Соль

Глава 1

— Ужасно скучная местность, вы не находите? — капризным тоном спросил брюнет в щегольском камзоле. — Мы уже два часа трясемся по этой “живописной” равнине, но здесь, клянусь моей эспаньолкой, не на что смотреть!

Он пригладил рукой эспаньолку, будто подтверждая серьезность своего заявления, и с вызовом посмотрел на своих попутчиков: юную девушку в дорожном костюме и шляпке с вуалью, не способную скрыть нежный румянец лица, сухонькую старушку в строгом, видавшем лучшие годы платье и коротко стриженном мужчину, который мог бы сойти за небогатого торговца, если бы не аура властности, окутавшую его мощную фигуру.

Но его экспрессивная тирада пропала втуне. Юная девушка никак не прореагировала, мужчина бросил на щеголя равнодушный взгляд, а старушка неодобрительно поджала губы.

Щеголь понял, что попытка завести беседу не удалась, и сменил тактику:

— Прошу прощения, что не представился, — извиняющимся тоном произнес он. — Признаться, в моих краях мое имя широко известно, поэтому в представлениях обычно нет нужды…

Он бросил взгляд на молодую даму, но та не проявила никакой заинтересованности.

— Лоренцо Тосканини, к вашим услугам.

На что короткостриженный коротко бросил “Люпус”, девушка пробормотала “Леди Фиорелла”, и лишь старушка бодро представилась досточтимой Лучией Джованни, едущей проведать дальних родственников, и вежливо поинтересовалась, не родственник ли он Тосканини из Милана, она много о них слышала.

— Увы, — признался Лоренцо, — к моему величайшему стыду и несчастью моей родни, к музыке я совершенно равнодушен и туговат на ухо. Поэтому мне приходится держаться от них подальше, благо, у меня есть другие таланты, не столь музыкальные, но позволяющие существовать безбедно.

Он победно оглядел своих спутников, но опять лишь дождался лишь короткого кивка от короткостриженного “Люпуса”, означавшего, видимо, что его слова приняты к сведению.

— И в чем же проявились ваши таланты? — вдруг спросила старушка.

— В холодной стали, — ответил Лоренцо. — Я неплохо фехтую, и посещаю множество мест, где все желающие могут бросить мне вызов. За некоторую сумму, разумеется.

— Вы бретер? — изумилась старушка.

— Мне бы не хотелось это так называть, — возмутился Лоренцо. — Я художник! Вы не видели меня, когда я танцую с клинком на рассвете! Свист рассекаемого воздуха, игра первых лучей светила на стали, и в центре этого я! Родичи размахивают дирижерской палочкой, а я клинком, вот и вся разница. Но сталью у меня получается лучше.

— Но ведь кто-то, кто бросит вам вызов может покалечиться, а то и погибнуть!

— Конечно, — согласился Лоренцо, — но только на грани человек может полностью раскрыться и получить истинное наслаждение жизнью!.. А я всего лишь помогаю ему в этом и прошу немного денег за свои услуги. Вы считаете это неправедным? — обратился он к Люпусу.

Люпус едва пожал плечами.

— Не знаю, — тихо пророкотал он. — За подобной оценкой нужно обращаться к более мудрым мужам, чем я.

— Но свое же мнение у вас есть? — наседал Лоренцо.

— Я считаю, что чувственные удовольствия обычно свойственны молодости, когда ты испытал все доступное тебе, но еще не познал своего предназначения.

— И каково же ваше предназначение?

Люпус вновь пожал плечами.

— Когда исполню, пойму. Правда, когда поймешь, то жизнь теряет свою привлекательность и смысл, потому-то многие познавшие быстро угасают…

— Это звучит нелепо!

— Возможно. Но мой наставник очень любит одну притчу об этом…

— Расскажите, — вдруг попросила девушка.

Люпус бросил на нее быстрый взгляд, кивнул и начал:

— Умирает один благопристойный человек. У врат Рая его встречает апостол Петр, открывает ему врата, но человек медлит. “В чем дело?”, спрашивает Петр. “Я хочу узнать, в чем был мой смысл жизни”, отвечает человек. “Ты уверен?”, уточняет Петр. “Да, я каждый день перед сном оценивал все мои дела, и теперь больше всего хочу это узнать”. “Ну хорошо”, отвечает Петр, “но знание это не принесет тебе радости”. “Все равно хочу знать”. “Помнишь, как-то бедный монах на последние деньги купил у тебя краюху хлеба, а на соль у него не хватило, и он попросил ее у тебя, и ты ему дал ему старую солонку?”. “Конечно, помню!”. “Ну, вот…”

Девушка прыснула.

