Солнце на его акварелях

1. Соседи

Мы встретились с Тимой в конце девяностых, в июле. Их семья переехала из Иркутска в Киев и поселилась в нашем доме этажом ниже. Мне было почти девять лет, и я только что закончила второй класс.

В полдень к подъезду подъехал грузовик, в кузове которого стоял огромный коричневый контейнер. Отец с моим старшим братом весь день помогали новым жильцам разгружать вещи. А вечером мама с худенькой большеглазой женщиной приготовили ужин на нашей тесной кухне, и мы всем семейством спустились по лестнице к новосёлам, держа в руках тёплые кастрюльки и прохладные хрустальные салатницы.

В их квартире царила настоящая свалка из вещей и ящиков, нагромождённых друг на друга. Мама повернула меня к себе, пригладила мне волосы, и, серьёзно глядя мне в глаза, сказала:

— Даша, прошу тебя, следи за своими словами и ничему не удивляйся. Это очень хорошие люди. У них болен сын...

— Чем болен? — шепотом спросила я. Но мама не успела ответить. В комнату вошел Тима — крепкий, светловолосый и неестественно спокойный.

В его лице чудилось что-то нездешнее, монгольские глаза были, будто у амфибии — маленькие и светло-зеленые, как цветущая морская вода. Он улыбался, глядя куда-то сквозь меня, и его отстраненная огромная улыбка походила на оскал.

— Тима пойдет в третий класс, как и ты. Возможно, вы будете учиться в одном классе! — бодрым голосом сказал папа и взял меня за руку.

— Тима, это Даша. Вы можете играть, вместе учить уроки и приходить в гости друг к другу, когда захотите.

В том, что мы, скорее всего, будем одноклассниками, не было ничего радостного. Я была троечницей, училась в классе «Г». Это был самый отсталый, с точки зрения учителей, класс. Мой брат Аркадий к этому времени уже заканчивал школу, учился в классе «А» и претендовал на золотую медаль. У него были выдающиеся способности в области физики, математики и других точных наук. Учителя прочили ему блестящую научную карьеру. По сравнению с ним я была безнадежной тупицей. Родители полагали, что хлопотать о том, чтобы меня взяли в преуспевающий класс, пока не стоит. В семь лет, накануне поступления в школу, я переболела желтухой, была отвратительно подготовлена к школе и училась кое-как.

— Не надо мучить ребенка! — говорила мама. — Переведем ее в нормальный класс, когда она подтянется в учебе. Здоровье дороже!

Я так никогда и не оправдала надежд родителей. Из троек мне не удалось выбраться до выпускных экзаменов. Впрочем, я и не стремилась к этому, так как в амплуа троечницы было неоспоримое преимущество: от меня никто и не требовал ни прилежания, ни особенных знаний. Главное — вести себя тихо, чтобы не привлекать лишний раз к себе внимания. Я и была тихоней, исполняя неосознанные желания школьных учителей, которые относились ко мне снисходительно и почти благодарно.

Мы поужинали вместе со взрослыми в большой комнате, за раскладным столом-книжкой с поцарапанным серым пластиком.

Папа Тимы, долговязый и горбоносый дядя Толя, с печальными серыми глазами, легонько сжал мои пальцы, потянул за руку, вытащил из-за стола, подвел к безмятежно глядящему в пространство Тиме и соединил наши руки.

— Тима покажет Дашеньке свои игрушки? — каким-то неестественно мягким, ванильным голосом, проворковала мама Тимы. — Идëмте в детскую, дети, наш папа их уже распаковал.

И мы послушно поплелись в детскую комнату.

Продолжение следует

2. Детская

У меня никогда не было собственной детской. Наша общая с братом была обыкновенной комнатушкой со скучными бежевыми обоями, с двумя одинаковыми кушетками и тумбочками, тяжелым секретером и огромным чертежно-письменным столом, на котором стоял компьютер и где мы, соприкасаясь локтями, едва помещались вдвоем.

Стены в комнате у Тимы были чистые, бледно-голубые, по ним разметались смешные разноцветные человечки с зонтиками и улыбающиеся мультяшные жёлтые солнышки. Пахло свежей побелкой.

