть. Он забит в мобильнике, а мобильник отключён и завален подушками.

– Я так всегда делаю, когда не хочу ждать звонка, которого очень жду, – проницательно заметила Женька.

– Да, так мне легче думать, что Вахрамеев пальцы сломал, дозваниваясь до меня, – улыбнулась Лидия. – Ты не поверишь, но мне тоже вдруг страшно захотелось позвонить Иде Григорьевне. Вдруг она уволокла свой телефон на тот свет?! Вдруг ответит нам? Я спрошу как там погода и можно ли пользоваться косметикой, когда держишь ответ перед всевышним.

Женька не успела ответить.

Сэм Константинович, перестав тискать покойницу, обвёл всех суровым взглядом и произнёс:

– Да она не утонула, господа хорошие! Вернее, утонула, конечно, но предварительно кто-то хорошенько стукнул её по голове!

– Как?! – побледнел Гошин. – Этого не может быть, Сэм… Ты не ошибаешься, старина? Впрочем, ты никогда не ошибаешься.

– Рассечение и большая гематома в затылочной области. Скорее всего, это был не смертельный удар, Алину просто оглушили, а потом толкнули в воду.

– Мама… – закатил глаза Георгий Георгиевич. – Мама дорогая… Разве могут все гадости произойти в один день?! Сейчас плюну на всё и пойду прооперирую пару кривых носов! – Гошин со спринтерской скоростью забегал от стены к стене, выражая крайнюю степень смятения.

– Ой, да ладно вам, – с неожиданным раздражением вмешалась Полина. – Ударили, утонула, какая теперь разница?! На то вы и Фрадкин, чтобы всё в этом доме было шито-крыто. Напишете причиной смерти сердечный приступ?! Ну ведь напишете же!!

Фрадкин кивнул, потрепал свою бровь величиной с пышный ус, и снова кивнул.

Семейному доктору явно не нравилось происходящее, но… Ему столько лет платили деньги в этой семье, что он не осмелился возразить.

Лидии нравился Фрадкин.

Моложавый, подтянутый, под два метра ростом, с длинной, полуседой шевелюрой и такими проницательными глазами, что от него невозможно было скрыть не только симптомы телесных недомоганий, но и причины душевных метаний. Осматривая язык, он мог воскликнуть:

– Да вы никак влюблены, барышня! В молодого балбеса, небось?

Как можно было по языку определить, что Вахрамеев – молодой балбес, а не старый ловелас?! У Лидии это в голове не укладывалось. Она не признавала других врачей, и, хоть не являлась членом семьи Гошиных, с ангинами, насморком и головными болями обращалась только к Фрадкину.

Ведь ни один врач по состоянию языка не мог поставить диагноз – влюблённость.

– Люди, дамочки, господа, ну давайте уже быстрее захороним хоть что-нибудь! – прижав к груди руки, вдруг взмолился Феликс Григорьевич. – С кухни холодцом так несёт, так несёт, что сил моих больше нет!! Поминки – это ж святое дело! А вы тут сантименты разводите! – Феликс стащил с головы банную войлочную шапчонку и потёр ей живот. Под шапчонкой старик оказался лыс, как бильярдный шар. Все осуждающе на него посмотрели, даже Полина, даже Георгий Георгиевич, даже Нелли, у которой молодого цинизма было больше, чем дредов на голове, и даже братья Архангельские, монотонно и равнодушно перемалывающие мощными челюстями жвачку.

Фёдор выразительно кашлянул в кулак и посмотрел на Милу, которая то и дело протирала очки шейным платком, неуклюже оттягивая его за конец и рискуя придушить себя.

Лидия прикрыла рукой пол-лица, как делала это в детстве, когда не хотела, чтобы кто-то следил за её эмоциями. Ситуация складывалась абсурдная, учитывая решение похоронить вместо старухи Алину, учитывая согласие Фрадкина скрыть истинную причину её смерти, учитывая желание позвонить Иде Григорьевне на тот свет, и… стыдное, нет – преступное! – чувство симпатии к новой подруге с некрасивой фамилией Суковатых.

Лидия с ужасом призналась себе, что к Женьке её влечёт что-то на уровне запаха, гормонов, или этих… кажется, феромонов. От Женькиной близости и прикосновений слегка подкруживалась голова, дрожали колени и вспоминались эротические картинки с наипошлейшими лесбийскими сюжетами.

Куда с этими отклонениями? К Фрадкину?

– Простите, я влюбилась в молодого балбеса, но голова идёт кругом от немного мужиковатой подружки, которая плохо красится, пахнет мужским потом и постоянно пытается прижаться ко мне. Она симпатичная, милая, но… она девушка, девушка, девушка! Что делать с этим, Сэм Константинович? Это пройдёт?

Воображаемый Фрадкин, нахмурив лохматые брови, выдал воображаемую рекомендацию:

– Отдайтесь ей. Уверяю, вам не понравится и больше никогда не потянет к подружкам.

О господи, какой простой и бесполезный совет… Интересно, на самом деле Фрадкин ответил бы так же?

Лидия любила сначала проигрывать сцены в уме, а потом сравнивать с тем, что происходило в реальности. Она отыскала глазами доктора, но он стоял к ней спиной и явно не был расположен к глупым разговорам.

Мельком глянув на Женьку, Лидия решила, что никакому врачу не под силу разгадать её симптомчики, так как они являются последствием стресса на почве скотского поведения Вахрамеева.

Её потянуло к женщинам, потому что все мужики козлы. Всё просто, понятно, а главное – никак не лечится. Разве что сексом с женщиной, но к этому Лидия была не готова.

… Алину похоронили по-быстрому.

Запихнули в семейный склеп, который находился за прудом, за лесом, за зелёным лугом, – на окраине многогектарных владений, возле забора, смахивающего на Великую китайскую стену.

Всё случилось очень поспешно, и больше смахивало на заметание следов преступления, чем на похороны. Даже музыканты играли реквием чересчур быстро, чутко уловив настроение провожавших в последний путь.

– Пойду, откопаю мобильник, – сказала Лидия Женьке, когда все вернулись в дом и расселись в столовой за длинным, поминальным столом, уставленным французскими яствами. Женька кивнула и по-мужски крепко сжала её колено, отчего у Лидии абсолютно неправильно и порочно сжалось сердце и затрепетало под ложечкой.

Чёрт бы побрал этого непутёвого Вахрамеева… От его предательства у неё нарушились координация, ориентация и рефлексы.

Едва Лидия включила мобильный, он зазвонил.

«Мишка» – высветилось на дисплее.

Затаив дыхание и с излишней подобострастностью, Лидия сказала в трубку:

– Я простила тебя, Мих. Что принести в больницу?

– Сорок пять тысяч рублей, – пробасил Вахрамеев. Он всегда басил, когда злился.

– Что? – не поняла Лидия. – Какие сорок пять тысяч?!

– У меня ключица сломана, дура! – фальцетом заорал Вахрамеев, забыв про бархатную басистость своего голоса. – Мне штырь металлический нужно вставлять, идиотка! Операция стоит сорок пять тысяч, ты случайно не знаешь, почему я должен платить их из своего кармана?!!

– Не знаю, – призналась Лидия.

– Так вот, сходи, сними деньги со своего счёта и принеси мне! – переходя на визг, заорал Мишка, и не было в этом визге ни намёка на его красоту, сексуальность и обаяние. – У тебя денег куры не клюют! Все знают про твою супербогатую бабку!!

Лидия вдруг почувствовала, что освободилась от изнуряющей любви к Вахрамееву. Это была большая удача – услышать его по-бабьи визгливый голос, не видя при этом светлых глаз с поволокой, белокурых волос и соблазнительно-ярких губ.

– Мих! – позвала она.

– Ну? – отозвался он нелюбезно.

– А Баранова что себе сломала?

– Нос.

– Ей штырь в него надо вставлять?

– Нет…

– Жаль. А то я бы с удовольствием ей тоже не дала денег на операцию. И не звони сюда больше, Мих. Забудь этот номер. На моём счету в банке для тебя ничего нет.

Закладка:

– Я подам в суд…

– Подавай. Ты его проиграешь, потому что просто не смотришь под ноги, когда носишь девушек на руках.

– Лидк… Что с тобой? Ты нашла другого парня?

– Я нашла себе другую девчонку.

– Не понял…

– Штырь вставят, поймёшь. И качайся, Мих, милый, качайся, чтобы не ронять больше Баранову на асфальт!

– У неё теперь нос кривой, Лидк, мне она не нужна.

– И мне не нужна. Прощай, Мих.

– Стой! Чокнутая… Кретинка!

Лидия с таким облегчением нажала отбой, словно поставила точку в длинном, сложноподчинённом предложении.

Что делать в этой новой жизни без Вахрамеева она пока не знала. Но было счастливое чувство больших перемен.

Дождавшись, когда Лидия ушла за телефоном, Славка встал из-за стола и незаметно выскользнул из гостиной.

У него родилась мысль.

Блестящая и детективная.

Уж коли он догадался позвонить Иде Григорьевне в гроб, вспомнив, что у неё под подушкой лежит мобильный, то почему бы ему не обследовать берег пруда и не попытаться найти предмет, которым ударили Алину по голове?

Зачем?!

Славка пока не знал. Просто он вошёл во вкус красивых идей по разгадыванию криминальных загадок.

От пруда несло тиной. Только сумасшедшему могла придти мысль искупаться тут ночью, да и днём в здравом уме не захочется лезть в зелёную лужу. Прав был Фрадкин – Алину стукнули по голове и спихнули в вязкую, зелёную воду. Даже если Алина умела бы плавать и не боялась воды, даже если она была бы в сознании, шансов самостоятельно выкарабкаться из этого водоёма у неё не было никаких.

Славка опустился на четвереньки и пополз вдоль берега, осматривая каждый сантиметр земли, поросшей мелкой газонной травой. Юбка мешала ему свободно передвигаться, и он задрал её повыше, обнажив крупные, неженские колени.

Ничего подозрительного на берегу не было. Никаких дубинок со следами крови, никаких недокуренных сигарет, по названию которых можно было бы вычислить убийцу. Газон был безупречен, травинка к травинке, исключая то место, где всей толпой потоптались гости, вылавливая из воды Алину.

– Затоптали следы, гады, – проворчал Славка и тут увидел возле самой воды две туфли на шпильках и чёрную шляпку с короткой вуалькой. И туфли, и шляпа были абсолютно сухие, без следов ряски, которая непременно на них осталась бы, побывай они в пруду.

Получалось…

От удивления Славка сел на траву, вертя у себя перед носом туфлями и шляпой.

Получалось, что Алина подошла к пруду, скинула туфли, сняла шляпу, и… И всё-таки утопилась, предварительно ударившись обо что-то головой, чтобы не бояться воды? Не мог же убийца аккуратно её раздеть, перед тем как ударить и толкнуть в пруд… А если мог, то почему снял только туфли и шляпу? Зачем он их снял?

Логика у Славки хромала. Причинно-следственных связей он не смог уловить, и, как ни пытался переставлять и тасовать детали этой мозаики, они отказывались складываться в понятную, простую картинку.

Орлик пополз по берегу дальше, прихватив под мышку туфли и шляпу.

– Не это ли ищешь, мамзелина? – спросил Славку насмешливый голос сверху.

Славка поднял глаза и стыдливо одёрнул юбку.

Перед ним стоял Крис Гошин – холёный, лощёный и знаменитый как Том Круз. В руках он держал клюшку для гольфа, и всё, – всё! – на ней было, что полагается: и следы крови, и прилипшие тёмные волосы.

– Это, – признался Славка, понимая, что потерпел фиаско. – Именно это я и ищу! Где ты взял клюшку?

– В пруду. Она металлическая и должна была утонуть, но запуталась в водяных лидиях и осталась на поверхности. Видишь, на ней даже кровь осталась! – Крис потряс клюшкой у Орлика перед носом и с усмешкой спросил: – А ты сбежала из-за стола, чтобы поискать возле пруда улики?!

– В вашем доме творится чёрт знает что, – с вызовом сказал Славка, поднимаясь с колен.

– В доме бабки, – поправил Крис. – В нашем доме розы цветут и канарейки поют.

– Тогда почему ты тут носишься и ищешь клюшки для гольфа?

– Я увидел, как ты вышмыгнула за дверь, и пошёл следить за тобой. Клюшку нашёл случайно. Ты всё по берегу ползала, а в воду заглянуть не додумалась…

– Ты не находишь странным, что Алина сняла с себя шляпу и туфли, перед тем, как её ударили колотушкой по голове? – перебил его Славка.

– Клюшкой, – насмешливо поправил Крис. – Колотушкой ковры выбивают.

– Без разницы. Кстати, разве здесь есть площадка для гольфа?

– Здесь всё есть, мамзелина. Бильярд, боулинг, гольф, теннис, бадминтон, бассейн и даже просторы для спортивного ориентирования. Бабуленция, конечно, всем этим не увлекалась, но для понтов держала.

– Почему Алина сняла туфли и шляпу?.. – задумчиво повторил Орлик, глядя на безоблачное голубое небо.

– Тебе не плевать? – хмыкнул Крис.

– Слишком часто тут случаются странные вещи, – Славка уставился Крису в прозрачно-голубые глаза. – Слишком часто!

– Хочешь, шепну тебе что-то на ушко? – заговорщицки подмигнул Крис.

Славка опрометчиво подставил ему своё ухо.

– Самое странное в этом доме – ты! – выкрикнул Крис на ухо Славке, даже не думая переходить на шёпот. – Ты, мамзелина, самое странное существо на свете!

– Это ещё почему? – отшатнулся от него Славка.

– Потому что мне совсем не хочется затащить тебя в койку! – хохотнул Крис. – В этом есть что-то патологическое. Мне все мамзелины симпатичны, кроме тебя. Что-то в тебе не то… – Он наглым взглядом просканировал Славку, задержавшись на груди и ногах. – Что-то не так… Ты похожа на накрашенного педрилу!

«Вмазать ему, что ли?» – подумал Славка, ощущая зуд в кулаках и злой пульс по всему телу. – Вмазать, чтобы рыло в телевизоре месяца два не мог показать?!»

– Сам ты педрила крашеный, – зло прищурившись, сказал Орлик. – Вот на хрена тебе в ухе бриллиант?

– Для имиджа.

– Кому нужен твой имидж?! – громко заржал Славка. – Твоим телезрителям? Да плевали они на него!! Какую пользу ты приносишь людям? Кривляешься перед камерой?! Да это каждый дурак сможет! А ты пробовал у токарного станка стоять?! Пробовал, идиот гламурный?! – Славка упёр руки в боки и буром пошёл на Криса. К его удивлению, Крис попятился, оступился и упал на топкую траву как раз там, где берег плавно переходил в зелёную ряску пруда. – А в забое молотком отбойным махать пытался?! А поезда водить?! А хлеб печь?! А землю на тракторе пахать?! Ты хоть раз картошку сажал, гламурина хренова?! Только и можешь, что языком с экрана трепать, сукин сын! – выговаривал Славка Крису, который даже не думал вставать. Он смотрел на Орлика потрясённым взглядом, и в глазах его угадывалось не то удивление, не то страх, не то прозрение… – Ты не звезда, ты – пшик! – осмелел Славка. – Меня вот что удивляет: как телевизор не включишь, там звёзды орут: «Шоу-биз такая грязь, такой отстой, такие интриги!» Так ведь вы же этот шоу-биз и есть! А значит, грязь и отстой – это вы сами!! Зачем об этом кричать? Это всё равно, что вор заорёт: «Я вор, держите меня!» Тьфу! Герои наших дней и ночей! Трудоголики, блин! Корпоративы, интервью, тусовки! Заработались, света белого не видите! А кто землю пахать будет, кто науку вперед двигать станет, если все в звёзды пойдут? Кому людей лечить, если все в ящик залезут, будут песни распевать, чушь нести и кривляться? – Славка плюнул в сердцах на безупречную травку и невоспитанно растёр плевок носком босоножки. – Звёзды, мать вашу… Звёзды это те, кого рассмотреть трудно. Кто сияет неярко, далеко и исключительно в тёмное время суток. А вы… вы, блин, звёздная сыпь на теле народа! Мелкая, красная и вонючая! Дёготь от такой помогает. Эх!! – Славка махнул рукой, в глубине души поразившись своей креативной речи. Никогда и никого он не учил жизни. Все учили его. И чего его прорвало?!

Крис неожиданно покраснел.

– Ты действительно думаешь, что от моей работы нет никакой пользы? – спросил он, пристально глядя на Славку.

– Польза есть. Для дураков и бездельников.

– А ты кто по специальности?

– Я?! – Славка слегка опешил, но признаваться в своих токарно-воровских умениях всё же не стал. – Я этот… юрист. Юристка! – бодро соврал он, и тут же его понесло: – Следователем в прокуратуре работаю по особо важным делам.

– Всё равно тебя не хочу, – задумчиво сказал Крис, глядя на Орлика снизу вверх. – Тебе клюшку со следами крови отдать, следователь?

– Отдай.

– Отпечатки пальцев будешь искать?

– И потожировые следы.

– А найдёшь, что будешь делать? В прокуратуру свою побежишь?

– Смотря, чьи следы…

– Мои, конечно. Я же клюшку из воды доставал.

– Если твои, не побегу. Не смогу родственника заложить, даже самого дальнего.

– Всё равно тебя не хочу…

Мрачнея всё больше и больше, Крис поднялся, пощупал мокрые штаны и, отбросив клюшку, направился к дому.

– Не хочу, не хочу… – бормотал он.

– Хоти своих звёздных шлюх! – крикнул вслед ему Славка, ощущая полную удовлетворённость от разговора со звездой экрана и кумиром молодёжи.

Закладка:

Орлик сорвал подорожник, взял листиком клюшку, и вместе со шляпой и туфлями спрятал в ближайших кустах.

Закончив с уликами, он заметил, что по зелёной лужайке к нему бежит Лидия.

– А я Вахрамеева… а я Вахрамееву… – на бегу закричала она. – В общем, теперь можно не выключать телефон и не прятать его под подушками!

– Я рада за подушку. То есть за телефон… В смысле, конечно, не за Вахрамеева, а за тебя… – пробормотал Славка, чувствуя, что гормон счастья выплеснулся в его организм в каком-то нереально большом количестве. – Звоним старушке?! – спросил он.

– Звоним!

Славка решительно взял мобильник и начал листать «контакты», отыскивая номер Иды Григорьевны.

– А что ты такое Крису сказала? Он шёл к дому совершенно подавленный и расстроенный! – поинтересовалась Лидия.

– Да так… Жизни учила.

– Ты?! Криса?! – Лидия засмеялась.

– А что? Я объяснила, что такую заразу как он, нужно дёгтем травить!

– Мне дёгтем экзему лечили!

– Вот-вот…

«Гошина Ида Григорьевна», высветилось на дисплее.

– Девчонки! – раздался с крыльца звонкий голос Ксении Павловны. – Скорее идите в дом, адвокат будет читать завещание!!!

Чтение заветного документа заняло ровно минуту.

– Всё движимое и недвижимое имущество, все акции и другие ценные бумаги, все ювелирные украшения, коллекция картин великих мастеров эпохи Возрождения, все деньги на счетах, а также сеть курортов и отелей по всему миру я завещаю тому… – Адвокат замешкался, закашлялся, шумно высморкался в огромный клетчатый платок и продолжил: – Я завещаю тому, кто найдёт убийцу Горазона.

Адвокат пожал плечами и отложил завещание, давая понять, что его миссия закончена.

В столовой повисла зловещая тишина.

– Чокнутая старуха, – наконец потрясённо прошептал Гошин. – Скажите, её можно признать невменяемой? – обратился он к адвокату.

– Уже нет, – вздохнул адвокат. – Ида Григорьевна была в здравом уме и твёрдой памяти, когда составляла это завещание.

– В здравом уме?! – закричала Полина, вскочив из-за стола. – Вы называете это «находиться в здравом уме», – заставлять искать убийцу человека, смерть которого официально признана несчастным случаем?! Я где теперь этого «убийцу» найду?! Какие предъявлю доказательства?! А главное – кому?!! Бабка мало того, что мертва, так ещё и пропала вместе со своим свадебным гробом!!! – Полина побежала вокруг стола, заломив руки. Георгий Георгиевич смотрел на неё, словно на муху, которую следовало бы прихлопнуть, чтобы она не жужжала.

– Сколько вам заплатила старуха, чтобы вы составили такое дебильное завещание?!! – заорала Полина на адвоката. – Сколько?!!

– Ничем не могу помочь, – произнёс адвокат и оглянулся на дверь, прикидывая, как бы ретироваться. – Ничем не могу помочь… Воля клиента для меня закон.

– Постойте, – сказал Башка, – но раз Ида Григорьевна именно нас позвала на свои похороны, значит…

– Значит, она хотела, чтобы именно нам прочитали её завещание? – уставилась на него Мила Брагина.

– Значит, она уверена, что кто-то из нас может докопаться до истины?! – спросил то ли Павел, то ли Глеб с переливчатым фингалом под глазом.

– Да-а, бляха-муха, мало я ей пендюлей в детстве давал! – вздохнул Феликс Григорьевич. – Я так понимаю, что сестрица была абсолютно уверена, что убийца кто-то из нас!

– Мы единственные, кто на том её дне рождении не принадлежали ни к высшему обществу, ни к столичной тусовке, – пробормотал Фёдор. – Ида Григорьевна была убеждена, что Горазона убили, и уверена, что никто из знаменитостей этого сделать не мог…

– Идиотка! – ломая руки, закричала Полина. – Старая, мёртвая идиотка!! Это что нам теперь, в детективов играть?!! – Полина вдруг остановилась и выдала пулемётную очередь ненормативной лексики ладно связанной между собой, смысл которой состоял в том, что старуха всю жизнь имела всех в самые труднодоступные места, а теперь, после смерти, нашла самое уязвимое интимное место, отчего на том свете, наконец, получила полное сексуальное удовлетворение…

Гошин слушал её, открыв рот.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, адвокат выскользнул за дверь.

– Что делать-то? – пьяно всхлипнула Рада, у которой торчали ветки плюща в волосах. – Что ж делать-то, господи?!! – зарыдала она.

Гошин громко захохотал.

– Ну вот, господа, – потирая руки, воскликнул он. – Теперь вы не пленники, и не заложники! Я думаю, никто не уйдёт из этого дома, не попытавшись заполучить сказочное наследство!! А кто первым сбежит отсюда – тот и есть убийца, это дураку понятно!! – Он снова захохотал, показав безупречные зубные протезы.

– Мне кажется, дядя Гоша умом тронулся, – шепнула Славке на ухо Лидия.

Орлик поймал себя на мысли, что ни о чём не может думать, кроме как о сумасшедшем наследстве.

«Всё движимое и недвижимое имущество, все акции и другие ценные бумаги, все ювелирные украшения, коллекция картин великих мастеров какой-то там эпохи, все деньги на счетах, а также сеть курортов и отелей по всему миру…» Эти строчки звучали в мозгу, как «Отче наш», они запомнились, как заклинание.

Какие там к чёрту сто тысяч долларов, обещанные старухой! Мелкая подачка нищему детдомовцу. А вот «всё движимое и недвижимое, все акции, все деньги, украшения, картины, а также сеть курортов и отелей»!

Может быть, само провидение закинуло Орлика в этот дом, может быть, сама судьба даёт ему шанс?..

Он внимательно оглядел всех присутствующих.

Феликс – старый пень с сальными глазками. Из него песок сыпется, а все заботы – пожрать, да поспать. И зачем старуха внесла его в список, как теперь уже понятно, – не гостей, а подозреваемых?

Рада Родимцева комара не обидит, но может что-нибудь знать и молчать. В связи со снятием запрета на алкоголь, её можно допросить с пристрастием и бутылкой водки.

Алина… Если её убил не Георгий Георгиевич, то тогда наверняка тот, кто имел отношение к гибели Горазона. Наверняка, Алина знала что-нибудь важное, но теперь уже никогда не расскажет.

Братья Архангельские. Слишком просты и бесхитростны. Одно слово – спортсмены. Для интриг и хитросплетений в их головах слишком мало извилин.

Мила Брагина, репетиторша французского языка. Типичная учительница со всеми первичными половыми признаками старой девы и синего чулка. Такая скорее сыпанёт в чай отраву, чем догадается спустить воду в бассейне.

Фёдор Башка. Рубаха парень, честный и работящий, за справедливость будет лезть в драку, за друга жизнь отдаст без раздумий. Редкий сейчас экземпляр, провинциальный, без загибонов и хитростей. Если захочет убить – даст дубиной по голове, глядя в глаза противнику. Он не стал бы спускать воду в бассейне, да и не смог бы, так как был всё время с артистом.

Лидия Федина?

Она больше всех тянула на злодейку. Умна, сообразительна, образована.

Вот только чем насолил ей всеми любимый Павел Иванович?!

Мало ли чем… Ведь Славка ничего не знает про Лидию, кроме того, что её любимый человек лежит в хирургии. Кстати, о хирургии. Горазон сломал себе шею, Алину стукнули по голове, Вахрамееву поставили роковую подножку. Везде прослеживается одна рука, один, как говорится, почерк…

Славка покосился на Лидию. Тонкий профиль, длинная шея, гордо вздёрнутый подбородок. Нефертити. Нет, Клеопатра! Одним словом, злодейка.

Славка вспотел и почувствовал, как к лицу приливает кровь.

А ведь о разговоре Гошина с Алиной, он знает только со слов Лидии. У Георгия Георгиевича стопроцентное алиби, значит, получается…

Славка даже боялся себе представить себе, что получается.

