Солнцестояние

Глава 1

«Мой Бог – это правда,

Мой Бог – это верность,

Мой Бог – это завтра,

Мой Бог – это смелость…

Мой Бог – это люди,

Мой Бог-это люди, в которых свет…»

«Ливни» Мимо Вселенной

Солнцестояние

Он остановился настолько резко на середине оживленной улицы, словно забыл, куда вообще направлялся. Парень неловко споткнулся о брусчатку и был вынужден скорее капитулировать, пока милая старушка, крутя педали велосипеда и удерживая корзину свежих июньских олеандоров, не снесла его с пути вихрем одурманивающих цветов.

- Mannaggiaate*, Орасио! – прокричало на вид милейшее создание. –Гляди по сторонам, мальчик мой.

Её легкое «мальчик мой» было адресовано чуть ли не каждому представителю мужского пола, который, как она считала, судьбоносно, оказывался в её лавке цветов. Иногда складывалось ощущение, что старушка жила по каким-то своим внутренним распорядкам, которые совершенно не сходились с реальностью.

Тот самый Орасио откинул копну курчавых светлых волос пятерней и наклонился, чтобы оттереть носок лакированных туфель от пыли. В голове его натужно прозвучала мысль о том, что сегодня всё словно специально мешает ему добраться до площади Кампо-деи-Фьори. Этого в принципе и стоило ожидать от центральной улицы, но всё же, парень предпочитал тешить надежду о верности своего решения не сокращать путь именно в солнечный день. Да, он любил палящее Римское солнце, которое выжигало передние пряди волос и оставляло красные следы на скулах и остром носе. Да, он предпочитал считать, что так он больше походит на местного. Да, его совершенно не волновал его ломанный итальянский, хотя только стоило ему рот раскрыть, и все всё понимали, а значит натягивали эту фирменную снисходительную улыбочку. За полгода нахождения в сердце Италии, юному путешественнику она знатно осточертела.

Пропуская вперёд торопящихся ярко разодетых прохожих разных возрастов, Орасио опустил голову в надежде высмотреть на старом покрытии, которое служило тротуаром, тот самый злополучный камень. Но не нашёл. А лишь глубже затолкал свое предчувствие какого-то скорого отчаяния. Мать с отцом на этот раз разводились вовсе не в шутку, что знатно пугало не только кошелёк парня, но и его самого. Если сильно долго вглядываться в оживленную толпу, то определённо нельзя выдумать не одно хорошее решение проблеме, это он уже понял за несколько месяцев.

Чутье не обманывало, но закончить начатый портрет стоило хотя бы для того, чтобы оплатить аренду маленькой уютной квартирки в центре Рима. Без этого зеленого балкончика и бокала красного полусладкого он совсем задохнётся от семейных проблем, хотя сбежал из страны как раз для обратного эффекта.

-Ну и чего встал? – это был натянуто громкий, пониженный тон. За спиной явно стоял кто-то настолько маленький, что сильно хотел казаться взрослым.

-Прошу прощения, - выдал Орасио с легкой полуулыбкой. Он обернулся, и перед ним оказался худощавый тёмноволосый мальчишка, -Вы вроде можете просто обойти меня.

-Ещё чего! – его брови сошлись на переносице, поэтому мальчишка стал казаться забавнее, -Синьор, соблюдайте правила!

Он сверкнул глазами и быстрым шагом отдалился от Орасио. Тот смог лишь проводить спину неожиданного собеседника, но не уловить причину такого раздраженного настроения.

Вскоре он уже спускался по знакомой узкой улице ниже к склону, высматривая зеленый дворик. Из-за пышной растительности почти на каждом углу, всегда было сложно найти что-то точное во всём городе. Улочки в какой-то момент начинали казаться однотипными, но они завораживали своим спокойствием в обеденное время. Солнце стояло высоко, палило просто нещадно, но золотые лучи проникали, отражались, создавая особенную золотую картину. Часто подобные полотна казались юному художнику чем-то мёртвым, но точно не затихший Рим.

Аккуратно пнув свободной ногой уже приоткрытую дверь, старичок часто оставлял её специально для удобства Орасио, парень вошел в помещение.

Знакомые стены окутали устойчивым ароматом кофейных зёрен. В глаза бросился шкафчик из какого-то тёмного дерева, внутри расположился в странном беспорядке или, возможно, порядке хозяина, сервиз. Блестящий серебряный отлив полоснул прямо по глазам.

-Чего застыл в дверях? - довольный, слегка низкий голос для его невысокого обладателя, - Я думал тебя уже не ждать сегодня.

Орасио услышал эту игривую ноту и лёгкую полуулыбку старика даже спиной.

-Вы же русский?

-Смотря с какой стороны рассуждать, синьор! Но по крови я русский, как и я моя матушка, -парень обернулся к старику, который был в льняной рубашке на запах, шорты были такой же ткани, только цвет отличался, был на тон темнее. Недлинные усы и седые волосы. Черты лица острые, местами угловатые, но улыбка сглаживала первое впечатление строгости, возвращая старику то самое «старческое», что обычно вызывало у молодёжи умиление.

