Собственность Таира

Глава 1

Собственность Таира

Ая Кучер

— Тебе нужно выйти замуж. Срочно. Прямо сегодня. Иначе тебе, Валь, конец.

Я растерянно смотрю на нотариуса. И на «ты» перешёл, и матерится. И, кажется, крестится, протягивая мне завещание.

Вот что-то наследство от тайного родственника уже не кажется мне такой хорошей идеей.

— Нельзя указывать брак как условие… — неуверенно тяну я.

— Да, нельзя. А ты сама решишь. Но лучше бы сегодня. А ты не замужем?

— Нет.

— Вот и отлично. А то развод долгое дело. Ну, успеешь найти себе какого-то владельца частной армии. Лучше двух.

— Двух армий или владельцев?

Я окончательно теряюсь, наблюдая за нотариусом. Низенький полненький мужчина вскакивает, суетится.

Складывает документы в портфель, сминает их в ком, заталкивая побыстрее.

— А это как повезёт, Валь. Ну дело твоё. Вот, всё, наследница, — протирает платочком свою залысину. — Всё твоё.

— Погодите! Я же только согласилась. А время…

— А я всё заранее подготовил. Всё, уже оформлено. Богатая наследница. И невеста! Помни про невесту, Валь. Тебе ой как мужчина понадобится.

— Да почему?!

Я вскакиваю. Пылаю гневом. Это потому, что, мне какие-то склады завещали? Мужчина думает, что сама я не справлюсь?

— Безопаснее.

Нотариус мечется по кабинету, не отвечая больше ни на какие мои вопросы. Прячет фоторамку в карман пиджака. За пояс брюк заталкивает несколько блокнотов.

Те грозятся вот-вот выпасть, но мужчину это не заботит. Мои вопросы он игнорирует.

— Ну, это… — направляет к двери. — Покойного тебе… Удачного дня!

В груди царапает нехорошенькое предчувствие. Ну такое, размером с айсберг.

Раздирает к чертям, заставляя нервничать. Пальцы подрагивают, когда я смотрю на нотариуса.

В прошлую встречу он был нормальный. А сейчас… Трясётся, краснеет, подхватывает вазон. Распахивает дверь.

— Ой, нет-нет.

Мужичок возвращается, захлопывая дверь. Семенит к окну, открывает его, сдвигая раму вверх.

— Так надёжнее, — бормочет, выбираясь на узкую пожарную лестницу.

— Да стойте вы! — бросаюсь к нему. — Что происходит?

— А я это… Я в отпуск. Дела у меня.

— А мне что делать?

— А ты… А дальше разберёшься. Тебя отвезут и…

— Вы вызвали мне такси?

— А, нет, не переживай. Они уже сами за тобой выехали. Оперативно работают. А ты вообще крикливая?

— Э-э-э…

— Ну, не кричи сильно. Они этого не любят.

С этими словами мужчина захлопывает окно. Слышу только, как скрепит под ним железная лестница.

Куда. Я. Вляпалась?!

Аркадий Аркадьевич, нотариус, вёл себя совсем иначе при первой встрече.

На него так полнолуние действует? Божечки, а если он псих, и вся история с наследством — его бредовые идеи?

Так даже лучше. Ох, лучше.

Потому что не нравится мне реакция нотариуса. Сама нервозностью заражаюсь.

Дрожащими пальцами прижимаю к себе свидетельство, спешу на выход. Хочется побыстрее убраться.

Достаю телефон, чтобы рассказать сестре о происходящем. Но экран не загорается. Черт, сел!

Ладно, сейчас дойду до первого кафе. Подключу павербанк. И закажу успокоительного.

А то что-то сердечко сжимается, стучит быстро. Предчувствие гулко пульсирует в грудной клетке.

Я выскакиваю на крыльцо, с жадностью хватаю прохладный воздух. И тут же задыхаюсь.

Потому что вокруг здания выстроились огромные джипы. Полумесяцем стали, плотненько. Загораживая проход.

Ой, божечки.

Какова надежда, что люди просто правил парковки не знают?

Сердце уже не стучит — оно колотится, отдавая вибрацией по всему телу. Голова гудит. В горле першит от страха.

Я сглатываю. Это всё просто нотариус! Заразил меня своей паранойей.

А ещё, от количества мужчин, у меня голова кругом идёт. Их десятки. Стоят возле блестящих капотов, на меня смотрят.