Лидия придумала сказку про призрака, чтобы задурить ему голову, запудрить мозги, напугать и дезориентировать.

Алина что-то знала про Лидию и поэтому оказалась в пруду.

«…Всё движимое и недвижимое имущество, все акции и другие ценные бумаги, охренительная коллекция, великолепные украшения, все-все деньги на счетах, а также – подумать только! – сеть курортов и отелей по всему миру».

Славка бы полжизни отдал, чтобы всё это принадлежало ему.

Но Славка отдал бы всё это движимое, недвижимое и охренительное, только чтобы убийцей и негодяйкой оказалась не Лидия.

– Ты знаешь испанский? – прошептал он, загадав, что если не знает, то во всём виновата она.

– Нет, – ответила Лидия. – Я знаю английский без переводчика. А зачем тебе понадобился испанский?

– Так… Значит, я поеду на Кубу не с тобой.

– Нищая страна. Зачем тебе Куба, да ещё без меня?

– Не знаю. Просто в детстве я мечтала о солнце, океане и коммунизме.

– Плохая мечта. Какая-то… малоимущая.

Славка насупился и отвернулся. Хотел смертельно обиться, но не смог.

Может, поменять мечту на англоязычную, признаться Лидии, что он парень, а не девица, и предпринять всё, чтобы не загреметь в хирургию?..

– Ну что ж, – встал Георгий Георгиевич. – Надеюсь, вы отлично повеселились, дорогие гости! Идите и не скучайте. Ищите гроб, убийцу, что хотите! Зарабатывайте моё наследство. А я спать, спать… Вы не представляете, как я устал.

Закладка:

– Ну что ж, – встал Георгий Георгиевич. – Надеюсь, вы отлично повеселились, дорогие гости! Идите и не скучайте. Ищите гроб, убийцу, что хотите! Зарабатывайте моё наследство. А я спать, спать… Вы не представляете, как я устал.

– Ты собираешься отдать им наши деньги?! – завизжала Полина. – Ты хочешь пойти на поводу у сумасшедшей старухи?! Ты не будешь оспаривать её дебильное завещание?!

Ответить Георгий Георгиевич не успел. В столовую с выпученными глазами вбежала Ксюня. Она размахивала руками и ничего не могла сказать.

– Что ещё? – устало спросил её Гошин.

– Там… – показала за спину себе служанка. – Там Суковатых приехал! Говорит, что он Евгений и отродясь не был девушкой! Ой!

Ксюня испуганно посмотрела на Славку и отступила в сторону, пропуская в комнату детину под два метра ростом.

– Вот я и вырвался! – радостно сообщил детина. – Вот и приехал! Еле успел, простите, сами понимаете – медовый месяц!

Славка мигом сообразил, почему хохотала Ида Григорьевна, когда он сообщил, что его приняли за Женьку Суковатых.

Это был мужик!

Здоровенный, лет сорока, с приятным лицом и обаятельной улыбкой.

Такой вполне бы мог быть убийцей…

Оставалось только придумать, кем же был при таком раскладе Славка.

Орлик почувствовал себя бараном на заклании. Все уставились на него с немым вопросом в глазах.

– Ты кто?! – удивлённо спросила Лидия. – Ты разве не Женька?!

– Папа!!! – закричал Славка и бросился мужику на шею. – Папочка! – Орлик зарыдал в голос, размазывая косметику, чтобы скрыть отсутствие слёз.

– Не понял, – растерялся мужик. Он попытался отодрать от себя Славку, но тот намертво вцепился ему в плечи и тёрся носом о шершавую щёку, оставляя на ней следы помады и тонального крема. – Ничего абсолютно не понял… Тут ошибочка какая-то вышла! Я только женился, я ещё не успел…

– Папка, родной!

– Да у меня жена твоего возраста!

– Папу-уля!!

– У меня нет детей! Вроде бы… – Суковатых-старший вдруг покраснел как рак, и это давало Славке миллион шансов на успех.

– А Сочи? – с надрывом произнёс Орлик. – Сочи в восемьдесят пятом году?! Волны, чайки, пустынный пляж и красивая женщина на берегу одна, с печальными глазами, длинными волосами и … и…

Что «и» Славка не знал, креатив закончился так же резко, как и попёр. Он отлепился от Суковатых и трагически заглянул ему в глаза.

– Сойки? Ванны? – пробормотал Евгений.

– Чайки! Волны!!

– Твою мать…

– Моя мать полюбила тебя с первого взгляда!

– Мою мать…

– Твою мать она ненавидела, потому что она развела вас!

Это был рисковый пассаж, но деваться уже было некуда.

– Её звали Марина? – оживился «папаша».

– Марина Витальевна, – выдохнул Славка и с видимым облегчением утёр пот со лба.

– Ой, я отчества-то не спрашиваю никогда! Вернее, не спрашивал. То есть, ну в смысле тогда я был совсем другом человеком, немного легкомысленным и сумбурным… Неужели Марина от меня родила? В Сочи?

– Родила, – сурово сказал Славка. – Прямо в Сочи.

– И назвала тебя в честь меня?

– Ой, назвала-а! – попытался разрыдаться Славка, но попытка закончилась неудачно. Говорила ему Марья Вольфрамовна: «Орлик, советую тебе посещать наш драмкружок! Мало ли… Дешёвое актёрство в жизни всегда пригодится!»

– Значит, ты дочурка моя? – расплылся в глупой улыбке Евгений.

– Дочурка. Кровь от крови, плоть от плоти, семя, так сказать, случайно обронённое в благодатную почву.

– А что, симпатичненоко получилось! – Суковатых обошёл вокруг Славки, рассматривая его с головы до ног. – Симпатичненько! Только нос не мой, а так похоже, весьма похоже… Как мама?

– Уехала в Арабские Эмираты, покорять арабских шейхов. Я вырос на попечении бабки.

– Ой-ёй! – то ли осудил, то ли восхитился поведением бывшей возлюбленной Суковатых. – Ну, сюрприз! Ну, подарочек!

– Скажите, вы были в прошлом году на дне рождении Иды Григорьевны? – вмешалась Лидия.

– Я?! Был, конечно. Перебрал малость и весь вечер проспал на бильярдном столе с мелованным кием в обнимку. Вы разве не помните, мадмуазель?

– Кий?

– Меня, конечно! Я думал, такое зрелище трудно забыть.

– Я не заходила в бильярдную.

– Очень жаль.

– Жаль!

– Ещё один претендент на мои деньги! – истерично воскликнула Полина. – Будьте вы прокляты!

Гошин захохотал. Он имел вид абсолютно больного человека – красные глаза, бледные, ввалившиеся щёки, трясущиеся руки. И хохотал он так, будто бился в приступе эпилепсии, с хрипами, с закатыванием глаз и даже с пеной в уголках рта.

– Я что-то пропустил? – Евгений обвёл взглядом присутствующих. – Что-то прошляпил? И вообще, дочка, как ты тут оказалась? Тебя тоже позвали на похороны? Кто? Зачем?!

– М-м-м… – промычал Славка. – Это был самый трудный вопрос, на который предстояло ответить. – М-м-м… Меня ноги сами сюда принесли, – бездарно начал выкручиваться он. – По наитию, можно сказать, приехал.

– Это я, старая дура, по справочному Суковатых искала, вот, наверное, и позвонила два раза! – вдруг пришла на помощь Ксения Павловна. – Фамилия редкая, больше двух во всей Москве не найдёшь! И то, гляди-ка ты, родственниками оказались!

– Дочурка! – Евгений обнял Славку за плечи. – Как же мне о тебе молодой жене сообщить?

– Никак, – посоветовал Славка.

– Никак! – обрадовался Суковатых. – Действительно, чего сообщать-то, тебе ж не две недели от роду! А где покойница? – Евгений огляделся по сторонам. – Где виновница торжества?

– Ищем, – ответил Гошин. – И вам советуем поискать.

– Снова не понял, – пожаловался Евгений и сделал внимательное, умное лицо, приготовившись выслушать объяснения.

– Видите ли… – Лидия подхватила его под руку и повела из столовой, что-то горячо объясняя и активно жестикулируя свободной рукой.

Славка поплёлся к выходу, чувствуя себя так, будто три часа просидел голым задом на раскалённой сковородке.

Он точно понял: лучше воровать, чем врать.

В зелёной беседке, куда Славку принесли ноги, нервно курил Сэм Константинович Фрадкин.

Славка метнулся назад, желая остаться незамеченным, но вдруг остановился и подошёл к врачу.

– Здравствуйте, Сэм Константинович, – сказал он.

Фрадкин слегка приподнял свои замечательно-лохматые брови и поклонился.

Славка понятия не имел, как разговаривать с такими благородными, породистыми докторами, поэтому сделал неуклюжий реверанс, оттянув двумя пальцами узкую юбку.

Фрадкин затушил сигарету и задумчиво произнёс:

– Странно. Вы совсем не похожи на своего отца. Скажите, вы ломали комедию?

– Это вы ломали комедию! – пошёл в наступление Славка. – Скажите, док, ведь вы же в курсе, что Ида Григорьевна жива?! Вы, небось, и в гроб её сами уложили, и снотворное хорошее дали, чтоб дышала потише?

– Язык покажите, – приказал Фрадкин.

Славка зачем-то высунул язык, да так добросовестно, что кончиком достал подбородок.

– Так я и думал, – резюмировал Сэм Константинович. – Холецистит, гастрит, невоспитанность и притворство. А ну-ка, смотрите на палец! – Он выставил перед Славкиным носом гипнотический, узловатый палец и поводил им из стороны в сторону.

Славка спрятал язык и свёл глаза к переносице, изо всех сил стараясь не смотреть на ухоженный, наманикюренный перст доктора.

– Самоуправство, упрямство, завышенная самооценка на фоне неуверенности в себе, – диагностировал док. – У вас есть молодой человек?

– Где Ида Григорьевна? – тихо и отчётливо спросил Славка. – Вы должны знать, куда исчез гроб и где находится старуха.

Фрадкин схватил его за руку и вслух посчитал пульс.

– Вам срочно нужно показаться гинекологу-эндокринологу, – с наигранной озабоченностью сказал он. – Налицо сильнейшие гормональные нарушения! Месячные регулярные?

– Нет! – заорал Славка. – То придут, то задержатся! На тестах на беременность разорилась! Док, вы единственный, кто в курсе тайны «смерти» Иды Григорьевны. Мне нужно серьёзно поговорить с вами, иначе…

– Я не силён в гормонах, но кое-что вам пропишу, – Фрадкин достал из кармана бланк, ручку, и что-то начал писать на коленке.

– А, понял! Хотите сами загрести все денежки Гошиной?! – догадался Славка. – Отели, курорты, акции, коллекции, украшения…

– Регулярно принимайте вот это! Вы будете гораздо женственнее, и цикл восстановится, – Фрадкин всунул рецепт Славке в руку и ободряюще потрепал по плечу. – Берегите себя. И выбросьте из головы всякую ерунду.

– Вы чокнутый, док, – только и мог сказать Славка.

– Вам тоже всего хорошего, – слегка поклонился Сэм Константинович.

Славка пошёл прочь от беседки, комкая на ходу рецепт.

Он хотел выбросить его, но… отчего-то спрятал в карман.

Этот молодожён Суковатых вздумал к ней приставать.

Слушал, слушал добросовестные, подробные объяснения по поводу исчезновения покойницы и её странного завещания, да вдруг схватил Лидию за руку и прижался к ладони влажными, горячими губами.

Закладка:

– Я как увидел вас, так потерял голову, – прошептал он.

– Как в Сочи? – усмехнулась Лидия, вырывая ладонь.

– Я Сочи не помню. Соек помню, ванну помню, а Сочи нет… Милая, какая вы милая!

– А как же жена?

– Она далеко, а вы здесь, тёплая и живая…

Из уважения к тому обстоятельству, что перед ней отец Женьки, Лидия не залепила ему пощёчину, а развернулась и побежала по длинному коридору.

Это было невероятно, но гигант вздумал её преследовать. Лидия слышала за спиной его тяжёлые шаги и прерывистое дыхание. Бегун из него был никакой, он быстро выдохся и отстал, а Лидия нырнула в первую попавшуюся на пути комнату и закрылась на ключ.

Это была Женькина спальня.

Лидия огляделась и улыбнулась. Новая подруга оказалась неряхой.

Кругом валялись бельё и одежда, флаконы и пузырьки с косметикой все были открыты, постель зияла скомканными простынями, а на тумбочке, отчего-то лицом к стене стоял портрет малоизвестного артиста Карпова, с залепленными жвачкой глазами.

Подавшись порыву, Лидия начала наводись в спальне порядок. Она развесила одежду на плечики и убрала в шкаф, закрыла флаконы с косметикой и аккуратно расставила на полке, она даже отлепила жвачку от эпизодического актёра и повернула его портрет как положено – лицом к кровати, оборотом к стене.

Оставалось убрать кровать.

Лидия расправила простыни, схватила подушку, чтобы взбить её, и… замерла.

Под подушкой лежал нательный крест Иды Григорьевны. Перепутать его было ни с чем невозможно, – бриллианты, сапфиры, рубины и изумруды в мозаичной безвкусице теснили друг друга, соревнуясь в размере и блеске.

Ида Григорьевна не снимала крест никогда, её и похоронить решили вместе с ним, не решаясь снять такую личную, близкую к телу вещь.

Лидии стало трудно, невозможно дышать.

Выходило, что новая подруга не просто неряха, но и бессовестная воровка. Выходило, что она наглая дрянь, такая же, как и её папаша. Выходило, что Лидия ни черта не разбирается в людях, и готова раскрыть душу первому встречному.

Она обернулась и вдруг увидела на подоконнике каминные золотые часы, которые всегда – Лидия точно знала! – стояли в столовой.

Если папаша козёл, а мамаша всю жизнь покоряет арабских шейхов, немудрено стать воровкой, а может даже убийцей. Женька, скорее всего, соврала, что её не было на дне рождении Иды. Она сильная, ловкая, и такая сообразительная, что запросто могла спустить воду в бассейне.

Вдруг она брошенная любовница Горазона?.. Вдруг, как папа, неразборчива в связях? А может, она просто маньячка, задумавшая погубить гения?!

Когда папа козёл, а мама дура, возможны любые отклонения в психике.

Как больно, как некрасиво, как преступно подозревать!

Если порыться в фактах и доказательствах можно запросто стать наследницей Иды Григорьевны. Запросто… Только почему-то не хочется.

Может быть, дать Вахрамееву денег на операцию, чтобы не чувствовать себя сволочью?

Лидия уткнулась в подушку, которую всё ещё держала в руках, и зарыдала.

– Он что-то знает, – бормотал себе под нос Славка, размашисто шагая от пруда к лесу. – Он точно что-то знает, но считает меня дураком, вернее, дурочкой.

Злость на доктора переросла в бешенство. Никто никогда так бессовестно не игнорировал Славку. Никто так цинично не прописывал ему женские гормоны.

Орлик сломал сосновую ветку и начал со злостью бить ей по земле.

Отели, курорты, акции! Интересно, откуда у бабки такие богатства? В молодости она бублики с голоду крала, а в старости у неё крыша от денег поехала. Завещать своё состояние тому, кто найдёт убийцу какого-то там актёришки! Славка особенно сильно хлестнул по земле веткой, и от неё в разные стороны посыпалась хвоя. Орлик остановился. Он вспомнил, что у него в нагрудном кармане лежит телефон Лидии, в котором он отыскал номер мобильного Гошиной.

Славка отбросил ветку, и, затаив дыхание, позвонил… в гроб.

Длинные гудки заставили его покрыться холодным потом. Мобильный Иды Григорьевны оказался доступен и неразряжен, отчего стало жутко и затряслись колени.

Ответа всё не было.

Орлик испытал облегчение и разочарование одновременно. Его блестящая идея была провалена, зато не пришлось разговаривать со старухой, во вменяемости которой он сильно сомневался.

– Алло! – вдруг ответил хриплый голос Иды Григорьевны. – Кто это?

– Вы где? – заорал Славка.

– Понятия не имею, – невозмутимо сказала старуха. – Тут сыро, темно и воняет мышами. Выйти я не могу, потому что кругом одни стены и ни одной двери. Я прощупала всё вокруг!

– Погреб, – пробормотал Славка. – Скорее всего, это какой-то погреб! Как вы там оказались?

– За огурчиками полезла! – захохотала старуха. – Прямо в гробу и свадебном платье! Орлик, миленький, найди меня поскорей, – вдруг жалобно взмолилась она. – Жрать хочется, сил нет! Я заснула, а проснулась уже в этом гнусном пространстве. Кто-то похоронил меня заживо вместе с розовым одеялом, которым ты меня укрыл. Найди меня, умоляю! Я очень боюсь мышей, но ещё немного, и мне придётся ловить их и есть.

– Скажите, на территории дома есть подземные коммуникации?

– Полно. Водопровод, канализация, линии связи, энергокабели и даже подземный ход с выходом за границу на случай смены власти и раскулачивания буржуазии. Что тебе больше подходит?

– Чёрт! – Славка почесал затылок. – А погреб есть?

– Только кладовая, где хранятся продукты. Но поверь, это не она. Там бы я с голоду не померла!

– Чёрт! Да как же вас искать?!

– Найди меня, Орлик, найди! А то ещё денёк-другой, и я преждевременно и скоропостижно скончаюсь от нехватки коньяка и сигар. Знаешь, где я беру воду?

Орлику было глубоко наплевать, где Ида Григорьевна берёт воду, но он из вежливости спросил:

– Где?

– Слизываю с бетонных стен. Кажется, это называется конденсат.

– Держитесь, – посоветовал Орлик. – Ради бога, держитесь! Лижите стены, ловите мышей, только не помирайте преждевременно и скоропостижно! Я вас найду, обещаю.

Старуха громко чихнула, потом закашлялась.

– Хорошо хоть одеяло со мной, – глухо сказала она. – И телефон. Иначе бы я уже сдохла от холода и недостатка общения.

– Отключайтесь, – приказал Славка. – Отключайтесь немедленно, а то просадите мобильник, и у нас не будет никакой связи!

Орлик первым нажал отбой, прикидывая в уме план действий. Он не сразу заметил, что по тропинке к нему медленно идёт Лидия.

Она была бледна, грустна и очень задумчива. Она не смотрела ему в глаза, что было совсем не в её привычке.

Славка бросился к ней, схватил за руку, и, не придав значения холодной, дрожащей ладони, выпалил:

– Я знаю, как искать Иду!

– Как? – безучастно спросила Лидия.

– У старухи в гробу есть мобильник. Если постоянно звонить ей, можно по звуку отыскать гроб!

– Ты обыскивала Иду в гробу? – вскинула на него глаза Лидия.

– Я?! – Славке опять предстояло врать, и он снова почувствовал себя на горячей сковородке, правда, на этот раз в ней была насыпана соль. – С чего ты взяла?

– А с чего ты взяла, что у неё есть мобильник в гробу?! – нехорошо усмехнулась Лидия.

– Знаешь, – пряча глаза, сказал Славка, – мне доктор Фрадкин прописал женские гормоны. Он считает, что у меня проблемы с репродуктивной системой.

– Лучше бы он гормоны от вранья тебе прописал.

– Что ты имеешь в виду? – Славка почувствовал, как холодеет в желудке.

– Откуда у тебя это? – Лидия протянула руку, которую прятала за спиной, и показала сверкающий крест.

– Тьфу ты! – невоспитанно сплюнул на землю Славка. – Ты рылась в моей постели?

– Извини. Хотела прибраться. Ксюня совсем не справляется со своими обязанностями.

– И что ты об этом думаешь? – указал Славка на крест.

– Что ты воровка. И вполне возможно…

– Убийца?! – захохотал Славка.

Лидия кивнула.

– Во всяком случае, ты единственная, кто из всей этой ненормальной компании способна действовать и соображать, – мрачно сказала она.

– Спасибо, – широко улыбнулся Славка. – То же самое я могу сказать о тебе.

Он забрал у неё крест, взял за руку и повёл к скамейке, которая неизвестно зачем стояла под раскидистой елью.

Полночь не наступала.

Минуты бежали, секундная стрелка скакала по циферблату, но – полночь не наступала.

Как заколдованная.

Паша созрел для шалостей, – для каких прекрасных шалостей он созрел! – но время подчинялось каким-то тупым земным законам и приходилось терпеть, отсчитывая градусы, граммы и сантиметры.

Ведь призраки появляются только в полночь и ни секундой раньше. И чёрт его знает, какие часы не врут, ведь он сам безобразничал стрелками каждую ночь…. Впрочем, часы были тут не при чём, и градусы, и сантиметры, потому что когда наступала полночь, Пашкина сущность обретала способность передвигаться в пространстве с лёгкостью и скоростью мыслей.

Как он любил это время! Как он любил эту роль…

Закладка:

Как он любил это время! Как он любил эту роль…

Можно было выйти из сумрака и вволю покуролесить, наплевав на замыслы всех самых великих режиссёров вселенной.

Пачкать стены, воровать семечки и играть в бильярд он больше не собирался. Это было мелко, неинтересно и абсолютно бессмысленно.

Кому нужны эти кентервильские[1] заморочки? Разве что ему самому, чтобы не взвыть от скуки, скитаясь в сумеречном пространстве.

Он решил выяснить, кто виноват в его смерти.

Он решил наверняка это выяснить, пользуясь своим статусом призрака.

С потусторонними силами люди должны быть предельно открыты и откровенны, ведь призрак – это тебе не следователь, не мент; призрак – это нечто волшебное, а значит, недоступное пониманию, а всему, что пониманию недоступно, врать нельзя, мало ли что…

Какая блестящая идея пришла Иде Григорьевне – собрать на своих мнимых похоронах всех, кто мог быть причастен к его смерти!

Он начнёт с Ксюни.

Ксюня – простая душа, она выложит Горазону всё, что знает, чует и предполагает, если в первую секунду не помрёт от страха.

Чтобы скоротать до полуночи время, Паша быстренько смотался в Южную Африку, посмотреть, как в горном озере купаются юные негритянки и занимаются любовью жирафы. Ему всегда было любопытно, как жирафы занимаются этим, оказалось – ничего интересного, они просто не задумываются о длине своих шей.

Гораздо занятнее оказались юные негритянки, они визжали, брызгали друг в друга водой, а одна даже задумала утонуть, заплыв на середину глубокого озера, и пришлось деликатно, незримо её спасать, поддерживая за самые интересные и выпуклые части шоколадного тела, на поверку оказавшимся, мокрым, холодным и ни капли не соблазнительным.

Лучше бы тонула жирафиха. Её можно было бы не спасать.

В конце концов, он не ответственен за всё происходящее в Южной Африке, ему бы со своими проблемами разобраться.

В полночь он был в доме Иды Григорьевны.

Проник через все стены и двери в комнату Ксюни с лёгкость острого ножа, режущего мягкое масло.

Ксюня вязала в кровати носок, напевая под нос:

– Кручу-верчу, я к тебе хочу

Кручу-верчу, я тобой дорожу

Я закрываю замочек, идёт дело к ночи

Не бойся остаться со мной!

Спицы мелькали, отблескивая, в её руках. Носок казался непомерно большим, длинным и невероятно розовым, отчего в голову приходила мысль, что Ксюня вяжет его просто так, для занятия рук и успокоения нервов. На столе горела настольная лампа, давая приглушённый, неяркий свет. Паша приземлился на шкаф, предварительно выдернув из розетки лампу.

– Тьфу, чёрт, – беззлобно ругнулась Ксюня и зашарила рукой по стене, отыскивая выключатель. – Опять напряжение скачет!

– Это не напряжение, Ксения Павловна, это я, – прошептал Горазон и постучал по шкафу, привлекая к себе внимание.

Ксюня подняла глаза к потолку и… метнула в него огромным носком, ощеренным сразу пятью спицами.

– Нечисть паршивая, уходи! – твёрдо сказала Ксюня и попыталась нащупать на столе икону.

– Какая же я нечисть, Ксюня? – обиделся Горазон. – Ты же меня любила, все фильмы мои смотрела!

– Пшёл отседова! – сменив икону на лохматый дастер, Ксюня подпрыгнула и попыталась прихлопнуть Пашку, как будто он был не благородный призрак, а примитивная моль.

Глубоко оскорблённый Паша переметнулся на люстру. Сколько бы не прыгала Ксюня, здесь она его не достанет.

– Йо-хох-хо-хо-хо! – утробно захохотал он, чтобы вызвать у служанки если не страх, то хотя бы уважение.

– Хоть бы прикрылся, бесстыдник, – задрав голову, пристыдила его Ксюня. – Сколькова я привидений видывала, все очень пристойно выглядели, а ты…

– Пардон, мадам! – свесился Горазон с люстры. – Я думал для вас это не принципиально. Но если вас смущает мой…

– Смущает! – замахнулась дастером Ксюня. – Я отродясь такой большой срамоты не видывала!!

– Так смотри! Радуйся! – захохотал Паша.

– Щас свет включу, – пригрозила Ксюня. – Мигом растворишься вместе со своим большим…

Схватив со стола скатерть, Паша обернулся ей и опять угнездился на люстре.

– Мне очень обидно, что ты не рада видеть меня, Ксения Павловна. Никто не рад! – вздохнул Горазон.

– Дык… если б ты настоящий был!

– Я и есть настоящий!

– Ты помер! Шею сломал, – напомнила Ксюня, погрозив Горазону лохматым дастером.

– Вот об этом-то я и хотел поговорить.