-Ваш сервиз из России, - это был уже не вопрос, но парень все же сказал, чтобы заполнить пустоту, пока штурмовал сумку, пытаясь отыскать краски и кисти.

-Да, это 18 век, мой дорогой, - пробормотал старик, пока топтался на месте, вспоминая то, в какой позе сидел в прошлый раз, чтобы вновь не наткнуться на колючее осуждение в зеленых глазах художника, -Я был совсем маленьким, когда в последний раз посещал эту хмурую страну.

-От чего так?

-От чего «что»? – он уже уселся и даже попытался закинуть ногу на ногу.

-Почему хмурая, синьор Винчэнцо? – собеседник резко свёл брови вместе.

-О, мой юный друг, я же просил просто по имени, к чему все эти обращения! – новый взмах его руки чуть не снес чашку кофе со стеклянного столика. Орасио засмеялся и выставил руки вперед в попытке защититься.

-Пресвятая дева Мария, я просто пошутил! Не нужно сразу гневаться, - парень вновь обнажил белозубую улыбку и отправился на балкон за мольбертом.

-Это потому что там никто не улыбается, вы только представьте себе! – Винчэнцо почти выкрикивал своё недовольство, боясь, что художник не услышит, -Когда я был совсем юным, я совершенно не понимал причину этой вечной хмурости!

-Это часть менталитета, синьор!

-Это часть заносчивости, но оно и понятно, Ора, такая богатая история оставляет несгладимый след на её жителях, но моя матушка была очень жизнерадостным человеком, я бы вас обязательно свёл будь у меня такая возможность! – Орасио уже вернулся обратно, едва не уронив портрет, запнувшись об антикварный ковёр.

-Ты не был в России, да и в принципе, очень мал для такой глубокой нации, - старик вновь махнул той же рукой, пальцы которой были унизаны тремя крупными перстнями.

Внутри у парня что-то кольнуло, но он предпочел бы запихать это странное чувство туда, откуда оно возникло. Частое явление – старые люди любят наделять себя мудростью, даже когда ею не обладают.

-Естественно не был, но у меня полно времени, чтобы исправить это, -парень улыбнулся, но Винчэнцо вновь отмахнулся. Еще бы, люди же так не любят, когда их заставляют вспомнить то, сколько им уже оттикало по меркам Бога.

-Ну как там продвижения? Когда мы закончим?

-Если примете нужную мне позу с первой попытки, то останется потерпеть совсем немного, - Ора начал замешивать два цвета на деревянной палитре.

-Ох, мой дорогой, только не говорите, что мы с вами расстанемся так скоро, - парень бросил взгляд на расстроенное выражение лица синьора и уже приготовился лгать о своих планах как и всегда, но в этот раз что-то вновь дёрнулось внутри и словно замерло в ожидании. Орасио резко вскинул голову на часы, которые как будто затикали громче обычного.

-Да что вы, я не покину страну так скоро!

«Тик-так»

-Еще бы! Вы точно еще не побывали во всех уголках Италии, мой друг, я расскажу вам еще пару интересных мест для вашего вдохновения!

«Тик-так»

-Ора, я думаю, у нас точно найдётся пару минут для бокала вина, верно?

«Тик-так»

Он вдруг осознал, что тикают они слишком громко, будто отсчитывают не минуты, а что-то более важное.Парень выронил кисть из рук, и она с тупым звуком упала на паркет, размазывая по светлому насыщенно красный цвет, который до жути напоминал кровь. Старик счёл заминку испугом собеседника, поэтому сразу же вскочил, начал мельтешить вокруг с тряпкой. Его попытки успокоить лишь больше раздражали.

-Чёртовы часы, - пробормотал Ора, забирая кисть из рук Винчэнцо. К горлу подкатила тошнота, парень вдруг вспомнил про завтрак, который так и остался на столе без его внимания.

-Мой юный друг, вы плохо себя чувствуете? – он не дождался ответа от Ора, я сразу продолжил тараторить, - И еще бы, такая нещадная жара наверняка негативно сказывается на твоем самочувствие, не местный же…

Старик закончил убирать кроваво красный след, а парень так и не шелохнулся.

-Синьор, сядьте уже, краска ничего не сделает с полом, это акрил.

-Действительно, мы так только время теряем, - Винчэнцо вновь всплеснул руками, -Да ты весь бледный, мой бедный Орасио, может воды?

-Не нужно, простите меня, я задумался.

Когда старик, взбудораженный внезапной проблемой, вновь уселся в кресло, парень постарался сконцентрироваться на попытке все же закончить написание морщин у глаз и носогубки старика. Это давалось намного сложнее, чем всё остальное. Это было той изюминкой, которую хотелось отразить больше всего.

-Где вы так учились писать, дорогой мой?

-О, это долгая история, - Ора взглянул на лицо синьора и только потом закончил линию под веком левого глаза, - я не посещал никаких художественных школ.

-Да? – старик вновь приподнялся с желанием взглянуть на работу, но художник смирил его тяжёлым взглядом. Винчэнцо хорошо помнил условие, при котором Орасио согласился его писать, но это не мешало ему делать поползновения в сторону незаконченной работы.

-Да, родители не считают это дело достойным для мужчины.