— Я слышала эту притчу, — заговорила старушка. — Только в ней речь шла, помнится, не о монахе, а о красивой даме, и не о соли, а о бокале вина…

— Суть не в этом, — мягко сказал Люпус. — Речь о том, что мы не в силах постичь всю глубину Божьего замысла, и о сплетении человеческих судеб, которые реализуют его. Вот не дал бы этот человек соль, или ваша дама не получила бы вина, и что-то бы изменилось. Монах пошел бы искать соль в другое место и мог бы не завершить свой путь, дама не получила бы вино, расстроилась и стала бы его добывать иным способом и проснулась бы утром опороченной, и так далее. Мы не можем судить о глубине божественного замысла и своем месте в нем.

— Пожалуй, — согласилась старушка. — Я не задумывалась об этом. Спасибо вам и вашему наставнику.

Люпус скромно склонил голову.

После этого разговора все замолчали. Лоренцо откинулся на спинку сиденья и надвинул шляпу на глаза, старушка достала вязанье, девушка достала записную книжку и делала в ней какие-то пометки, а Люпус достал из кармана четки и рассеянно их перебирал.

К вечеру экипаж въехал в маленький городок на краю провинции, и пассажиры стали собираться. Люпус достал из под сиденья свой дорожный мешок, старушка приготовила свой узел, Лоренцо и девушка везли свои сундуки на крыше.

Лоренцо выскочил первым, видимо надеясь подать девушке руку, и неловко задел шпагой мешок Люпуса, отчего завязь на нем лопнула и из него посыпались части доспеха.

— Тысяча извинений, — вскричал Лоренцо. — Из-за этого чертового сиденья у меня затекли ноги и я не смог перепрыгнуть ваш мешок!

— Ничего, — спокойно ответил Люпус, убирая доспех обратно в мешок. — Бывает.

Старушка все же успела заметила полустертый рыцарский крест на убираемом Люпусом нагруднике и покачала головой.

***

Лоренцо и старушка откланялись и отправились по своим делам, а Люпус с девушкой двинулись на постоялый двор.

— Прошу прощения, что касаюсь этой темы. Я заметила на ваших доспехах полустертый крест…

— Ничего, — спокойно ответил Люпус. — Я их вожу с собой больше из ностальгических побуждений, чем от реальной нужды.

— Вы оставили службу?

— Скорее, служба оставила меня. Я самый младший и одновременно единственный выживший из моего ордена. Понятно, что возрождать его было неразумно, и мой наставник сумел найти мне новую стезю.

— Какой ужас! Что же случилось?

— Во время последнего похода в критический момент великий магистр возглавил самоубийственную атаку на силы мятежников, а меня отправили с запросом помощи.

— И помощь подоспела?

— Да, — сухо обронил Люпус. — Но все погибли. Я до сих пор ощущаю вину.

— Вину?

— Меня много раз пытались остановить. В конце пути я не убирал меч и пускал его в ход при малейшей попытке задержать меня, но… Но все равно продолжаю подсчитывать кого бы удалось спасти, приди помощь чуть пораньше.

— Ужасно. Вам надо сходить на исповедь. Вы пробовали?

Губы Люпуса тронула улыбка:

— Конечно.

— И что?

— Мой наставник считает, что мой путь и есть искупление и что я все делаю правильно.

— Остается ему верить…

— Только вера и поддерживает всех нас.

— А вы? Отчего вы бежите?

— Я... С чего вы взяли что я от чего-то бегу?

Люпус улыбнулся уголками губ.

— Имеющий глаза да увидит.

— Пожалуй... Можно сказать, что я бегу от себя... Впрочем, это не ваше дело!

Люпус молча кивнул. До постоялого двора они шли молча.

***

В переулке было относительно тихо. Нет, за углом кто-то горланил похабную песню, а здесь близость постоялого двора обозначал лишь спящий у стены какой-то пьянчуга.

Лоренцо осмотрелся и тихо свистнул. Через минуту в переулок шагнула еще одна фигура.

— Я думала, что вы более искусны, Лоренцо.

— Это была лишь проба сил, леди Фиорелла, — усмехнулся Лоренцо. — Наш друг довольно непробиваем, но абсолютно непробиваемых не бывает, нужно лишь нащупать слабое место.

— Я плачу вам, Лоренцо,за результат, а не за попытки, — раздраженным голосом сказала девушка.

— Вы желаете перейти к более прямолинейным действиям? — промурлыкал Лоренцо.