– Вот ещё! Буду я с призраками разговаривать! Так и до психушки недалеко.

– Но ты уже со мной разговариваешь.

– Уходи, – Ксюня вдруг заплакала, помахивая на себя дастером, словно веером. – Уходи, окаянный! Я страсть как боюсь всяких Горазонов мёртвых.

– Ксюня, душа моя…

– Видела я твою большую душу! Под скатертью…

– Ксюня, послушай меня! Я скитаюсь между тем миром и этим, потому что кто-то убил меня. Я уйду, как только выясню – кто.

– Пашка, неужто и правда ты?! – всхлипнула Ксения Павловна.

– Я, Ксюня, ей-богу, я!

– Чем докажешь?

– Ды-ды-ды-ды-ды!!! – изобразил Пашка автоматную очередь. И заорал с выражением: – Косой, уходи, я прикрою!! Ну, стреляйте, гады, стреляйте! Что, боитесь Колю Батона?! Ага, суки ореховские, я вам сейчас устрою пипец, кобздец, и групповой секс по-батоновски! Ды-ды-ды-ды-ды-ды!!! – И нежно, с придыханием, полузакрыв глаза, зашептал: – Я люблю тебя, Катя! Так люблю, что хочу, так хочу, что люблю…

– Колька Батон из фильма «У страсти наглые глаза»! Как его Людка любила, как любила! А родила от Косого, дура… А Катька стервозиной оказалась, за бабки Антропологу отдалась, А Батон Антропологу глаза выколол и на Машке-детдомовке с горя женился. А она бесплодная оказалась, ребёночка в коляске от магазина угнала, а Кольке сказала, что сама родила. А Колька в деторождении не хрена не смыслил, поверил, что ребёночек от него, а тут Катька с животом объявилась, люблю, говорит, прими такую, как есть. Колька с расстройства напился, автомат разрядил в небо и к Катьке сбежал… А тут Машку-детдомовку за киденпис… киденпиг…

– Киднеппинг.

– За него, заразу, в тюрьму посадили. А Кольку на разборках с ореховскими сильно в живот поранили, и он из больницы по телефону памятник себе заказал из бронзы, сто метров в высь и пятьдесят в ширь с надписью «Я любил тебя, Катя, в натуре!». Хороший фильм, жизненный!

– Говно. Как и все сериалы. Как я хотел сыграть Гамлета! А играл Батона, Рябого, Хромого, Варёного, Копчёного, Пятнистого, Бархатистого, Колбасистого…

– Хто такой Гамлет?! – всплеснула руками Ксюня. – Хто его помнить?!! Быть – не быть, жить – не жить, выть – не выть, бить – не бить! Шукспир недоделанный, прости меня, господи! А Кольку Батона все знают! А Ваську Варёного вся страна под пельмени с водкой любила!

– Вот именно, что под пельмени с водкой! – вздохнул Горазон. – А ведь искусство – это боль, трепет, полёт души бессмертной…

– Искусство, это когда народу нравится, – перебила его простодушная Ксюня.

– Что с тобой спорить? Пусть будет Васька Варёный, а не «Шукспир», раз народу так нравится, – грустно усмехнулся Паша. – Скажи лучше, милая, ты помнишь тот день, когда меня… когда я…

– Помню. Ты лежал на холодном полу, голова набок, руки вдоль тела, ноги в разные стороны… Я грешным делом, думала, ты всех разыгрываешь. Ну, репетируешь какую-то роль! Так достоверно играл, так достоверно! Лицо бледное, щёки ввалились, и сердце ну ни в одной жилке не бьётся! Но Фрадкин сказал, что ты мёртв взаправду… Уж как я ревела, как ревела! Когда Рябого застрелили, я так не ревела.

– Скажи, Ксюня, ты в тот день на кухне была, с подносами по всему дому носилась, в бассейн заходила. Ничего необычного не заметила?

– Заметила! Гошка, то есть Георгий Георгиевич, вместо виски минералку пил, а морщился как от виски.

– Интересненько. А ещё?

– Полина в бильярдной сильно поссорилась со своей сестрой. Алина кричала, что лучше удавится, чем под своими картинами чужую подпись поставит. А Полина орала, что за такие деньги можно хоть курицей щипаной подписаться.

– Отличненько. А ещё?!

– Нелли под лестницей целовалась с сыном певички Медеи. Терпеть её не могу! Сплошной силикон, ботокс, фонограмма и деньги депутата Овчинникова.

– Детские шалости меня не интересуют. Что ещё?

– Крис в туалете болтал с кем-то по телефону, с пеной у рта доказывая, что к утру у него будет «гвоздь номера» и просил за него миллион долларов. Кажется, с ним согласились, потому что Крис сказал «о’ кей, старик!».

– Мимо, всё мимо. Скажи, помещение, где находится вентиль, при помощи которого спускают воду в бассейне, всегда закрыто на ключ?

– Никогда не закрыто. А чего его закрывать-то? Не деньги, небось, там хранятся. Раз в неделю приходили парни из сервиса, меняли воду, чистили фильтры, убирали, проверяли и уходили.

– То есть дверь никогда не закрывалась? Там нет замка?

– Да почему нет-то? Просто им никто никогда не пользуется. А ключ… он на стенке висит. Так, для проформы. А зачем тебе это, Пашенька?

Закладка:

– То есть дверь никогда не закрывалась? Там нет замка?

– Да почему нет-то? Просто им никто никогда не пользуется. А ключ… он на стенке висит. Так, для проформы. А зачем тебе это, Пашенька?

– Хочу понять, кто воду в бассейне спустил. Я там сто раз нырял, глубина была – хоть с двадцати метров прыгай, а тут… – Паша плотнее закутался в скатерть, почувствовав озноб в несуществующем теле.

– Ой, да кто ж такое злодейство мог совершить?! – всплеснула руками Ксюня и тут же добавила: – Да кто угодно! Завидуют тебе, Паша.

– Завидовали, – поправил её Горазон.

– Ну да, да… Постой-ка, а ведь в тот день дверь в подсобку и правда закрыта была! Совсем память отшибло, у старой! Ида Григорьевна утром приказала все лишние двери закрыть на ключ, потому что в доме будет много постороннего, чужого народу – повара, официанты, музыканты и дорогие гости. Я и закрыла… кладовку, подвал, прачечную…

– И подсобку в бассейне?

– Я всегда исполняю приказы хозяйки, даже если она говорит абсолютную ерунду.

– А ключ? Куда ты дела ключ?! На стену повесила?

– Нет, в карман передника положила. У меня там куча всякого барахла, в том числе и ключи тоже… Матушки мои! – Ксюня схватилась за пухлые щёчки. – А ведь я фартук потом сняла и в кухне на стул повесила! А знаешь, кто на кухне крутился, перед тем как ты насмерть убился?!

– Кто, Ксюня? – затаив дыхание, спросил Горазон.

– Морда! – выпалила Ксения Павловна.

– Башка?

– Точно, Башка! Я грязную посуду на тележке привезла, а он – шасть из кухни, как таракан! Словно я его на месте преступления застукала.

– Этого не может быть, Ксюня. Фёдор Башка был всё время со мной. Сначала он дал мне в морду, потом уговаривал меня не прыгать с высокой вышки. Единственный, между прочим! Даже Ида кричала: «Прыгай!»

– Вот то-то и оно, что единственный, – покачала головой Ксюня. – Подозрительно это. Кто бы начал картину происшествия восстанавливать, так все сразу и вспомнили бы: Федька кричал «Не прыгай!» Да и вообще, тёмная лошадка этот Башка, ой, тёмная! А ключ-то я потом на стенке нашла, соображаешь?! Положила в карман, а нашла на стене!

– И никому ничего не сказала?! – возмутился Пашка.

– Пашенька, миленький, да у меня только сейчас, в связи с потусторонним общением мозги прояснились!! До этого я и не вспомнила ничего, карга старая! А ты меня своими наводящими вопросами… раскрутил.

– Раскрутил… – эхом повторил Горазон. – Скажи, Ксюня, а кто крикнул, чтобы я трюк повторил?

– Не знаю, Пашенька. Моё дело подай-принеси. А кто что кричит, я не знаю.

– Скрываешь ты что-то…

– Вот ей тебе крест, не скрываю! – Ксюня начала так самозабвенно креститься, что Горазон почувствовал тошноту и желание поскорей улететь в сумеречное спокойствие. – Не скрываю! – горячо прошептала Ксюня. – Башка этот – кто? Бес его занет… Ида вечно сирых да убогих привечает. А, может, он уголовник? А, может, ему тебя артисты-завистники заказали?! Он скандал начал, он его и закончил.

– Да не крестись ты! – прикрикнул на неё Пашка. – Тошно мне, голова кругом идёт. К богу хочется, а не можется, потому что помер насильственной смертью, потому что… – Горазон горестно махнул невесомой рукой и ещё плотней завернулся в скатерть. – Федька тут не при чём, – твёрдо сказал он. – Федька всё время со мной был, ошибка это какая-то. Не мог он меня погубить, да и ни к чему ему это. Кто он, и кто я?! – Горазон замолчал, мрачно подумав, что ничем он от Федьки не отличался, в сущности…

Действительно, чем?!

Талантом? Роскошной внешностью? Обаянием?

И где теперь всё это?...

Его тело – видение, душа – тоже видение, потому что так и осталась жалким зелёным росточком, которому не дала расцвести жажда славы и денег.

Паша встряхнулся, как попугай на ветке.

Ксюня, вздрогнув, агрессивно взмахнула дастером, но, опомнившись, отбросила его на кровать и виновато улыбнулась.

– Извини, – смущённо сказала она. – Не хотела обидеть. Скажи, а разве призраки знают не всё и не про всех?

– Многое, но не всё, – отозвался Паша.

– Может, скажешь, где моя серебряная брошка?

– Завалилась за комод.

– А тапочек куда делся?

– Под кроватью твой тапочек!

– А какая завтра будет погода?

– Солнечная. Без осадков, цунами и землетрясений.

– А куда гроб подевался? – осмелела Ксюня. – Где покойница?

– В доме она, в тёмном месте, а в каком – не знаю. Я ж не ясновидящий, так… слегка паранормальный.

– А кто Алинку по голове треснул?

– Не знаю! – заорал Горазон. – Я ж говорю, призрак я, а не маг, дурёха!

– Ой, Пашка-а! – восхитилась Ксения Павловна. – Кому расскажи, не поверят! С призраком разговаривала! Да не с абы каким, а с самим Горазоном!!!

– Сболтнёшь кому, я тебя каждую ночь так веселить буду, не обрадуешься! – пригрозил Горазон.

– Ой, Пашка-а! А автограф можно? – не унималась Ксюня.

– Можно, – проворчал Горазон, и, схватив с комода губную помаду, размашисто расписался на стене.

– Кручу-верчу, я тобой дорожу, – запела вдруг Ксюня, наощупь отыскивая таблетки от давления. – Кручу-верчу, я тобой дорожу…

Пашка полетел вон из комнаты.

– Скатерть! – крикнула Ксюня. – Скатерть, проказник, отдай! Я глаза закрыла, чтоб срамоты не видеть!

Горазон скинул скатерть, и она плавно спланировала, правильно прикрыв прямоугольник стола.

– Я открываю замочек, идёт дело к ночи, не бойся остаться со мной…

Пашка прилетел на первый этаж и внимательно осмотрел дверь в подсобку. Она оказалась закрыта.

Ключа на гвоздике не было.

Можно было запросто нырнуть за эту закрытую дверь, но Горазон не любил «производственных» помещений. Они вселяли в него тоску и комплекс неполноценности из-за недостатка технического образования.

Пашка плюнул на дверь и помадой, прихваченной у Ксюни, нарисовал на ней очень короткое и очень нехорошее слово.

Никчёмная получилась вылазка. Ксюня наплела небылиц про Федьку, напридумывала чёрт знает какой ерунды.

– Кручу-верчу, я тобой дорожу, – тихонько запел он ненавистную песню, и, переместившись в столовую, начал громить там коллекционные статуэтки.

Как он любил эту роль! Только стал от неё уставать…

Завтра в полночь он наведается к Георгию Георгиевичу Гошину.

– Говорю же тебе, жива старуха! Жива! – в сто двадцать пятый раз повторил Славка и для большей достоверности своих слов ударился головой о спинку скамейки. – Я разговаривала с ней! Коньяком поила! Горшок выносила! – Славка ещё пару раз так стукнулся лбом о скамейку, что в глазах вспыхнули искры.

– Я видела её мёртвой, – в сто двадцать шестой раз повторила Лидия, рассматривая безупречный ноготь на мизинце. – Видела!!

– Она мне денег предлагала за то, что я ей булки в склеп буду таскать!

– Не ври! – закричала Лидия. – Зачем ты так цинично и бессовестно врёшь?!

Славка схватил пригоршню земли и начал есть её вместе с еловыми иголками, травой, муравьями и прочей гадостью, которая непременно есть в земле.

– Что ты делаешь?! – выпучила глаза Лидия.

– Землю ем!

– Зачем?!

– Чтобы доказать тебе, что я говорю правду! Крест старуха мне сама подарила, она курила при мне, ела, одеяло просила!

– Врёшь, – упрямо повторила Лидия. – Я видела её мёртвой. Она не дышала, не моргала, не дёргалась, не материлась, не… Прекрати есть эту гадость! Ты сожрёшь всех муравьёв в округе!!

– Скажи, что веришь мне.

– Нет.

Славка зачерпнул особенно грязной, особенно несъедобной земли с жирными, рыжими муравьями.

– Стой! – Лидия ударила его по руке, выбив рыхлую землю. – Вот не думала, что ты такая дура!

– Ага, ты думала, что я воровка, лгунья и убийца. Спасибо, подруженька! – Славка встал на колени и поклонился, ударившись лбом о землю. В желудке противно ныло – то ли от еловых иголок, то ли от муравьёв, то ли от того, что Лидия отказывалась ему верить.

Они сидели на скамейке под елью уже много часов, они досидели до темноты, а ни к чему хорошему не пришли.

– Ты цинично и бессовестно врёшь. Зачем? – начала всё сначала Лидия. – Неужели не проще признаться?

– Не проще! – заорал Славка. – Потому что всё, что я говорю – правда! Правда! Правда!! – Он так ударился головой о землю, что там осталась глубокая вмятина.

– Дура, – сказала Лидия, не оставив шансов на примирение. – Никогда не видела таких дур.

– Сама дура, – огрызнулся Славка, усаживаясь рядом с ней и сплёвывая на землю чёрной слюной. Он вдруг догадался: – Ты можешь позвонить Иде Григорьевне! Ты можешь ей позвонить, и она ответит тебе!

– Я не звоню покойникам! – отпрянула от него Лидия.

– Тогда я позвоню! И передам тебе трубку! – Славка взял телефон Лидии, нажал вызов последнего номера и с удовлетворением услышал длинные гудки. Они прозвучали раз пятнадцать, прежде чем Орлик обречённо сказал:

– Не отвечает. Спит, наверное. Старуха дрыхнет под одеялом в гробу как убитая!

– Она мертва! – вскочила Лидия. – А ты воровка!!

Закладка:

– Мать твою, Орлик, что ты трезвонишь, как пьяный звонарь на колокольне?! Ты обнаружил, где я?! Нашёл?! – раздался в трубке заспанный, недовольный голос старухи.

– Она ответила!!! – заорал Орлик, поднося телефон к уху Лидии. – Ида Григорьевна, это вы?! Скажите, вы действительно подарили мне крест?! Скажите ей, что я не вор! То есть… не воровка!! – Он орал в микрофон, прижавшись щекой к щеке Лидии. – Что она говорит? Что она тебе говорит?!

– Матерится, – ответила Лидия, и, закатив глаза, хлопнулась в обморок.

В трубке яростно ругалась Ида Григорьевна.

– Я жрать хочу!! У меня алкоголя в крови ноль промиль, а никотина и того меньше!! Достаньте меня, мать вашу! Спасите, ядрёна корень, помогите! Сос, сукины дети!!!

Славка отключил телефон и похлопал Лидию по щекам.

– Но почему она выбрала тебя?! – открыла она глаза. – Почему именно тебе призналась, что надула всех?! Ведь Ида тебя совсем не знает!

Рассказать, что старуха «ожила» во время попытки содрать с неё крест, Славка не мог.

– Людям легче доверить тайну первому встречному, чем близким, или родным, – расплывчато ответил он.

Лидия вдруг сорвалась со скамейки и ринулась в глухую темноту леса.

– Ты куда?! – помчался за ней Орлик. – Куда ты?!

– И… ду и… скать!! Ты не представляешь, как я рада, что она дурака валяет! В смысле, что она жива!... Ида обещала оплатить мне учёбу во Франции, купить машину, переселить из двухкомнатной квартиры в трёхкомнатную, и вдруг… скопытилась!!!

– Обещай, что никому не расскажешь!

– Про Францию?!

– Про то, что Ида не скопытилась, балда!

– От балды слышу, но обещаю! – Лидия резко остановилась и зачем-то по-военному отдала Славке честь.

– К пустой голове… – запыхавшись, попытался пошутить Славка.

– У тебя зубы в земле, – улыбнулась Лидия.

– Ужас, – Славка закрыл рот.

– И муравьи в желудке! – Лидия заботливо взяла его под руку и повела в обратном направлении. – Как ты себя чувствуешь?

– Пока ничего, – вздохнул Славка, – но всё может быть. Расстроишься, если я умру?

– Не знаю, – захохотала Лидия. – Ты же не обещала мне учёбу во Франции, машину и трёшку вместо двушки!

Славка обиделся на эту шутку, вырвал руку и размашисто зашагал к пруду.

– Деньги, деньги, всем правят эти паршивые деньги, – бормотал он под нос.

– Скажи лучше, золотые каминные часы тебе тоже Ида Григорьевна подарила? – догнала его Лидия.

– Нет, вот часы я украла! – злорадно сообщил Славка.

– Ха-ха-ха!! Как ты очаровательно врёшь! Куда мы идём?

– В дом! Вряд ли Иду Григорьевну спрятали где-то в лесу. Даже самый сильный мужик не утащит гроб далеко.

– Ты считаешь, она в доме?

– Я считаю, она в каком-то подвале, потому что жалуется на сырость, холод и мышей.

– Сырость, холод и мыши могут быть где угодно, только не в доме Гошиной! – авторитетно заявила Лидия и остановилась как вкопанная.

– А где? Где они могут быть?! – спросил Славка

– Не знаю. Нигде. Ида очень трепетно относилась к содержанию своего дома.

– А конденсат?

– Что?

– Вода на стенах где может быть?

– Нигде! Я же говорю…

– Ладно, всё равно идём в дом. Я уверена, старуха там! – Славка зашагал к дому, не по-женски размахивая руками. – Будем звонить ей, и по звуку мобильного найдём её!

– А вдруг в мобильнике включена только вибрация?! – Лидия бежала рядом, вопросительно заглядывала в глаза, то и дело, хватая его за локоть горячими, требовательными пальцами.

Славка не стал с ней спорить, не стал убеждать, он просто схватил её за руку и затащил в огромные парадные двери.

В доме все спали.

Об этом говорил приглушённый свет, задёрнутые шторы на окнах, и тишина, от которой звенело в ушах.

– Пойдём, проверим подвал, – предложил Славка. – В доме есть подвал?

– Есть. Чистый, сухой и довольно уютный. Там старая мебель, тюки с бельём и яркие лампы на стенах. Вряд ли Ида жаловалась бы на сырость и холод, если бы находилась там.

– А подпол?

– Что – подпол?

– Подпол тут есть?

– Подпол – это место, где кошки писают. В домах такого класса подполов не бывает, только подвалы, – снисходительно объяснила Лидия, но Славка не обратил на её тон никакого внимания.

– Так и запишем: подпола нет, кошкам писать негде, – сказал он, и, остановившись возле комнаты служанки, прижался ухом к двери. – Ксюня с кем-то болтает!

– Не может быть! Она в это время носок вяжет. Огромный и безумно розовый. – Лидия тоже прилипла ухом к двери. – Действительно, болтает! – удивилась она.

– Может, по мобильному? – предположил Славка.

– Нет у неё мобильника. Она считает, что сотовый очень вредит здоровью. Но я что-то не слышу второго голоса…

– И я не слышу!

– Тогда у кого она спрашивает про погоду?

– Блин, ладно про погоду, она интересуется, где гроб, и кто треснул по голове Алину! Может, она на картах гадает?

– Ксюня не гадает на картах! Она считает это большим грехом.

– Значит, старушка чокнулась. Жаль! – резюмировал Славка.

– От всех этих происшествий любой умом тронется, – вздохнула Лидия. – Нужно сказать Фрадкину, чтобы он её посмотрел.

– Великий специалист ваш Фрадкин! Аппендицит от сифилиса отличить не может. – Славка направился вниз по лестнице, туда, где по его мнению находился подвал.

В подвале, действительно, было чисто, тепло и уютно. На стенах горели плоские светильники, кругом теснилась мебель, вышедшая из моды и валялись тюки с бельём.

– Эге-гей! – крикнул Славка. – Ида Григорьевна!

Даже эха не было в этом подвале, – настолько он был тёплым, чистым, уютным и светлым.

– Эге-гей! – весело крикнула Лидия, и, раскинув руки, упала на огромный мешок с бельём.

– А-а-а-а! – заорал мешок и зашевелился.

Лидия, вместо того, чтобы завизжать, как все нормальные женщины, изо всех сил ударила мешок в самое шевелящееся место.

Он затих и обмяк.

– Сволочь, – сказала Лидия, рассматривая покрасневший кулак.

– Кто? – удивился Славка.

– Мешок! Чего он орёт?

Орлик разорвал плотную мешковину.

Лидия с опозданием завизжала.

– Тише, – поморщился Славка. Он терпеть не мог женский визг.

В мешке, с подогнутыми коленками, лежал Феликс Григорьевич. На голове у него красовалась неизменная банная шапочка, дряблые веки были закрыты, а тело не подавало признаков жизни.

– Я убила его?! – ужаснулась Лидия.

– Эй! – Славка потряс Феликса за плечо. – Вы не окочурились, уважаемый?

– Ну вы, девчонки, даёте! – не открывая глаз, простонал старикан. – Мало того, что сели на мой ревматизм, так ещё и вмазали прямо по флюсу!

Левую щёку Феликса действительно украшала внушительных размеров опухоль.

– Что же вы с такими заболеваниями в подвале сидите? – язвительно поинтересовалась у него Лидия.

– А я… это… люблю ночью где попало шастать… Я этот… лунатик! – обрадованно вспомнил он нужное слово, и, открыв глаза, заговорщицки подмигнул Славке.

– Какие разноплановые у вас болезни! И ревматизм, и флюс, и лунатизм! – недоверчиво покачала головой Лидия.

– Возраст! – вздохнул Феликс, даже не думая вылезать из мешка, набитого бельём. – У меня одно заболевание – воз-раст!!

– Что-то не слышала я, чтобы лунатики лазили по подвалам, да ещё с ножовкой по металлу! – сказал Славка, вынимая из безвольной руки старика тонкий металлический инструмент. – Обычно лунатики ходят только по крышам и исключительно налегке!

– Вы, барышня, как-то уж очень хорошо осведомлены в инструментах, – пробормотал Феликс, вжимаясь в кучу нестиранных тряпок.

– Ага! Да тут связка каких-то ключей! – обрадовался Славка, поднимая с пола гроздь тяжёлых отмычек. – Да вы никак на дело пошли, Феликс Григорьевич?! На какое?!

– Вы не имеете права меня допрашивать, – неуверенно возразил старик, ещё больше зарываясь в бельё.

– Не имеем, – кивнул Орлик, – но будем. Что вы здесь делали, милейший Феликс Григорьевич?!

– Болел! Лунатизмом!! – Старикан с вызовом вскинул подбородок, поросший редкой седой щетиной.

– Лунатизмом болеют исключительно под луной, и обязательно налегке! – ласково объяснил Славка и побренчал перед носом у Феликса связкой. – А с отмычками ходят с целью что-нибудь вскрыть! Вы залезли в подвал, хотели куда-то залезть, но услышали, как мы зашли и залезли в мешок! Так?!

– Нет.

– Так! Что вы хотели открыть? Зачем вам отмычки?!

– Да пошли вы! – заорал Феликс, вскакивая на ноги и отдирая от себя белую наволочку с кружевной оторочкой. – Я здесь дома! Ида – моя сестра! А вы кто, пигалицы паршивые?! Что вы тут шаритесь, приличным людям допросы устраиваете?!! – Феликс даже топнул ногой, изображая праведный гнев, и только бегающие глазки выдавали его страх, неуверенность и смятение.

– Да вы никак убийцу Горазона разыскиваете? – захохотал Славка. – Доказательства чьей-то вины откапываете?!

– Разыскиваю! – снова притопнул Феликс. – И имею на это право! Я законный наследник Иды! Это мои деньги! А вот вы что тут делаете, пигалицы парши…

Закладка:

– Все мы тут законные наследники, – осадил его Славка.

Феликс снял войлочную шапчонку и утёр ей лицо.

– Женя, тут какая-то дверь, и она уже вскрыта! – крикнула Лидия из глубины подвала.

Орлик подбежал к Лидии и увидел, что в углу, в неглубокой нише, находится узкая дверца, замок которой варварски вскрыт.

– Вы не имеете права пользоваться плодами моего труда, сикавошки!! – крикнул Феликс, рванул к двери, но увяз в тряпках, и, упав, заорал: – Стойте!! Не смейте без меня лезть в эту дверь!!! Это моя находка, мои деньги, мой убийца!!