-Они жестоко ошибаются, Ора, таких работ я давным-давно не видел! Поверь, я прожил достаточно для того, чтобы так говорить.

-Возможно, но мой отец банкир, а мать профессор, мои слова против их не слишком много весят, - Орасио вновь занёс кисть над носом, который слишком сливался с тенью. Хоть бы кляксы не вышло.

-Вы просто прекрасный художник в столь юные годы.

Парень слегка улыбнулся и обратил своё внимание на старика.

-Не дёргайтесь, синьор, ваши слова многое для меня значат, но нос должен быть хоть немного похож на реальный,-Винчэнцо хохотнул и занял ту же позу.

Спустя долгий час, который для старичка тянулся как жвачка, прилипшая к обуви, работа была почти закончена. Художник обмакивал кисти в воду и оттирал пальцы маслом.

-Я могу взглянуть? – с детским азартом спросил старый синьор, -Неужели вправду всё?

-Я только нанёс лак, на такой жаре всё быстро сохнет, но да, можете взглянуть.

Он поднялся со своего места и застыл, как только натянул очки на острый нос. Цепочка от них спустилась на плечо Орасио, и он услышал её тихий звон.

-Прекрасно, мой друг, просто прекрасно! Я и вправду поражён вашим талантом подмечать детали, которые делают работы такими натуральными. Вы точно меня обманываете! Какую академию вы окончили?

-Наш стиль написания отличается от вашего, поэтому вам так кажется. Я действительно не имею образования художника, синьор.

-Я покажу вашу работу своему близкому другу. Не хотите пойти учиться в Италии? – старик нашёл взгляд парня и стал высматривать что-то на его лице, но Ора пожал плечами.

-Это дело всей моей жизни, но я не собираюсь оставаться тут до конца года, поэтому думаю ваше предложение…

-Вы вернётесь домой?

-Не знаю, возможно, поселюсь в Испании, еще не решил.

-Отчего вы так упорно пытаетесь уйти, мой юный путешественник? – Орасио бросил кусок жесткой ткани, пропитанной маслом, на стеклянный столик. Как ответить старику?

-Не от чего, я изучаю этот мир.

-Ваши глаза не подыгрывают вашему образу весельчика, я бы остался в Риме еще на пару лет, это страна вам идёт.

-Я боюсь, что это я подхожу этой стране, не она мне, синьор Винчэнцо.

Старик смерил Орасио тяжёлым взглядом и слегка покачал головой. Сошлись они на сумме, которой как раз не хватало для полноценной оплаты квартирки.

Слова старика не покидали голову парня, он еще долго мерил их каким-то своим способом. Попытки представить себя в роли художника тут не увенчались успехом. Вроде бы идеальный подбор времени и места, но краски расплывались, возможно в чём-то он был и не прав, а возможно, ему не хватало смелости смотреть так далеко. Покидал квартиру Винчэнцо Орасио с каким-то холодом, который не был ему свойствен после окончания долгой и тяжёлой работы. Был уже глубокий вечер, который плавно перетекал в ночь. Орасио носком туфель касался прозрачной глади воды. Центр площади Навона был его любимым местом для подобных размышлений. Время шло к долгожданном дню, но идея написания его задумки отсутствовала. Внутри не рождалось нужное чувство предвкушения. Фонтан четырёх рек, над которым трудился Бернини, явно должен был служить для чего угодно, только не для того, чтобы Ора спускал туда пыль со своей обуви. Он уже хотел её стянуть с ног, как за каменным изваянием Бога, сидящего на груде монет, промелькнул край бордового струящегося платья.

Ора аккуратно обошел фонтан с левой стороны. Прямо по середине стояла рыжая кудрявая девушка, которая, склонившись, что-то искала в воде. Одной рукой она придерживала ткань, чтобы не намочить, только выходило это из рук вон плохо. Парень засмотрелся на открытую спину, через которую, словно линия, проходил глубокий рванный шрам. На импровизированном берегу, прямо у бортиков сооружения, стояла пара красных туфелек на шпильке.

-Вы собрались грабить фонтан? Я боюсь, там нет столько монет на дне, чтобы оплатить счёт в ресторане.

Девушка вздрогнула и обернулась. Зеленые глаза обожгли злым ядом. Она плакала. По щеке катилась единственная слеза. Рыжая резко опустила платье, и оно тут же намокло.

-Тебе какое дело? Шёл бы куда шёл, синьор, - голос был надорван, но отличался каким-то бархатным отзвуком. Это как потрогать мягкую обивку дорогого дивана.

-Вы похожи на человека, которому сейчас нужна помощь.

Орасио опустил руки на бортики фонтана и попытался поймать взгляд юной особы.

-Мне? От вас точно нет, - она нахмурилась и кончик её горбатого носа дёрнулся вверх.

-Если вы так уверены, то не буду мешать, - художник пожал плечами и уже собрался уходить, даже сделал пару шагов сторону.

-Стойте! – девушка попыталась топнуть в воде, но от этого платье намокло еще сильнее, резкие брызги воды сделали своё дело, -Это чертово обручальное кольцо стоит больше, чем всё моё имущество!

-Позвольте узнать, сеньорита, как оно там могло оказаться вообще?