Это ведь таксисты просто, да? Нотариус говорил что-то за то, что меня отвезут…

Есть же в городе премиум такси. А я теперь — с неплохим наследством.

И не хочу быть предвзятой, но… Большинство мужчин восточной внешности.

Божечки, пусть это будет просто такси!

Но смотрят они внимательно, зло. От их взглядов у меня коленки подгибаются.

В животе вакуум образуется, когда один из мужчин делает шаг вперёд. Привлекает всё моё внимание.

Ох ты ж…

Давно в таксистов стали брать бойцов ММА? Самых опасных, крупных и свирепых!

Чёрная рубашка словно трещит на нём, натягиваясь на мышцах.

Кажется, что если он вдохнёт поглубже — просто пуговицы разлетятся. Настолько он большой. Огромный.

Такой массивный, что даже муж моей сестры почувствовал бы себя уязвлённым. А он великан!

Но этот незнакомец… Он вселяет страх одним лишь своим существованием.

Будто генетика решила: «А давайте возьмём запас на пятерых, но сделаем одного».

Идёт в мою сторону медленно, уверенно. Приближается, давая возможность рассмотреть его лицо.

Каменное, твёрдое, с острыми углами. Чёрная щетина лишь придаёт суровости мужчине.

Губы полные, с жёсткой линией в уголках. Такие губы не просят. А отдают приказы.

Я задерживаю дыхание. Жар поднимается по телу, бьёт в лицо. Щёки вспыхивают.

Всё во мне дрожит от желания сбежать. Даже желудок скручивается, выбирая путь побега.

Я отступаю. Инстинкт самосохранения орёт, чтобы я просто бежала. Но я не могу. Некуда.

Ноги ватные, едва двигаются. Упираюсь спиной в дверь, пальцами нащупываю ручку позади. Дёргаю.

Но она не поддаётся.

Я резко разворачиваюсь, начинаю отчаянно дёргать ручку. Плечом наваливаюсь на дверь. Толкаю. Но это не помогает.

Что? Когда они успели закрыть? Почему?!

А этот громила уже по ступенькам поднимается.

Храни боже архитекторов, которые сделали это здание таким! С большим, огромным крыльцом и десятком ступенек перед ним.

Моё сердце как раз успеет остановиться от страха. И я не доживу до момента, когда мужчина приблизится.

Медленно по стеночке сползаю вбок. Но взгляда от великана отвести не получается.

Викинги рядом с ним — малютки. А я и вовсе букашка.

Мужчина перехватывает мой взгляд. Глаза у него тёмные. Не человеческие. Чёрные.

И он смотрит прямо на меня. Не скользит взглядом, а пронзает. Его внимание касается кожи будто раскалённый металл.

— Драсьте, — выпаливаю, когда между нами меньше двух метров. — А тут закрыто. Выходной. А я…

— Завали, — отрезает коротко.

Голос у него низкий, с хрипотцой. Тяжёлый. Не знаю, может ли голос быть тяжёлым — но у него точно!

Одним словом придавливает. Будто гранитную плиту бросает на мою грудь, не позволяя дальше говорить.

Хочется сдаться без переговоров.

Но я была бы не я, если бы так просто сдалась.

— Это очень невежливо и грубо, — начинаю частить. — Каждый имеет право на свободу слова. И передвижения. Так что я пойду…

— Рот открываешь много, это хорошо. Хуйню базаришь — вот это плохо. Но я по делу рот твой займу. Разберёмся.

— Что?!

У меня от этого пошлого намёка все нервы скручивает. Лицо пылает, а кислород окончательно сгорает в крови.

— Ты же получила наследство, Валентина?

От того, что мужчина знает моё имя — тело пронзает ледяными иглами. В горле образуется ком, не получается сказать ни слова.

Даже моё имя в его исполнении звучит как выстрел. Чётко, с нажимом на каждый слог.

— Получила, — сам озвучивает он. — Согласилась на сделку.

— Н-на к-к-акую? — я заикой становлюсь рядом с ним.

— Ты получаешь бабки. А я — тебя. И буду тобой распоряжаться, как я захочу.

От слов мужчины у меня всё холодеет внутри. Будто он верит в это. Что я действительно его.

Я задыхаюсь. Сомневаюсь, что мужчина станет слушать про то, что у нас рабство запрещено.

Я ему потом буклетик отправлю. А пока — драпать надо.

