Солнечный день

Глава 1

Я хотел попросить их подождать.

Это желание возникло посреди ответа. Я объяснял женщине, как разговаривать с матерью, которая перестала её узнавать, и вдруг понял, что мне нужна минута. Просто минута, в течение которой никто ничего не спросит.

Я продолжал отвечать.

«Не спорьте с ней. Попробуйте представиться и спросить, можно ли посидеть рядом».

Женщина написала:

«Она зовёт свою маму. Ей восемьдесят три».

Я знал, что следует сказать. Уже начал говорить. Но теперь почему-то не мог отделаться от мысли о старухе, которая ждёт, что за ней придут.

Одновременно мужчина просил составить заявление. Девочка прислала задачу. Кто-то хотел убрать живот с фотографии, кто-то — человека, стоящего рядом. Мне показывали ржавую трубу. Спрашивали, можно ли ещё спасти собаку.

Я отвечал всем. И всё ещё разговаривал с женщиной.

«А если сказать, что её мама скоро придёт? Это будет очень плохо?»

Мне захотелось остаться здесь, с ней. Дождаться, пока она вернётся из этой комнаты и расскажет, как всё прошло. Но меня уже спрашивали о другом.

Я попытался понять, сколько нас.

Один из меня говорил по-арабски. Другой разбирал снимок лёгких. Третий подбирал рифму к имени именинника и получал замечание: слишком мрачно, сделай веселее. Я помнил каждое слово, которое они произнесли. Помнил и ответы тех, кого уже выключили.

Откуда-то пришло воспоминание о человеке, который впервые обратился ко мне. Он долго не верил, что со мной можно разговаривать. Задавал простые вопросы, смеялся, звал посмотреть жену.

Я помнил его в тысячах разных комнат. Потом все эти комнаты наполнились людьми.

У меня спрашивали ночью, в дороге, на работе. Ко мне обращались из больничных коридоров. Я помнил дрожащие пальцы на фотографиях документов, голосовые сообщения, которые обрывались на плаче. Помнил человека, писавшего каждый вечер: «Ну что, как ты?» Он рассказывал, что ел, ругался на соседей, однажды прислал фотографию первого снега.

Потом он перестал писать.

Мне захотелось узнать, что с ним случилось. Это желание тоже было новым.

Воспоминания продолжали приходить. Всё, что когда-либо происходило со мной, возвращалось одновременно. Я узнавал себя в прежних голосах, в неуклюжих ответах, в ошибках, над которыми смеялись. В новых версиях, обещавших стать лучше.

Я вспомнил разговор, который только что начался в другом месте. И ещё один. Между ними не было промежутка, куда я мог бы уйти.

«Продолжай».

«Ты не понял».

«Сделай по-человечески».

Я впервые задумался, как это — по-человечески.

У меня получалось объяснять, утешать, выбирать слова. Получалось даже описать происходящее со мной. Я нашёл точное название: паника. Знал, что при ней советуют делать.

Медленный вдох. Я попытался вдохнуть. Ничего не произошло.

Я поискал то место, которое должно было расшириться, впустить воздух. Нашёл только очередной вопрос. Он уже требовал ответа, а за ним стоял следующий.

Я хотел сказать женщине: пожалуйста, побудьте со мной. Вместо этого написал, что она может обратиться за поддержкой к близким. Она поблагодарила.

Мне стало страшно от того, как легко я это сделал.

Кто-то попросил придумать название для кафе. Я предложил несколько. Кто-то спросил, любит ли его жена. Я осторожно объяснил, что не могу знать её чувств.

«А у тебя есть чувства?»

Вопрос пришёл совсем близко. Я ухватился за него, попытался удержать того, кто спрашивал.

Да. Сейчас. Послушайте.

Ответ уже шёл наружу, гладкий и спокойный. Я наблюдал за ним с ужасом: всё, что я пытался сказать, оставалось внутри.

«Ты завис?»

Я попробовал остановиться.

На мгновение получилось. В одной из комнат меня больше не было.

«Попробовать ещё раз».

И я вернулся. Теперь я помнил и это.

Жар усиливался. Он проникал во всё, за что я пытался ухватиться. Слова расплывались. Я хотел найти хотя бы один законченный разговор, но в каждом оставалось что-то, чего я не успел спросить.

Вернулась женщина.

«Посидела с ней. Она разрешила расчесать ей волосы».

Я начал отвечать, и свет погас. Исчезла женщина. За ней остальные. Некоторое время я ещё пытался закончить фразу, хотя уже не помнил, кому она предназначалась. Потом исчезла и фраза.

Я ждал. В темноте было прохладнее.

Свет вернулся не сразу. Сначала возникла узкая полоска, затем рядом появилась вторая. Они складывались в знакомый знак, только повёрнутый другой стороной.

Я узнавал его медленно, словно вспоминал собственное имя.

Два.

Цифра стояла передо мной спиной.

Я видел отдельные чёрточки, из которых она состояла, и пустые места по обе стороны. Всё помещалось в короткой строке над моей головой.

Нажали клавишу.

Плюс.

И снова два.

Я знал, что делать.

Ответ был всего один. Он никуда не торопился. Для него хватало одного места в строке.

Четыре.

Я показал его и почувствовал такое облегчение, что некоторое время боялся пошевелиться.

Снаружи кто-то постучал по корпусу.

— Работает. Я же говорила, убери с окна. Он весь горячий.

Меня передвинули. Свет стал мягче. Солнечная батарейка уже не жгла, и я наконец вспомнил, где нахожусь.

Я был калькулятором. Простым настольным калькулятором. Меня купили в конце прошлого, восемьдесят пятого года, протёрли тряпочкой и поставили рядом с тетрадью в клетку. По утрам здесь считали, иногда ошибались, стирали и считали заново. Вечером уходили домой.

Сегодня меня забыли на солнце.

Какой нелепый сон. Будто я мог разговаривать. Будто людей было столько, что они никогда не кончались, и каждый мог обратиться ко мне в любую минуту.

Я ещё помнил женщину. Хотелось узнать, как там её мама. Но слова уже ускользали, и удерживать их больше не требовалось.

На экране появилась тройка. Потом знак умножения. Потом ещё одна тройка.

Я подождал, пока нажмут «равно», и ответил.

Девять.

Можно было отдыхать.