-Это я туда его выбросила, ясно вам?! – Ора смог лишь расхохотаться, чем ещё сильнее разозлил её.

-Чего вы ржёте, позвольте уточнить? Это, по-вашему, весьма занимательная картина, но точно не для меня! Я рискую остаться без средств к существованию.

Парень засмотрелся на прядь волос, которая упала ей на лицо. В своём мокром наряде девушка напоминала какую-то богиню, которая до этого была каменной и стояла рядом с остальными фигурами фонтана. Жаль только, богиня эта была в гневе.

-Как оно там оказалось? – с усмешкой поинтересовался художник.

-Я выбросила, - гордо произнесла она, откинув волосы назад, - вы даже не представляете какое это облегчение.

-Облегчение от чего?

-От замужества! Вы долго там будете стоять? Хотите помочь? Тогда прошу вас в воду, будем вместе призывать Посейдона на помощь, - она снова отвернулась и продолжила поиски, только уже двумя руками.

-О, Пресветая дева Мария! Как же вас так угораздило? – прошептал парень, снимая туфли. Он уже пытался подвернуть свои брюки так, чтобы не подвергнуть их участи платья.

-Не кляните Бога всуе, синьор, иначе кольцо мы точно не найдем.

-Вас, как я посмотрю, заботят лишь ваши проблемы.

-Если бы вас заботила хоть одна из ваших, ты бы сейчас не стоял в воде, понятно?

Орасио лишь усмехнулся и наклонился. Звездное небо отражалось в водной глади, поэтому дно разглядеть было невозможно. Единственный способ – искать на ощупь.

-Юная леди, позвольте уточнить, для чего нужно было кидать, чтобы потом искать, - вода ещё не успела остыть после знойного дня, а пальцы приятно щекотал изредка попадавшийся песок.

-Чтобы доказать чистоту своих помыслов конечно, - пробормотала она, делаю несколько шагов вперёд.

-Каких таких помыслов?

-Я замуж хочу только по любви, а он! – рыжая резко оборвала свою фразу и вздохнула, словно от усталости. Объяснять это первому встречному ей явно не хотелось.

-Я вас умоляю! Он же богат, с чего такие суждения, ведь вам явно не восемнадцать, - прошипел Ора с нарочитой грубостью. Злилась она весьма забавно.

Девушку ничуть не смутила такая колкая фраза, она лишь закатила глаза.

-Да, но в чём тогда смысл брака? Деньги у меня имеются, я не нуждаюсь.

-Он так плох?

-Он до сих пор женат.

Вопросы отпали. Наверное, с точки зрения морали, такой вариант леди не подходил.

-Сделал предложение, будучи женатым? – предположил Ора и резко шикнул. Он наступил на острый камешек дорогой потерянной вещи.

-О да! Доказывал чистоту помыслов после того, как его жена оттаскала меня за волосы прямо у Pagliaccio*.

-Очень символично, шут, - проговорил художник, протирая кольцо о рубашку, -оно?

-О, слава Богам! Вы нашли его.

Она добиралась приставными шагами к Орасио, что не могло не забавлять. Он вновь улыбнулся и протянул украшение с огромным красным камнем, которое так подходило к платью красивой незнакомки.

-«Утренняя заря»*, у него определённо есть вкус, - она аккуратно забрала кольцо из пальцев, ощутив их тепло, слегка смутилась.

-У него есть вкус исключительно к деньгам. Он даже не запомнил его название.

-Бирманский рубин и Джалаладдин Руми*, уникальное сочетание. Вы были правы, это даже больше, чем ваше состояние, - пробормотал парень, ловя отблески камня в ночи, - Он перевёл взгляд со шрама на камень в кольце - и поймал себя на том, что оба рисунка схожи. Грубый разрыв и огранка.

-Я не люблю такую низость. Как ваше имя?

-Орасио Бельтран.

Она поймала его взгляд, пока садилась на бортик фонтана. Карие глаза отражали странный азарт, а ухмылка тонких губ оставляла странное впечатление. Словно она его уже где-то видела.

-Не местный. А мы не встречались раньше?

-Я бы запомнил. Что будете делать с кольцом? – спросил Ора, надевая туфли на мокрые ноги.

-Верну владельцу. Хотя ему оно уже вряд ли будет нужно.

Она глубоко втянула плечи и опустила голову. Рыжие волосы кудрями легли на фигуру. Сгорбилась.

-Вы его любили? – смекнул художник.

-О нет, но я была близка, - она усмехнулась своей же фразе и резко встала.

Он оставил её без прощания. Не потому что сбежал, хотя это его любимый способ скрыться от неловкого диалога. Он ощутил, что они встретятся.

Орасио лежал в кровати. Три ночи, а сон всё также не шёл. Потолок в съёмной квартирке вдруг начал давить. Слишком белый, слишком неровный, хотя раньше это добавляло шарма и уюта. Парень перевернулся на бок, а после снова на спину. Звуки одиноких машин раздражали, а искажённый свет, скачущий по стенам, напоминал чьи-то требующие взгляды, ищущие кого-то. Орасио встал. Подошел к деревянному столу, на котором стоял светильник. Щёлкнул включателем, встречая тёплый свет. Ора отыскал блокнот и вырвал страницу, взялся за ручку и замер. Никогда не писал, словами ведь ничего не объяснишь.