Но Славка уже нырнул за тяжёлую металлическую преграду, и Лидия шагнула за ним.

Внутри оказалось темно и прохладно. Тут вполне могли жить мыши и оседать конденсат на стенах. Славка провёл рукой по шершавому бетону. Он был абсолютно сухой.

– Ида Григорьевна! – на всякий случай позвал он.

– Иды тут нет, – проворчал Феликс, успевший прибежать в узкую комнатушку. – А если бы и была, то не ответила бы. Она же помершая!

– А что тут есть? Что вы тут искали, уважаемый? – обратился Славка к нервничевшему старику.

– Ничего! – фыркнул тот и неожиданно признался: – Просто по моим расчётам эта дверь должна выходить в помещение, где спускают воду в бассейне. Со стороны дома дверь в подсобку закрыта на такой надёжный замок, что с напильником и отмычками там делать нечего. А тут… – Феликс развёл руками и опять утёр лицо шапочкой. – Я ошибся. Эта дверь никуда не ведёт. Здесь просто какой-то склад. – Он включил мобильный и осветил длинную узкую комнату, заваленную большими продолговатыми предметами, завёрнутыми в обёрточную бумагу.

Славка рывком разорвал упаковку.

– Фигня там, – поморщился Феликс. – Мазня художественная.

Орлик содрал бумагу, и, скомкав, отбросил в сторону.

То, что он увидел, его поразило…

Фантастический, необыкновенный пейзаж играл тонкими оттенками красок даже в тусклом свете мобильного. Это были горы, небо, деревья, озёра другой планеты, другой цивилизации, а может быть – фантазии из чужого сна.

– Я же говорю, мазня, – проворчал Феликс.

Пейзаж Славку заворожил, заставив поверить в необыкновенный талант автора.

Лидия поспешно стала срывать бумагу с других картин.

Через минуту они оказались словно бы в галерее.

Орлик ни черта не смыслил в искусстве, но понял, что все пейзажи – гениальные. Настолько гениальные, что их можно выставлять в Эрмитаже, Лувре, Художественном музее, или где там принято выставлять полотна гениальных художников?... Или никуда не выставлять, а хранить в частной коллекции за семью замками!

– Это картины Алины! – воскликнула Лидия, присев возле одного полотна. – Точно – они, я видела их на выставке в Доме художника! Почему они здесь? У Алины есть мастерская и специальное помещение, где она хранила свои работы.

– Смотри! – указал Славка в правый нижний угол одного из полотен, где художник обычно ставит свою подпись. – Тут кто-то вытравил подпись!

– И здесь, – удивилась Лидия, указав на другую картину. – И здесь, и здесь… – Она пошла вдоль ряда полотен.

– Везде вытравили! – подвёл итог Славка.

– Вы, барышни, ерундой занимаетесь, – нахмурился Феликс. – Какая разница, что на этой мазне вытравлено?! К делу это отношения не имеет!

– К какому такому «делу»? – очень язвительно спросила Лидия.

– К делу о наследстве, – объяснил старик. – А то вы не по этому делу сюда явились!

– Какой-то вы сильно прыткий, Феликс Григорьевич! Для ваших диагнозов: ревматизм, лунатизм и флюс – ну, очень уж прыткий! А прикидывались дураком и обжорой!

– Я и есть дурак и обжора, – неожиданно согласился Феликс. – Если бы на том дне рождении я не утащил поросёнка с хреном в гардеробную, чтобы съесть его в одиночестве среди шмотья и ботинок, я не пропустил бы такого знаменательного события!

– Значит, вы не присутствовали при гибели Горазона? – прищурилась Лидия.

– Значит, не присутствовал, – подтвердил Феликс. – И это самое большое упущение в моей жизни, после того, как я не женился на Розе Либерман, которая в последствии стала звездой Мулен Руж и наследницей своего французского дядьки-миллионера! Какой же я дурак и обжора! – В порыве самобичевания Феликс так глубоко натянул войлочную шапчонку, что из-под неё остались торчать только длинный нос и небритый подбородок. – Старый пердун я! – продолжил он из-под шапки самокритичные речи. – Козёл, ублюдок, урод недоделанный! – Феликс вдруг изо всех сил тюкнул себя кулаком по войлочному темечку.

– Да не убивайтесь вы так, – пожалела Лидия старика, поправляя на нём шапочку так, чтобы стали видны глаза. – Будет ещё на вашей улице и Мулен Руж и богатая наследница с перспективной еврейской фамилией.

– Когда? – тоскливо спросил Феликс.

– Когда-нибудь.

– А вы за меня пойдёте? Ведь Ида была вашей опекуншей, а, значит, наверняка оставила вам приличные деньги!

– Не пойду. Замужество в мои планы не входит.

– Зачем они стёрли все подписи?! – Славка шёл вдоль картин, внимательно рассматривая каждую, пока не наткнулся ещё на одну дверь: маленькую, узкую, незаметную – цвет в цвет с серыми стенами, и с ерундовым врезным замком.

– Отмычки! – скомандовал он Лидии, и она протянула ему связку железок.

– Ну ты, барышня, прямо как слесарь-сантехник! – покачал головой Феликс Григорьевич, когда Славка без труда открыл дверь.

– Вы бы помалкивали, уважаемый, – посоветовал ему Орлик и тут же пожалел об этом, потому что старик снова тюкнул себя кулаком по темечку и с чувством сказал: «Козёл! Слепошарый придурок!! Такую дверь не заметил!»

За дверью оказалось так темно, что даже свет мобильного не помог. Голубоватая подсветка выхватила только гладкие стены, высокий потолок и стеллажи, хаотично заваленные какими-то предметами.

– Чем-то знакомым пахнет, – прошептал Славка. – Машинным маслом, кажется…

– Да это подземный гараж! – воскликнула Лидия. – Я знаю, где здесь включается свет! – Она куда-то ушла, и через секунду вспыхнула яркая лампочка под потолком.

Свет на мгновение ослепил, заставив зажмуриться. Когда Славка открыл глаза, он… остолбенел, снова зажмурился, и снова открыл глаза, надеясь, что увиденное исчезнет, как зыбкий мираж.

Он не исчез – толстомордый джип, в котором Славка прятался от лейтенанта. Он только стал ещё более материалистичным и осязаемым – Славка потрогал его капот, фары, бампер и зеркало.

– Ты чего? – удивилась Лидия. – Зачем ты его так щупаешь?

Оставалась ещё маленькая вероятность, что Славка ошибся, что это вовсе не тот джип, что он, вжившись в образ блондинки, нафантазировал, преувеличил и перепутал.

Орлик дёрнул дверь на себя, она оказалась открыта: какой дурак будет запирать машину в собственном гараже?..

В салоне, на переднем сиденье, небрежно скомканные лежали его вещи – джинсы, майка, и даже мобильный, который он зачем-то отдал девице, откомандировавшей его на похороны своей троюродной бабки. Чтобы удостовериться, чтобы не дай бог не напутать, Славка понюхал шмотки. Они пахли его дешёвым парфюмом, его потом, его общагой, и его приключениями.

– Чёрт… – Славка попытался не выдать – нет, не удивления! – удара в самое сердце.

Значит, девица-блондинка, красавица – его надула?! Она не уехала к своему эпизодическому таланту Карпову, а находится где-то в доме, иначе как этот джип оказался в подземном гараже?..

Мозги закипали от невероятных догадок и мыслей, кровь стучала в висках, а грудь впервые в жизни сдавило сердечной болью.

– Ты не знаешь, чья это машина? – дрожащим голосом спросил он у Лидии.

– Понятия не имею. А зачем тебе? Тут какие-то мужские шмотки…

– Я знаю! – вдруг вмешался Феликс Григорьевич. – На этой тачке Ида раз в месяц приезжала ко мне с огромным тортом и бутылкой вина, называя это «сестринским визитом».

– Сама?! – поразилась Лидия. – За рулём?!

– Нет, конечно. У неё был водитель «по вызову» – Григорий, кажется, симпатичный такой брюнет лет сорока. Ида с ним страшно кокетничала!

То, что Ида Григорьевна раз в месяц приезжала с тортом, вином и брюнетом, ничего не объясняло Славке, и он еле справился с порывом заявить прямо здесь и сейчас, что он не внебрачная дочь Суковатых, а обладатель этих брутальных мужских вещей. И предъявить этому веские доказательства…

Он еле справился с этим порывом, ценой прикушенного до крови языка и сведённых в судороге кулаков.

– И чего ты так разволновалась? Ничего не вижу тут интересного, – Лидия оглядела гараж, в котором кроме «Лэндкруизера» не было ни одной машины.

– И… я … не вижу… тут ничего… интересного… – деревянным языком произнёс Славка.

– Ты побледнела! Тебе нужно на свежий воздух!! – Лидия нажала на стене какую-то кнопку, и автоматические ворота медленно поползли вверх.

Славке действительно нужно было на свежий воздух, поэтому, поднырнув под массивную створку, он помчался по длинному, плавно поднимающемуся вверх тоннелю. Тоннель вывел на тыльную сторону дома, куда не выходило ни одного окна, ни одной двери. Стена была ровная, словно крепость, а вдоль дороги, ведущей в подземный гараж, росли густые, ровно подстриженные кусты.

Закладка:

Славке действительно нужно было на свежий воздух, поэтому, поднырнув под массивную створку, он помчался по длинному, плавно поднимающемуся вверх тоннелю. Тоннель вывел на тыльную сторону дома, куда не выходило ни одного окна, ни одной двери. Стена была ровная, словно крепость, а вдоль дороги, ведущей в подземный гараж, росли густые, ровно подстриженные кусты.

Славка упал на землю, под куст, вдохнул в грудь ночной воздух, в котором дневной духоты было больше, чем ночной прохлады, посмотрел на далёкие равнодушные звёзды и… зарыдал.

В женском платье это было не стыдным. В женском платье это было естественным и доступным, как почесаться в том месте, где возник зуд.

Слёзы градом бежали по Славкиным щекам, скатывались на землю, удобряя кусты, а он думал, что не плакал со времён своего несчастного, бесприглядного, неухоженного младенчества.

В какую историю он влип?!

Никакой логике, никаким просчётам и объяснениям события, происходящие с ним, не поддавались.

А, может, он просто недоученный дурак, и кто-то играет с ним, как со слепым котёнком?!

Вот почему одним всё – и образование, и воспитание, и деньги, и хорошие гены, (гены – это особенно важно, верил Славка даже важнее, чем деньги); а другим – шиш без красной икры?!

Его родители наверняка были алкоголики, наркоманы, воры, а, может, и того хуже, хотя, что может быть хуже, Славка не знал. Он не пил-не курил, оттого, что боялся дурной наследственности, этих самых «генов», которые могли пустить его жизнь уж совсем под откос. Воровал Славка большей частью от скуки и для романтики, а не по велению испорченной натуры или из желания обогатиться…

Жил себе, никого не трогал, имел скудные развлечения, скудные деньги, символическое жильё, рабочую профессию и неопределённые перспективы, и вдруг – на тебе! – оказался тупой, безвольной игрушкой в чьих-то руках. Поймать бы за наглые пальчики эти самые руки… И в тисочки бы их слесарные, чтобы перстенёчки в крошево, чтобы косточки захрустели, чтобы поняли – нельзя обижать обиженных. Нельзя экспериментировать над сиротами, за которых и заступиться-то кроме старенькой Марьи Вольфрамовны некому.

Ну почему одним – всё, другим – шиш без красной икры?!.

Звёзды сквозь слёзы выглядели как маленькие яркие кляксы. Если на них и есть какая-то жизнь, то не такая несправедливая.

– Эй! – крикнула Лидия, выбежав их тоннеля. – Женька, ты где?!

– Здесь, – отозвался Славка, сел и вытер подолом юбки мокрое лицо.

– Ну ты и бегаешь! Как пацан… Еле догнала. – Она плюхнулась на землю рядом с ним, задрав юбку и обнажив длинные загорелые ноги.

Я и есть пацан, хотел сказать Славка, но опять прикусил до боли язык и ущипнул себя за мускулистую ляжку.

– Я всё раскопаю, – вместо этого со злостью сказал он. – Всё!

– Мы раскопаем, – взяла его за руку Лидия. – И когда бабулька взаправду помрёт, поделим её деньги пополам.

Славка хотел сказать, что плевать ему на все доллары, евро и тугрики мира, но тут со стороны гаража что-то коротко и выразительно хлопнуло.

– Ой, что это? – вздрогнула Лидия.

– Похоже на выстрел из чего-то мелкокалиберного…

– Может, у джипа колесо лопнуло?

– Не лопало, не лопало, а тут взяло, да лопнуло! – скороговоркой проговорил Орлик.

– Там Феликс! – Лидия хотела схватить его за руку, но Славка уже мчался в гараж.

Жирный джип по-прежнему вальяжно занимал полгаража. Натюрморт изменился лишь в том, что на его капоте лежал Феликс Григорьевич и выл, держась за плечо. Из-под старческих пальцев на благородную полировку сочилась кровь, портя дизайн машины и интерьер гаража.

Славка бросился к старику, оторвал от плеча его руку, содрал рубашку и осмотрел рану.

– Царапина, – облегчённо выдохнул он. – Кто в вас стрелял?!

– Я не умру? – прошептал Феликс.

– Умрёте, но не от этого, – Орлик немного его встряхнул, чтобы у Феликса встали мозги на место.

– Я вернулся картинки посмотреть, – прошептал Феликс. – Занятные картинки, забавные… А тут шаги со стороны подвала и – ба-ба-а-ах!!! Плечо обожгло, в глазах потемнело, я в гараж убежал…

– Значит, кто стрелял, вы не видели, – мрачно уточнил Славка.

– Не видел. Но шаги были лёгкие, выстрел неточный, значит, стреляла баба, – проявил чудеса сообразительности Феликс Григорьевич. – Скажите, я точно не умру?!

– В вашем возрасте стыдно бояться смерти! – В гараж, наконец, забежала Лидия.

– Посмотрю я на вас в моём возрасте, – обиделся старик и страдальчески закатил глаза.

Достав из салона аптечку, Славка усадил Феликса, обработал и перевязал ему рану. Старик сидел смирно, следил за ловкими Славкиными руками и пытался заглянуть в вырез его кофточки.

– Я бы на вас женился, – с придыханием сказал он, когда перевязка закончилась.

– Боюсь, это невозможно, – ухмыльнулся Славка.

– Как хорошая девушка, так ничто невозможно!

– Я не девушка, – шепнул ему на ухо Славка и бесстыдно приложил его руку к своему паху.

Феликс отдёрнул руку и начал икать, содрогаясь всем телом.

– Все картины изрезаны! – крикнула Лидия из «галереи». – За нами кто-то следил, увидел, что мы обнаружили полотна с вытравленными подписями, попытался застрелить Феликса, а потом испортил картины!!

Орлик зашёл в длинный тамбур, подсвечивая себе телефоном. Все картины, все восемь полотен, были вспороты одинаковым образом. От правого верхнего угла в левый нижний шёл ровный разрез, сделанный твёрдой рукой. От одинаковости этих варварских повреждений становилось не по себе. Гениальные пейзажи других планет умерли, так и не дождавшись своего места в музее.

Что-то не видывал Славка женщин, которые носят с собой и пистолет, и нож, что-то не слыхивал про таких отпетых злодеек… Если уж кто и следил за ними, то точно не баба. Может, позвать милицию, мелькнула логичная мысль, но вся Славкина сущность, в которой бродили плохие, неправильные гены, воспротивилась этому простому решению.

– Как ты думаешь, всё это связано с исчезновением Иды Григорьевны? – шёпотом спросила его Лидия.

– Это связано с убийством Алины, – отрезал Славка и вернулся в гараж.

– Я не умру, девчонки? – икнул Феликс, лежа на капоте.

– Вы женитесь, – пообещал ему Славка.

– Только не на тебе! – Феликс с ужасом посмотрел Славке в то место, куда тот прикладывал его руку.

– Я рада, что вы это поняли, Феликс Григорьевич. А знаете, что? Давайте-ка, вы поживёте тут, в гараже!

– Что значит, поживу? – Феликс приподнялся на локте и осмотрел гаражные стены, словно прикидывая, пригодны ли они для проживания.

– То и значит, – обрадовался Славка своей гениальной мысли. – Смотрите, вы исчезнете из дома, и убийца подумает, что убил вас. Что он сделает? Вернётся сюда, чтобы избавиться от тела! И тут вы его накроете!

– Чем?

– Тазом! Или вон монтировкой, тут их до фига… Разве вы не герой, Феликс Григорьевич?!

– Герой. А если он не придёт?

– Ну… посидите тут денёк-другой, рану залижите.

– Чем?

– Языком, чёрт вас возьми! Шершавым, розовым языком! Так посидите?

– А что мне за это будет?

– А что надо?

– Наследство!

– Будет вам наследство, если тот, кого вы накроете монтировкой, окажется убийцей Горазона, – вмешалась в разговор Лидия. – Посидите тут, дорогой! И мы узнаем, кто хотел вас убить!

– Хорошо, посижу, – согласился старик, состроив мученическую гримасу. – Только принесите мне много еды, много вина и снайперскую винтовку из кабинета Андреаса Васильевича.

– Принесём! – в один голос закричали Славка и Лидия, но Славка тут же уточнил: – А кто такой Андреас Васильевич?

– Пятый и последний муж Иды Григорьевны, с помощью которого она так сказочно разбогатела, – охотно пояснила Лидия. – Он умер давным-давно, хотя был моложе Иды на двадцать лет.

– У Андреаса денег было до хренища, – с неприязнью сказал Феликс. – Он в Америке до перестройки жил и по всему миру курорты буржуйские держал, олигофрен сраный!

– Олигарх, – поправила Лидия.

– Олигофрен, – упёрся старик, перебираясь с капота в уютный салон джипа. – О покойниках или правду, или никак. – Он уселся на переднее сиденье, натянул на лицо свою харизматичную шапочку и вдруг заливисто захрапел.

– Во, нервы! – поразился Славка.

– Возраст, – вздохнула Лидия.

Взявшись за руки, они побежали вон из гаража по гулкому, длинному тоннелю.

В доме их поджидал сюрприз.

В столовой стоял такой грохот, что дрожали напольные вазы в холле.

– Что это?! – испугалась Лидия.

– Что это?! – высунулся из-за угла бледный от страха Евгений Суковатых.

Подёргав массивную дверь, которая оказалась закрыта, Славка припал глазом к замочной скважине. В принципе, Орлик ко всему был готов в этом доме, но увиденное его удивило.

– Вы не поверите, но там статуэтки сами по себе летают и о стены бьются… – сообщил он.

– Не может быть, – твёрдо сказала Лидия.

– Быть не может, – пробормотал Суковатых, попытавшись приобнять Лидию, за что получил от Славки сильный удар по печени.

Закладка:

– У кого есть ключи от твоей комнаты?

– У Ксюни. Больше ни у кого!

– Ксюню уволил Георгий Георгиевич.

– Значит, ключи от всех помещений находятся у неё в комнате, на специальной доске. – Крис побледнел и закрыл глаза. – А это означает…

– Что теперь доступ к ключам есть у каждого, кто находится в доме! – весело закончил за него Славка.

– Кто-то хочет меня подставить, – прошептал Крис. – Посадить!

– Кто-то хочет спаси свою шкуру, – успокоил его Славка, похлопав по плечу. – Раз компьютер украли, значит, там действительно есть подсказка!

– А, может, это не убийца украл? Может, кто-то очень хочет заработать бабкино наследство?!

– Может быть, – кивнул Славка. Эта простая мысль так ему не понравилась, что во рту стало горько. – Скажи, где фотокамера, которой ты делал снимки?

– Я перегрузил фотографии в компьютер, камеру почистил и подарил Нелли. Я не мог ей больше пользоваться! Она напоминала мне о… – Крис упал в кресло и закрыл руками лицо.

– Значит, фотографии есть только в ноутбуке, – упавшим голосом сказал Славка.

– Только в ноутбуке, – эхом повторил Крис.

– И какая-то скотина получит старухины отели только потому, что догадалась спереть твой компьютер?!!

– Только поэтому…

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Только Лидию. Она одна знала, что в моём ноуте есть эти фотографии! – Крис отнял от лица руки и вопросительно посмотрел на Славку.

Орлик показал Крису кулак.

– Лидку не тронь. Она со мной всё время была.

– Точно? Ты… уверена?

– Кажется, мобильник трещит, – буркнул Славка вместо ответа.

Мобильный действительно вибрировал у Криса в кармане, причём, давно и очень настойчиво.

– Слушаю, – ответил Крис таким голосом, будто был уверен, что ему звонят из прокуратуры.

Минуты две он молчал, потом покраснел, выкрикнул «Что?» и уронил телефон, словно его ударило током.

Славка поднял трубку, но в динамике уже звучали короткие гудки.

– Поклонницы домогаются? – хмыкнул Орлик.

– Полина… – прошептал Крис. – Она сказала, что застрелит Лидию, если папа к ней не вернётся…

– Что?! – не понял Славка смысл сказанного. – Что ты сказал?!

– Моя мачеха взяла в заложницы Лидию! Она грозится её застрелить, если мой отец к ней не вернётся!!! – проорал Крис визгливым фальцетом, вырвал у Славки мобильник и с размаху швырнул его в плакат со своим изображением.

Суицидные намерения Полины носили волнообразный и нестабильный характер. Как только она захлопнула за собой дверь спальни, ей вдруг пришло в голову, что неплохо было бы позвонить журналистам, выйти в прозрачном пеньюаре на балкон, облить себя бензином, закурить и посмотреть, что из этого получится.

– Ну и чего вы этим добьётесь? – возмутилась Лидия. – Во-первых, здесь первый этаж, во-вторых, вы можете выкурить пачку сигарет, но так и не воспламениться, в-третьих – где вы возьмёте бензин? И, наконец, в-четвёртых, если всё пройдёт хорошо, и вы благополучно вспыхнете, то представляете ли вы, как выглядит сгоревшее тело?! Хотите, чтобы ваши обуглившиеся останки появились в жёлтых газетах?!

– Тогда я вскрою себе вены, – вскинула золотоволосую голову Полина и направилась в ванную. – Принеси мне нож, бритву… или чем там вены вскрывают, – обратилась она к Лидии, словно к прислуге.

Лидии надоело отшучиваться, и она молча протянула Полине медицинский скальпель, невесть как оказавшийся среди предметов косметики.

– Не хочу резать вены, – отпихнула скальпель Полина, и, присев на край ванны, сказала со слезами в голосе: – Хочу жить долго и счастливо.

– Вот это правильная жизненная установка, – обрадовалась Лидия, предвкушая возможность уйти из этой душной и насквозь пропитанной фальшью комнаты.

– Да что бы ты понимала в жизненных установках! – всхлипнула Полина и залилась слезами. – Тебя мужчины бросали?! Уходили, оставив записку «Прощай! Не твой ГГГ»?!

– Нет, – пожала плечами Лидия. – Таких ужасных записок мне никто не оставлял.

– Вот то-то же! – с новой силой зарыдала Полина, размазывая по лицу тушь, тени, тональный крем и пучки нарощенных ресниц. – Ты маленькая соплячка, и тебе невозможно понять, что значит «Не твой ГГГ»!

– Да, я маленькая соплячка, и мне невозможно понять… – Лидия уже миллион раз прокляла себя за решение спасти Полину. Пусть бы самоубивалась сколько угодно, всё равно у неё ничего не вышло бы.

– Застрелюсь! – вскочила Полина. – Да, застрелюсь прямо в сердце! – Она побежала в комнату, заметалась среди мебели, как подстреленная лисица, выхватила из стоявшей на комоде шкатулки маленький пистолет и приставила его к виску.

– Это не сердце, – поморщилась Лидия. – Вы хотите, чтобы вылетели мозги?

– Он изменял мне, – сказала Полина, держа пистолет у виска. – С медсёстрами, с клиентками, с проститутками, и даже с моей сестрой Алиной! – Её палец на курке дрогнул, она отвела дуло от головы и почесала им под подбородком.

– Вы знали?! – поразилась Лидия. – Знали, что дядя Гоша спит с вашей сестрой?!

– Знала?! – захохотала Полина и помахала пистолетом в воздухе. – Да я сама подстраивала им свидания, чтобы он только не шлялся на стороне! Я крутила этой парочкой как хотела – ссорила, мирила, сводила с другими любовниками и опять возвращала друг другу, поддерживая огонь страсти. Я делала это, чтобы Гоша оставался в семье, понимаешь? Вроде бы и гуляет, но при этом в семье!!

– Как это бессовестно с вашей стороны, – возмутилась Лидия.

– Всё было под контролем, пока эта дура Алина не забеременела, – не слыша её, продолжила свой рассказ Полина. – Она пришла ко мне месяц назад и заявила, что рассчитывает не только на половину акций наших клиник, но и на моего мужа.

– Как?! Вы знали?! – ахнула Лидия. – Знали, что Алина беременна и хочет заполучить для своего ребёнка не только отца, но и его деньги?!

– Только не надо делать из этого выводы, что это я ударила Алину поленом по голове и спихнула в пруд! – Полина сунула дуло в рот и закрыла глаза.

– Я так не думаю! – заверила её Лидия. – Никто так не думает! Постойте, если вы выстрелите себе в рот, вам разнесёт полчерепа, и на красивый посмертный снимок нельзя будет расчитывать!

– Кто сказал, что я выстрелю себе в рот?! – открыла глаза Полина и вдруг захохотала: – Да я лучше укокошу всех вокруг, чем нанесу вред собственной внешности! Знаешь, что я думаю?!