Бросаюсь в сторону, скольжу вдоль стены. Готова уже по подоконникам карабкаться наверх.

Но не успеваю. Меня отрывает от земли. Грубый рывок, стальной захват. Я взлетаю.

Визг вырывается из горла, руки дёргаются. Я луплю громилу по плечам и спине, но это не имеет смысла.

Он забрасывает меня на своё плечо как мешок. Припечатывает ладонью, сжимая мою ягодицу.

Дрожать начинаю от этого прикосновения. Властного, сильного.

Мужчина ни капли не смущается ни происходящего, ни моих криков. Уверенно двигается к машине.

— Пустите!

— Вижу, с первого раза до тебя хуёво доходит, — цедит зло. — Но ничего. С этим ещё поработаем. Я научу тебя послушной быть. Под себя переделаю.

Глава 2

Меня трясёт от страха и ярости. Я бешено пинаю громилу, вцепившись ему в спину. Как маньяк, пытающийся задушить шкаф.

Бью его кулаками, локтями, коленями. Пытаюсь укусить. Серьёзно. Зарываюсь лицом в его спину и щёлкаю зубами, как бешеный хорёк.

— Спусти меня, чудовище! — ору со всех сил.

В ответ — тишина. Только его шаги гулко отдаются в ушах.

Он вообще меня слышит?! Или у него встроенная функция игнорировать женщин?

— Слышишь ты, ходячая мускулатура! У меня аллергия на похищения! У меня… У меня давление! Я гипотоник!

Кажется, он фыркнул. Или это был смешок? Я снова пинаюсь. И тут мир вновь переворачивается.

Мужчина скидывает меня с плеча резко, но ловко. И, пока я не успела понять, что происходит, припечатывает меня к дверце чёрного внедорожника.

Железо врезается в лопатки. А мужчина — в меня.

— Угомонись, — цедит сквозь зубы. — У тебя есть выбор. Поедешь нормально. Или в багажнике.

— А третий пункт? Ну, где я тихонько уезжаю домой.

— Есть третий варик.

Я сглатываю. Плохое предчувствие становится ещё сильнее.

Я, конечно, надеюсь, что у меня получится спастись. Но согласие этого амбала вызывает дрожь.

— Вот тебе третий вариант. Отправишься в машине с моими пацанами, — произносит низким голосом. — Они давно без баб. Ограничений я им не ставлю. Хочешь быть для них игрушкой на пару часов — милости прошу. Поедешь со мной — они не тронут.

Сердце сжимается от паники. Воздух становится вязким и плотным. Дышать становится трудно.

Мой похититель не шутит. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Ни намёка на иронию.

Только суровость и ледяное спокойствие. Я для него — вещь. И он готов отдать её другим, если она не будет слушаться.

Мои губы дрожат. Я открываю рот, но слов нет. Только хрип.

Всё тело скручено ужасом. Слишком ярким, животным страхом.

— Так что? — скалится мужчина. — Какой вариант?

Задыхаюсь от ужаса, не могу ответить. Надеюсь, что мужчина и так поймёт.

— Словами, киса, — с нажимом.

— П-первый.

Мужчина довольно усмехается. Меня передёргивает.

Мне ни один вариант не нравится! Но в машине может быть возможность сбежать.

— Таир, — окликает один из других мужчин, ждущих в стороне. — Нужно двигать. Другие на подъезде. Хотелось бы без стрельбы обойтись.

Мой похититель лишь кивает. Таир. Имя этого громилы.

Оно слишком ему подходит. Таир. Глухое, короткое. Как выстрел. Или как приговор.

Если бы меня спросили, как зовут мужчину, который вырвал тебя из жизни, как грёбаную куклу, «Таир» был бы в топ-3.

Вместе с каким-нибудь Муратом и Рашидом.

Ну ладно, в топ-5. Ещё есть Валид и Халид, тоже звучит грозно.

Я про них статьи когда-то писала. Те ещё криминальные авторитеты!

Но мне приходится справляться с тем авторитетом, что меня в машину заталкивает.

Таир садится рядом. Слишком близко. Заполняет всё пространство. Его рука возле моего бедра.

Руки у него тоже огромные. По ним пробегают вены как толстые корни. Пальцы такие, будто могут взять мою шею и… Ну…

Здесь я фантазию останавливаю. А то у меня и так тахикардия.

Машина резко трогается с места, водитель сразу выжимает максимум.