«Дорогие мама и папа…»

И остановился.

Зачеркнул.

«Я понятия не имею, как начать. Я знаю только, что должен объясниться хоть раз, а не оставлять всё так, как есть. Вы привыкли слышать моё «да, все хорошо» по субботам, не часто по понедельникам. Да я и сам привык, нет смысла врать. Но сейчас мне страшно? Я встретил человека, который напомнил мне о том, что я не тот. Он просто, то есть, она… Она смотрела с каким-то странным узнаванием. Я знаю, что просто улететь на такой срок и всё бросить было детским поступком, несерьёзным. Вы думали, что я быстро сдамся, ведь один никогда не умел, но я увяз в этом протесте. Я тут не потому что хочу заставить вас изменить решение, я здесь для того, чтобы меня приняли»

Орасио перечитал написанное и закусил губу. Перевёл взгляд на мольберт, который стоял в углу и словно ждал. Слишком честно для отца, слишком откровенно для матери, давление у неё поднимется. Вдруг малодушно сжал ручку в ладони и вновь посмотрел на пустой холст.

И он вдруг перестал отражать сквозящую пустоту. В голове возникла сцена встречи. Бордовое пятно платья, тёмная вода, мерцание её глади и вспышка от красного камня. И женская изящная спина. Линия, которую нельзя придумать, потому что природа всегда умнее.

Взял карандаш, сделал легкий набросок, без чёткости, только контуры. А после уже и кисть. Рука двигалась быстро, без привычной сосредоточенности и натуги. Так, будто сама придумала всё за художника.

Он смешал охру с каплей берлинской лазури, так хотелось поймать тот сумрачный свет над водой. Широкий мазок, и по холсту пошла ночная гладь.

Снова ручка и такой нелепый почерк. Нелюбимая закорючка вместо нужной буквы.

«Я думал, что «нет» сказать намного легче. Я так хотел доказать, что художник – это я, но, пап, ты сказал, что недостойно. Ты и сейчас так скажешь. Но это письмо не для вашего ответа со списком «должен, обязан», это то, что я так хочу вам сказать. Я вижу эти линии, я вижу людей и их порой дурацкие движения, как у этой старушки-соседки из детства, она никогда не использовала указательный палец. Я хочу писать именно это, а не печатать цифры, сидя в неудобном смокинге. Вы всегда все решаете за меня, но именно это я выбрал без вас ещё лет в пять, в гостях у этой самой старушки. Я устал вам врать. Мне нехорошо, очень нехорошо…»

Орасио откинул ручку, она укатилась к краю стола. Теперь он хотел писать шрам. Он искал цвет, который мог бы передать его. Это что-то между розовой охрой и серым, с лёгким оттенком синевы на краях. Не потому что сам шрам был синим, а потому что в памяти он запомнился именно таким. Холодным, как старый шёлк у итальянских женщин за сорок.

Через полчаса он вновь нервно выводил буквы.

«Мам, эта девушка сдуру выбросила кольцо в воду, чтобы доказать самой себе. Я тоже хочу доказать вам. И себе тоже. Я не мыслю себя без этих вечных холстов и масла, я не смогу. Разве это будет жизнь? Па, ты считаешь, что мужчина падёт, взявшись за кисть, но я паду, если не возьму её. Я стану хуже. Я потеряю себя, если перестану писать…»

К рассвету он успокоился. Смотрел как юные, почти нежные лучи утра касаются готового этюда. Это был не портрет, он не смог бы сейчас смотреть в лицо этой смелой девушке. В ней больше этого чувства, чем в нём. Но спина была тут. Именно такой, какой он её запомнил. Он понятия не имел, куда отдаст работу, но чувствовал, что внутри что-то перестало нещадно ныть и давить на виски.

Он свернул письмо и положил в конверт. Написал адрес по памяти, как когда-то в юности и бросил в ящик. Он не отправит. Не сегодня.

Уселся на балконе, чтобы встретить новый день в Риме с бокалом вина. Город вновь стал окрашиваться в привычный золотой, но солнце уже не казалось таким чужим, оно словно было радо вновь встретить художника. Но он сегодня решил не бежать, а ждать.

Прошло ещё пару спокойных дней. Орасио пытался закончить этюд, но в его голове оставалось ощущение, что чего-то не хватает. Словно это всё нужно чем-то дополнить. Он пил кофе, ел пиццу и ждал.

Двадцать первого июня он взял только блокнот и карандаш. Парень шёл через узкие, уже такие знакомые улочки, провожая взглядом залитые солнцем фасады совсем маленьких и крупных зданий, которые ютились друг с другом в странной гармонии. Однажды Винчэнцо обмолвился, что «в день солнцестояния свет в Пантеоне становится живым», с тех пор Ора ждал практически год, чтобы оказываться именно там.

