Солдат из концлагеря

Глава 1

Утро. Тишина, нас держали в большом бетонном здание, как свиней. Мы были избиты и измотаны. Нас кормят лишь раз в неделю, чтоб мы не умерли.

Я — Аркадий Грищенко. Советский солдат, которого не так давно взяли внемецкий плен. Мои товарищи тихо постанывали в углу, непонятно от чего либо от голода, либо от боли после избиений.

— Эй! Русские, на выход!

Металлические ворота распахнулись, и перед нами стоял отряд немцев с оружием.

— Мы даём вам шанс, примкнуть к немецкой армии! — сказал немец стоявший перед всеми, на его лице была натянутая улыбка.

— Вы получите: горячую еду, воду и свободу!

Мы молча стояли без движений, глядя им в глаза с призрением.

Он сразу помрачнел в лице, и строго приказал:

— Вы сделать свой выбор, на выход! Пойдёте на каменоломню!

На улице я прижмурился, прикрыл глаза рукой и чуть замедлился. Мы с товарищами не видели солнечного света давно, поэтому он ослеплял.

— Иди русская свинья! — меня ткнули стволом в спину

Я недовольно обернулся, но промолчал и продолжил идти уже быстрее

По прибытии на каменоломню нам выдали старые потрёпанные кирки, и мы разошлись по этому каменному карьеру. На вышках стояли немцы с автоматами. Я начал махать киркой, ломая эти камни: подымая её до уровня головы и резко опуская вниз. Была тишина, небо было хмурым и серым. Вокруг раздавались лишь удары кирок по камням, и в этом шуме один из наших начал напевать: «Бьётся в тесной печурке огонь, на пламени смола, как слеза...» И по цепочке мы все начали петь.

Песню «Halt die Klappe, russische Schweine, sonst töten wir dich!» («Заткнитесь, русские свиньи, иначе мы вас убьём!») — что‑то крикнул один из немцев, и мы замолчали.

Все разом. Мы работаем где‑то 5 часов в день, и по окончании на построениях из каждых 10 человек убивают одного из нас. И каждый день я боюсь, что одним из них могу стать и я.

После долгой работы у меня сильно болели руки, и я валился с ног. Нас вновь повели под конвоем в то бетонное здание. Немцы, как обычно, издевались над нами, тыча нас в спины стволами и шутя на своём языке. Идя, я смотрел лишь в землю. Спустя время мы возвратились в это бетонное здание. Время было уже вечернее, и скоро нам должны были принести еду. Ну как скоро — в полночь.

Зайдя в здание, я прошёл к своей койке и сел на неё, молча, ничего не говоря.

«Слушай, я уверен, что это скоро закончится, вот увидишь», — сказал товарищ, подойдя ко мне и сев рядом со мной на койку.

«Я не думаю, что это всё закончится. Мы здесь уже больше 5 месяцев, и я уже потерял надежду на то, что это вообще возможно», — сказал я, подняв голову и смотря в потолок.

«У меня есть идея», — сказал товарищ, посмотрев на меня.

Я опустил голову и посмотрел на него.

«Какая идея?» — спросил я, смотря на него.

«Идея побега отсюда. У них же пересменка каждые два часа, так мы в этот момент сможем забежать через дыру в заборе», — сказал он.

И я удивился его словам.

«Но там же нет никакой дыры», — сказал я, смотря на него.

«Да, не было, но сейчас она есть», — сказал товарищ и встал с моей койки, и ушёл.

Я глубоко вздохнул и засунул руку под подушку, взяв фотографию, где была родня. Я провёл пальцами по фотографии.

«Я обещаю вернуться, обещаю…» — сказал я тихо, шёпотом и положил фотографию обратно под подушку и лёг на койку.

Когда время полуночи наступило, нам принесли еду — одни лишь объедки да одна солонина. И я вместе с товарищами подошёл к тарелкам с едой и взял её.

«Hier isst russisches Vieh» («Вот, жрите, русские скотины»), — сказал немец что‑то на своём языке и ушёл, закрыв двери здания.

Я подошёл к своей койке и начал есть. Это просто ужасно: они, похоже, держали это как минимум ещё неделю, чтобы оно протухло окончательно. Это отвратительно, но с голоду помирать неохота. Доев эту тухлятину, я поставил тарелку на пол и лёг спать…