Солнце и крылья

Глава 1

Ты приближаешься неслышно, невесомо,

И руки крыльями кладёшь на мои плечи,

И небо странных глаз открыто снова для полёта,

И облако волос, играя с ветром, гасит свечи…

***

Девственно чиста белизна открытой страницы – и, прислушиваясь к себе, уверяюсь, что не хватит мне сил нарушить это снежное совершенство корявыми следами-буквами. А полюс давно покорён другими – я видел, читал их гордое: "Здесь был…". Остроумные рассказы, дивные повести, пугающие глубиной романы. И бесчисленные викинги полюса, многоликие Амундсены, имя которым – Легион, понавтыкавшие своих гордых флагов в самом сердце белоснежного совершенства Антарктиды-литературы.

А у меня… Стали, не выдержав лютых морозов, тракторы; отправлены назад некогда радостно вертевшие флюгерами хвостов зубастые псы – их нечем кормить и бесчеловечно обрекать на смерть. Собак – бесчеловечно… Дальше иду сам, коряво расписываясь в собственной беспомощности, поддерживаемый верными спутниками, чьи имена – Честолюбие, Настойчивость, Самоуверенность – постепенно выветриваются из застуженных отчаянием мозгов. Ни одного из них, закутанных в сто одёжек, так что не разглядеть лиц, не узнать, даже очень внимательно всмотревшись – ни одного не зовут Талантом, Гением, Даром… Но – лгу сам себе и им – и иду, и веду…

Чёрные, синие раскоряки слов кляксами расползаются по листу-насту – бестолковые, бессмысленные, фальшивые.

А где-то над головой – солнце…

Выныриваю из белого безмолвия и тупо смотрю в чистоту страницы.

Всё, на сегодня – всё. А написал ли хоть строчку? Надо бы вернуться назад, просмотреть, выяснить, что же там – свежий текст или вчерашние наброски?

Не хочу. Не буду. Боюсь обнаружить, что наброски там даже не вчерашние, а недельной давности, не первой свежести, третий сорт… Отброски-выброски.

Роберт Скотт хотя бы достиг своего Южного полюса. Я замёрз на полпути к своёму.

Чуть слышные шаги за спиной. Она.

- Напиши что-нибудь про меня…

Вяло отнекиваюсь, пытаясь дежурно объяснить, что не пишу "на заказ", не умею, не хочу, не буду.

Вру.

Та, что была до Неё, тоже раз попросила – что-нибудь для неё. Только шаги у той, прежней, были тяжелее, и в голосе – приказ, вызывающий желание неподчиниться, поступить наперекор…

Тогда я тоже ответил: нет. Что не могу, что не пишу на заказ. Соврал, конечно. А потом, когда она, обиженная, ушла, сел и написал – не для неё, для себя. Но – про неё. Само собой получилось, вырвалось, пролилось. Тот рассказ так нигде и не опубликован, хотя предлагал и предлагаю, посылал – и посылают… То есть просто не отвечают. Не надо им такого. А она – прежняя, прочитала. И сказала: "Спасибо". И поцеловала даже. А потом мы часто ругались, потому что там было не только про неё, но и про другую – которую ищу, которую хочу. Просто с первого прочтения это было не понятно даже мне. Тот рассказ был не для неё – прежней, хоть и про неё. Он был для меня.

Другая, которую ищу, которую хочу…

Это ведь ты, шагающая неслышно и легко, приказывающая нежно, но требовательно:

- Напиши что-нибудь про меня…

Так велят: "Лети!" – подарив крылья.

Не пишу я на заказ, не летаю – рождён читать и ползать.

- Напиши что-нибудь про…

***

- Не люби Солнце, - наставлял мудрый отец-создатель мальчишку Икара. – Ибо смертен ты, а любовь к Солнцу губительна. Оно так близко, что кажется, можно коснуться драгоценного лика… Нельзя. Люби звёзды – они далеки, холодны и прекрасны. Люби землю – она надёжна и уютна. Люби воду – нежна она, хоть и своенравна. А Солнце – не смей! – сорвался на крик ревнивый творец Дедал. И добавил горько и непонятно: - Рождённый ползать…

Но каждое утро восток одаривал тебя свиданием с лучезарной госпожой, затмевающей своей красотой холодной совершенство далёких звёзд и пугливую, отрешённую, отражённую прелесть Луны. И пламенеющий запад был предвестником расставания, за которым – тьма…

Рожденный ползать? Зачем же ты создал крылья из невесомых перьев и ненадёжного воска, творец Дедал? Позавидовал, что лучезарная госпожа отвечает юному Икару бессловесной взаимностью? Тогда почему ты сделал две пары крыльев?

Ты бежал от своей преступной ревности, Дедал-творец, Дедал-создатель, Дедал-бог.