На полу лежал пушистый коврик , сшитый из разноцветных лоскутков, в нём забавно сочетались кусочки разноцветного искусственного меха и яркие ситцевые геометрические фигуры.

На заваленном карандашами, тетрадками, машинками и раскрашенными деревянными солдатиками подоконнике стояла пузатая настольная лампа. На атласном ярко-жëлтом самодельном абажуре красовалась толстая глазастая алая рыба, окружëнная синими медузами. Тима щелкнул выключателем, и комната наполнилась уютным мягким светом.

У подножия лампы, на деревянной доске, похожей на ту, на которой режут овощи, сидели, стояли и лежали человеческие фигурки из пластилина. Из керамического кувшина торчали кисти и остро заточенные карандаши.

— Можно посмотреть? — тронула я пальцем альбом для рисования, лежащий на письменном столе. На раскрытой странице цвели невиданные синие цветы в обрамлении античных колонн, срисованных, наверное, с учебника истории древнего мира. Учебники тогда составляли часть литературы, которую я осваивала, мой брат оставлял их мне в наследство, и я часами рассматривала картинки.

— Мгу, — великодушно разрешил Тима и, сохраняя странное выражение лица, которое притягивало меня и одновременно казалось жутковатым, стал неторопливо вынимать из фанерного ящика игрушки, о которых мне приходилось только мечтать.

Это был клад! Здесь было два заводных ушастых зайца — один с миниатюрным барабаном и крошечными палочками, другой — с блестящими музыкальными тарелками. Из ящика был извлечён кукольный черный рояль с маленьким круглым стульчиком, за который Тима немедленно усадил тряпичного лохматого клоуна с резиновыми руками и головой. В руки мне он сунул маленькие звонкие цимбалы с изящными палочками и латинскими буквами на сверкающих металлических пластинках. Наконец, он извлёк гармошку с ярко-красными мехами, издающую свистящий нестройный кластер. На ней он играл сам, попутно дергая клоуна за руки и нажимая ими на клавиши рояля. Мы устроили настоящий кукольный оркестр.

Игра была увлекательной и избавляла меня от необходимости поддерживать разговор. К тому же я не была уверена в том, умеет ли Тима разговаривать вообще. Во всяком случае, в ту нашу первую встречу, мой новый сосед обходился нечленораздельными междометиями.

Потом, пока я возилась с зайцами и клоуном, Тима незаметно вышел и принес на серебряном подносе два стакана с вишнево-малиновым компотом. Один из них он протянул мне. Компот был густым, как сироп, и поразительно вкусным.

В соседней комнате, которая была нам видна сквозь стеклянные двери, зазвучал нежный голос Стинга. Взрослые начали танцевать под проигрыватель с виниловыми пластинками. У нас дома таких почти не осталось, а у родителей Тимы они занимали всю нижнюю половину книжного шкафа.

Тетя Соня — так звали маму Тимы — танцевала с моим отцом, застенчиво опустив голову с пышным темно-русым узлом волос на затылке и положив ему на плечи безвольные узкие ладони с тонкими длинными пальцами. Мама танцевала с дядей Толей, улыбалась и что-то вполголоса говорила ему, как больному — она была врачом, и он задумчиво кивал ей в ответ.

Мой брат сидел на полу возле ящика с книгами и рассматривал дорогие переплеты, время от времени открывая заинтересовавшие его книги и осторожно перелистывая страницы.

На балконе пронзительно зазвенел сверчок.

— Когда сверчок цвиринькает — значит, кто-то скоро переедет, — сообщила я, с опаской дотронувшись до руки моего странного компаньона.

— Мы переедем, — тихо ответил Тима, пристально глядя на танцующих взрослых. В этот момент он был похож на инопланетянина. Или на эльфа. Хотя я, честно говоря, никогда не видела ни настоящих инопланетян, ни эльфов. Мне стало не по себе.

Мы вернулись домой заполночь. Я и Аркаша еще вяло послонялись по кухне, выпили чай и доели торт, который для нас завернула в красивую голубую салфетку тихая тётя Соня.