Мы несёмся по улице, и я, вопреки инстинкту самосохранения, вдруг начинаю говорить:

— Вы знаете, что похищение — это уголовно наказуемое деяние? — выдыхаю. — Кстати, я учусь на юриста, так что могу проконсультировать. А ещё, если вы угрожаете мне насилием — это уже состав другого преступления. И…

— Умолкни. Или я найду способ заткнуть тебе рот так, что ты про статьи забудешь.

Взрыв мурашек по всему телу. Живот скручивает. Я реально чувствую, как страх течёт по венам кислотой.

— Вы же… Вы же обещали не трогать… — бормочу я, едва слышно. — Если первый вариант.

У меня голос дрожит. И я сама дрожу. Таир поворачивается ко мне, холодно усмехается.

— Разве? — тихо. — Я сказал, что мои пацаны тебя не тронут. А про себя я ничего не обещал.

Я замираю. Только глазами хлопаю. Медленно. Потому что если быстро — он может расценить это как приглашение.

А я не хочу узнать, как он затыкает рты. Точно не хочу.

Замолкаю. Хотя мне очень хочется крикнуть, что это всё ошибка. Что он перепутал меня с кем-то.

Что я просто студентка. Юрист. Я гуманитарий, чёрт побери! Я даже перцовый баллон не умею правильно открывать!

Но я молчу. Потому что страх — отличный учитель молчания. А у Таира очень убедительная методика.

Но…

Эй! Я будущий юрист! Мы не умеем молчать, ладно?

— Зачем я вам? — уточняю. — При чём здесь наследство? Слушайте, я ничего не знаю. Могут отдать. Вот легко. Правда, там налог будет… Ну и ладно. Я заплачу. Эм… А вы не одолжите мне на оплату налога? Я верну!

Таир резко тянет меня к себе. Его рука цепляется за мою талию, другая — в волосы. Я падаю в него, буквально врезаюсь в твёрдую, горячую грудную клетку.

Таир нависает. Его лицо так близко, что я вижу, как чёрные ресницы отбрасывают тень.

Щетина на подбородке колется, от мужчины пахнет терпким одеколоном.

— Н-не надо… — шепчу я.

Рука Таира поднимается, и пальцы обхватывают моё горло.

Я замираю. Не дышу. Кожа под его ладонью горит.

— Послушайте… — начинаю лепетать. Слова сами вываливаются. — Похищение… Ну, это не так уж и серьёзно. Если вы… Ну, не будете ничего делать… То наказания почти не будет. Главное — других законов не нарушать. Никаких. Ни слова. Ни касания…

Пытаюсь звучать уверенно. Но дрожу всем телом. Особенно когда Таир криво усмехается.

— Умная, да? — шепчет. Его голос скользит по коже, как лезвие. — Хули ты, умная, такая, блядь, тупая? Всё, что от тебя требуется — заткнуться. Будешь послушной — всё будет хорошо.

Таир резко отпускает мою шею. Отворачивается к окну.

Оглядываюсь в панике. Мне нужно срочно убраться подальше.

В голове возникает идея. Пульсирует, разрастается, вызывая внутреннюю улыбку.

О… О!

Это точно поможет. Я сбегу, а после… После помолюсь за здоровье Таира.

Когда я проверну свой план — оно мужчине понадобится.

Я привожу дыхание в порядок. Стараюсь собраться. Пальцы подрагивают, внутри всё стягивает от паники.

Мысленно проклинаю нотариуса. Хоть бы вместе с собой в окошко забрал.

А так — только подставил.

Но с ним я разберусь потом. А пока стараюсь отвлечь Таира, пока складываю кирпичика плана в единое целое.

— Послушайте… — начинаю я неуверенно. — Я понимаю, что вы человек сложный. Скорее всего, травмированный. У вас, наверное, тяжёлое детство. Вас кто-то обидел. И теперь вы мстите женщинам. Ну, или людям. Всем, кому не повезло оказаться рядом.

Таир медленно поворачивает голову. Чёрные глаза сверкают. Лицо каменеет, черты лица заостряются от сжатой челюсти.

Желваки начинают танцевать, вызывая в груди волнение. Будто тяжёлый булыжник глотнула.

— Это не осуждение! — быстро добавляю. — Это эмпатия. Уважение к вашему пути. У вас случилось что-то плохое. И вы… Вы не умеете иначе, кроме как… Ну… Похищать.