– Что?

– Ты тоже спала с моим мужем!

– Бред!

– Спала, спала, я это вижу по твоим блудливым глазам, по твоему гладкому лбу, в котором наверняка литр ботокса, и по твоей груди, в которой напиханы силиконовые протезы! Скажи, он делал тебе операции, а ты за это спала с ним?!

– Чушь! – от возмущения Лидия стукнула кулаком по столу. – Вы сумасшедшая! Мне всего двадцать один год, у меня свой лоб, своя грудь, и я плевать хотела на вашего потасканного ГГГ!

– Тогда откуда ты знаешь, про беременность Алины? – Полина нацелила пистолет Лидии в лоб. Может, он был не заряжен, может, это вообще была пластмассовая игрушка, но у Лидии подкосились ноги и она села на убранную сиреневым шёлком кровать. Никогда смерть не смотрела ей в лицо так близко и выразительно.

– Я случайно подслушала разговор! Я, честно, никому ничего не сказала!.. Уберите оружие!!!

– Нет! Я буду держать тебя на мушке, пока мой ГГГ не вернётся!

– Вы так любите мужа? – в надежде на человеческие чувства в этом сумасшедшем, взбалмашном существе, спросила Лидия.

– Люблю?! – захохотала Полина. – Да, он мой кошелёк, моё положение в обществе, он – вся моя благополучная, безбедная жизнь! Он моё – всё!! Идите, захомутайте известного, богатого человека, когда у вас за душой ни денег, ни образования, ни воспитания! Знаете, сколько на него было охотниц?!

– Не знаю! – закричала Лидия. – И знать не хочу! Уберите оружие и отпустите меня! Можете облиться бензином, вскрыть вены и пусть себе пулю в лоб, а меня отпустите!!!

– Не могу, – улыбнулась Полина. – Ты слишком много разнюхала, маленькая соплячка. – Она взяла телефон, валявшийся в кресле, и одной кнопкой сделала вызов. – Крис, – сладким голосом пропела Полина, – Крис, детка, передай всем, кому можешь, что если мой ГГГ не вернётся, я застрелю малолетку Лидию, которую опекала старуха. Ха-ха! Вот скандалище-то будет! Ха-ха-ха!!!

Что-то Пашке было паршиво.

Мучили фантомные боли в сердце, желудке и мочевом пузыре.

А ведь при жизни он на здоровье не жаловался!

Полночь должна была наступить вот-вот, а настроения заниматься земными делами не было. «Не в образе» – так, кажется, называлось это у актёришек средней руки.

Вспомнив о своём прижизненном статусе гениального актёра, Пашка приободрился, встряхнулся и заставил свои внутренние органы отмереть.

Полночь должна вот-вот наступить.

Волшебное время!

Любимая роль. И сам себе ражиссёр.

Горазон шарахнулся на кухню, но, не найдя там ничего, чем можно обозначить своё присутствие, решил заняться делами без шумовых эффектов.

Закладка:

– Извините… Я обещаю подумать!

– Стреляй, кукушонок!

– Отойдите подальше! Лягте на пол! Прижмитесь!!

– Ну?! Почему не стреляешь?

– Думаю.

– Я отошла! Легла! Прижалась! Ну?! Почему ты не стреляешь?!

– Думаю…

– Орлик, я тебя удушу.

– Если выберетесь, Ида Григорьевна. Это дверь гораздо мощнее, чем мой пистолет. Боюсь, убить из него человека гораздо легче, чем выбить замок.

Дыхание за дверью затихло. Шорох прекратился.

– Эй! С вами всё в порядке? – на всякий случай уточнил Орлик.

– Мне б твою пукалку, кукушонок, уж я бы расстреляла эту проклятую дверь! – во всю мощь своих лёгких проорала старуха.

– Не смейте называть меня кукушонком! – топнул Славка ногой. – Не смейте намекать, что я ничего не умею и не могу!! – Он забегал возле двери, размахивая пистолетом. – Вы богатая, старая дура! А я молодой, перспективный токарь! Я всё могу! Всё умею! Я почти распутал дело Горазона! Почти… Где ключи от этой двери?

– У Ксюни, – довольно смирно сказала старуха. – Все ключи всегда у Ксюни.

– А вот и нет! – торжествующе заорал Славка. – Они у меня!! Они… Вот они! – Он выдернул из сумки Брагиной связку ключей и потряс ею над головой. Никакой гарантии, что хоть один ключ подойдёт к железной двери, не было. Был только один маленький, ничтожный шансик – и то, если соображения Славки оказались верны. Он выбрал самый большой, самый «бородатый» ключ, вставил его в замок, трижды перекрестился и… открыл дверь.

Ида Григорьевна лежала на полу, плотно прижавшись щекой к бетону. Её шикарное платье, изрядно потрёпанное, сдувшимся парашютом обрамляло сухую фигуру.

– Ты просто придурок, кукушонок, – прошептала старуха. – Зачем расстреливать дверь, если у тебя есть ключ?!

– Не смейте называть меня вонючей кукушкой! Я Вячеслав Иванович! Да!

– Ух, ты! Иванович! Молодой и перспективный?! Кукушонок ты и есть кукушонок! Подкидыш! – Ида Григорьевна вдруг вскочила и так быстро понеслась в дом, что Славка рта не успел открыть.

– Стойте! – побежал он за ней. – А гроб?! А одеяло?! А поговорить?!

Подхватив подол белого платья, старуха неслась вперёд, сшибая с пальм листья.

– Стойте! – орал Славка, с удивлением понимая, что не может догнать столетнюю спринтершу. – В доме заложники! Раненые! Трупы и призраки! Подложные документы! Вы должны во всём разобраться!!

В три прыжка преодолев лестницу, Ида залетела на второй этаж, ворвалась в какую-то комнату и закрылась на ключ.

Славка, налетев на закрытую дверь, обессилено сполз по стенке.

– Слышь, Орлик, – прохрипела старуха, – как ты думаешь, меня никто не увидел?

– Думаю, нет. Я сам-то вас не очень-то рассмотрел.

– Отлично, Вячеслав Кукушонович! Закажи мне в японском ресторане тройной обед, литр сакэ и танец живота.

– Танец живота – это другой ресторан.

– Делай, что я говорю! Все разговоры потом!

– Но…

– Обед! Водку! Курево! И турецких девок для разугреву!

– Вам не интересно, что происходит в доме? – Была ещё маленькая вероятность, что старуха шутит…

– Только попробуй, проболтайся кому-нибудь, что я жива! В полночь назначь всем встречу в бассейне. Придумай причину, повод, но знаю что… Эй, почему ты молчишь?

– Вы рекомендовали мне много думать.

– И что ты думаешь?

– В полночь я скажу вам, кто убил Горазона, и стану вашим наследником.

Ида Григорьевна захохотала. Она хохотала громко, заливисто и оскорбительно весело.

Очевидно, старуха держала Славку за дурака и выскочку.

Орлик сплюнул под ноги, зажал драгоценную сумку под мышкой и пошёл в свою комнату.

Переодеваться в мужчину.

– Финита ля комедия, – бормотал он под нос единственное знакомое ему французское выражение. – Финита! Ля! Комедия, блин!!!

Паша Горазон не находил себе места.

До полуночи оставалось больше восьми часов, – или градусов, или тонн?! – он совсем запутался в этих мерах времени, веса, длины и человеческих ценностей.

Тоска брала Пашку за сердце, когда он думал о том, что до полуночи ещё целая вечность, а последний штрих в его расследовании ещё не поставлен. Можно было попробовать нарушить все законы природы и явиться в дом среди ясного дня, только получится ли?..

Смертельный трюк для призрака. Головокружительный и вопиюще наглый. Но если при жизни он делал такие трюки, почему бы не попробовать после смерти?!

Ведь это была лучшая его роль. Последняя и любимая.

Эх!!! Была не была, как говаривал старина Гамлет…

И Пашка, сделав неимоверное усилие над собой, виртуозно преодолел границы света и тьмы, реальности и сумеречного пространства.

– Жжёшь, Пашка, – похвалил он себя, с грохотом приземляясь на подоконник. – Только чересчур громко.

За стеклом Ида Григорьевна Гошина руками ела кальмаров, фаршированных рисом, и отпивала суп из тарелки жадными большими глотками. Она сидела в кресле с ногами, и её сухое тельце скрывал атласный халат.

– Ида Григорьевна! – радостно закричал Паша, заколотив по стеклу руками и напрочь забыв, что окно для него не препятствие. – Душка! Голубка! Нашлась, старая грымза! Вот радость-то!! Вот радость-то! – повторил Горазон, найдя эту фразу интонационно недоработанной.

Гошина потрясла пальцем в ухе, словно в него попала вода, и продолжила лакать суп.

Пашка с лучом света проник в комнату, и, зацепившись за гардину, повис, раскачиваясь, словно на турнике.

– Суки-японцы забыли в суп ложку покласть, – чудовищно выразилась Ида Григорьевна. Отодвинув тарелку, она вдруг резво вскочила и задёрнула шторы на окне, занавесив его вместе с Пашкой. Пашка сразу понял недостаток своего дневного явления – его просто не видно!

Шторы были пыльные, и он чихнул.

– Суки-японцы морскую капусту с песком жрут, и мне такую же кушать впаривают, – продолжила ворчать Ида, употребляя невиданные обороты.

Паша опять чихнул. Вот уж не думал он, что какая-то пыль может раздражать его призрачный нос!

– Да какая японская сука чихает? – огляделась старуха.

– Я не сука! – заорал Пашка. Он выбрался из-за шторы и на максимальной скорости трижды облетел Иду Григорьевну, чтобы она хотя бы ощутила движение воздуха.

– Кто не сука? – резво завертев головой, с чрезвычайным интересом спросила старуха.

– Я! Горазон!! – Пашка любовно потрепал её по лысому, сморщенному затылку.

– Я знала только одного Горазона, но он был порядочной сукой! – продолжила вертеть головой Ида, словно не могла разглядеть комара, который пищал над ухом.

– Почему? – Пашка обиженно плюхнулся на кровать, поверх шёлкового покрывала. – Почему Горазон был порядочной сукой?!

– Доход свой от меня скрывал, – начала загибать пальцы старуха, – в мобильнике на мой звонок поставил «гав-гав», на фотографиях мне подставлял рожки, пальто не подавал, из машины выходить не помогал, спал, сволочь до четырнадцати ноль-ноль, а ложился с рассветом, на съёмки всегда опаздывал, за что я пендюли получала, мясо ел только средней прожарки, рыбу мне за батареи сувал, гадость, носки в гостях зачем-то снимал и на вешалку для шляп вешал, а ещё, сука такая, всё время рассказывал один и тот же тупой анекдот:

– Ты молока купил?

– Я?! Молокаку?! Не пил!

И ржал над ним в одиночестве!!

– Хватит! – замахал невидимыми руками Пашка. – Сдаюсь! Признаю, что я ничем не лучше повара из японского ресторана, который подаёт суп без ложки, а морскую капусту с песком! Сдаюсь, дорогая Ида Григорьевна!

Ида опять потрясла в ухе пальцем и огляделась.

– Пашка, ты, что ли, жужжишь? – осторожно спросила она.

– А то кто же? – Горазон позвенел китайскими колокольчиками, висевшими у изголовья кровати.

– А чего среди бела дня припёрся? Ты же призрак!

– И после смерти есть место подвигу. Я смог преодолеть законы природы и явиться днём! Одна беда – меня совсем не видно.

– Раздолбаем был, раздолбаем остался, – проворчала старуха. – Придумал тоже – являться днём!

– Вы мне не рады? – обиделся Пашка.

– Носки где повесил?

– Я без носков.

– А как я узнаю, что это ты, а не какой-нибудь самозванец?

Пашка задумался. Ида Григорьевна была не из тех, кто верит на слово.

– Пощупайте меня, – предложил он. – Что ж вы, на ощупь меня не узнаете?

Гошина протянула руки и пошла вперёд, ощупывая пространство перед собой, словно слепая. Пашка завис у неё на пути, вытянувшись по струнке.

– Щекотно! – захихикал он, когда скрюченные пальцы старухи коснулись его груди.

– Рука, рука, грудь, живот, ой… Что это?

– А-а! – заорал Горазон. – То самое…

– Неплохо. Зад, ноги, ага, наклонись!

– Нет!!!

– Передом наклонись, балбес, я лицо потрогаю. Как же я тебя без лица опознаю?

Зажмурившись, Пашка подставил под старухины пальцы лицо.

– Вроде похож! – Она вцепилась холодными пальцами в его нос.

– Пуштите, – прогундосил Горазон.

– Зачем явился?

– Рашштавить все тоцки над «ы».

– Есть что расставлять?

Закладка:

– Есть что расставлять?

– Ешть! Я рашледовал, расспрашивал, пугал, шантажыровал…

– Ага! – Ида отпустила его нос и вытерла о халат руку. – Значит, ты знаешь, кто сделал так, чтобы ты свернул себе шею?!

– Если ответите на пару вопросов…

– Я?!

– Есть вопросы, на которые ответить сможете только вы!

– Я отвечу, Пашка, отвечу. Но пообещай одну вещь.

– Для вас, мой дорогой спонсор, могу обещать всё, что угодно!

– Если найдёшь неоспоримые доказательства чьей-то вины… пожалуйста, передай их белобрысому пацану, который рядится в женские тряпки.

– Зачем? Насколько я знаю, тот, кто назовёт имя убийцы, может рассчитывать на все ваши деньги!

– Ты сделаешь то, о чём я прошу?

– Странная просьба.

– Сделаешь?!!

– Хорошо. В конце концов, я вам всем обязан. Даже своей героической и загадочной смертью.

– Задавай свои вопросы, стервец. – Ида Григорьевна легла на кровать, закинула ногу на ногу и безмятежно и завораживающе стала трясти сухой, костлявой ступнёй.

Пашка переместился на люстру, подтянул к подбородку колени и с трудом вспомнил первый вопрос.

– Кто вас украл?

– Понятия не имею. Я очень крепко сплю, ты же знаешь. Меня можно в Африку увезти, если я заснула на сытый желудок! – Ида так выразительно посмотрела на люстру, что Пашка засомневался в своей невидимости. Он вдруг плохо себя почувствовал и чуть не свалился вниз, его удержало лишь то обстоятельство, что в случае падения, он оказался бы со старухой в одной кровати.

Впрочем, ему и при жизни с ней становилось плохо, и при жизни он боялся загреметь к ней в постель, тем более что пресса издевательски долго муссировала слух, будто Пашка расплачивается с престарелым спонсором, продюсером и другом – натурой.

– Зачем вы устроили свои похороны?

– Разве это не весело?

Вот в этом была вся она! «Разве это не весело?!»

Пашке так захотелось вылить недоеденный суп ей на голову! И растереть по лицу морскую капусту с песком!

– Что вас связывает с Башкой?

– Только рыбалка! Он возит меня на какую-то реку и насаживает на крючок моего спиннинга огромных осетров. Я делаю вид, что верю, будто в мелких речушках водятся осетры, а он безумно счастлив, что ему удаётся меня провести!

– Вы знаете, что у Фёдора есть двойник?

– Что такое – двойник?

– Человек, как две капли воды похожий на Фёдора.

– И это не Фёдор?!

– Да нет же!

Иногда Ида становилась непроходимо тупа.

– А кто?

– Я у вас хотел спросить – кто!

– Фёдор мой давний приятель, который раз в год нанизывает осетров на мою удочку. Ты непроходимый тупица, Пашка! – Ида Григорьевна даже сделала попытку повысить голос, но перешла на длинный зевок. – Последний раз осётр был нафарширован зеленью и грибами! Милейший человек этот Фёдор! Эх, была бы я помоложе, я бы этого осетра с грибами… – Она опять подавилась зевком. Глаза у старухи слипались, язык заплетался.

Нужно было успеть спросить главное.

– Кто порекомендовал вам Милу Брагину?

– Никто. Она сама откликнулась на объявление в газете «Требуется преподаватель французского языка».

– Как?! Вы взяли на работу человека без рекомендации?!

– Какую работу, Паша?! – Ида всё же приподнялась на локте и огляделась по сторонам, пытаясь рассмотреть, хотя бы контуры Горазона. – Какую работу? Нет, я, конечно, платила Брагиной, но французский мне на фиг не нужен! Вижу – девчонка молоденькая, скромная, бедная, дай, думаю, помогу в жизни устроиться. Лучше бы, конечно, чтобы это был молодой, скромный и бедный парень, но… уж что бог послал.

– То есть, вы пригласили к себе репетитора просто, чтобы облагодетельствовать его?! – взбесился Пашка.

– Её, – поправила Ида. – Но лучше б его.

– Мама, – схватился за голову Горазон. – Ма-ма! Вы ходячая катастрофа, Ида Григорьевна!

– Где твои носки, вонючка? – без малейшего почтения к потустороннему статусу Пашки, спросила старуха. – Почему ты шляешься, в чём мать родила?

– Тут не нужны носки. Тут ничего не нужно, кроме спокойствия, умиротворения и знания, для чего ты жил и ради чего умер, – пробормотал Горазон.

– И для чего ты жил, Пашка?

– Для радости! К сожалению, только для собственной…

– А для чего помер?

– Чтобы понять, что неправильно жил.

– Зануда ты, Пашка, голожопая. Я знаю, для чего ты жил, но пока не скажу.

– Так уж и знаете! – захохотал Пашка. – Так уж и не скажете! У-у-у-у! – Он вихрем пронёсся по комнате, приводя в движение занавески и наделав сквозняк.

– Вонючка прозрачная! – Старуха забегала глазками по стенам, стараясь рассмотреть источник ветра и сквозняка.

– Старая выдумщица!

– Ой-ё-ёй, ветер северный, недоделанный! Хочешь, договорюсь, чтобы тебе дали роль дырки в носке? Или ветра в поле? Хочешь погонять в кадре жухлую листву?!

– Только если жухлой листвой будете вы, дорогая Ида Григорьевна! – Он всё-таки вылил на неё суп, и морскую капусту по физиономии размазал. Ида невозмутимо утёрла лицо рукавом и злорадно сказала:

– Это всё, на что ты способен, горазонина летучая?

Горазонина! От возмущения Пашка утратил ориентацию в пространстве и врезался в огромное зеркало на стене. Зеркало покачнулось и собралось сверзнуться с насиженного годами места, но Пашка – ох, не любил он, когда зеркала бились! – Пашка подхватил это зеркало, и, протаранив им разбившееся со звоном окно, целёхоньким вынес на улицу.

Как это было шикарно – летающее зеркало, в котором отражался дом, лес, солнце и небо! Зеркало пускало огромного зайчика, который скакал по лужайке как бешеный.

– Ты помнишь, что обещал мне, если найдёшь доказательства? – донёсся до Пашки голос старухи.

Горазон захохотал и пошёл нарезать круги вокруг дома.

Он ей покажет горазонину!!!

– Продам дом, сукин ты сын! Вместе с тобой!! Втридорога уйдёт с чудесами!!! – орала, высунувшись в разбитое окно, Ида Григорьевна, наблюдая, как её любимое зеркало в бронзовой раме со свистом проносится мимо. – Прекрати безобразие! Отдай раму хотя бы! Раму отдай, стервец, ей двести пятьдесят лет!!!

Славка смывал косметику, сдирал с себя женское платье, и было ощущение, что он смывает и сдирает всё это вместе с кожей. Он даже поймал себя на мысли, что ему очень жаль расставаться с этой бесшабашной блондинкой, которой он был в течение нескольких дней. Говорят же, что в каждой женщине есть немного мужского, а мужчине – немного женского. Славка так полюбил в себе это «женское», – эти ужимки, это кокетство, этот приглушённый, с придыханием голосок, эту мягкость и даже некоторую стыдливость, – так полюбил, что просто взять и содрать с себя всё это вместе с платьем оказалось немыслимо трудно.

Впрочем, именно благодаря тому, что побывал в женской шкуре, он почувствовал себя другим человеком. Более решительным, более волевым и даже в большей степени разбирающимся в людях. Такой человек не пошёл бы грабить коттедж, такой человек попробовал бы поступить в институт. Или сдать кровь в пункт переливания крови. Или спасти тонущего ребёнка, а лучше – сразу всю тонущую семью. На худой конец, такой человек помог бы бабушке перебежать дорогу на мигающий зелёный… В общем, другим человеком стал Славка Орлик.

– Прощай! – помахал он своему отражению в зеркале. – Стоило совсем недолго побыть бабой, чтобы полюбить всё человечество!

Чтобы вспомнить ощущение сильных мышц, Славка десять раз отжался от пола, пробежался на месте трусцой и…. вдруг понял, что одеть ему решительно нечего. Джинсы и майка остались в джипе.

Пришлось снова натягивать юбку. Без макияжа и хвостика выглядел Орлик как…

Плохо он выглядел! Ни мужик, ни баба. Таких принято бить и называть неуважительными словами. Ну ничего, ему бы только до гаража добежать, а там он снова станет стопроцентным Орликом, хоть и трансформировавшимся в благородно-романтическую натуру.

Чтобы не заморачиваться каблуками, Славка решил сбегать в подземный гараж босиком.

На улице светило яркое солнце.

По зелёной лужайке бежали братья Архангельские. Их розовощёкие лица были одинаково напряжены, а телодвижения синхронны, словно зеркальные отражения. На этот раз братцы разминались как-то очень уж интенсивно – не размеренно и спортивно, а немного панически. Они мчались, словно за ними неслась стая волков. Славка не сразу понял, что братья бегут к забору с явным намерением штурмовать его нешуточную высоту.

– Эй, парни! – крикнул им Славка. – Куда торопимся?! От кого бежим как Гитлер под Полтавой?!

На его окрик хоккеисты набрали скорость, безуспешно попытались открыть калитку, закрытую на кодовый замок, но, побившись, как рыбы об лёд, решили прыгать через забор.

– Стойте, гады! – закричал Орлик. – Крысы хоккейные!! Стойте! – Он бросился к братьям, но наступил на что-то острое и запрыгал на одной ноге, схватившись за глубокий порез на пятке, из которого хлынула кровь.

– Стойте! – закричал женский голос с крыльца. Обернувшись, Славка увидел на пороге дома бледную, с трясущимися губами, Милу Брагину. Брагина хаотично размахивала перед собой руками, словно отгоняла атакующий её рой мух. – Из-под земли достану!! Вы не можете так поступить! – истерично кричала она.

Закладка:

Один Архангельский немного пригнулся, другой вскочил ему на плечи и попытался сигануть через кирпичную стену. Славка, успевший на одной ноге допрыгать до них, нарушил целостность акробатического этюда, дёрнув нижнего брата за ногу. Пирамида рухнула, но Орлик тут же получил пинок в челюсть. Челюсть хрустнула и ушла вбок, словно Кубик Рубика.

Рот перестал закрываться, пятка кровила, а юбка запуталась между ног, лишив Славку возможности точно и быстро реагировать на удары, которые посыпались на него со всех сторон.

Кроме того, мимо вдруг пролетело зеркало величиной с ледовый каток. Оно летело непринуждённо, словно бумажный самолётик, и явно целилось в эпицентр драки.

Славка ничего не понял. Вроде бы, зеркала не должны летать…

– Ва-ва ква-ма-ма, – как мог, выразил своё удивление Славка, чувствуя нестерпимую боль в выбитой челюсти.

Братцы прекратили свои упражнения в боксе и замерли, как вкопанные. Зеркало, отразив их перекошенные ужасам лица, сделало пируэт в воздухе и ослепило братцев большим солнечным бликом. Архангельские громко взвыли и беспорядочно полезли на кирпичную стену.

– Опля! – сказало вдруг зеркало и поддало одному из братцев бронзовой рамой под зад. Братец упал на землю, закрыл руками голову и отчего-то горько посетовал на политику:

– Кит-тайцы… дошли до Москвы…

Второй братец не стал дожидаться атаки, он свалился с забора, домчался до леса и, сломав еловую ветку, замахнулся на зеркало, которое плавно догоняло его.

– Ах ты, беркут! – ласково сказало зеркало приятным мужским голосом. – Ты меня ёлкой решил отшлёпать? Оригинально! – Ветка вдруг вырвалась из руки Архангельского, хлестнула его по выбритой щеке и, отлетев на десяток метров, упала к подножию величественной сосны.

Вроде бы, ветки тоже не летают, тоскливо подумал Славка.

– Пришельцы! – заорал хоккеист. – Спасайся, кто мо…

– Китайцы, – настаивал его брат, закрывая руками голову. – Дошли до Мо…

Зеркало тем временем парило в воздухе, контролируя обстановку.

– Вак-квак! – возмущённо высказался Славка.

– Челюсть, что ли, выбили? – живо поинтересовалось зеркало.

– Угу, – вздохнул Славка.

– Блоки ставить надо, когда морду бьют, – проворчало зеркало и легонько поддало рамой Славке по физиономии.

Челюсть хрустнула и встала на место.

– Спасибо, – Славка осторожно потрогал лицо. – Большое человеческое спасибо!

– Не за что! – Зеркало сделало в воздухе реверанс. – Скажи, тебе эти беркуты нужны? – сверкнуло она в сторону хоккеистов.

– Нет. Не знаю… Они удрать хотели, а зачем удирать, если ни в чём не виноваты? В общем, вроде бы не нужны, но отпускать не хочется.

– Тогда я с твоего позволения их обыщу! – Зеркало пружинисто подпрыгнуло вверх, сделало кувырок в воздухе и накрыло Архангельского, который лежал на траве.