Наши родители долго стояли, обнявшись, у распахнутого окна. Мама сказала:

— Никогда не думала, что это возможно. Он рисует, играет... Сколько же сил они потратили на все это?

— Ты же сама говорила когда-то, что эта болезнь одна из самых непонятных, хоть ее много изучали, — тихо заметил отец.

— Знаешь, — задумчиво произнесла она, — Иногда я думаю — болезнь ли это? Просто такие дети не приспособлены к нашему сумасшедшему темпу и образу жизни. Они — другие. Как будто другая раса. Они чувствуют, думают иначе. Не так, как мы.

Продолжение следует

3. Мона Лиза

Как-то однажды в воскресенье тетя Соня пришла к нам с Тимой. Кажется, наши матери собирались вдвоём съездить на рынок и пройтись по магазинам. Мама готовила кофе, тетя Соня ломала шоколад своими невероятно тонкими пальцами, а я повела Тиму к себе, вернее — в мою и Аркашину комнату.

Тима сосредоточенно бродил по моим скромным апартаментам и рассматривал кукол, добропорядочно сидевших на полке секретера. Я включила компьютер — между прочим, предмет зависти многих моих сверстников! — и спросила:

— Хочешь, поиграем?

Он кивнул. По экрану монитора поплыли яркие говорящие мультипликационные рыбы. Но уже через четверть часа Тима заскучал. Потом молча слез со стула и вразвалку отправился к книжным полкам, на которых лежали художественные альбомы с репродукциями.

— Не хочешь?! — изумилась я.

Тима отрицательно покачал головой, приветливо оскалился и вопросительно показал пальцем на гору толстых альбомов. Виртуальная реальность у него, видимо, не вызвала никакого интереса, или — просто не произвела впечатления.

Я, как и положено гостеприимной хозяйке, немедленно перестала мучить компьютерную мышку и присоединилась к Тиме.

Мы принялись рассматривать репродукции. Тима мягко, но решительно отложил в сторону альбом под названием «Авангард», которым так гордился мой отец. Затем вслед за авангардистами после пролистывания трëх-четырëх страниц последовали Иероним Босх, Сальвадор Дали и альбом Ильи Репина. Он внимательно перелистал альбомы с египетскими скульптурами и античными фресками, а потом, принялся, как завороженный, медленно рассматривать репродукции художников Возрождения.

Мой отец был архитектором, собирал дорогие альбомы с картинками и часто показывал их, когда к нам приходили гости. Поэтому я легко отличала один альбом от другого по глянцевым обложкам.

Одна из картин Ренессанса его заметно заинтересовала. Я прочла вслух имя художника. Это был Леонардо да Винчи. Мадонна Литта. От волнения Тима высунул язык и в забытьи водил им по нижней губе. Язык у него был крупный, как лопата. Я отвернулась.

Он долго смотрел на Мадонну, потом отчетливо повторил: «Леонардо да Винчи. Мадонна Литта».

Нехотя покидая страницу с понравившейся картиной, он перелистнул ещë несколько страниц. Его внимание привлекла Джоконда.

Я никогда не понимала, почему вокруг портрета этой некрасивой, почти уродливой женщины с ехидным взглядом и гадкой змеиной улыбкой столько шума, охов и ахов. Тетя Соня, например, была в тысячу раз красивее. И моя мама была намного симпатичнее. Хотя, если честно, ей далеко было, конечно, до Тиминой мамы по части внешности. Тётя Соня была настоящей красавицей и походила на повзрослевшую сказочную принцессу. Или на фею.

Тима рассматривал Джоконду, склонив на бок голову, целую вечность, прежде чем прошептать: «Мона Лиза...»

В этот момент я убедилась в том, что мой новый знакомый, оказывается, совсем неплохо разговаривает и хорошо читает. И почувствовала лëгкую обиду: его отношение к картинам в альбоме было живее и теплее, чем ко мне.