А я?

Я любил её – и мчался навстречу, не чувствуя, как тает воск моих беспомощных перед жаром её любви крыльев.

- Я знаю: ты – Солнце! – кричу я, тая как воск. – Я знаю: Солнце – ты!

И, падая, успеваю признаться:

- Люблю!

Воск растаял, и руки мои бессильны, и слова бессмысленны…

Невесомое пёрышко скользит по волнам.

Рождённый ползать…

Но каждое утро Солнце приходит на свидание и терпеливо ждёт своего Икара. И каждый вечер бросается в море – увидев, узнав…

Невесомое пёрышко скользит по волнам.

Перо ручки бежит по бумаге.

Раскоряки букв нетопыриными тёмными силуэтами пятнают белоснежную простыню антарктической пустыни чистого листа.

***

- Напиши что-нибудь про меня…

Не проси, милая. Не требуй, не вели, не заставляй делать то, чего я не хочу, не могу, не умею, не стану.

Мой полюс по-прежнему непокорен и недостижим. А в занесённой снегом палатке под тысячами флагов – чужие записки с горделивым: "Здесь был…"

Я тоже – буду.

Я тоже – был.

Но снег под моими ногами чист, лист передо мной пуст, я не умею оставлять следов и отражений.

- Напиши что-нибудь про меня…

Я вспомнил, зачем брал с собой собак на просторы белоснежной пустоты – чтобы, скаля остроту клыков, они гнали меня вперёд, заставляя пробивать неподатливый наст страницы, впечатываясь буквами, словами, предложениями, от которых нельзя отказаться, абзацами, главами, увенчанными то терновыми, то лавровыми венками, рассказами, повестями, романами…

И в заснеженной палатке, над которой среди прочих взовьётся мой флаг, останется листок с корявым, но таким важным: "Здесь был Я".

Я не пишу на заказ – я бреду сквозь буран, который грозит опрокинуть, смять, стереть…

Ах, это всего лишь перевёрнута страница.

- Напиши что-нибудь про меня…

Опять? Ещё? Снова?

Я не пишу на заказ…

***

Медуза убита и счастлива Андромеда, старухи грайи делят на троих один взгляд на мир и пробуют этот мир на единственный на троих зуб.

Чудовищный Кит, грозивший красавице Андромеде, выброшен на берег бессмысленным куском камня – что страшного в нём? Разве что, свойственный камню холод.

- Ты разочарован, Персей?

Шапка-невидимка не спрятала героя от её взора, не вместила смущения волшебная бездонная сумка – и смущение стало заметно суровой богине. Сияющая эгида не станет защитой, и меч не поможет.

- Возьми, богиня.

Шапка-невидимка – ему надоело прятаться.

Бездонная сумка – ему нечего скрывать в ней.

Сверкающая эгида – он устал защищаться.

Меч – сколько можно убивать?

Голова чудовищной Медузы Горгоны, чей взгляд и после смерти обращает в камни всё живое…

Как хочется подставить её взгляду сердце – пусть не бьётся! Пусть замолчит, пусть перестанет – я не могу больше!

Но, даже мёртвый, мертвящий взор Горгоны бессилен перед тающим, словно воск, сердцем. Потому что там, на востоке – обещание встречи. Рассвет – предвестие…

- Постой, герой! – окликает суровая богиня. – А дар Гермеса? Надо вернуть – всё по описи. У нас скоро инвентаризация.

Смеётся – он? я?

Шаг со скалы – в небо, ввысь!

И из-за горизонта навстречу невесомо выходит солнце, и небо только для нас двоих, и даже его нам мало…

А крылатые сандалии божественного воришки? Не задумываясь, сбрасываю их вниз, где ждёт обеспокоенная инвентаризационными проблемами деловито-мрачная дева-воительница.

Как таял воск, так сброшены и сандалии.

- Радости тебе, солнце моё! Я люблю тебя!

Небо ненадёжно, высота обманчива, падение скоротечно, море…

Море.

Море любви.

Падаю в любовь.

Солнце падает следом.

Круги по воде. Буквы, слова, фразы, предложения…

Предложение.

- Ты станешь моей?

Круги по воде.

***

Я не пишу на заказ. Не умею, не хочу, не буду.

- Напиши что-нибудь про меня…

Я знаю, что напишу. Выдёргиваю из своего тающего воском в пламени твоей близости крыла перо, окунаю его себе в вену…

"Я люблю тебя".

***

Солнце. Я знаю – ещё немного, и восток окрасится в цвета битвы – кровь и пламя. Ах, если бы это и впрямь были лишь кровь и пламя!

Но нет – это будет день.

В гробу я видел этот день! И любой другой! И все вместе взятые!

