Соломоша, ты гений!

Глава 1

Переделкино, писательская дача. Полдень. На открытой веранде в кресле-качалке сидит Соломон Абрамович Кипербах в образе Льва Толстого. На кухне готовит чай его жена — Роза Исааковна. Они ждут дочку племянницы Розы в гости.

— Соломоша, дружочек, ты никак задремал? — семенит к столу Роза.

— Какой там сон! — открывает глаза писатель, — думаю. Пытаюсь нащупать идею и никак не могу. Она все время ускользает от меня.

Он умолкает и задумчиво смотрит как жена наливает в тонкую чашечку императорского фарфора с портретом Льва Николаевича едва схватившийся чай, который тут же закрашивается молоком.

— Тяжело, — устало произносит он, — издатель поджимает, аванс потрачен, а результата нет. Вспомни как было хорошо, когда мне помогал Левушка, золотой мальчик — схватывал все налету, а слог какой у него был — зачитаешься! Угораздило же начаться этой операции, как он тут же сбежал в Израиль, даже не предупредив меня.

— Безответственный! — поддакивает жена, отхлебывая чай, — ох и намучились мы без него первые полгода.

— Это точно! Я все ночи не спал! Но, бог услышал мои молитвы и послал нам Ванечку, который конечно же был хуже Левушки, но все же лучше, чем ничего!

— Лучше, — поддакивает жена, — но и он сбежал, не прошло и трех месяцев. Возомнил себя Твардовским! Зарисовки военной жизни ему понадобились, видите ли!

— Как тяжело жить, Розочка, когда совсем ни на кого нельзя положиться. Каждый сопляк норовит воткнуть тебе в спину нож. А ведь только благодаря моим стараниям эти неблагодарные получали бесценный писательский опыт!

— Соломоша, ты гений! Уже 50 лет твои книги разлетаются на ура!

— Что есть — то есть! — довольно улыбаясь изрекает Кипербах.

— Хоть ты сам не написал ни единой строчки, — лукаво подмигивает ему жена.

Соломон Абрамович краснеет как рак и бросает злобный взгляд на Розу.

— Но в этом твой талант еще более уникален, — гладит Соломона Абрамовича по руке Роза Исааковна, — я уверенна, что ты войдешь в историю наравне с великими русским классиками такими как Толстой, Пушкин, Достоевский! Надо только поднажать с этой последней рукописью. И Сарочка, тебе в этом поможет.

— И-то верно, — успокаивается Соломон Моисеевич, — что я зря ее в литературный институт устраивал что ли? Звонил декану, напрягал людей. Кстати, что-то меня Миша избегает, уж не твоя ли Сарочка постаралась? Поди, бездарной графоманкой оказалась, а я за нее поручился, между прочим! Вот, сделай людям добро, а потом за них же и красней!

Калитка открывается и к дому идет девушка с ежиком фиолетовых волос на голове. Черное шифоновое платье, на ногах белые кеды не первой свежести, в носу пирсинг. Роза Исааковна растеряно смотрит на нее, потом ставит на стол глиняную чашку, фарфоровую убирает, поднимается и встречает Сару на крыльце.

— Сарочка, дорогая, здравствуй. Я тебя сразу не признала, ты так изменилась…ей богу, твоя бабушка Дина в гробу бы перевернулась, если б увидела тебя с такой шевелюрой.

— Здравствуйте, — кивает Сара, садится на стул, вальяжно закидывает ногу на ногу, достает серебряный портсигар, прикуривает тонкую сигарету и выпускает блаженно дым в лицо Кипербаху.

Писатель недовольно разгоняет дым руками. Повисает молчание. Роза разливает чай и двигает к Саре печенье. Та загребает половину и начинает жевать.

— Ну, что, Сарочка, как успехи?

Сара с набитым ртом отвечает:

— Отлично! А как может быть иначе, если я сама поступила в институт? Это, знаете ли, не каждому дано! Вообще-то, еще на собеседовании декан лично всем членам комиссии заявил, что у меня большое будущее! А он пустого не скажет!

— Ну и в каких же журналах ты публикуешься? — интересуется Кипербах, — «Москва», «Знамя», «Нева»? В каком номере можно тебя почитать?

— Ни в каком. Кто их сейчас читает, эти толстые журналы? Прошлый век! Вот выкладывать в интернете — это, да! У меня 2 тысячи подписчиков! Аудитория молодежная — комментируют, дают отзывы. А в эти журналы кинешь текст и годами ждешь ответа — толку ноль.

Супруги Кипербах переглядываются.

— Сарочка, ну а какое направление тебе ближе? Каких авторов ты читаешь?

— Тащусь от Сорокина! А постановки Богомолова по его текстам просто огонь! Обожаю этот тандем. Если б по моим текстам поставили спектакль в театре на Малой Бронной, я бы умерла от счастья! Вот это реально слава!

— М-да, — вздыхает Соломон Абрамович, — мне все понятно, но не будем терять время зря. Ты принесла нам почитать свою рукопись в 2-х экземплярах?

Сара смахивает крошки от печенья на пол и достает из шоппера увесистую кипу бумаг. Соломон внимательно изучает первую часть, пропускает середину, бегло просматривает концовку и кивая довольно жене, говорит:

— Пойдет, спрячь в комнате, Розочка.

Сара провожает непонимающим взглядом Розу Исааковну с рукописью.

— Видишь ли, Милочка, — начинает Соломон.

— Сарочка, — поправляет его девушка.

— Это не важно. Мне срочно надо сдать издателю рукопись повести, а долг платежом красен. Радуйся, что твое графоманство выйдет под великим именем!

— Какой долг? — непонимающе хлопает глазами девушка.

— А кто тебя в институт устроил? — усмехается Кипербах.

— Я са-а-а-ма-а по-о-оступи-ла-а-а! У меня же талант! Сам декан это сказал.

Киперабх разражается громким смехом.

— Ага! Держи карман шире! Декан ей сказал!

Девушка в слезах хватает сумку и убегает, хлопнув калиткой.

Вечером приезжает издатель, Кипербах передает ему рукопись. Через несколько дней Соломону звонит писатель Сорокин.

— Ну, Абрамович, ну шельма! А я всегда знал, что в тебе есть эта жилка! А то все классика, да классика.

— Не понимаю, о чем ты, — удивляется Кипербах.

— Мне вчера издатель показал пару эпизодов из твоей новой рукописи! Так я до сих пор в шоке. Снимаю шляпу!

Кипербах бледнеет и кладет трубку.

— Роза, Ро-о-о-за-а-а! — кричит Соломон Абрамович, — рукопись Сарину, сюда! Срочно!

— Да, что с тобой, Соломоша? Что случилось? — выскакивает на веранду Роза Исааковна.

— Ой, — еле дышит Кипербах, — мне сейчас звонил Сорокин.

— И что же он сказал? — присаживаясь на стул, интересуется жена.

Кипербах бледнеет, хватается за сердце — ему тяжело дышать.

— Сказал, что я гений! Рукопись неси, да скорее же!

— О, господи! — вскакивает Роза, — не надо тебе никакую рукопись. Валокордин!

Она убегает в дом, спотыкается о порог, мчится обратно с пузырьком и стопкой.

На веранде Кипербах застывает без чувств в кресле-качалке.