– А-а-а! – заорал братец, – А-а-а! Вы не имеете права!

Из его карманов на траву посыпались упаковка жвачки, горстка тыквенных семечек, эспандер и вырванная из журнала статья «Секс в невесомости».

– Фигня какая-то, – разочарованно сказало зеркало и ринулось ко второму брату.

– Не смейте! Не смейте ко мне прикасаться! – истерично закричал хоккеист, закрывая руками лицо.

– Может, сам карманы вывернешь? – миролюбиво спросило зеркало. – Я не люблю мужиков щупать.

– Нет! – Архангельский размахнулся, чтобы ударить своё отражение, но зеркало ушло вправо, взмыло вверх и так тюкнуло хоккеиста по темечку, что тот кубарем полетел по земле. Из его карманов вылетели – упаковка жвачки, горстка тыквенных семечек, эспандер и вырванная из журнала статья «Секс в невесомости».

– Абсолютно нехаризматичные люди, – пожаловалось зеркало Славке, но тут из кармана Архангельского медленно вылезла какая-то сморщенная дрянь, напоминавшая скальп.

Зеркало брезгливо отпрянуло.

Славка взял скальп, растянул его руками, внимательно осмотрел получившуюся резиновую конструкцию и захохотал.

– Так вот почему они удирали!!! Я всё понял! Я всё знаю!!

– Тс-с! – зашептало зеркало. – Я обещал старухе, что отдам тебе главное доказательство! Спрячь эту гадость и никому не показывай до поры до времени!

Славка сунул отвратительную липкую субстанцию в вырез кофточки.

Он был абсолютно счастлив в сложившихся обстоятельствах.

– Ну что, парни, хотите секс в невесомости?! – захохотало зеркало, отразив красоту и лаконичность пейзажа.

Братцы вдруг взмыли в воздух и крепко ударились лбами на высоте десяти метров от земли. Два тела умиротворённо легли на траву отрешёнными лицами вверх, как два осенних листа, убаюканных ветром.

– Абсолютно нехаризматичные люди, – посетовал голос, отделившись от зеркала, которое аккуратно прислонилось к ёлке. – Береги их. Не давай больше стукаться лбами, особенно в воздухе. Впрочем, до вечера этим беркутам вряд ли захочется пилотировать.

– Вроде бы, зеркала… того… этого… не летают, – смущённо пробормотал Славка.

– Всё летает, когда захочет, – философски заметил голос.

– Так летите себе уже, а то не по себе как-то и в дурку хочется, – хихикнул Орлик.

– В дурку всегда успеется, – ещё более философски заметил голос, но всё-таки улетел в северо-западном направлении, подняв сильный ветер.

Зеркало, утратив способность летать, осталось монументально подпирать ель.

Славка пощипал себя за ухо, за нос, за руку, за ногу и даже за зад. Всё ответило нормальной реакцией – болью и покраснением.

Славка бросился к дому, но замер как вкопанный, заметив, что по дорожке, словно старые друзья-приятели, в обнимку идут Феликс Григорьевич и Георгий Георгиевич.

Вид у них был потрёпанный, но довольный.

– Ну, наконец-то! – подбежал к Гошину Славка. – Полина взяла в заложницы Лидию и грозит убить её, если вы не вернётесь домой.

– Я должен убить Лидию? – поразился Георгий Георгиевич.

– Полина взяла в заложники Лидию… – снова начал объяснять Славка, но Феликс жестом остановил его.

– Тут черепно-мозговая травма, это тебе не хухры-мухры, – погладил он Гошина по голове. – А ты говоришь длинными предложениями.

– Я пошёл в гараж за машиной, чтобы уехать в клинику, а там… – оживлённо начал объяснять Гошин, помогая себя руками, – а там… Павлин!

– Огрел я его немножко, – улыбнулся Феликс. – Монтировкой, как ты велела!

– Я пошёл за машиной, а там павлин! Жареный! – счастливо закричал Гошин, бросаясь на старика с поцелуями.

– Вы всё же загляните к жене, – посоветовал ему Славка.

– Павлин…

– Хороший мальчик, – погладил Феликс по голове Гошина. – Это не ты убил Горазона, Горазон мне сам сказал!

– Павлин…

– Пойдём в дом, дорогой, там кто-то кого-то опять убить хочет. Пойдём, а то всё пропустим!

– Павлин! – подпрыгнул Георгий Георгиевич, заметив на лужайке одинокую птицу.

– Остатки популяции. Пойдём, дома есть другая еда!!

– Хочешь, я тебе ухо пришью? – всхлипнул Гошин, наваливаясь на Феликса. – Хочешь, грудь увеличу?!

– Увеличь, дорогой! Сделай мне всё большое, молодое и работоспособное!

Они побрели к дому, а Славка побежал в гараж за шмотками.

Кажется, всё шло к развязке.

К красивой и эффектной развязке, учитывая в ней участие потусторонних сил.

Лидии очень хотелось есть.

Переносить все тяготы жизни заложницы на голодный желудок было гораздо труднее, чем если бы она пообедала, или хотя бы выпила кофе.

Её больше никто не пытался освободить – ни доктор Фрадкин, ни подруга Женька, ни ОМОН, ни милиция, ни Господь Бог.

Про неё все забыли.

Даже Полина, которая, хоть и держала её на прицеле, при этом читала модный журнал.

Может, попробовать выбить у неё пистолет?..

– Только пошевелись, – предупредила Полина, едва у Лидии мелькнула такая мысль.

– Да стреляйте вы уже! – закричала Лидия, привстав в кресле. – Стреляйте! Лучше сдохнуть, чем ждать неизвестно чего!

– Вот ещё, – сказала Полина, переворачивая глянцевую страницу. – А вдруг Гоша придёт? Я в тюрьму раньше времени не хочу!

– Дура, – сказала Лидия.

– Сама идиотка. Нечего было тащиться за мной. Какая тебе разница, покончу я с собой, или нет?

– Я так воспитана. Человеческая жизнь – наивысшая ценность.

– Своя! Своя жизнь – наивысшая ценность! – поучительно вскинула палец Полина. – А ты полезла спасать чужую, спасительница!

– Да уж, теперь я буду умнее.

– Не будешь. Такие как ты до конца жизни остаются блаженными идиотками.

– Я хочу кофе!

– Ты заложница, а не клиентка в кафе!

Лидия медленно встала. Если Полина не собирается в тюрьму раньше времени, значит, не будет стрелять. Если ни Фрадкин, ни Женька, ни ОМОН, ни милиция, ни даже Господь Бог не собираются спасать её, она попробует выбраться отсюда сама.

– Сидеть! – взвизгнула Полина.

– Я хочу в туалет.

– Терпи!

– Я очень сильно хочу!

– Сильно терпи!

Лидия сделала шаг в сторону ванной. Пуля просвистела мимо виска и впилась в стену напротив.

Закладка:

– Подожди, – у Горазона вдруг сел голос, – ты говоришь о…

– Да, я говорю об «Одиноком волке». Роль Ивана Дрога была просто создана для Лёшки Краснова. Характер, внешность, темперамент, лирическое начало… Я поняла, что это тот шанс, который мы ждали всю жизнь. Сценарий ещё был на стадии подготовки, а я уже сказала Краснову, чтобы он готовился к звёздной роли. Если бы вы знали, как Лёшка воспрял духом! Он бросил пить, начал ходить в тренажёрный зал, сел на диету. За месяц он вернул прекрасную форму. Я тем временем сделала всё, чтобы он получил эту роль. Не буду вдаваться в подробности, но, поверьте, мне пришлось засунуть все свои принципы в одно место. Я кокетничала с режиссёром Панковым, унижалась перед его помощниками, пила с продюсерами водку, обольщала сценаристов и даже зачем-то сунула взятку водителям, которые возят съёмочную… В общем, всё получилось. Краснова пригласили на пробы, потом потянулись долгие дни ожидания. Всё это время Лёшка до седьмого пота тренировался, потому что исполнителю роли Ивана Дрога нужно было самому исполнять в сериале все трюки, а это требовало смелости, уверенности и отличной физической подготовки.

Как он отрабатывал тот прыжок в воду со связанными руками и завязанными глазами! Лёшка записался в бассейн, нанял хорошего тренера и работал по семнадцать часов в сутки! Он рассчитал трюк до миллиметра, до секунды, до каждого вздоха и выдоха! Он выполнял его миллион раз, рискуя покалечиться или разбиться насмерть. Он сделал этот трюк до автоматизма точным, безупречно красивым и эмоционально прочувствованным. Краснов наконец-то поверил в удачу. Поэтому, когда ему позвонили и сообщили, что он утверждён на роль, Лёшка даже не удивился.

– Хорошо, с удовольствием приступлю к работе, – сказал он слегка отстранённо.

Я была счастлива. Я была счастлива ещё и потому, что в связи с этими обстоятельствами решила сохранить свою первую беременность. Лёшка сделал мне предложение, и мы решили наконец расписаться. Но…

– Но я не знал! – заорал Пашка, и в порыве сильных, необузданных чувств заметался между стенами, отлетая от них как мячик. – Я ничего этого не знал! Я даже не знал, что роль Дрога должен был играть Лёшка!!!! Просто мы как-то пили в баре коньяк с режиссёром Панковым, и он похвастался мне, какой проект замутил. Я по пьяни возьми, да ляпни: «А давай меня на главную роль! Он глаза выпучил: «Тебя?!! Ты же вечно занят! И на фига тебе наш сериал, если тебя в Голливуде на куски рвут?!» А я… Даже не знаю, что на меня нашло. «Хочу, – говорю, – сыграть этого стосерийного Ваньку Дрога! Что мне Голливуд, когда наша публика с ума от таких героев сходит!» Панков такому счастью даже не очень поверил. Он всё уточнял: «Ты не шутишь?! Нет, ты правда меня не разыгрываешь?!»

Я отказался от трёх выгодных предложений в полном метре, чтобы только сняться в этом сериале. Но я НЕ ЗНАЛ, что перехожу Лёхе Краснову дорогу!!! Не знал!!! Панков мне ничего не сказал!!! – Пашка завис в метре от пола, мерцая, словно диод от автомобильной сигнализации.

– Ты никогда ничего не знал, – подняла на него холодные, пустые глаза Дарья Волгина. – Не хотел знать! Для тебя люди – это всего лишь зрители, которые нужны только для того, чтобы тебя обожать. Да если б я даже на коленях приползла умолять тебя отказаться от этой роли, ты бы радушно пообещал мне и тут же забыл о своём обещании! Выпил бы с Панковым и всё равно снялся!!

– Неправда! – Пашка рухнул на пол и сел, поджав под себя ноги. – Неправда. Краснову нужно было всего лишь позвонить мне и сказать, что значит для него роль Дрога. Я легко бы от неё отказался, легко! Она была для меня проходной, ненужной и легковесной! Ему нужно было всего лишь набрать мой номер и сказать: «Пашка, дружище, мне очень нужна эта роль…»

– Лёшка не мог этого сделать. Он был гордый, ранимый и… слабый. Он решил, что раз взяли тебя, значит, он ни на что не способен.

– Господи, – Пашка с отчаянием сумасшедшего маятника начал раскачиваться из стороны в сторону. – Значит, я виноват в том, что…

– Да, ты виноват, что у Лёшки началась жесточайшая депрессия, что он ушёл в запой и повесился за неделю до нашей свадьбы. Ты виноват в том, что я потеряла ребёнка и смысл жизни. Ты виноват…

– Замолчи! Нельзя обвинять человека в том, чего он не делал! Если бы я знал… Если б ты приползла, а... а он позвонил!…

– Тебе нужно было быть внимательнее к людям, Горазон. Ты слишком любил себя. Ты не умел слушать других, не умел видеть их, замечать, слушать, запоминать лица. Ты даже не узнал меня, встретив у Иды Григорьевны.

– Раньше ты была блондинкой, не носила очков, ярко красилась…

– Неважно. Если бы ты обращал внимание на других, ты узнал бы меня.

– Значит, ты решила мне отомстить, – горестно усмехнулся Пашка.

– Не знаю, – пожала плечами Дарья. – Сначала я хотела умереть. Но когда накинула на шею петлю, поняла, что совершаю предательство по отношению к Лёшке. Да, он был слабый, он не выдержал удара, но я-то жила только ради него! А значит… Если хочешь, называй это местью, хотя по мне так это наказание. Справедливое, заслуженное наказание. Ты продолжал порхать по жизни как бабочка, продолжал получать деньги, новые роли и срывать пышные цветы славы. А мой Лёшка гнил в земле. Так что, это наказание, дорогой! Кто ещё, кроме меня, смог бы наказать тебя?! Бог?! Я не верю в него. Я верю только в свою любовь, которую ты походя растоптал, даже не заметив, что натворил.

– О, господи! Как ты смогла пролезть в дом Иды Григорьевны?

– Дело в том, что на свете есть ещё один человек, которого ты лишил смысла жизни, убив Лёшку Краснова.

– Я не убивал!! Не убивал!!! – Горазон зарыдал – слишком бурно и слишком картинно, чтобы казаться искренним.

– Его мать так не считала. Она была со мной заодно, когда я заявила, что убью тебя.

– Нет! – закричала Рада Родимцева. – Я никогда не была заодно с тобой! Я не хотела никого убивать!

– И тем не менее, бросилась под колёса машины, в которой ехала Ида Григорьевна, как я тебя научила! Ты рассказала Гошиной о своей тяжкой судьбе, о погибшем сыне, забыв упомянуть его имя. Дело в том, что втеревшись в доверие старухе, можно было стать вхожим в тусовку, где постоянно ошивался Горазон.

– Нет, – прошептала Рада, – я не соображала, что делаю…

– Позвольте, – нахмурилась Ида, – значит, Рада…

– Да, она мать Краснова. И Рада была со мной заодно, что бы она сейчас ни говорила. Зная ваши филантропические замашки, я заслала несчастную, пьющую женщину в ваш дом, как шпиона. Через неделю Родимцева мне сообщила, что вы вдруг вздумали учить французский язык и ищете репетитора. Я окончила специализированную французскую школу, поэтому сразу уцепилась за этот шанс. И вы, Ида Григорьевна, приняли меня сразу, даже не проверив кто я, и каково моё настоящее имя! Ха-ха! Я приходила в ваш дом с одной только целью – побольше разнюхать и придумать такой план убийства Горазона, чтобы всё выглядело несчастным случаем, а на самом деле являлось бы гениальной драматической постановкой. Я хотела, чтобы Пашка сам наказал себя! Чтобы причиной смерти стали его тщеславие, самовлюблённость, пьянство и пренебрежение к людям.

И я дождалась своего часа!

– Я имела глупость пригласить на свой день рождения людей, непричастных к свету! Либералка хренова, – покачала головой Ида Григорьевна. – Мне так нравилось разбавлять именитых гостей «свежей», народной кровью! Вот дура-то! Мне казалось, что этим я всех шокирую и слыву неформалкой!

– Рада к тому времени стала совсем невменяемой, – продолжила Дарья. – И хоть старуха вылечила её от алкоголизма, у неё ум за разум зашёл. Появилась навязчивая идея, что я сатана, а она… – Дарья весело рассмеялась. – Она спасительница всего человечества! Я даже стала бояться, что Рада всё испортит, рассказав о моих планах старухе, или самому Горазону. Но в последний момент Родимцева вновь приняла мою сторону. Она даже подсказала мне, как запутать следы!

– И как же?! – спросил Горазон.

– К тому времени Рада очень хорошо ориентировалась в друзьях и родственниках старухи. Самым колоритным приятелем Иды Григорьевны ей показался Фёдор Башка – крупный, фактурный, заметный и грубоватый. Его на любой светской вечеринке заприметили бы и запомнили. Рада выкрала из фотоальбома старухи несколько фотографий Фёдора, и я заказала на киностудии его «лицо» – маску из латекса. Недавно у нас появились новые технологии: вместо грима, на артистов надевают такие маски. Это очень удобно, когда они играют известных личностей – Ленина, Сталина, Гитлера и так далее, – на грим не приходится тратить много времени. Вот только одна беда – настоящий Фёдор ввязался в драку с Горазоном и постоянно был на виду! Но и это не остановило меня. Так получилось ещё загадочнее. Если бы не эти чёртовы фотки!...

– Но зачем ты подставила Архангельских?! – грозно спросила Ида Григорьевна. – Зачем воспользовалась их глупостью и доверчивостью?!

Закладка:

– Рада к тому времени стала совсем невменяемой, – продолжила Дарья. – И хоть старуха вылечила её от алкоголизма, у неё ум за разум зашёл. Появилась навязчивая идея, что я сатана, а она… – Дарья весело рассмеялась. – Она спасительница всего человечества! Я даже стала бояться, что Рада всё испортит, рассказав о моих планах старухе, или самому Горазону. Но в последний момент Родимцева вновь приняла мою сторону. Она даже подсказала мне, как запутать следы!

– И как же?! – спросил Горазон.

– К тому времени Рада очень хорошо ориентировалась в друзьях и родственниках старухи. Самым колоритным приятелем Иды Григорьевны ей показался Фёдор Башка – крупный, фактурный, заметный и грубоватый. Его на любой светской вечеринке заприметили бы и запомнили. Рада выкрала из фотоальбома старухи несколько фотографий Фёдора, и я заказала на киностудии его «лицо» – маску из латекса. Недавно у нас появились новые технологии: вместо грима, на артистов надевают такие маски. Это очень удобно, когда они играют известных личностей – Ленина, Сталина, Гитлера и так далее, – на грим не приходится тратить много времени. Вот только одна беда – настоящий Фёдор ввязался в драку с Горазоном и постоянно был на виду! Но и это не остановило меня. Так получилось ещё загадочнее. Если бы не эти чёртовы фотки!...

– Но зачем ты подставила Архангельских?! – грозно спросила Ида Григорьевна. – Зачем воспользовалась их глупостью и доверчивостью?!

– Так не надо быть глупыми и доверчивыми, – усмехнулась Дарья. – Не надо! Они совершеннолетние, могли бы задуматься, что и зачем делают. Я приказала им в образе Фёдора выкрасть ключ от подсобки и спустить воду в бассейне – совсем чуть-чуть, так, для баловства… Я ведь знала, что когда все накуролесятся на лужайке, то пойдут бултыхаться в бассейн.

– Мы не знали, что делаем! – один из хоккеистов оттолкнул Дарью и вышел в центр комнаты. – Честное слово! Она пообещала нам роль в кино, если мы докажем, что умеем изображать других людей. Она вручила нам маску и велела по очереди изображать Фёдора! Мы старались! Было весело и прикольно… Мила сказала, что мы справились с ролью, но мы испугались, когда погиб Горазон! Очень!! Получалось, что он свернул шею из-за нас. Ну, из-за того, что мы спустили немного воды… А Мила говорила, что воду нужно спустить ради прикола. Придут пьяные гости, начнут купаться, а там глубина – кот наплакал. Вот смеху-то…

– Идиоты! – проворчала старуха. – А почему потом молчали? Почему мне ничего не рассказали?! Вы же добрые мальчики, нежадные, честные.

– Боялись, – пробормотал хоккеист и сделал шаг назад, словно освобождая сцену.

– Я сдержала слово и выхлопотала им роли в кино, – улыбнулась Волгина. – Так, крошечные ролишки в дурацком детском ситкоме. Но они были так рады, что тотчас же забыли о своём преступлении. Вовсе они не добрые и не честные, а очень даже продажные! Мы оказались друг у друга на крючке! Я боялась их, они меня. Они могли в любой момент разоблачить меня, а я их. Я покупала их молчание новыми мелкими ролями. Понимаете, мой план убийства Горазона был не безупречен, но был гениален в своей спонтанности! Тут подслушала, там подсмотрела, здесь воспользовалась моментом. И получилось! Получилось всё сделать чужими руками! Мне пришлось только нашептать Полине, что Горазон врёт, будто делает трюк сам. Всё! Вы никогда бы не вычислили меня, если бы я этого не захотела! Я была почти готова признаться во всём сама. Я устала. Но я ни о чём не жалею.

Дарья замолчала.

Пашка почувствовал нестерпимую боль в области сердца. Если бы у него уже не была сломана шея, он непременно умер бы сейчас от инфаркта.

Надо же, он погиб из-за того, что невнимательно относился к людям! Плохо запоминал имена и лица, не вникал в чужие проблемы, не умел слушать.

Надо же…

А он думал, что неплохой парень – добрый, щедрый, независтливый. Он занимал деньги и забывал о них, он поил и кормил огромные компании и был счастлив, что люди получают удовольствие за его счёт, он дарил направо-налево любовницам и просто друзьям – машины, драгоценности, дачи, квартиры, а, оказывается, нужно было просто слушать, вникать и запоминать?!!...

Пашка потёр шею в том месте, где сломал позвонок и… заплакал.

Господи, ну почему ты дал мне талант, но не дал мудрости?! Что стоило спросить тогда у Панкова, а кому ты дал эту роль? Кому я перейду дорогу?!

Нет, ему это даже в голову не пришло, потому что в системе ценностей Горазона была только одна шкала – Горазон.

Он думал, его можно только любить. Он считал, что им можно только восхищаться.

А его убили. За чужую, ненужную ему роль.

– Я мечтал играть Гамлета, – прошептал Пашка. – А погиб из-за Дрога?!

– Из всего этого следует только одно: я старая, выжившая из ума идиотка, – проскрипела Ида Григорьевна. – Я впускаю в свой дом посторонних, неблагонадёжных людей, я позволяю им вмешиваться в свою жизнь и убивать своих друзей. Это ужасно. Лучше бы я умерла в пятьдесят третьем году, когда подхватила двустороннее воспаление лёгких! Прости меня, Пашка! Настоящей твоей убийцей являюсь я. Я!!! – Ида Григорьевна опять сняла шляпу и в порыве раскаяния выдернула из своего черепа последний пушок. – Знаешь, зачем я устроила репетицию своих похорон, Пашка?

– Чтобы повеселиться, – ответил Горазон мрачно. – Когда у человека столько денег, сколько у вас, у него одна задача – не заскучать.

– Ты прав только отчасти. Я подумала, что если соберу на свои похороны всех, кто мог быть причастен к твоей смерти, то кто-нибудь обязательно проколется! Особенно, когда зачитают моё завещание! Пашка, ты соображаешь, я пожертвовала всем своим состоянием, чтобы найти твоего убийцу?!

– Соображаю, – безучастно ответил Пашка. – Спасибо. Только мне от этого ни жарко, ни холодно. Мне от этого никак. Лучше бы ты купила мне роль Гамлета при жизни, старая грымза!

– Гамлет?! Кому он нужен?

– Мне! Гамлет – это бессмертие! – Пашка подлетел к Иде сбоку, со стороны правого уха, и зажужжал как голодный комар: – Если бы ты с самого начала не совала меня на роли дешёвых суперменов, я бы играл короля Лира, Фауста, Отелло, и… и ещё этого… Наташу Ростову!

– И сидел бы в жопе, – буркнула старуха. – Все только притворяются, что любят классику, а сами смотрят боевики. Ладно, чёрт с тобой, тебя не переубедишь. Скажите лучше, разбойники, кто спёр гроб с моим телом? Кто запер меня среди труб, обрекая на муки голода, холода и неизвестности?! Кто?!

– Мы, – хором ответили братья Архангельские.

– Зачем?!

– Мила сказала, что вас потихоньку нужно спрятать в подсобку. А зачем – не объяснила. Мы очень удивились, что вы под одеялом в гробу лежите и храпите, как лошадь, но у покойников, говорят, и ногти растут!

– И как я сам не догадался! – хлопнул себя по лбу Орлик. – Только двум таким бугаям под силу перетащить гроб!

– Я тоже люблю пошутить, – улыбнулась Дарья Волгина. – Ещё в гостиной я заметила, что старуха дышит в гробу, и что под креслом стоит горшок. Мне показалось забавным, если она очнётся в холодной, тёмной, сырой дыре. Не всё же ей над людьми издеваться, пусть и над ней пошутят!

– Вот банда ублюдков! – возмутилась Ида Григорьевна. – Нет, ну это ж надо такое придумать!

– Да мне было уже всё равно, – вяло сказала Дарья. – Я устала жить, устала бояться…

– Врёте, – перебил её Славка. – Вам было не всё равно! Вы очень боялись разоблачения, поэтому начали отчаянно путать следы!! Зачем вы столкнули Алину в пруд?

– Я не…

– Вы! Вы ударили её клюшкой для гольфа по голове и столкнули в пруд, зная, что Алина не умеет плавать. А сделали вы это только для того, чтобы…

– Чтобы подозрение упало на меня! – выкрикнула Полина и вдруг зарыдала: – Алиночка! Сестра! Мы так хорошо начали зарабатывать! Наши картины пачками скупали богатые иностранцы! Они давали за них по тридцать тысяч долларов!..

– Ладно, – махнула рукой Дарья Волгина. – Мне всё равно терять нечего, поэтому я всё расскажу. Да, я действительно боялась разоблачения, тем более, что старуха неизвестно что задумала с этой своей фиктивной смертью. Я боялась Иды, и, если честно, очень надеялась, что без еды и воды она помрёт в подсобке по-настоящему. Да, Алину убила я. А всё потому, что у Сметаниной поехала крыша. Она захотела всего и сразу. Мало того, что она бросилась шантажировать Георгия Георгиевича своей несуществующей беременностью, так ещё и возомнила себя великой сыщицей. Несколько недель назад она разнюхала, что я вовсе не Мила Брагина, а Дарья Волгина, и работаю на киностудии «Магнус». Пришлось окунуть её в пруд, иначе бы у девушки был большой соблазн вывести меня чистую воду, получив при этом все бабкины деньги.