И только позже я уловила, в чем был секрет странной речи Тимы, которая так меня озадачила с самого начала. Он никогда не употреблял ни единого лишнего слова. И всегда называл вещи по именам. Я думаю, имена, которые обозначали для Тимы мир вокруг, были для него единственно важными, — важнее, чем его собственное отношение к ним. Поэтому он никогда ничего не комментировал. Может быть, у него просто отсутствовало особенное, личное отношение к вещам и людям. Он был приветлив и бесстрастен ко всему, что окружало его. Ко мне. К моему изумительному брату. Даже к своей маме. Это было непонятным и пугало меня.

Продолжение следует

4. Бойкот

Незаметно кончилось лето. Накануне первого сентября тëтя Соня простудилась и заболела. Мама сказала, что отведëт нас с Тимой в школу одна.

Утром Тима позвонил в дверь нашей квартиры. Он был одет с иголочки, в руках — охапка нежно-кремовых роз, за плечами — ранец. Мама поправила на мне крылышки белого передника, распушила перед зеркалом свою светлую чëлку, тронула мизинцем оправу очков, и мы отправились на школьную линейку.

Перед началом занятий мама о чем-то долго разговаривала с нашей учительницей, Ириной Алексеевной. Та встревожено поглядывала в нашу с Тимой сторону. Мы сидели за третьей партой и играли в крестики-нолики. Это была одна из любимых игр Тимы.

После того, как мама ушла на работу, учительница представила новенького классу и разрешила нам сидеть вместе. Не знаю, отчего, но душа моя вдруг тоненько и противно заныла. Только потом я поняла: это было предчувствие. И оно не обмануло меня.

Враждебное отношение одноклассников к себе я почувствовала через несколько дней.

Всё началось с того, что в столовой ко мне подошел наш заводила, Миша Затоцкий, и сочувственно сказал:

— Дашка, тебя за что с этим дегенератом за одну парту посадили?

— Сам ты дегенерат, — сердито ответила я, — Знаешь, как он рисует? Как художник.

— Но он же даун! Не-пол-но-ценный! Училка на перемене физкультурнику говорила!

— Даун? — растерянно переспросила я. Слово было знакомым, но в устах Затоцкого означало что-то оскорбительное. Уродливое.

— Короче, Сафонова, не пересядешь за другую парту, мы тебе бойкот объявим, — сказал он, допивая компот и нагло глядя прямо мне в глаза.

От неожиданного ультиматума неприятно захолодело под ложечкой. Я молча дожевала булку с котлетой внутри и отправилась в класс.

До конца дня, поочередно краснея от стыда и бледнея от страха, я боролась с собой, не решаясь пересесть за другую парту. Не знаю, почувствовал ли Тима что-то неладное. Наверное — да, однако принял это как должное. Он всегда принимал как должное всё, что бы ни случилось. И никогда, в течение всего нашего знакомства, не задал ни одного вопроса.

На следующее утро мы пришли в школу, как обычно, сели за парту и разложили учебники. Одноклассники вели себя как всегда — собирались кучками, смеялись, здоровались друг с другом. Но не с нами. Со мной в это утро не поздоровался никто. Воздух обрёл вдруг неприятный привкус и сухость. Во всём, что происходило, ощущался подвох. Мои ноги, казалось, прорастали к полу, как будто подлость, как невидимая жидкость, сделала пол вокруг меня липким и неприятным.

Прозвенел звонок и все заняли места за партами. Только впереди обе парты оказались пустыми. Ирина Алексеевна удивленно оглядела класс и сказала:

— Рассаживайтесь по местам.

В классе воцарилась напряженная, недобрая тишина. Я оглянулась. Парты позади тоже пустовали. Мы сидели одни-одинешеньки на третьей парте в центральном ряду. Остальные демонстративно пересели на другие ряды, слева и справа от нас. Так начался школьный бойкот.

— Хорошо, — вздохнула Ирина Алексеевна, — Начнем урок.

За весь день никто не перекинулся со мной ни единым словом. Как будто нас с Тимой не существовало. Я не слышала того, что говорила учительница. Я не понимала ни единого слова из того, что читала в учебниках. Сердце проваливалось, перекатывалось и трепетало. Этот кошмар длился несколько часов.

Хуже всего приходилось на переменах. Я сидела, как пришпиленная, не решаясь выйти из-за парты и встретиться глазами с кем-нибудь из одноклассников, с которыми у меня до сих пор были вполне сносные, почти нормальные отношения.