Таир хрипло втягивает воздух. Я вижу, как его рука на сиденье сжимается в кулак.

Цепляю носком туфли ручку сумочки, подтягиваю её ближе к себе. Стараюсь не палиться.

— Может, вы просто не получили базовой привязанности в детстве…

— Ты хочешь сдохнуть? — уточняет низким голосом. — Или ты по приколу лечить меня решила?

— Нет-нет! Я просто… Ну, знаете, есть такая теория привязанности. И вообще, человек, действующий в состоянии аффекта, может быть освобождён от ответственности. А вы определённо в аффекте…

Он разворачивается ко мне всем телом. Глаза сверкают. Мужчина нависает.

— Замолчи, пока я тебя не выбросил на трассе. Прямо сейчас. Без остановки.

— Просто… — начинаю лепетать я. — Просто у меня такое чувство, что вы не из тех, кто обнимается по утрам.

Таир замирает. Тишина. Он смотрит на меня, будто он меня не от нотариуса забрал, а от психиатра.

— Что? — цедит он.

— Ну… Просто кажется, что вы не фанат обнимашек. Вот и всё. Я ж не психолог, я просто… Наблюдаю. А всем нужны обнимашки! Вы подумайте об этом. А пока… Пока я вам конфетку дам!

Я тут же резко хватаю свою сумку, начинаю копаться внутри. Использую оправдание, которое даёт мне фору в несколько секунд.

Маленький баллончик попадает под пальцы. Лак для волос. Дорогая штука, между прочим.

Не думала, что захочу её потратить на громилу.

— Ты чего там копаешься, киса? — Таир скашивает на меня взгляд.

Я улыбаюсь нервно. А потом резко выхватываю свой баллончик. Щёлк — и струя летит ему прямо в глаза.

— А-А-А, БЛЯДЬ!

Таир отшатывается, прижимает ладони. Мат льётся лавиной.

Машина дёргается, водитель орёт:

— Таир, что?!

Громила трёт глаза. Смотрит на меня. Выдыхает сквозь зубы.

Глаза у него красные, опухшие. Я, наверное, и правда могла ему повредить что-то.

Он смотрит на меня лютым зверем. Обезумевшим. Я съёживаюсь.

— Тебе пиздец, — рычит он.

— Это была… Самозащита?

Я не жду его реакции. Быстро, судорожно шарю по карману двери. Попадается что-то круглое, холодное. Бутылка. Маленькая. С водой.

— Простите, мистер похититель, но… — шепчу, и со всей силы кидаю в его голову.

Бах.

Таир ловит бутылкой в висок. Морщится, отворачивается. Я пользуюсь моментом.

Дёргаю ручку двери. Не поддаётся. Сердце тормозит от паники. В груди давит. Я дёргаю ещё. Снова.

Резко соображаю: блокатор! Этот чёртов фиксатор на двери. Проклятая безопасность! Дрожащими пальцами отдёргиваю его вверх.

Щелчок. Есть.

Резко дёргаю ручку — дверь распахивается. А машина всё ещё едет. Быстро. Очень.

Воздух врывается в салон ураганом. Волосы назад, дыхание перехватывает. Дверь тянет за собой.

Мгновенно теряю равновесие. Выпадаю. Но не вся. Успеваю вцепиться в ручку изнутри. Висну.

Задница и ноги ещё в салоне, а всё остальное — уже снаружи. Полувисящая, полусмертельная поза.

Ветер бьёт в лицо, колени цепляются за край сиденья, но скользят. Дорога внизу. Близко. Слишком близко.

Я срываюсь на крик:

— СТО-О-ОЙ! СТОЙ! Я УПАДУ! Я УПАДУ-У-У!

Меня трясёт от ужаса. Пальцы слабеют, но я вцепилась так, что ногти врезаются в пластик. Хочу жить. Проклятие, как же хочу жить!

Слёзы застилают глаза. Машина не тормозит. Ветер свистит.

Я буквально чувствую, как смерть касается меня. Ещё чуть-чуть — и я выскользну.

Земля кажется живой. Ближе, ближе. Камни, пыль, асфальт. В любой момент могу врезаться в неё лицом.

Меня качает. Я не выдержу. Руки уже предательски скользят. И я понимаю — это всё.

Я сорвусь.

Я получила чужое завещание. А своё составить — не успела.

Божечки, помогите мне!

Я уже готовлюсь встретиться с асфальтом. Прощаюсь с жизнью.