– Как это – несуществующая беременность? – прошептал Гошин. – И как Алинка могла узнать, что ты совсем не та, за кого себя выдаёшь?!

– Мир тесен, – вздохнула Дарья. – Так тесен, что не знаешь, где встретишь своего соседа по детской песочнице… Смешно сказать, но Сметанина оказалась лучшей подругой нашей гримёрши Аньки. Они вместе учились в художественном училище. Однажды Сметанина заглянула на работу к подруге, чтобы выпить кофе в нашем буфете, и увидела за столиком меня. Конечно, она поинтересовалась, что делает на киностудии учительница французского языка. Аньке палец в рот не клади, она выложила Алине всю подноготную про меня, а мне про Алину. Например, то, что Алинка собирается заявить своему богатому любовнику про беременность, хотя никакой беременности нет. Алина поняла, что мне известна её тайна, поэтому молчала, что я невеста человека, который покончил с собой из-за Горазона, и что я обманом проникла в дом Иды Григорьевны. Ситуация получилась как с братьями – я боялась её, а она меня! Но я не могла больше рисковать. Я понимала, что Ида неспроста затеяла свои похороны, собрав на них тех, кого она подозревала в убийстве Пашки. Я понимала, что за всем этим кроется какая-то игра, и на кону стоит солидное вознаграждение. Алина была глупа и корыстна. Я не могла больше рисковать!!! Я только выжидала подходящий момент…

Закладка:

– Мир тесен, – вздохнула Дарья. – Так тесен, что не знаешь, где встретишь своего соседа по детской песочнице… Смешно сказать, но Сметанина оказалась лучшей подругой нашей гримёрши Аньки. Они вместе учились в художественном училище. Однажды Сметанина заглянула на работу к подруге, чтобы выпить кофе в нашем буфете, и увидела за столиком меня. Конечно, она поинтересовалась, что делает на киностудии учительница французского языка. Аньке палец в рот не клади, она выложила Алине всю подноготную про меня, а мне про Алину. Например, то, что Алинка собирается заявить своему богатому любовнику про беременность, хотя никакой беременности нет. Алина поняла, что мне известна её тайна, поэтому молчала, что я невеста человека, который покончил с собой из-за Горазона, и что я обманом проникла в дом Иды Григорьевны. Ситуация получилась как с братьями – я боялась её, а она меня! Но я не могла больше рисковать. Я понимала, что Ида неспроста затеяла свои похороны, собрав на них тех, кого она подозревала в убийстве Пашки. Я понимала, что за всем этим кроется какая-то игра, и на кону стоит солидное вознаграждение. Алина была глупа и корыстна. Я не могла больше рисковать!!! Я только выжидала подходящий момент…

Поздним вечером я подслушала разговор Алины и Гошина. Она угрожала любовнику громким разоблачением, а он ни в какую не соглашался пойти на её условия. После скандала с ним Алина в расстроенных чувствах пошла к пруду. Это конфликт показался мне идеальным поводом избавиться от ненужной и опасной свидетельницы. Было бы идеально изобразить самоубийство Сметаниной, но… она была не из тех, кто отдаёт свою жизнь без боя. Алина была глупа и корыстна… Пришлось действовать грубо и примитивно, как в дешёвом триллере. Благо, у Ксюни в доме всегда бардак, и спортивный инвентарь валяется в холле. Я взяла клюшку для гольфа и пошла за Алиной. Судя по всему, она была очень раздражена, но не сильно расстроена, потому что бормотала себе под нос: «Скотина! Нет, ну какая же ты, Гошин, скотина! Посмотрим, как умоется твоя Полина, когда я откажусь писать для неё картины!!» Я поняла, что между сёстрами есть какие-то творческо-коммерческие отношения, и это тоже было мне на руку, потому что получалось, что у Полины есть не один мотив избавиться от сестры.

Я стремительно догнала Алину, замахнулась, но она всё же успела обернуться. Эта корова мгновенно всё поняла, с проворностью ящерицы сняла туфлю и замахнулась на меня шпилькой. Ха-ха, с туфлёй против металлической клюшки!..

Я засмеялась ей в лицо.

Она так рьяно бросилась на меня, что поскользнулась и упала. Её дурацкая шляпа свалилась в траву. Я размахнулась и ударила её по затылку. Оказалось, это отвратительно – бить человека по голове. Даже самого глупого и корыстного. Что-то хрустнуло у неё там… Она потеряла сознание. Я поняла, что добить её не смогу. У меня был пистолет, но стрелять я не могла, выстрел привлёк бы внимание. Оставался один выход – пруд с его вязкой, гнилой водой. Выплыть оттуда даже в сознании было бы трудно. Я сняла с Алины вторую туфлю. Мне показалось диким – топить эту курицу в шпильках… Она оказалась лёгкая, как пёрышко. А может, у меня утроились силы. Впрочем, до воды было метра два. Я сама едва не свалилась в пруд, там очень скользкий, покатый берег.

А назавтра адвокат зачитал завещание. Я поняла, что успела вовремя. Если бы Алина осталась жива, она тут же заявила бы, что я невеста человека, которого убил Горазон, а значит я… – Дарья Волгина замолчала, нашла глазами силуэт Горазона и медленно произнесла: – Я рада, что ты сдох. Да, я стала убийцей. Это ты сделал меня такой.

– Я… – то ли согласился, то ли возразил Пашка.

– Ты сделал меня беспринципной, жестокой, безжалостной тварью. Но я ни о чём не жалею. Даша Волгина умерла вместе с Алексеем Красновым. Осталась её пустая, сгнившая оболочка. Меня нет! Нет!! Ты сделал это!! – Здесь нужны были слёзы, но слёз у Волгиной не оказалось, и почему-то именно этот факт сделал её слова страшными и правдивыми.

– Прости, – прошептал Горазон. – Прости, только я не понимаю за что…

– Я убила Алину, но всё равно осталась сидеть на вулкане, – пробормотала Дарья. – Оставались два братца-хоккеиста. Им в любой момент могло придти в голову попробовать заполучить бабкино наследство. Но всё же пока они были у меня на коротком поводке, потому что, по сути, убийцей являлся один из них – тот, кто спустил воду. Неприятность пришла с другой стороны. Рада…

– Да! – истерично крикнула Рада, прижав руки к груди. – Да, я захотела назвать имя убийцы Горазона! Я имею право на деньги этой сумасшедшей старухи! Только я и никто больше, потому что… – Она задохнулась, хватанула ртом воздух и продолжила: – Потому что, на её барыши Горазон раскрутился! Без этих денег он не стал бы таким знаменитым! У моего Алёшеньки не было богатой покровительницы. Он пытался пробиться сам! И вот что из этого получилось! – Она зарыдала, упав на колени, и Ксюня посмотрела на неё сочувственно, но немного брезгливо. – Вы сожрали его! Уничтожили! Он был добрый, порядочный, нежный и очень талантливый! Он не смог вынести жестокости и продажности этого мира! Он ушёл, оставив меня медленно умирать от горя! А значит, я, – только я! – имею право на грязные старухины деньги!!! Все её отели и курорты, картины и драгоценности должны принадлежать мне!! Нет, Дашку Волгину я, конечно, любила и одобряла её желание отомстить Горазону. Я даже помогала ей в этом. Но когда я поняла, что смерть моего сына может быть окуплена такими деньжищами, я переиграла. В сущности, кто мне эта Дашка?! Если б не она, Лёшеньку точно так же любила бы другая девушка. И точно так же мстила бы за него! А я – мать! У меня не будет другого сына, так хоть деньги должны стать моими!! На них я устроила бы посмертную славу Алексею Краснову. Я сняла бы про него фильм, давала бы интервью журналистам, издавала бы о нём книги. Я много чего придумала бы, чтобы прославить моего Лёшеньку и опорочить имя Горазона! – Рада, стоя на коленях, с размаху стукнулась головой о пол и зарыдала.

– Редкая дура, – прокомментировала её поведение Ида Григорьевна. – И где мои глаза были, когда я её спасала?

– Эта алкашка, – усмехнувшись, сказала Дарья, – собралась позвонить журналистам и, собрав всех в столовой, при камерах рассказать правду о том кто она, и кто я. И назвать имя убийцы Горазона! У неё даже не хватило ума сделать это тихо и тайно. Первым делом она в свои планы посвятила меня. Естественно, я не могла допустить такого бездарного провала!

Самым простым способом избавиться от мамаши, было просто напоить её. Я знала, что Ида боролась с алкоголизмом своей подопечной радикальным способом: попросила врачей вшить ей под кожу капсулу с лекарством, несовместимым с алкоголем.

Я украла у садовника несколько бутылок дешёвой водки и подсунула их в комнату Рады. К моему удивлению, она напилась, но не умерла.

– Я раскодировал её, – буркнул Георгий Георгиевич. – Я ненавидел бабкину привычку подбирать на улице всех несчастных и спасать их.

– Я поняла, что что-то не так, – кивнула Дарья. – Рада не умерла от алкоголя, и нужно было срочно что-то предпринимать. Времени оставалось в обрез. Я позвонила Родимцевой на мобильный и сказала, что мне очень плохо, что я задыхаюсь от приступа астмы в зимнем саду. Господи, как эта алкашка перепугалась! Как же, её главный козырь, её главное доказательство умрёт, и она ничем не докажет, что я убийца!! Денежки уплывут! Курорты, отели, картины и драгоценности, – ничто не достанется ей взамен сына! Родимцева, сломя голову, примчалась ночью на крышу. Вместо того, чтобы принести мне лекарство, она даже початую бутылку водки не выпустила из рук. Я хотела её застрелить, но не решилась. Звук выстрела могли услышать. Тогда я выхватила у Рады бутылку, разбила её и ударила Родимцеву осколком по голове.

– Постой! – закричал Горазон. – Но ведь Рада была матерью твоего любимого человека! И ты решила её убить?!

– Ты сделал меня безжалостной, беспринципной тварью. Я смогла бы убить собственного ребёнка, если он угрожал бы моей безопасности, – отрезала Волгина и, как ни в чём ни бывало, продолжила свой рассказ: – Рада упала и захрипела. Я хотела окунуть её головой в фонтан, чтобы она захлебнулась, но не успела. На лестнице послышались вопли, кто-то бежал к зимнему саду. Я еле успела спрятаться за пальму, когда ворвались эти… – Волгина кивком указала на Лидию, лежавшую на диване и ткнула пальцем в Славку. – Я немного послушала их детские разговоры и незаметно выскользнула за дверь. Потом они обнаружили Раду и стали пытать алкашку, кто её ударил по голове. Вокруг кишмя кишели игуаны, и очевидно, у этой кретинки, совсем поехала крыша. На все вопросы кто её пытался убить, она шептала: «Зелёный дракон!» Я чуть со смеху не померла, прячась за дверью!

– Я боялась выдать тебя, – прошептала Рада. – Знала, что ты убьёшь меня, как Алину. Всё равно рано, или поздно убьёшь… Я боялась!!! И потом, если бы я назвала твоё имя, мои деньги мог получить кто-то другой, потому что догадаться, что Горазона убил тот, кто убивает всех остальных, не составляло труда!!

Закладка:

– Я боялась выдать тебя, – прошептала Рада. – Знала, что ты убьёшь меня, как Алину. Всё равно рано, или поздно убьёшь… Я боялась!!! И потом, если бы я назвала твоё имя, мои деньги мог получить кто-то другой, потому что догадаться, что Горазона убил тот, кто убивает всех остальных, не составляло труда!!

– Вот-вот, – засмеялась Волгина, – только деньги тебя и волновали. Деньги и страх, что я прихлопну тебя как комара. Но в тот вечер удача была не на моей стороне. Чтобы не дать двум подросткам утащить Раду в дом, я закрыла дверь в зимний сад снаружи на ключ. Тогда им пришла мысль выбраться через крышу. Но на крыше детям стало плохо, и они позвали на подмогу доктора Фрадкина. Мне пришлось убежать, предварительно открыв дверь, чтобы рассказ этих тинейджеров выглядел полной выдумкой. А Рада, по всей видимости, уползла в открытую дверь сама, правда, Рада?! – Волгина опять засмеялась.

– Я знала, что ты придёшь добивать меня! Я собрала последние силы и на подгибающихся ногах ушла в лес, где набрела на какой-то домик. Я спряталась на чердаке в надежде скрыться от тебя и немного придти в себя после тяжёлой травмы. Я не знала, что мне делать дальше! С одной стороны, нужно было прятаться от тебя, с другой – быстрее объявить всем, что ты убийца! А тут ещё… – Рада оглянулась на Ксюню, – тут ещё эта служанка принялась меня обихаживать, лечить и контролировать каждый мой шаг! Я просто не знала, куда деваться от её заботы!

– Молодец, Ксюня! – воскликнула Ида Григорьевна. – Ты отлично поработала, не дав этой подколодной змее стать моей законной наследницей!

– Меня ГГГ уволил, – пожаловалась Ксюня. – А я совсем не умею жить для себя. Вот и взялась выхаживать эту… злыдень. Кто ж знал, что она прячется от убийцы! Кто же знал, что она рот раззявила на ваши денежки! Тьфу! – плюнула Ксюня себе под ноги. – Тьфу, на вас бессовестная, корыстная женщина!

– Если бы у вас был сын… – Рада подняла на Ксюню несчастные, заплаканные глаза.

– Я бы никогда не позволила ему стать актёром! Никогда! Ругалась бы, скандалила, но заставила бы пойти на повара! Посмотри на этих актёров, – ткнула Ксюня толстеньким пальчиком в слабо светящийся силуэт Горазона, – видишь, чем они все заканчивают?! А повара при продуктах! Сытые и довольные! И никогда ни одному из них не придёт в голову повеситься, если один приготовит сациви вкуснее, чем другой. А эти… – Ксюня погрозила Горазону пальцем. – Эти гаврики вообще не умеют готовить, а всё туда же туда же – Наташу Ростову под паровозам играть, без лифчика…

– Тебе, Ксюня, надо побольше читать, – вздохнула Ида Григорьевна. – Ужас, что ты несёшь. Ужас!

– Что умею, то и несу, – обиделась Ксюня и замолчала.

– Ладно, приступишь завтра к своим обязанностям, – распорядилась Ида. – В конце концов, служанке не обязательно быть начитанной. А Гошке в винегрет какашку игуанью поклади! Чтобы не смел обижать мою прислугу!

– Уж покладу! – обрадовалась Ксюня. – Обязательно покладу!

– А теперь расскажите, как вы в бане нас чуть не спалили! – Славка вышел в центр комнаты. Ему не понравилось, что о нём все забыли.

– А чего рассказывать, – пожала плечами Дарья. – Вас, детвора, нужно было немедленно выключить из игры. Вы всё что-то бегали, разнюхивали, узнавали. Мне это, само собой, не нравилось. Правда, из вашего разговора на поляне я узнала, что фотографии, сделанные на дне рождении, находятся в ноутбуке Криса. Я обрадовалась, потому что на снимках мог оказаться один из Архангельских в маске Фёдора. Мне нужно было немедленно уничтожить снимки. Но сначала разобраться с вами… Когда вы залезли в бочки-парилки, я выкрала у садовника канистру с бензином, облила баню и чиркнула зажигалкой. Конечно, я понимала, что садовник прибежит и спасёт вас, но мне важно было напугать вас до смерти, заставить прекратить свои поски. Два прыща! Вечно лезли мне поперёк дороги! Да и не только вы, все в доме посходили с ума. Даже этот старый пердун Феликс Григорьевич, из которого песок сыпется, принялся ползать с отмычками по углам и искать убийцу Горазона.

– Феля, ты делал это? – загоготала старуха. – Ты ползал с отмычками по углам и посыпал свой маршрут песком?!

– Кровью! – подскочив, завопил Феликс. – Я поливал свой маршрут кровью! Эта стервозина меня ранила в плечо!

– Зачем ты стреляла в моего брата? – обратилась Ида Григорьевна к Дарье. – Безобиднее, чем он, нет существа на свете!

– Да просто так! – засмеялась Волгина. – Пострелять захотелось. Пистолет с собой взяла, а убивать приходилось ударами по голове, чтобы не шуметь. А, если серьёзно, то я вдруг подумала, что если изрежу картины, на которых стёрты подписи Алины, а заодно подстрелю Феликса, то все подозрения падут на Полину. Ну, что она сначала убила сестру из-за романа с мужем, а потом пристрелила Феликса, потому что он обнаружил картины с вытравленными подписями её сестры и догадался, что она продавала картины Алины как свои… А там, глядишь, и убийство Горазона ей пришьют, ведь в бассейне именно она крикнула: «Повтори трюк!» В общем, я запуталась, запаниковала и начала совершать необдуманные, глупые поступки. Я не знала, что делать дальше и сколько ещё придётся проторчать в этом доме. В довершение ко всему, у близнецов не выдержали нервы, и они вздумали сбежать. Если бы не зеркало… – Волгина усмехнулась и провела по лицу рукой. – Если бы не Горазон… Скажи, – обратилась она к Пашке дрогнувшим голосом, – а где мой Алексей? Ведь он самоубийца, а, значит, его неприкаянный призрак тоже где-то скитается. Где он? Почему по ночам не приходит ко мне?!

– Не знаю я, где Лёшка, – с тяжёлым сердцем и пустой головой произнёс Пашка. – Наверное, у нас разные орбиты.

– Ну, как же! – захохотала Волгина. – Ты и после смерти остался особенным! Другая орбита у него, видите ли! То есть, ты можешь являться куда и к кому захочешь, а мой Лёшка не может заглянуть ко мне на минутку, чтобы сказать спасибо?!!

– Боюсь… Лёшка не хочет говорить тебе спасибо, – пробормотал Пашка.

– Что ты хочешь этим сказать?! Что?!! Он не одобряет моей любви и самоотверженности?! Осуждает твоё убийство?!!

– Не знаю! Не знаю! – заорал Пашка. – Здесь… в сумеречном мире всё по-другому. Тут забываешь, что такое зависть, тщеславие, корысть и злоба. Тут есть стремление к совершенству, а совершенство – это любовь и прощение. Я думаю, что Лёшка не хочет говорить тебе спасибо. Я думаю, он мучается… оттого, что стал артистом, а, например, не поваром. Я думаю, он мысленно проживает свой земной путь снова и снова, и понимает: это был не его путь. Он ошибся. И поэтому залез в петлю. Не из-за меня, понимаешь?! А из-за того, что пошёл не той дорогой и перепутал ориентиры…

– А ты – той?! А ты не перепутал ориентиры?! – закричала Волгина. – Ты, гений легковесных поделок! Где твоя великая роль? Где?!!

– У меня всё было впереди. Я ж не полез в петлю, а значит, жил по призванию. Но меня убили. И я должен знать, за что.

– Узнал?!! – Дарья, наконец, беззвучно заплакала, некрасиво скривив лицо. – Узнал, поганец?! Как же я тебя ненавижу! После смерти ты стал ещё большей дрянью! Любовь и прощение у него! Да что ты знал про любовь? Ты скакал по жизни как жеребец, ты прыгал по чужим судьбам, не замечая, что разрушаешь их, ты – равнодушный подлец, который любил только себя!

– Как ты думаешь, Пашка, она права? – сухо спросила старуха.

– Во всяком случае мне некому сказать спасибо за то, что он отмстил за меня, – задумчиво сказал Горазон.

– Бедный мальчик! – вздохнула Ида Григорьевна. – Столько потрясений за одну ночь! Но это ещё не всё. У меня тоже есть для тебя сюрприз!

– Постойте! – закричал Славка, про которого опять незаслуженно забыли. – Постойте, а почему никто не спрашивает, кто я такой? Почему никого не удивляет, что я из красной девицы превратился в доброго молодца?!

– Что-то я запутался, – пожаловался Евгений Суковатых. – Кто умер, кто не умер? Кто в кого превратился? Где моя дочь, зачатая в Сочи?!

Славка подскочил к Лидии и затряс её за плечо.

– Лидка! Проснись! Ты всё пропустишь!!

– Я давно не сплю и всё слышу, – тихо сказала Лидия и медленно села. – И я тоже, как последняя Суковатая, ничего не понимаю! Зачем ты переоделась в парня, Женька?! Ты и так корявенькая, а тут ещё эти грязные джинсы и несвежая майка!

– Я не корявенькая! Я парень! Пацан! Меня зовут Славка Орлик!

– Славка Орлик – это токарь, – сонно пробормотала Лидия. – Он фрезерует всё, что шевелится…

– Орлик это я! – выкрикнул Славка. – И мой появление тут неслучайно! Помнишь, джип в гараже?! Помнишь, мужские вещи на переднем сиденье? Помнишь, я спрашивал, не знаешь ли ты красивую высокую блондинку?!!

– Знаю, тебя…

Кто-то нервно рассмеялся.

– Я Орлик! Вор! Очень неблагополучная личность! В один прекрасный вечер я бомбил соседний коттедж, но сработала сигнализация, приехала вневедомственная охрана, я убежал, и меня спасла какая-то девка на джипе, который стоит сейчас у Иды Григорьевны в гараже! Эта девчонка под дулом пистолета заставила меня переодеться в женские шмотки, всучила мне свой чемодан с вещами и заставила пойти на похороны своей троюродной бабки! Эта девчонка была подсадной уткой! Кому-то нужно было запихнуть меня в этот дом любыми путями! Кому?! Зачем?! Ида Григорьевна, только не врите, что вы к этому не причастны!

Закладка:

– Зачем ты переоделась, Женька? – чуть не плача, спросила Лидия. – Ты в этих тряпках похожа на Вахрамеева…

– Я и есть Вахра… то есть, Орлик я!! – Славка обессилено опустился на колени перед диваном и взял Лидию за руку. – Можешь на заводе спросить.

– Я что-то вообще ничего не понимаю, – возмутился Евгений. – Где Сочи, и где завод?! Я на производстве не размножался. Вроде бы…

– Ида Григорьевна! – взмолился Славка. – Если вы сейчас же не объясните, почему джип, в котором меня спасла девица гламурного вида, стоит у вас в гараже, я… Я не знаю, что сделаю! Мне придётся снять штаны, чтобы доказать, что я Орлик, а не Суковатая дочь Суковатого папы!!

Кто-то снова захохотал – тоненько и взахлёб, – кажется, Нелли.

Фрадкин хмыкнул и закурил, едва не подпалив зажигалкой лохматые брови.

– Торопыга, – покачала головой Ида Григорьевна. – Нет, ну какой же ты торопыга, Славка! Весь в папашу. У меня был свой сценарий, своя последовательность развития событий, но я совсем не хочу, Орлик, чтобы ты тут снимал штаны. Поэтому, чёрт с тобой… Марья Вольфрамовна, голубушка, заходи!

– Что? – прошептал Славка, отпуская холодные пальцы Лидии. – Марья Вольфрамовна?!!

Узкая дверь в углу комнаты снова открылась, и в гостиную вошла высокая худощавая женщина в строгом костюме.

– Ну, спасибо тебе, Орлик! – покачала она головой. – Натворил ты тут дел! Посмотри на свой внешний вид – одежда неопрятная, волосы нестриженные, ногти грязные! А ещё штаны собрался перед девушкой снимать! Разве я тебя такому учила?!

– Марья Вольфрамовна… Вы, что… тоже умерли… как этот… Гор… Гар… Вы.. тоже призрак? – пролепетал Славка.

– Ну, спасибо тебе, Слава! – всплеснула руками директор интерната. – В призраки меня записал! Уж не знаю, кто у вас тут потусторонние элементы, а я жива-живёхонька и на здоровье не жалуюсь! – Марья Вольфрамовна присела на стул, по-королевски скрестив стройные ноги.

– Марья Вольфрамовна… Это вы?! – Орлик сглотнул ставшую горькой слюну.

– А кто?! – завопила старуха. – Кто ещё может волноваться, что у тебя ногти грязные, Орлик?!

– Никто, – согласился Славка. – Всем до фонаря мои ногти. А Марья Вольфрамовна каждое воскресенье проверяла. Только… я ничего не понимаю. Марья Вольфрамовна, она же святая. Она не может находится в доме, где происходят убийства, плетутся интриги и шляются призраки. Не может! – закричал Славка.

– Ты максималист, Орлик, – вздохнула старуха. – Маленький, глупый максималист. Интриги, убийства и призраки тут не при чём. Если у человека болит душа за другого человека, он и в преисподнюю к чертям залезет! Ты знаешь, что Марья Вольфрамовна пыталась разыскать родителей каждого ребёнка, который воспитывался в её интернате? Знаешь, что она писала в тысячи инстанций, общалась по Интернету, нанимала частных детективов, подавала объявления о розыске в специальные телепрограммы?

– Нет, я не знал, – покачал головой Славка. – Даже не догадывался.

– Я не афишировала эту деятельность, – сказала Марья Вольфрамовна. – Зачем травмировать детей? Ведь не всегда мои поиски заканчивались успехом. А иногда, когда родители всё-таки находились, они не хотели знать своих детей. Но для меня важно было собрать как можно больше информации о родственниках сирот и сохранить эту информацию. Тем из моих выпускников, кто сам проявлял интерес к своим близким, я давала адреса и фамилии; тех, кто ничего не спрашивал, не тревожила лишней информацией.

– Вы хотите сказать… – прошептал Славка.

– Да, Орлик. Я выяснила, кто твои родители, – виновато улыбнулась Марья Вольфрамовна.

– Мне это неинтересно, – отрезал Славка, чувствуя, что сердце даёт сбои, а колени начинают дрожать.