Больше всего в этой ситуации меня поразила реакция учительницы. Она, казалось, просто не замечала очевидного. Или старательно делала вид, что ничего особенного не происходит.

К концу дня я почувствовала смертельную усталость. Когда после уроков ко мне подошли старательно-развязной походкой красавчик Затоцкий и его неразлучный друг, вертлявый и услужливый Димка Выселков, глядевший на меня выжидательно и насмешливо, я убито лязгнула застёжкой портфеля и проскользнула мимо них, как тень. Тима ждал меня в коридоре.

Продолжение следует

5. Утопленница

Домой мы возвращались молча. Не скажу, что это было чем-то из ряда вон выходящим. Тима и так был не особо словоохотливым, поэтому в его голове картина мира, скорее всего, оставалась такой же, как обычно. Чувствовал ли он тяжесть, тревогу, смятение? Не знаю. На его лице ничего не отражалось. А меня изнутри разрывала смесь обиды и гнева, страха перед завтрашним днём и глухого унижения... Мы так и шли рядом, в молчании. Он — как маленький непроницаемый сфинкс, я — с несчастным лицом и сердцем пойманной мыши. Если бы даже я и захотела, мне нечего было сказать.

Мы зашли в подъезд, поднялись по лестнице, не говоря ни слова. Поравнялись с его дверью. С облегчением махнув Тиме на прощанье рукой, я взбежала на свой этаж, отомкнула замок и грохнула дверью так, что в серванте зазвенел хрусталь.

Бесцельно послонявшись по пустой квартире, я поклацала пультом от телевизора, а потом уселась за компьютер. Включила игрушку. Стало невыносимо тоскливо. Играть не хотелось. Думать о том, как жить дальше, тоже не хотелось. Но мысли назойливо лезли в голову. Во мне росло безотчëтное раздражение. Ну почему всë это свалилось на меня? И Тима, с его странностями, и сюсюкающие родители, и злые одноклассники...

Вдруг неожиданно вспомнилось лето, и как мы все вместе ездили отдыхать в Гидропарк. Как было хорошо, каким вкусным был шашлык, и какой прохладной вода в реке... Но мысли тут же исказились и переменили воображаемую картину до неузнаваемости. Я представила себе, что вхожу в осеннюю днепровскую воду. В школьном платье, с ранцем за плечами. Вокруг меня серый безлюдный пляж. Где-то каркают вороны... И как меня потом, бездыханную, спасают в последний момент. Представить, что я утону окончательно, было немыслимо!

Мне стало себя так жалко, что я зажмурила глаза, горестно уткнувшись лбом в ладони.

И тут в дверном замке повернулся ключ. Мама... Я узнала её по шагам, по звукам в прихожей. Вот она сбрасывает туфли, обувает мягкие пушистые шлёпанцы...

— Привет, ты почему в курточке сидишь? — мама положила мне руки на плечи и чмокнула в макушку.

— Так...

— Что-то случилось?

— Ничего.

— Почему надутая? Тебя кто-то обидел?

— Нет... — пожала я плечами.

Рассказать, что произошло, было невозможно. Со стороны, с точки зрения взрослых, вся эта канитель с бойкотом казалась, наверное, какой-то дикой ерундой. Даже учительнице на это было наплевать. Значит, ничего страшного не произошло. А я просто мнительная и трусливая.

Зазвонил телефон. Мама подняла трубку. Через несколько секунд на лице у неё засияла улыбка, она закивала, соглашаясь с кем-то на другом конце телефонного кабеля и звонко произнесла:

— Конечно!

Мама была безотказная. Так говорил с укоризной папа.

— Хорошо-хорошо, лапушка, не переживай!

Мама повесила телефонную трубку и сказала:

— Сейчас к нам придёт Тима, вы пообедаете и сядете за уроки.

Я вздохнула. При мысли о еде в горле возник комок. Но спорить не стала. В конце концов, это было в порядке вещей: если мои родители задерживались, меня звали обедать к Тиме, а если его родителям нужно было куда-то отлучиться, Тима запросто мог пообедать у нас.