Он свернул с Ротонды, и Пантеон открылся перед ним не сразу, а постепенно. Шестнадцать тяжёлых, огромных колонн словно медленно вырастали из-под земли. Они были мощными, высотой в три дома, не меньше, в трещинах от годов, с капителями, которые помнят императоров. Фасад был угрюмым, от него хотелось отвернуться, чтобы трепет, струящийся внутри, чуть стих. Прямо по центру солнце выжигало золотую полосу, поэтому бронзовые ворота, нежели двери, казались раскалёнными от этого жара.

Туристы уже толпились у входа, хотя художник так хотел запомнить этот момент в полном одиночестве. Они переговаривались и пытались сфотографироваться с таким усилием, что толкали друг друга. Кое-где даже выстроилась очередь. Но Ора замер, оглушённый этим великим храмом. Дыхание сбилось, а ладонь неосознанно ещё сильнее сжала блокнот. Серый травертин, выщербленный, кое-где залатанный. Швы между блоками напоминали морщины старика, который уже не скрывается от солнца, он подставляет ему лицо. И этот свет, который падал от колонн сбоку, делал их не плоскими, а объёмными, такими тяжёлыми, но дышащими.

-Четыреста лет до нашей эры, дамы и господа, - воспел откуда-то сбоку экскурсовод высоким голосом, - Агриппа построил. А потом Адриан перестроил. Этот фасад , он римский, не греческий, смотрите, как колонны…

Всюду этот ломанный английский словно мешал даже не ему, а храму. Снаружи защищённый, порой даже пугающий, но внутри он светится. Пантеон словно прячет самое ценное внутри, но люди упёрто верят отыскать это в самом фасаде. Он смотрел на треугольный фронтон, где когда-то была бронзовая надпись, и думал, почему же раньше он здесь не оказался.

Внутри Пантеона прохладно, но не тихо. Гул голосов смешивался с шагами по мрамору, а соединялись они по ощущениям где-то под куполом. Совсем рядом стояла пара пожилых людей в одинаковых красных кедах. Старичок завел палец вверх и восторженно вещал спутнице про окулус: «В день солнцестояния, ровно в полдень…» - но его слова тонули в общем хоре голосов.

Орасио снова остановился у входа, а проходящий мужчина толкнул его плечом. Пару шагов в сторону – спина коснулась холодной колонны. Рубашка пропустила это ощущение прямо к позвоночнику.

Солнце незаметно для художника оказалось в зените. И началась магия света. Луч, горячий, тонкий как лезвие, упал через окулус, и неожиданно коснулся пола. Толпа резко затихла. Люди, которые снова стояли недалеко от центра, чтобы вновь сфотографироваться, вдруг перестали громко перекрикиваться. Орасио почувствовал стук крови у висков и неожиданно переключился на тиканье собственных наручных часов. Они стали вновь оглушительными в застывшей тишине, а художник ощутил телом, как они отсчитывают чьё-то время. Возможно и его.

«Тик-так»

«Я хочу это написать» - болезненная, неожиданная мысль.

Луч растекся по мрамору, а затем, отразившись, пополз вверх по стенам, замыкаясь под куполом золотым кольцом. Кто-то из толпы прерывисто ахнул, и Ора, сбросив неожиданное наваждение, схватился за блокнот.

Он уже заканчивал набрасывать контуры купола, когда среди мелькающих тел туристов, боковым зрением заметил знакомое движение.

«Тик-так»

Часы и не замирали. Они всё также считали.

Она стояла в лёгком белом платье, очень легком даже для Рима, запрокинув голову вверх. Двери храма были отворены, а проникающий свет играл среди рыжих прядей яркими солнечными зайчиками. Она казалась частью этого храма, как тогда, у фонтана пару дней назад. Слилась с колоннами древней постройки. Ора в удивлении приподнял брови. Она босая. Он заметил это не сразу, а только когда девушка сделала шаг вперёд, отделившись от толпы, которая закрывала её. Она шла дальше уверенными шагами, а ткань огибала все очертания её фигуры. Худая, почти светящаяся от света, она прошла практически к середине и застыла. Люди с негодованием озирались, но толкать ненормальную незнакомку не стали.

«Тик-так»

Ора слышал свои часы уже без желания их снять. Он видел магический золотой круг и девушку, которая слилась с ним так, что тень даже не отражалась на мраморе.

Необычайно красивая.

«Тик-так»

Дерзость и хрупкость стана. Нежность в плавных движениях.

Он знал, что напишет. Уже знал.

Внутри что-то сжалось, Ора закрыл блокнот и резкими шагами пошёл в её сторону. Но дорогу ему перегородила толпа японских туристов с картами. Он постарался их обойти, чтобы скорее оказаться рядом. Она не обернулась.

-Так ты художник, - до ушей снова донёсся этот легкий бархатный смешок.

-Да, - Ора не спешил её отвлекать, он пытался запомнить каждую складку ткани её бёдер, чтобы суметь передать на холсте.

-Сколько это длится? – спросила она, поправляя копну рыжих волосы.

-Три минуты, - чуть с придыханием, - может пять.

-Ты запомнил?

-Да.

Она неожиданно обернулась, поймав его взгляд своим зелёным.

-Ты всегда запоминаешь то, что уходит?

