Сорняки- бунтари и тайна сладкой морковки.

Глава 1

**Глава 3. Сорняки-бунтари и тайна сладкой морковки**

Утро выдалось звонким от тишины. Вчера отец ушел на рассвете, наказав детям носа со двора не казать, пока медведь-шатун бродит где-то у Кривого ручья. Оля протерла уже трижды чистое окно. Коля перетер все ложки в доме так, что березовое дерево начало блестеть, как серебро.

В избе пахло вчерашним счастьем — печеным картофелем и сушеными грибами. Но этот запах теперь давил. Дом был вычищен до последней щелочки, каждая вещь знала свое место, и делать было решительно нечего.

— Скука какая, — вздохнула Оля, пиная ногой половик. — Хоть бы пыль где завелась.

— Не гневи домового, — шикнул на нее Коля, хотя сам поглядывал на дверь. — Пойдем хоть на крыльцо выйдем? Медведя же днем не бывает, говорят.

Они выскользнули на улицу. И ахнули. После чистоты внутри мир снаружи показался им диким, заросшим и враждебным. Грядки, которые мама когда-то вскопала ровными рядами, превратились в непроходимые джунгли. Лебеда вымахала выше Оли, колючий чертополох выставил свои фиолетовые шишки, а малина переплелась с крапивой так плотно, что к ней было не подойти.

— Мама всегда говорила, что сорняк силу тянет, — тихо сказала девочка. — Если его не бить, он всё добро из земли выпьет, и картошка родиться мелкая будет. Отец один не справится, он же по лесу ходит.

Из-за трубы бесшумно спрыгнул Дрёма. На сей раз он был не в чистых лаптях, а босиком, и под ногтями у него чернела земля. Вид у домового был встревоженный.

— Ох, хозяева... — пробормотал он, оглядывая огород. — Зазевались мы. Полынь-матушка совсем обнаглела, корнями за самое сердце грядок ухватилась. А там, гляньте-ка...

Он ткнул коротким пальцем туда, где среди лопухов виднелось несколько хилых, бледных былинок.

— Морковка плачет. Совсем зачахла без пригляда. Корешки у нее тонкие, сохнут. А ведь она сладкая должна быть, чтоб зимой варенье морковное варить да отцу радость делать.

— Так давай польем! — предложил практичный Коля.

— Эх, голова два уха, — ласково проворчал Дрёма. — Водой тут не поможешь. Земля здесь тяжелая, глинистая. Ее любить надо, рыхлить. Вы небось думаете, огород — это грязь под ногтями да спина болит? Нет, милые. Огород — это песня. Каждая травинка ее знает, только слушать надо уметь.

Домовой присел на корточки возле заросшей грядки, приложил ладонь к земле. Закрыл глаза.

— Она твердая, как камень. Солнце ее печет, вода скатывается. Ей воздуха хочется. Расчески для корней.

Дрёма выпрямился и хитро прищурился:

— Ну что, мастера чистоты? Внутри вы порядок навели, печь разговорили. Справитесь ли с тем, что снаружи растет?

Оля посмотрела на свои руки — белые, мягкие, привыкшие лишь держать иголку или книжку. Посмотрела на страшные заросли лебеды. Стало немного страшно, но еще больше — жалко ту самую морковку, которая плакала под землей.

— Справимся, — вдруг твердо сказал Коля. Он сходил в сарай и вернулся оттуда с двумя парами старых маминых рукавиц и маленькой тяпкой. — С чего начинать, дед Дрёма?

— Рукавицы долой, — отрезал домовой. — Землю голыми руками чувствовать надо. Иначе она вашего тепла не примет. Начнем с малого. Вот отсюда, где крапива злая стоит. Брать ее нужно умеючи, не за макушку, а за самый низ стебля, резко дергать, чтобы корень вышел. Кто смелый?

Крапива обожгла Коле запястье сразу же. Он ойкнул и чуть не бросил стебель.

— Смехом ее, говорю! — напомнил Дрёма. — Она жгучести боится!

Коля фыркнул, представив крапиву важной барыней, которой наступили на платье, и рванул снова. Длинный белый корень остался у него в руке.

Дело пошло.

Солнце поднималось выше, нагревая спины. Это была совсем другая работа, не та, что в избе. Там усталость была уютной, домашней. Здесь же мышцы ныли, пот заливал глаза, а ладони начали покрываться мозолями. Но каждый вырванный куст лебеды открывал крошечный островок черной, жирной земли. И эта чистая земля радовала глаз куда сильнее, чем вчера радовала беленая печь.

— Сюда лейте, — командовал Дрёма ближе к обеду, когда самые густые заросли были побеждены. Он стоял над той самой чахлой морковкой с детским дырявым ведерком. — Только не сверху. Лейтен-дождик называется. Наклоните носик к самой земле, пускай водичка тихонько корни целует, листики не мочит. Листьям солнце нужно, а корням — попить.

Оля аккуратно наклонила ведро. Вода тонкой струйкой ушла в песок вокруг слабого ростка.

И тут случилось чудо.

Росток едва заметно вздрогнул. Два его резных зеленых листика приподнялись, словно расправляя плечи после долгого сна. Из самой сердцевинки пополз вверх тонкий золотистый лучик. Он становился все ярче, превращаясь в маленькое румяное солнышко, которое пахло медом и летним дождем. Это рос центральный корешок — будущая сердцевина моркови.

— Получилось! — выдохнула Оля. — Мы ее оживили!

— Это не вы, — серьезно ответил Дрёма, снимая с плеча приставшую паутинку. — Это она вам поверила. Теперь смотрите внимательно. Завтра утром, как только роса сойдет, приходите сюда. Я покажу вам, как бабушка ваша семена редиски с песком смешивала, чтобы редко падали. И научу вас сапоги правильно ставить, чтобы каблук грядку не давил.

Вечером, засыпая на своих мягких тюфяках, дети впервые за много дней не слышали урчания голодных животов. Животы были сыты вчерашней картошкой. Но души их были сыты другим — приятной тяжестью в руках и запахом настоящей, живой работы. За печкой тихо посапывал Дрёма, положив под голову не ложку, а старый папин сапог, весь перепачканный свежей землей.

**