– Погоди, – остановила его старуха. – Ты можешь изменить своё мнение, если…

– Нет!!! Я не хочу ничего знать о своих родителях!! Они были алкоголики, наркоманы и воры!! Вы же сами сказали, Марья Вольфрамовна, что рассказываете о родственниках только тем сиротам, которые хотят знать о них! А я не хочу! Нет!! – Славка бросился к двери, но этот поганец Фрадкин, этот док, который знал наизусть какого-то Хармса, вдруг поставил ему подножку. Орлик растянулся во весь рост на полу, больно ударился подбородком и ощутил вкус крови во рту.

– Маленький, глупый максималист, – проворчала старуха. – Ты же сам хотел знать, почему джип, в котором ты спасся от лейтенанта, стоит в моём гараже. Ты же сам искал девчонку, которая вырядила тебя в женские вещи и заслала на мои похороны! Ты же сам требовал от меня объяснений, а теперь орёшь, что ничего знать не хочешь!

– Но при чём тут моё сиротство? – пробормотал в пол Славка, даже не пытаясь подняться. – А-а! Знаю! – вдруг захохотал он. – Моей мамашей, наверное, является алкашка Рада Родимцева? Это она завернула меня в старый халат и подсунула на крыльцо детской больницы?! На улице было минус пятнадцать, и когда меня нашли, я был синий и почти не дышал. Все думали, я не проживу и десяти минут, но я выжил и даже не заболел. Я живучий, как сорняк! Как дворняжка! И мне плевать на мамашу, которая потом родила себе другого сына. Ей-богу, плевать! – Славка по-пластунски пополз к двери. Перед его носом, преграждая путь, возник шикарный, начищенный до блеска, ботинок Фрадкина. Славка с наслаждением на него плюнул.

– Меня всего заплевали сегодня, – проворчал Фрадкин и стёр плевок безупречно белым платком.

– Бедный мальчик, – вздохнула Марья Вольфрамовна. – Я говорила, что ни к чему такие нервные перегрузки. Зачем вы позвонили мне, Ида Григорьевна? Зачем попросили приехать? Я не любительница дешёвых эффектов, особенно, когда дело касается моих воспитанников.

– Орлик, не будь размазнёй! – топнула старуха ногой. – Если бы твоей мамашей была Родимцева, я бы пальцем не пошевелила! Встать! Равняйсь! Сми-ирно! – заорала она.

Славка неохотно поднялся и зачем-то отдал честь Марье Вольфрамовне.

Марья Вольфрамовна покачала головой и отвернулась.

– Ты мне слова не даёшь сказать, – поморщилась Ида Григорьевна. – Ну не даёшь и всё тут! Если ты помолчишь пять минут, засранец, мы доберёмся, наконец до финала нашей истории!

– Помолчу, – согласился Славка. – Но только ради Марьи Вольфрамовны, которая неизвестно зачем приехала сюда на ночь глядя. Весь интернат знал, что у директрисы сильно болит голова, если она не выспится. Мы старались не шуметь ночью.

– Наверное, Орлик, я должна попросить у тебя прощения, – начала свой рассказ старуха. – Как всегда, я слегка заигралась и утратила чувство меры. Но думаю, результаты того стоили. Как-то раз в моём доме раздался телефонный звонок.

– Скажите, это правда, что вы близкий друг Павла Горазона? – спросил приятный женский голос.

– Ну, если в друзей принято вбухивать такие деньги, чтобы раскрутить их, то правда, – согласилась я.

– Видите ли, – замялись на том конце провода, – Павел очень недоступная личность, поэтому у меня только одна возможность пробиться к нему – через его друзей.

– Вообще-то, Горазон погиб почти год назад, – усмехнулась я. – И чтобы «пробиться» к нему, достаточно заехать на кладбище.

– Что вы говорите?! – ужаснулась женщина. – Но фильмы с его участием идут и идут…

– Он же не в прямом эфире в этих фильмах снимается, – поразилась я глупости собеседницы.

– Простите! – сказала женщина. – Ради бога, простите! – Она хотела повесить трубку, но я была заинтригована. А когда во мне поднимает голову любопытство, моему гостеприимству нет предела.

– Хотите заехать ко мне завтра на чашечку кофе? – спросила я женщину.

– Зачем?

– Поболтаем о том, о сём. Я могу вам многое рассказать о Пашке.

На том конце замолчали.

– Разве я могу запросто приехать на чашку кофе к такой богатой женщине, как вы? – наконец спросила меня собеседница.

– А что, богатые женщины не люди, что ли? – обиделась я. – Ко мне запросто заезжают даже бомжи с Казанского вокзала.

– Спасибо, – засмеялась женщина. – Я завтра приеду.

Так я познакомилась с Марьей Вольфрамовной. Она занималась чудесным и интереснейшим делом – воспитывала сирот и искала родителей тех, у кого их ещё можно было найти. Она рассказала, что уже год копает историю романтической любви начинающего актёра и деревенской девушки, которые встретились и полюбили друг друга на съёмках одного посредственного фильма. Как это обычно случается, девушка была молоденькой и наивной, а актёр красивым и безответственным. Он уехал, не оставив ни телефона, на адреса. А она родила через девять месяцев. Девушка была десятым ребёнком в семье, поэтому принести в подоле родителям ещё один рот она не могла. У бедняжки, наверное, от безысходности начался психоз. Она взяла ребёнка и начала скитаться по электричкам, выпрашивая милостыню. Так она добралась до Москвы. А там одному богу известно, что произошло, и почему девушка решила избавиться от ребёнка. Она подбросила младенца под дверь детской больницы. Её не остановил даже мороз, стоявший на улице. Ребёнка нашли, в тряпке, в которой он был завёрнут, оказалась записка: «Его зовут Слава Орлик, ему три с половиной месяца». Пацан прошёл тот путь, который проходят все брошенные дети: дом малютки, потом интернат.

Закладка:

Марья Вольфрамовна сделала всё, чтобы раскопать эту историю. На пожертвования она нанимала частных детективов, делала запросы в разные инстанции, писала и звонила на телевидение в специальную программу, где ищут людей. Но следы той девушки безнадёжно затерялись. Известно только, что звали её Ганна. А вот молодой безответственный актёр… Он стал со временем таким знаменитым, что каждая собака в стране знала его имя.

– Этот… Краснов, что ли? Который повесился? – горестно усмехнулся Славка, чувствуя, что история его происхождения не производит на него никакого впечатления.

– Ну ты тупой, Орлик! – покачала головой Ида. – Ты считаешь, что имя Краснова знала каждая собака в стране? Эй, Пашка, стервец, ты куда делся?! Выходи! Я говорила, что сегодня у тебя не последнее потрясение?!

Под потолком, на шкафу, послышался страшный грохот. На пол упала и разбилась вдребезги большая ваза.

– Извини, голубушка, – обратилась к Марье Вольфрамовне Ида Григорьевна. – У нас тут всё не как у людей. Пашка Горазон каждую ночь баздюганит, зараза!

– Подождите… подождите… – Славка бросился к Иде и потряс кресло, в котором она сидела. – Вы хотите сказать, что…

– Горазон твой папаша, тупица! – постучала его пальцем по лбу старуха. – Го-ра-зон!!

– А-а-а-а! – заорал Орлик, схватившись за голову, чувствуя, что мозги сейчас лопнут от невероятной, непереносимой новости. – А-а-а-а! – Он схватил стул и изо всех сил начал колотить им по шкафу. – А-а-а-а! – орал Орлик, выпуская наружу боль, отчаяние, удивление и… непомерную радость. – А-а-а-а!

– У мальчика сильный стресс, всхлипнула Марья Вольфрамовна. – Сильнейший! Я говорила, что не надо экспериментировать с детской психикой!

– Щас он этим стрессом Пашку-то отфигачит! – азартно потёрла руки старуха. – Ща по его призрачной анатомии настучит!!

– А вы не ошиблись, женщины? – осторожно высунулся из-за шкафа Горазон. – Ничего не напутали?!

– Путают бабки на лавках, а я устанавливаю факты, – отрезала директриса. – Вы вообще, вышли бы, молодой человек, чтобы мы в глаза ваши бесстыжие посмотрели!

Пашка сделал шаг из укрытия и тут же получил стулом по лбу. Хорошо, что лоб был не настоящий, иначе Пашка принял бы смерть во второй раз.

– Фас его, фас, фас! – заорала старуха. – Бей Горазона, Орлик!

Пашка снова нырнул за шкаф.

– То есть, вот этот дикий, шебутной мальчик и есть творение моего… – Фраза зашла в тупик из-за невозможности выразить мысль цензурно.

– Ага, – подтвердила Ида. – Именно творение и именно твоего. Да ты посмотри, у вас же одно лицо!

Пашка вдруг зарыдал за шкафом.

– Я не зря прожил жизнь! – сквозь рыдания, с пафосом заявил он.

– Ну, это как посмотреть, – не совсем согласилась старуха. – Если бы не наша дорогая Марья Вольфрамовна…

Славка положил то, что осталось от стула, на пол, и поцеловал директрисе руку.

– У тебя как с алкоголем? – заглянув за шкаф, спросил он у призрака, продолжающего рыдать.

– Выпить могу, но зависимости не испытывал, – всхлипнув, признался Пашка.

– Курил?

– Кальян, сигары, иногда трубку. Больше баловался, чем увлекался.

– Наркотики?

– Не употреблял.

– Наследственные болезни?

– Не имел.

– Воровал?

– Конфеты и зажигалки всегда в гостя пиз… тырил. Простите, дамы, брал без разрешения!

– Понятно, в кого у меня дурные наклонности. Понятно! Лидка, да я не токарь, я сын звезды! У меня супергены! – Славка подбежал к дивану, опять схватил Лидию за руку и прижал её к своему сердцу.

– А где Женька? – жалобно спросила Лидия. – Где моя Женька?!

– Нет Женьки, – весело крикнул Славка. – Я придумал её и сыграл! Это была моя роль!

– Роль?!

– Роль! Как у Горазона в кино!

Лидия вдруг оттолкнула его, вскочила, ранула дверь и понеслась по длинному коридору.

Орлик помчался за ней.

Вся толпа сорвалась с места и хлынула в одном направлении, словно цунами. Ида Григорьевна нажала на кресле какую-то кнопку, и кресло помчалось вперёд со скоростью спортивной машины. Марья Вольфрамовна мчалась на каблуках, как заядлая легкоатлетка.

– У-у-у! – гнал толпу Горазон, размахивая руками, словно погонщик. –У-у-у! Все на улицу! Во двор! На траву! Только не в бассейн, иначе я вынужден буду принять превентивные меры! У-у!

Орлик догнал Лидию возле беседки.

– Ты обманул меня! – выкрикнула она ему в лицо, собралась отвесить пощёчину, но передумала. – Ты всё время врал мне! Даже когда я признавалась тебе в любви в бочке!

– Меня самого обманули! – заорал Орлик. – Откуда я знал, что будет, если признаться, кто я?! Девчонка в джипе угрожала убить меня! Грохнуть! А я жить хотел! Особенно после того… как с тобой познакомился.

Толпа догнала их и окружила.

Горазон завис сверху, подсвечивая, как китайский фонарик.

– Ты… ты такая же скотина как Вахрамеев!

– Нет! То есть, анатомически – да, но, клянусь, я никогда не буду переносить на руках Баранову через лужи!

– Клянёшься?!

– Клянусь! – Славка упал на колени, вырвал с землёй траву и приготовился съесть её. Он больше никак не умел клясться, кроме как поедая землю.

– Микробы! – обеспокоился Пашка. – Дизентерия, столбняк, бешенство, стоматит и СПИД!

– СПИД через землю не передаётся, – успокоил его Фрадкин. – Пусть ест, это любовь.

Славка с наслаждением съел горсть земли и травы.

– А теперь поцелуй её, – ехидно распорядилась старуха.

– Нет! – отшатнулась от Славки Лидия. – Мы… потом поцелуемся.

– Ты простила меня? – спросил Славка, не вставая с колен.

– Да… Не знаю. Мне нужно привыкнуть, что ты сын Горазона, а не дочь Суковатых.

– Позвольте! – вмешался Евгений. – А кто моя дочь?!!

– Дружище, – похлопал его по плечу Сэм Константинович, – как вы смотрите на то, чтобы поработать над этим вопросом заново? С чистого листа, так сказать.

– С кем? – заинтересовался идеей доктора Суковатых.

– С женой, только с женой и исключительно по месту прописки. Это я вам это как врач советую. Во избежание путаницы.

– Нет, у вас тут действительно всё не как у людей, – покачала головой Марья Вольфрамовна. – Как бы умом не тронуться, а то у меня педсовет утром!

Ида Григорьевна вдруг хлопнула в ладоши и громко распорядилась:

– Зажечь фонари! Принести столы и разлить шампанское! Я ещё не всё рассказала!

– Ой! – всполошилась Ксюня. – С ваших поминок чего только не осталось! И шампанское, и холодец, и винегрет, и пельмени, и другая французская кухня!! – Служанка помчалась в дом, за ней побежала вся толпа.

Через пять минут на лужайке были зажжены фонари и накрыты столы.

Аппетит у всех отчего-то проснулся зверский. Женщины налегали на салаты, мужчины на спиртное. Только Горазон сидел на ветке акации и грустил.

Про него все забыли. Даже собственный сын. Хотя, имел ли он право на него обижаться?..

– Когда Марья Вольфрамовна рассказала мне эту историю, – продолжила свой рассказ Ида Григорьевна, – я решила умереть. Да, взять и скопытиться, потому что только смерть выводит людей на чистую воду. Смерть и ожидание наследства. Признайтесь, ведь у каждого из вас очко дрыгнулось, когда вас пригласили на мои похороны?! С чего бы это старухе посторонних людей созывать? Никак в её маразматическую голову брякнуло поделить свои деньги между приятелями, чтобы родне меньше досталось!

Короче, всех я решила просто позвать, а Славку Орлика… заманить!

А как заманить на свои похороны парня, который тебя знать не знает, да ещё живёт в общежитии? Только хитростью! – Ида подмигнула Орлику, тот немедленно подавился пельменем и закашлялся.

– Джип был подставной? А девка подсадная утка? – догадался Славка.

– Артистка из молодёжного театра, – захохотала старуха. – Всего сто евро за спектакль взяла. А как сыграла, а?!

– Как Мурлин Мурло, – буркнул Орлик. – Только как вы узнали, что именно в этот вечер мы с Гошкой и Артёмом будем соседний коттедж бомбить? Как предвидели, что лейтенант за мной погонится?!

– Твои Гошка с Артёмом стоили мне двести евро, – улыбнулась Ида Григорьевна. – Вневедомственная охрана ещё триста, а лейтенантику я пятьдесят накинула, чтобы он по полю тебя погонял, как зайца. А в соседнем коттедже мой приятель живёт, он специально вечером отлучился.

– Как?! – подскочил Славка. – Вы всё подстроили?! Всех купили?! Даже Гошку с Артёмом?! Даже лейтенанта?!!

– Причём, недорого. Зато комар носа не подточит. Как естественно и непринуждённо ты попал ко мне в дом!

– Ох, говорила я, не надо всех этих фокусов, – вздохнула Марья Вольфрамовна. – Теперь ребёнок будет думать, что всё в этой жизни продаётся и покупается.

– Я давно не ребёнок. Я знаю, что деньги могут многое, но… чтобы переодеть меня в девушку! Зачем было тратиться, Ида Григорьевна? Могли бы по почте приглашение прислать, я бы приехал. Мне плевать, кого хоронить, если хорошо кормить будут.

– Приглашение! – фыркнула Ида. – А где интрига? Где кураж? Где возможность проявить свои таланты и способности? Разве ты раскрыл бы это преступление, если бы не переоделся в девку?!

Закладка:

– Как?! – подскочил Славка. – Вы всё подстроили?! Всех купили?! Даже Гошку с Артёмом?! Даже лейтенанта?!!

– Причём, недорого. Зато комар носа не подточит. Как естественно и непринуждённо ты попал ко мне в дом!

– Ох, говорила я, не надо всех этих фокусов, – вздохнула Марья Вольфрамовна. – Теперь ребёнок будет думать, что всё в этой жизни продаётся и покупается.

– Я давно не ребёнок. Я знаю, что деньги могут многое, но… чтобы переодеть меня в девушку! Зачем было тратиться, Ида Григорьевна? Могли бы по почте приглашение прислать, я бы приехал. Мне плевать, кого хоронить, если хорошо кормить будут.

– Приглашение! – фыркнула Ида. – А где интрига? Где кураж? Где возможность проявить свои таланты и способности? Разве ты раскрыл бы это преступление, если бы не переоделся в девку?!

– Не знаю, – растерялся Славка. – Нет, наверное. Но вы рисковали! Вас могли убить! Всех могли убить, ведь Алину убили же!

– Всех не убили бы. А Алинка сама дура. Как только она узнала правду про Брагину, она должна была сломя голову нестись ко мне, чтобы всё рассказать. А она затеяла глупые игры. Вот и доигралась! – Гошина подняла фужер с шампанским, приглашая всех чокнуться.

– Подождите, – остановил её Славка, – когда я уходил из гостиной в первый вечер, вы во сне пробормотали: у кого зелёный дракон, тот и убил. Что это значило?

– Я такое пробормотала? – выпучила глаза Ида Григорьевна.

– Очень отчётливо.

Ида захохотала.

– Тогда это вылезли на свет из подсознания мои подозрения. Три года назад я подарила Пашке на день рождения курорт на Сейшелах, который назывался «Зелёный дракон». Курорт приносил хороший доход и пользовался большой популярностью. Но Пашка, балбес, его, извините, просрал. Из него бизнесмен, как из меня Дженнифер Лопес. Он взял в долю какого-то знакомца-шалопая и тот постоянного его дурил, скрывая доходы и прибыль. У меня всё время крутилась в голове мысль, что Пашку грохнул тот, кто управлял «Зелёным драконом»! А кто он, Пашка даже под пытками мне не признавался. Кто это был, Горазон?!

– Никто, – буркнул Горазон сверху. – Никто меня не дурил, старая грымза!

– Во! – радостно указала фужером на акацию Ида Григорьевна. – Я ж говорю!

– Вот тебе и знаменитая дедукция! – удивлённо покачал головой Славка. – Три дракона – татуировка, игуана, курорт! – и никак между собой не связаны. – А ещё говорят – детали и логика! Совпадения, блин, правят миром. Сов-па-дения!! – Он всё же чокнулся с Идой Григорьевной шампанским, но пить не стал, отставил фужер подальше. Чёрт его знает, как пил этот Горазон, и была ли у него зависимость от спиртного…

Марья Вольфрамовна осуждающе глянула на акацию и с аппетитом принялась за голубцы, щедро приправленные соусом из авокадо.

«Мой выход, – подумал Пашка. – Сейчас должен быть мой выход! Вот они – благодарные зрители, вот он я – злодей и гений одновременно. Я сыграю им Гамлета и они поймут, что мне можно многое простить. Почти всё простить… Пусть сын гордится, а остальные трепещут от моего таланта!

– Гамлет! – выкрикнул из кустов Пашка и погасил свет.

– О, господи, – вздохнула Ида Григорьевна. – Поесть не даёт. Щас играть будет, засранец! Самоутверждаться.

Марья Вольфрамовна немедленно прекратила есть, выпрямила спину и захлопала в ладоши. Она уважала искусство в любых его проявлениях.

Славка с Лидией, переглянувшись, поддержали её аплодисменты громкими хлопками в ладоши.

– Быть, иль не быть?! – взвыл Пашка и завис над столом в многозначительной позе.

– Вот в чём вопрос, – подмигнул ему Фрадкин, не переставая грызть куриную ножку.

– Заткнись, – тюкнул его по темечку «Гамлет». – Вот в чём вопрос! – выкрикнул он, вложив в эти слова весь трепет души своей. – Что благороднее: сносить… сносить… – Пашка вдруг понял, что не помнит великих слов. В голове крутились реплики из боевиков…

– Удары неистовой судьбы! – шёпотом подсказала Марья Вольфрамовна.

– Удары истинной стрельбы, – пробормотал Пашка, потеряв тонус и обвиснув членами. – Иль… иль против…

– Моря! – снова шепнула директриса, молитвенно сложив на груди руки.

– Или дам по харе, и против всех невзгод вооружусь крупнокалиберной фигнёй… – Пашка закрыл лицо руками, словно испугавшись, что в него полетят гнилые помидоры и тухлые яйца.

А, может, он и не знал никогда этого монолога?! Может, никогда не мечтал сыграть Гамлета?!

– Дурень, – вздохнула старуха. – Такую рухлядь на свет божий вытащил! Да этот Хамлет старше меня! Кто его помнит? Кому он нужен? А, ну-ка, забабахай нам Ромку Колбасу из «Грязной любви»!

– Быть, иль не быть? – горестно спросил Пашка у тёмного неба, понимая, что монолог Колбасы из двести второй серии у него от зубов отскочит, но Марье Вольфрамовне его не понять. – Быть, иль не быть?! Быть, иль не быть?!!! – взвыл он, отпуская свою мечту о великой роли на волю вольную.

– Помогите!!! – нарушил его личную трагедию вопль Ксюни, которая неслась со стороны дома. – Ой, что делается-то! Что делается!

– Что делается? – строго спросила старуха.

– Две плохие новости, – присела в книксене Ксюня. – Там… репетиторша вешается, а алкашка в пруду топится. Прям не знаю, кого спасать…

– Они же только что винегрет трескали! – удивилась старуха.

– Уже суицидом занялись! Это на полный-то желудок… – Ксюня всплеснула руками. – Могли бы хоть продукты сэкономить, злыдни! Я одна не могу их спасать! Я что, спасатель, что ли? У меня дел по горло: кухня, приборка, ворота открой-закрой, траву подстриги, лампочки вкрути…

– Фрадкин, окажите психологическую помощь дамам, сводящим счёты с жизнью, – распорядилась Ида Григорьевна.

– Я могу помочь! – подскочила Марья Вольфрамовна.– Я знаю как!

– Отлично, – согласилась старуха.

Фрадкин отложил куриную ножку и с видимым удовольствием подал директрисе руку. Директриса зарделась, уцепилась за его локоть и женственно засеменила сбоку.

– Вы, правда, увлекаетесь психологией? – с придыханием спросила она.

– Я увлекаюсь жизнью, мадам!

– Как это тонко!

– Это единственно верное увлечение. Хотите присоединиться?!

– Вот те и Хамлет! – подняла глаза на Пашку старуха. – А хочешь, действительно сыграть хорошую роль?

– Какую? – без интереса спросил Горазон. – Какого-нибудь Валета Дырявого, Слона Обдолбанного? Спасибо.

– Роль судьи, Пашка. Тебя же убили? Значит, ты вправе судить того, кто лишил тебя жизни. Что будем делать с Волгиной и Родимцевой, когда вытащим их из петли и болота?

– Быть, иль не быть… – прошептал Пашка, понимая, что не может он никого судить.

– Судью на мыло! – заорала старуха. – Хочешь, я их в плов покрошу? Хочешь, на кол посажу? Или, по-простому, в милицию сдать? – прищурилась Ида.

– Простить, – сказал Пашка, плюхаясь в центр стола, прямо в блюдо с обглоданным поросёнком. – Простить! Я плохо жил – не любил, не страдал! Не воспитывал сына! И бог свернул мне за это шею. Какая разница, чьими руками?!

– Ладно, я этих дур в монастырь устрою. Пусть молятся от зари до зари. А вот Архангельских нельзя в монастырь, плохо будет монастырю. Пусть уж они в хоккей играют за честь своего клуба, а, Пашка?

– Пусть.

– Помогите!!! – опять откуда-то прибежала Ксюня. – Помогите, блин…

– И тебя в монастырь устрою, – проворчала старуха. – Будешь монашек веселить. Что ещё, горе луковое?

– Две новости средней паршивости, – сделала книксен Ксюня. – Первая – Крис надел немецкую каску, пробитую советской пулей, и взял билет в Кузбасс. Говорит, он уголь теперь добывать будет. Вторая – наконец-то приехали Ребровы и Диканские. С подарками! Они решили, что вас свадьба, Ида Григорьевна!

– Прям не знаю, что и сказать, – развела руками старуха. – Это всё к Фрадкину.

– Бедный Фрадкин! – вздохнула Ксюня.

– Ничего, у него теперь помощница есть. Пусть вместе головы лечат.

Ксюня опять сделала реверанс и убежала в дом.

– Послушайте, – встал из-за стола Георгий Георгиевич. – Меня волнует вопрос…

– Наследства! – выкрикнула Полина. – Нас волнует вопрос наследства!

– А чего он вас волнует? – весело спросила Нелли. – Неужели вы думаете, что бабульхен изменит своё завещание?!

– Я в этом просто уверен, – твёрдо сказал Георгий Георгиевич. – А то, что получается?.. Всё после смерти бабки достанется совершенно постороннему человеку?!

– Убийцу вычислил я! – подскочил Славка. – А значит, курорты, отели, все наличные и безналичные деньги, картины, драгоценности и прочее барахло должны при… – Славка замолчал, потому что Лидия под столом больно наступила ему на ногу.

– Я не переписываю завещаний, – отрезала Гошина. – Вы, семья, чай, с голоду не помрёте. Если вам всё завещать, сдохнете от безделья. А вот Орлик пусть выдержит испытание богатством! Только… сначала ему придётся дождаться моей смерти! – захохотала старуха.

– А это дохлое дело! – радостно сказала Нелли. – Бабульхен ещё спляшет на наших похоронах!