Рывок. Резкий. Мощный.

Меня тянет назад.

Я взвизгиваю. Визг превращается в стон, когда моя спина врезается в грудную клетку.

Каменную, горячую, массивную.

Таир.

Он затащил меня обратно в машину. И теперь держит. Не отпускает.

Я запрокидываю голову, пытаясь увидеть его лицо. И… Зря я это сделала.

Таир выглядит как бешеный зверь. Красные глаза налиты яростью. Челюсть сжата, жилы на шее напряжены.

Он в ярости. В ярости такой, что от одного его взгляда у меня внутри всё сжимается.

— Ты! — рявкает так, что мне кажется, даже стекло дрожит. — Ты с ума сошла, сучка?

Он перехватывает меня крепче. А я пытаюсь ухватить хоть немного воздуха.

— Я тебя научу послушной быть, — выдыхает сквозь зубы. — Я на твоей заднице ремнем свое имя выпорю. Сидеть, блядь не сможешь. Сделаю ручной, мгновенно приказы выполнять будешь. И воспитывать начну прямо сейчас.

Глава 3

Я сижу, вжавшись в кресло. Стараюсь слиться с кожей салона. Может, если повезёт, я просто исчезну.

Таир внимательно следит за мной. Дышит тяжело. Брови сведены, скулы ходят.

Сглатываю. Размышляю: что быстрее спасёт — извинения или молитвы?

— Это… Это всё случайно! — тараторю с такой скоростью, что сама себя еле понимаю. — Я… Я хотела духи достать, правда! Ну, пшыкнуть на вас. Вместо объятий.

Он не отвечает. Просто дышит. Хрипло. Глубоко. Я уже чувствую, как у меня уши краснеют от страха.

— А лак… Ну, я перепутала! — не сдаюсь. — Оно ж всё одинаковое! Баллончик как баллончик! Я не специально! Там даже этикетка отклеилась. А водичку кинула — это, ну, чтобы смыть! Ну правда! Я ж девочка, я сразу в режим спасения кожи пошла. Сначала, типа, ожог, потом нейтрализация!

Я несу полный бред. Но тормозить не могу. Потому что, если я замолчу — он что-нибудь сделает.

А я не уверена, что готова к этому «что-нибудь».

— А дверка… Ну, там проветрить! Да! Лак — он же стойкий, резкий, химия сплошная! А вы такой… Серьёзный мужчина. У вас, наверное, лёгкие дорогие. Вам нельзя такое вдыхать. Я… Я о вас заботилась!

И тут я замолкаю. Потому что Таир… Он моргнул. Один раз. Медленно.

И этого уже достаточно, чтобы мои голосовые связки пережало. С трудом сглатываю.

Мысленно себе гробик выбираю.

— Ты, блядь… — цедит он. — Ты решила, что я на эту херь поведусь? Ты отбитая совсем?

Я киваю. Улыбаюсь. Нервно. Поджимаю губы и киваю ещё раз.

Отбитая лучше мёртвой. Я согласна.

Таир вскидывает брови. Медленно откидывается на спинку сиденья.

Я сглатываю. Тело дрожит. А мозг — нет. Мозг отключился, собрал чемоданы и уехал. Навсегда. На Бали.

— И учить меня нельзя сейчас. Я… Я просто не выспалась, — продолжаю взволнованно. — Неделя на кофеине. Вот прям неделя. Без сна. Сессия, стрессы, преподаватели-садисты. Мозг не варит! Он…

— А он у тебя, блядь, есть? — рявкает.

— Что? — туплю.

— Мозг. Он у тебя, сука, есть?!

Киваю. Очень быстро. Так быстро, что чувствую, как этот самый мозг болтается внутри черепа, как желе в микроволновке.

— Он есть. Честно! — прижимаю ладонь к груди, будто клянусь. — Просто не в рабочем состоянии. Учить меня сейчас толку нет. Не дойдёт. Лучше дать мне отдохнуть. Желательно дома. Одной. Под одеялом. С котом. Или без. Как вам удобнее.

Таир вдыхает. Долго, шумно. Как будто на секунду дал себе установку не придушить меня. Пока.

— И… — решаю добить комплиментом. — Вам красные глаза очень идут. Красивенько. Оттеняют кожу.

Его челюсть сжимается, над бровями проступает напряжение. Вены на шее — как шнуры.

Мужчина превращается в тикающую бомбу.