— Давай-давай, шевелись! Выключай компьютер и иди мыть руки. Ну что ты смотришь на меня, как мышь на крупу? Что-то не так? — мама посмотрела на меня так проницательно, что мне захотелось испариться.

— Уроки учить не хочу! — сердито ответила я.

— Вот новости... А чего ты хочешь?

— Утонуть хочу! — зачем-то выпалила я и рассмеялась.

— Как... В каком смысле утонуть?

— В речке!

У мамы глаза стали круглые.

— Даша, ну что ты несёшь? Что за фантазии?!

— Я пошутила... — сникла я.

— Дурацкие у тебя шутки! И где ты нахваталась только... — мамино лицо стало испуганным, она обняла меня за плечи и прижала к себе. — Вот дурочка... Дурочка моя. Тоже мне, утопленница. Балаболка. Совсем чокнулась, что ли...

Мне стало стыдно. Шутка действительно была дурацкой. И ещё эти нежности... Лучше бы она на меня накричала. Или шлëпнула.

В дверь позвонили. Я вырвалась из маминых рук и помчалась к двери. На пороге стоял Тима. В руках у него была красная керамическая миска с виноградом.

Продолжение следует

6. Портрет

Мы пообедали и пошли учить уроки, прихватив с собой миску с белым виноградом. Мама пошутила, заглянув в комнату:

— Виноградом будете знания заедать?

Я пожала плечами. Чем я только не заедала скучные уроки: и конфетами, и шоколадом, и орешками. Ничего не помогало.

Мы сопели, переписывая длинный скучный отрывок какого-то текста из учебника в тетрадь. Виноград светился на солнце. Я потихоньку отрывала и отправляла в рот очередную ягоду каждый раз, когда ставила точку в конце предложения. Это скрашивало рутину и отвлекало от неприятных мыслей о завтрашнем дне.

Потом пришла мама, мельком взглянула в наши тетрадки и предложила нам ими поменяться, для проверки. Это был такой педагогический ход.

Почерк у Тимы был ровный и правильный, как в прописях. А я писала, как курица лапой — так шутил мой брат, когда приходилось разбирать мои торопливые каракули. Но Тима нашёл в моём упражнении две ошибки. А я у него ни одной.

Потом он помог мне решить задачку по математике. Ничего не объясняя. Но почему-то было все понятно. И слегка обидно: как же я сама не додумалась... Ведь задачка была простая. А я пребывала в состоянии рассеянности.

Всë это меня порядком раздражало. Поэтому, когда пришла мама Тимы, я вздохнула с облегчением. Наконец-то он уйдёт. Но не тут-то было.

Наши мамы закрылись в кухне, о чём-то говорили, шептались. Наконец, вышли, обе расстроенные. Моя мама сказала:

— Тима, идите-ка с Дашей к вам, поиграйте, я потом Дашу позову домой. А мама тут пока побудет.

Тëтя Соня кивнула, махнула рукой, прижимая носовой платок к уголку глаза. Её заплаканные глаза были грустными. Но нам никто ничего не стал объяснять.

Мы спустились к Тиме. Мне хотелось спросить, что случилось с тётей Соней, что у неё глаза на мокром месте. Или хотя бы узнать, что об этом думает Тима. Но обсуждать с ним что-либо злободневное было делом безнадёжным.

Чтобы унять раздражение, я взяла кубик Рубика, уселась в кресло и стала его собирать. Тима сидел за столом и что-то рисовал красками, поставив альбом для рисования на подставку для учебника.

Минуты текли незаметно, напоминая о себе только медленным перемещением стрелок на больших настенных часах над дверью в детской. Я увлеклась игрушкой, не замечая времени. Тревога тоже отступила. И если бы завтра не нужно было идти в школу — всë было бы хорошо. Я крутила головоломку в руках и думала: может, заболеть? Например, сунуть термометр в чай. Впрочем, идея не выдерживала никакой критики. Мама бы меня раскусила сходу — с врачами этот фокус не работал.

Тихо клацнул замок в прихожей. Тима, наконец, поднял голову, подул на свой рисунок, осторожно повернул его ко мне.

— Да-ша! Вот...