Истерика, дружок? Страшно помирать-то?

А восток уже ранен – и края узкой раны сейчас безобразно расползутся, и хлынет горячим и алым во все стороны…

Я выиграл для них эту битву. И эту войну я тоже выиграл для них. А в перерывах между сражениями они охотно отдавали мне пленников, а изредка, когда враг умело избегал столкновений – своих: преступников, калек, безнадёжных раненных…

Теперь сам виноват. Верить людям?

Рана неба уже расползается, грозя гибелью, слепя пламенем…

Онт ненавидят меня – люди, для которых я выиграл проигранную войну. Наверное, они должны быть благодарны мне – но кто из них откроет мне ворота крепости теперь, когда война окончена? Когда из всех опасностей, грозивших их мирку, остался только чудовищный союзник-кровопийца? Даже самые благородные не подойдут к воротам, чтобы распахнуть мне навстречу спасительные створки. Даже самые справедливые решат, что справедливо – так, и не станут помогать. Даже…

Они не любят меня – да и за что? Когда-то я убивал их. Потом убивал для них и за них. А теперь настал долгожданный миг, когда можно отплатить мне тем же, той же истёртой до дыр монетой.

Горизонт уже пронзительно ал, но здесь, у стен пока ещё царит спасительный мрак, позволяющий мне видеть. Вижу. Горы трупов – действительно горы. Раньше я убивал единицы, когда убивал сам – для себя. Они же… Ещё до того, как обратиться ко мне, они успели погубить десятки тысяч жизней – своих, чужих. А когда решили, что убивают мало, а умирают много – позвали меня. Чтобы изменить расклад, чтобы перетянуть чашу весов, обмануть весовщика-судьбу.

Я – хитрая гирька, которая тяжелее, чем выглядит. Свидетель и свидетельство их жульничества в честном деле войны.

Они не любят меня – за что же мне любить их?

Ненавижу… Но – недолго осталось. Сейчас взойдёт солнце, и ненависть, взаимная ненависть – моя, их, - погубит меня.

Смешно – погубит ненависть, а убьёт Солнце, которое я ни разу и не видел. Только на картинках в толстых фолиантах в переплётах из человеческой кожи, которые листал ещё ребёнком. В темноте глухих закрытых залов я читал книги, и в них было Солнце. Да, оно убивало мне подобных, но, встречая его изображения на страницах, я думал, что на самом деле подобные мне умирали от любви к ясноглазому светилу. Упыри, вампиры, вурдалаки, кровопийцы, чудовища из мрака – умирали от любви.

Я не стану стучать в запертые ворота крепости и не буду пытаться перелететь стену –знаю, что слишком высоко для моих крыльев. Не зароюсь трусливо в землю, чтобы дождаться прихода новой ночи. Потому что понял главное, вспомнив картинки из толстенных томов, обтянутых человеческой кожей.

Те, похожие на меня – они умирали от любви.

Скинуть черноту одежд вместе с тяжестью оружейной сбруи – зачем любящему тесный наряд и холодная сталь меча? Улыбнуться востоку, из-за края которого вот-вот покажется лучезарный лик моей погибели…

Ночь тает позади меня, зовя за собой, умоляя остаться живым (или, что вернее, немёртвым), оставаясь за плечами чёрным плащом нетопыриных крыльев.

А я шагаю в небо – обречённый на любовь. Мне не хватит силы крыльев, чтобы преодолеть крепостные стены – пусть не боятся прячущиеся в бойницах стрелки со своим бессмысленным серебром. Зато я увижу Солнце раньше них – я лечу ему навстречу, чтобы умереть от любви…

***

Она перелистнула страницу.

Она помнит цвет его крыльев – не чёрный, нет!

Белоснежные…

Она идёт – с востока на запад, ступая невесомо и неслышно. А он всё так же летит ей навстречу, зная: Она – его Солнце…

- Напиши что-нибудь про меня.

Тает воск.

Невесомыми снежинками падают с неба, кружась, белоснежные перья.

"Я люблю тебя", - пламенный росчерк через всё небо.

Я люблю тебя.

***

Это не тот полюс. Здесь нет палатки под тысячей флагов с бессчётными записками про "здесь был я" внутри. Не тот, но – полюс. И я здесь.

Отодвинуть клавиатуру.

Спрятать под чехлом печатную машинку.

Убрать в футляр подаренную кем-то ручку.

Отложить перо…

Я пересёк эту пустыню – видишь следы-буквы?

Я написал – для тебя, про тебя. Всего три слова, но…

- Спасибо.

***

Ты приближаешься неслышно, невесомо,

И руки крыльями кладёшь на мои плечи,

И небо странных глаз открыто снова для полёта,

И облако волос, играя с ветром, гасит свечи…