— Если вы на них способны!

Вместо ответа Лоренцо вдруг схватил и выкрутил руку девушки.

— Как ты смеешь, скотина!

— Вы сами мне разрешили, — елейным тоном промурлыкал Лоренцо.

— А я не разрешал, — раздался за его спиной голос Люпуса.

Лоренцо оттолкнул девушку и отскочил в сторону, на ходу обнажая шпагу.

— Люпус, какая встреча!

Люпус спокойно стоял и смотрел на Лоренцо. Краем глаза тот отметил, что “пьяный” у стены исчез.

— Объяснитесь, Лоренцо.

Вместо ответа Лоренцо атаковал. Шпага описала стремительный финт и с металлическим скрежетом скользнула по груди Люпуса, защищенный доспехом. Люпус развернулся вполоборота, позволив Лоренцо шагнуть к нему, латной перчаткой схватил шпагу, а второй рукой вбил кинжал в грудь Лоренцо. Лоренцо покачнулся и рухнул к ногам Люпуса.

— Не люблю бретеров, — сказал с отвращением Люпус, поворачиваясь к девушке. — Особенно тех, кто груб с более слабыми…

Но той не оказалось на старом месте. Лупус хотел было оглядеться, но вдруг его шею пронзила острая боль и ноги перестали держать его.

Он упал.

— Прощай, Люпус. — Над ним склонилась девушка. — В той битве, где сгинул весь твой орден, а ты спешил за помощью, в пути ты заколол моего жениха, также отмахнувшись от него, как от бедного глупого Лоренцо. Я не могла это так оставить и долго тебя искала. Теперь месть исполнена.

Люпус что-то неразборчево прохрипел.

Она накинула капюшон и шагнула в темноту, где раздался слабый вскрик. Через мгновение из нее появилось старческая фигура и склонилась над Люпусом.

Окровавленным ртом Люпус что-то прошептал, протянул фигуре мешочек и замер.

Та закрыла ему глаза.

— Спи, паладин. Я все сделаю.

***

Монсеньор Бурджа любил встречать рассвет под нефом церкви Святой Анны. Спал он в его возрасте уже плохо, а первые лучи утреннего солнца изумительно преломлялись в великолепных витражах работы самого Тичелли, и любование этим зрелищем наполняло душу монсеньора тихой радостью до самого вечера.

Однако в это утро первые лучи осветили сгорбленную фигуру в темном плаще на первой скамье, и Бурджа с трудом сдержал богохульство. Он глубоко вздохнул, подошел и сел рядом.

— Доброе утро.

— Доброе утро, монсеньор.

— Вы меня знаете? — удивился Бурджа.

— Ваше имя стало известно далеко за пределами этой церкви, монсеньор.

— Приятно слышать, что моя служба нашла отклик в людских душах… Увы, в последнее время годы берут своё и я все больше провожу время здесь… Однако, что привело вас в столь ранний час… — он внимательно присмотрелся к фигуре —...дочь моя?

— Печаль о скончавшемся друге, монсеньор.

— Прискорбно это слышать, — Бурджа молитвенно сложил руки. — От чего он умер?

— Тонкий клинок, монсеньор. Он истек кровью у меня на руках.

— О времена, — монсеньор расстроенно покачал головой. — Убийцу поймали?

— Нет, монсеньор.

— Ужасно, — вздохнул монсеньор. — Надеюсь, всевышний будет к строг убийце на высшем суде.

— Безусловно, монсеньор. Но я пришла не за этим.

— За чем же, дочь моя?

— Перед смертью друг отдал мне одну вещь. И мне показалось, что он должен был передать ее вам.

Бурджа взял протянутый ему мешочек, открыл его и замер.

— Прости, дочь моя, я не спросил его имени, — надтреснутым голосом произнес он.

— Настоящего имени его я не знаю, мне он известен как Люпус.

Бурджа вздрогнул.

— Люпус? Необычное имя…

— Не так необычно, как его звание, монсеньор.

— И каково его звание?

— Легат Его Преосвященства, монсеньор.

— А у тебя?

— Настоятельница ордена Белошвеек, монсеньор.

— И ты?..

— Я в этой истории оказалась случайно. Но я сразу заметила странное поведение всех участников, поэтому посчитала своим долгом быть поблизости. К сожалению, я оказалось не слишком близко.

Бурджа мрачно кивнул и достал из мешочка старую солонку с отбитым краем и задумчиво повертел ее в руке.

— Последний паладин, — пробормотал он, — ты все таки сумел передать соль…