Я вжимаюсь в сиденье ещё глубже. Ручки складываю на коленях, как хорошая девочка.

Он на грани.

И меня спасает то, что Таир отвлекается. Поворачивается в сторону дома, к которому мы приближаемся.

Огромные кованые ворота. Каменная кладка, охранники, камеры. Всё серьёзно. Жутко.

Машина прокатывается по мощёной дорожке. Тормозит. Таир выходит. Без слов. Просто хлопает дверью так, будто её винтили к кузову на века.

Я подхватываю сумку, выдираю документы из сиденья, цепляюсь за них, как за спасательный круг.

Вылезаю за мужчиной. Страшно от мысли, что я не выберусь отсюда.

Таир кидает на меня взгляд. Суровый, острый. Без слов приказывает следовать за ним.

Я подчиняюсь. А что делать? Я без шеста, чтобы через забор перепрыгнуть. В другой сумочке забыла.

Мы проходим по широким коридорам. Оказываемся в кабинете. Пахнет табаком и кожей.

Таир усаживается в кресло. Закуривает. Я мнусь на месте. Не знаю, куда деть себя. Воздух плотный. Тишина звенит.

— Что вам вообще нужно от меня? — выпаливаю наконец. — Вы… Вы ошиблись. Сто процентов. Я обычный человек. У меня, ну… Стипендия. Понимаете? Студенческая. У меня даже подписка на сериалы просрочена.

Таир затягивается. Выпускает дым медленно. Как будто даже дым у него угрожающий.

— Я прекрасно знаю, кого похитил, — произносит он низко. — Валентину Сивцеву.

Мир замирает. Меня прошибает холодным потом. Глаза удивлённо распахиваются.

Я сглатываю. Раз. Второй.

А после начинаю улыбаться.

— Ой, а это не я, — выпаливаю я. — Вы перепутали.

Таир усмехается. Так, как будто я сама себя закопала, а он просто подсыпал сверху земли.

— Не пизди, — он бросает на меня взгляд.

— Нет-нет, я не обманываю! — качаю головой. — Я клянусь, честно! Я не Сивцева. У вас ошибка! Я вас не виню, с кем не бывает! Мы просто забудем об этом. Ну, бывает, промахнулся человек. Давайте не будем усугублять. Я никому не скажу. Вообще. Ни слова. Вот и разошлись. Ну, я пошла?

Слова вываливаются из меня, как монетки из сломанного автомата.

Поворачиваюсь к двери. Медленно. Но делаю шаг. И тут Таир прижигает на меня взглядом.

О боги… Как один взгляд может быть тяжелее бетонной плиты? Как он может прибивать к полу, как ржавый гвоздь? Я замираю.

— Ты, может, и Коршунова по документам, — медленно говорит он. — Но ты дочь Сивцева.

Я хлопаю глазами. Внутри — пожар. Землетрясение. Торнадо. Всё вместе. Мир рушится с грохотом.

— Или мне тебя лучше Сивой звать? — добавляет он с нажимом.

Я сдуваюсь. Словно воздух из меня выпустили. Ноги становятся ватными.

Я машинально падаю в ближайшее кресло. Сажусь, подгибаю ноги, обхватываю себя руками. Сердце колотится, как бешеное. Голова кружится.

Я действительно Коршунова. С самого рождения. Но фамилия того, кто оставил мне завещание — Сивцева.

— Почему Сивая? — выдыхаю я, еле слышно. — Как Сивый? Это… Это его кличка? Вы его знали?

Голос предательски дрожит. В груди всё переворачивается.

Мне хочется сбежать подальше. И хочется остаться. Узнать больше об этом Сивом.

А Таир — ключик.

Я всю жизнь я пыталась узнать, кто он. Мой отец. Настоящий.

Мама всегда уворачивалась от этой темы. Замыкалась. Иногда даже голос повышала, что было для неё редкостью.

И я верила.

Мама говорила, что он — Коршунов. Женились давно, потом не сложилось, разошлись, и он ушёл. Ушёл в море. Погиб.

Моряк, капитан. Романтично, грустно, и вроде бы всё логично.

Я строила в голове картинки. Высокий, с сединой на висках, в форме. Смотрит в горизонт. Пишет письма. Потом — исчез. Как в кино.

И я верила.

До тех пор, пока мне не исполнилось девять.