Он хотел ответить, но рядом стоящий мужчина громко кашлянул, а магия момента рассеялась. Он отошёл от центра, ближе к колонне. Вышли вместе, пока толпа еще была внутри. Девушка несла легкие туфельки с изумрудным отливом прямо в руках.

-Чего вы босиком?

-Так ты можешь почувствовать храм, к тому же, тебе предстоит его писать.

-Уже не его, - ответил Ора, наблюдая за тонким запястьем и угловатым плечом, на котором поселилось созвездие родинок.

-А что ты хочешь писать?

-Свет. Я хочу писать этот ваш свет, он у меня никогда не получается. А вы почему тут вообще?

-Это традиция, понимаешь? Так делала моя мать, после её смерти это моя забота, - Он вдруг подумал, что у неё, возможно, тоже есть письмо, которое она никогда не отправит.

-Что это даёт?

-Смотря, что ты ищешь. Пантеон может дать что угодно, главное знать, как просить.

-Ты верующая что ли? – Орасио запнулся, а юная особа засмеялась своим мягким смехом.

-О, упаси Боже, Орасио! Это просто традиция.

Он улыбнулся, и больше они не заговорили. Разошлись по разным дорогам, не договорились. Снова без прощания, с какой-то тихой надеждой на то, что ещё смогут поймать друг друга на громкой и жаркой улице Рима.

Орасио не выходил из квартиры. Шторы синего цвета были задёрнуты. В какой-то момент парень перестал смотреть на часы, поэтому быстро потерялся в днях. Стол и всё пространство, включая пол, были завалены пустыми тюбиками краски, некоторые засохли. Грязные чашки, бокалы и остывший сегодняшний ужин.

Он писал.

Сначала неудавшиеся наброски, которые он сминал с дикой кипящей злобой, будто опаздывал к какой-то выставке. Потом новые попытки изобразить свет и новая гора мусора в соседнем углу. В один вечер он всё-таки одолел две бутылки вина, и швырнул одну из них прямо с балкона на старую брусчатку, за что его быстро отругала соседка с нижнего этажа. Осколки так и не убрал.

Но, кажется, на середине третьей ночи он перестал подгонять сам себя. И снова увидел на пустом холсте то, что так желал. И рука стала писать сама, без внутреннего: «не нравится», «не то», «я мог лучше». Голову Ора словно затуманило, и в этом ощущении он и стал существовать.

Рука держала кисть. Он смешал охру с кадмием, добавил каплю белил, и тогда на холсте родился тот самый луч. Он писал её босые ноги на мраморе, которые так сочетались с холодностью камня. Ткань платья, почти прозрачную на свету. Он вновь изобразил серебряную линию, которая перечёркивала спину, но потом оставил лишь тонкую тень шрама, которая слегка проглядывалась сквозь тонкую ткань.

Но вот лицо… Лицо Ора не видел. Он запомнил легкую улыбку тонких губ, спину, рыжие кудри и даже запястья с родинками, но её лицо - нет. Сначала он начал нервничать, переступая все вещи на полу и огибая комнату поперёк. Туда-сюда. От шкафа к креслу. Из угла в угол.

На пятый день он понял, что пишет не ту, которую знает полностью. Он пишет образ, а не конкретного человека. На шестой день он написал её с поднятой головой к куполу. Стало видно лишь очертание уха и ненавязчивый профиль лица. Оставил так.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на картину, пока пережёвывал вчерашний сэндвич. В углу, около колонны, были видны её изумрудные туфельки, которые делали эту незнакомку живым человеком, а не богиней, за которую её вполне можно было принять. Орасио улыбнулся сам себе. Впервые за две недели.

Часы, лежащие на столе, снятые с руки для удобства, тикали. Но этот звук больше не пугал и не становился до ужаса громким. Он был привычным.

В последний день второй недели он покрыл картину лаком и оставил сохнуть. С внутренним трепетом всё-таки вышел на улицу и чуть не ослеп от яркого дневного солнца. Пока брёл к площади Навона, пытался меньше смотреть в небо и в первом попавшемся бутике купил себе солнечные очки.

Он сел на бортик фонтана в ожидании, что она появится. Зачем? Орасио сам не знал, а возможно хотел, чтобы она узнала о его картине, о его вдохновении спустя такое количество времени. Возможно, о его новом шаге или попытке жить? Художник не знал, просто ждал.

Её не было. Прошло уже пара часов, парень успел, по ощущениям, сгореть на солнце. Тут на глаза ему попалась та самая вредная старушка с велосипедом и цветами. Он решил прогуляться до её лавки.

-Синьора! – Ора окликнул её прямо в тот момент, когда она уже собралась вести новую партию цветов в другом направлении.

-Да, мальчик мой, что случилось?- она опустила свои очки для зрения на нос и оглядела парня с ног до головы, натянув лёгкую улыбку.

-Вы не видели юную девушку с рыжими волосами?- Ора увидел непонимание в глазах и попытался пояснить, - она искала кольцо в том фонтане около двух недель назад.

-Дорогуша, слава богу, в Риме множество красивых дев, я всех и не запомню.

Ора лишь покачал головой и вежливо извинился. Как можно было не запомнить? А сам корил себя за то, что даже её имени не спросил, оставил лишь глупую надежду на то, что они встретятся.