Я взглянула на рисунок и ахнула. Это была целая картина. Портрет. На портрете была нарисована я, в виде Джоконды, перед которой стояла красная миска с желто-зеленым прозрачным виноградом. За спиной нарисованной Джоконды, одетой в мою джинсовую курточку, с лицом и волосами, похожими на мои, простирался размытый осенний городской пейзаж.

Это была не акварель, а почти икона! По всему листу был разлит солнечный свет, отражённый каждым сантиметром бумаги.

Я остолбенела, не в силах выразить вдруг переполнившего меня восхищения.

Тима аккуратно отрезал альбомный листок ножом для бумаги и протянул его мне.

— На! Это тебе... — спокойно, без улыбки, сказал он, и глаза у него были серьёзными, а у меня почему-то внутри снова заскребли кошки, впиваясь когтями, казалось, во все мои внутренности.

Я молча кивнула, бережно взяла картину. В детскую заглянула тётя Соня. Она улыбалась, но глаза были какими-то потерянными. И я пошла домой.

Вечером родители тихо разговаривали между собой, сидя на диване, пока я собирала школьный ранец. Сквозь приоткрытую дверь разговор был слышен урывками. Но из него я поняла, что у Тимы будет сестра или братик, и что тётя Соня почему-то ужасно боится новых детей.

Продолжение следует

7. Пряжка

Наутро Тима зашёл за мной, как обычно. Я долго рылась в портфеле, мучительно придумывая, как пойти в школу порознь. Но при мысли о том, что я буду проходить по школьному двору совершенно одна, а вокруг будут шевелящимся бубнящим коридором стоять мои одноклассники — у меня закружилась голова, а в животе противно и тоненько заныло.

Тима ждал меня у порога. «Конечно!» — с тоскливой злостью подумала я. — «Ему как горохом об стенку!»

Длинная стрелка настенных часов вздрогнула и с лёгким щелчком переместилась ещё на минуту. Мы рисковали опоздать в школу. Я вообще не любила опаздывать. Казалось, что каждый, кто встречает тебя в пустом школьном холле или коридоре, смотрит на тебя с презрением. И от этого на душе у меня становилось тяжело и холодно, мысли никак не хотели выстраиваться в правильном порядке, хаотически переплетались у меня в голове и перепрыгивали друг с дружки на совершенно неважные предметы.

Наконец, мы вышли из дому. Когда из-за поворота показалась школа, я замедлила шаг. Тима приостановился и терпеливо уставился на меня.

«Иди, иди!» — через силу улыбнувшись, махнула я рукой, присела на корточки и сделала вид, что застёгиваю пряжку на туфле. Тима тут же уселся на корточки рядом со мной и потянулся к пряжке, чтобы помочь.

Я вскочила и закричала:

— Что ты вечно суëшься, куда не просят! Я сама! Иди!

Наверное, в этот момент лицо у меня выглядело злым и несчастным. Щëки мои пылали так, что казалось, я заболеваю.

На его отстранённом лице не дрогнул ни один мускул. Он повернулся и ровной, слегка деревянной походкой пошёл вперёд.

Я посмотрела ему вслед, снова села на корточки и копошилась, мучая несчастную, ни в чём не повинную пряжку, пока Тима не скрылся из виду.

Идя через огромный школьный двор, как во сне, я услышала противный школьный звонок. Прошла целая вечность, пока я, наконец-то, переступила порог школы.

— Бегом давай, малявка! А то влетит тебе... — прошипел мне прямо в ухо лохматый старшеклассник с красной повязкой, на которой белой краской было написано: «Дежурный».

Я облегчённо вздохнула. Опоздание обычно было чревато неприятностями из-за столкновения именно с дежурными, уж они почти всегда из кожи вон лезли, чтобы представить дело так, будто ты опаздываешь не на урок, а на встречу именно с ними. Учителя же обычно задерживались на несколько минут, и мелким опозданиям столько значения не придавали.

Наверное, этот лохматый дежурный и сам имел немало грешков, раз так великодушно позволил мне миновать порог школы, не устраивая допросов и не докапываясь до причин, по которым младшеклассница вошла в школу после звонка...

Продолжение следует