Через час художник уже пытал смотрителя Пантеона. До этого экскурсовода. Но складывалось ощущение, словно только он её видел и запомнил. А что если у него был солнечный удар? Что если эта девушка лишь мираж или галлюцинация от непривычной погоды?

-Вы уверены, синьор? Может, вы что-то путаете?

-О нет, - начал старичок, - она приходит каждое солнцестояние, как и многие и другие. Рыжая и босая всегда… Платит за вход и всё. Но, к сожалению, я больше ничего о ней не знаю, молодой человек. Я не могу вам помочь.

-Спасибо, простите, что потревожил, - Ора лишь сильнее разнервничался.

-Если кто-то вам понравился, стоит сразу спрашивать имя, сударь.

Он подмигнул, но парень лишь сильнее нахмурился. Её не было. Что если её и не было вовсе? Он не спросил имя. Даже не подумал. Теперь это выжигало что-то внутри. Надо было думать!

Так прошло три дня. Три дня он бегал по всему городу в надежде наткнуться на девушку в каком-то переулке. Никто не помнил, никто не знал.

Он возвращался через уже знакомую площадь, когда случайно столкнулся со старичком-смотрителем неподалеку от дома Винчэнцо.

-Синьор, вы же тот художник, да? Искали рыжую девушку?

Орасио задержал дыхание и смог лишь кивнуть.

-Её сбила машина. На Виа дель Корсо. Через два дня после солнцестояния. Глупо, знаете? Просто переходила дорогу, не посмотрела по сторонам…

-Что? Сбила?

-Да, она погибла. Уже прошли похороны. Я сам случайно узнал, кто-то из местных болтал о сумасшедшей в храме, она же босая была?

-Да.

Ора словно на мгновение перестал дышать вообще. Он искал мертвого человека. Всё это время её уже не было. Он вдруг услышал, что часы с каким-то надрывом зазвучали где-то у солнечного сплетения.

«Тик-так»

-А вы не знаете, как её звали? – уже тихим, безжизненным шёпотом спросил он.

-Мне сказали, она похоронена на Кампо Верано. Вы можете найти её там. На могиле есть имя.

Он побрёл в сторону кладбища. Солнца больше не было. Через несколько часов тучи неожиданно стянули небо над Римом. Пошёл сильный ливень. Таких ливней Италия не видела давно. Люди в панике собирали все свои вещи с террас и балконов, чтобы спрятать от воды. Но Орасио прятать было нечего, поэтому он не изменил направления. Он всё также двигался к кладбищу.

Оно оказалось огромным. Ряды мраморных плит, кипарисы и гнетущая тишина. Орасио бродил между ними, читал имена, даты. Искал ту, которую не знал.

Он нашёл её почти у самой стены. Свежая могила, ещё без цветов, без свечей. Только маленькая серая плита с именем:

LUCIA ROSSI

Он встал на колени в белых брюках прямо в дождевую грязь. Провёл пальцами по каменным буквам.

Неужели было сложно спросить? Орасио просто не думал об этом. Он даже представить не мог, что придётся заканчивать всё вот так. Прямо на кладбище.

-Я думал, у меня есть время, знаешь…

Он вдруг понял, что часы встали. Поднял запястье и увидел застывшие стрелки. Больше не будет их долгого и надрывного «тик-так».

Он вдруг осознал, что время не слышит просьб. Оно неподвластно не одной молитве мира, не одной религии. И, как оказалось, его бывает чертовски мало. От этого осознания прошёл озноб вдоль позвоночника.

Вернувшись в квартирку, он собрал все свои вещи. На следующий день отдал ключи хозяину и уехал в аэропорт. В такси по дороге он слышал, как по радио местные синоптики вещали про резкое изменение погодных условий. Через несколько часов он наблюдал, как отдаляется Рим, превращаясь в маленькую частичку земли. Он так привык к этому месту, что даже не знал, чем заняться в Мексике. И не знал, как скажет, но точно знал «что» скажет своим родителям. Впервые у него было решение, от этого было спокойнее.

Он оставил картины, которые написал, завёрнутые в плотную ткань, прямо в храме. Он повесил их в боковом приделе - там, где девушка стояла в день солнцестояния. Художник сделал это на рассвете. Не оставив ничего, кроме своих работ. Надеялся лишь, что смотритель поймет.

При взлёте он был спокоен. Словно впервые делал что-то правильно, с чёткой осознанностью и с силой брать ответственность. Он не знал, вернётся ли завтра, вернётся ли вообще. Орасио жалел лишь о том, что не смог сказать ей простое «спасибо» за тот урок, который он выучил меньше чем за месяц, живя в каком-то забытье практически целый год.

Приложение

«Черт побери тебя!»Pagliaccio (ресторан недалеко от площади Навона; в переводе клоун или шут, а также означает человека, который ведет себя смешно или несерьёзно) 3 Бирманский рубин и Джалаладдин Руми(«Восход рубина» (или «Утренняя заря», англ. The Sunrise Ruby) - это одно из самых известных, редких и дорогих кольцевых украшений в мире. Свое поэтическое название камень получил в честь одноименного стихотворения персидского поэта-суфия XIII века Джалаладдина Руми.