Был какой-то праздник. Люди в квартире. Куча взрослых, запах селёдки под шубой, кто-то пьёт, кто-то курит в окно.

И я слышу разговоры. Кто-то упомянул рейсы моего отца. Якобы отца. Почему?

А потому что в девять я очень хорошо считала.

И его рейс с марта по сентябрь — был классным, наверное. Только я февральская.

Пару сложений, проверка на калькуляторе и… Мама забеременела плюс-минус в мае.

Та-да-да-дам.

А он, якобы отец, был на другом конце планеты.

Сначала думала, что мама изменила. Потом — рыла глубже. Смотрела старые бумаги, фотографии, даты.

Узнала, что они даже не жили вместе. Что брак — фикция. Для галочки. Чтобы никто не обсуждал. Чтобы не позориться.

В моей семье репутация очень ценится. Слишком уж.

А я… Я стала Коршуновой. Не зная настоящего отца.

Я всё время хотела узнать больше об отце. Докупаться до правды. Узнать свои корни.

И у меня появился шанс. Это наследство. Это чёртово завещание. Этот безумный нотариус. Всё это — мост.

— Он… Сивый… — начинаю дрожащим голосом. — Он правда мой отец? Я не знала ничего. Честно. Я узнала только из-за этого наследства.

Я запинаюсь. Внутри всё крутится, как бельё в машинке. Пытаюсь пошутить:

— Если оно вам так надо, я могу отказаться. Правда. Мне не жалко. Хотите — всё ваше.

Таир усмехается. Холодно. Остро. Кожа покрывается мурашками. Дыхание перехватывает, когда мужчина подаётся вперёд.

— Нихуя, — бросает он. — Не получится.

— Ну почему? — бормочу я. — Я могу отдать всё. Ну правда. Мне не нужно ни складов, ни… Ни вот этих вот… Ангаров, или что там ещё было в списке. Я могу отказаться.

— Ты уже приняла. Подпись черкнула. Всё. Назад дороги нет. Но с долгами придётся разобраться. Отработать по полной.

— Я не знала! Мне не объяснили! Этот придурок нотариус только крестился и орал про мужа! Меня никто не предупредил, что… Что там долги или ещё что-то! Если бы знала — отказалась бы сразу!

Таир смотрит с прищуром. Курит медленно, затягивается глубоко. А потом хрипло смеётся.

— Официальных долгов — нет, — произносит он, смотря мне прямо в глаза. — Бумажки чистые. Но Сивый многим дорогу перешёл. Много врагов завёл. Много сделал… Лишнего.

У меня в животе всё сжимается. В голове проносится один вопрос: что значит «лишнего»?

— И что… — глотаю воздух. — Что теперь? Мне платить?

— Тебе долго придётся расплачиваться, — Таир выдыхает дым в потолок. — Начнём с простого. Про архив что-то шаришь?

Я быстро качаю головой. Растерянно смотрю на мужчину. Не представляю, о чём он говорил.

Мне какая-то библиотека досталась?

Или склад с коробочками?

Открываю свою папку. Перебираю, будто там может быть ответ на все вопросы.

Там куча бумаг: список имущества, адреса, выписки. Архива нет. Но куча каких-то помещений. Склады, офисы, дом в посёлке, даже какая-то типография.

— Может, он на складе? — шепчу, неуверенно глядя на бумагу. — Я не знаю. Я вообще просто хочу выжить, если вы не против. Я не подписывалась на квест в стиле «найди папины тайны и выживи в процессе». Давайте заключим мирный договор. Я исчезаю, вы получаете недвижимость и всё, что найдёте. Вин-вин!

Улыбаюсь слабо. Пытаюсь выбить себе билет на выход. Но судя по реакции Таира он не очень впечатлён.

Боится, что я снова на него нападу с баллончиком?

— Или я могу переехать, — предлагаю. — В другую страну. Очень далёкую.

— Не поможет. Я первым добрался, — говорит он тихо, но жёстко. — Но я не единственный, кто идёт за долгом Сивого. Это только начало. Их много. И все хуже меня.

Мир вокруг звенит. Ноги немеют. Воздуха становится мало.

Хуженего?!

Может быть кто-то хуже, чем Таир?

Ой, божечки, куда я вляпалась?

Глава 4

Я трясусь. По-настоящему. Даже ресницы дрожат, как будто боятся смотреть в ту же сторону, что и я.

«И все хуже меня» — крутится в голове, как зловещая присказка. Как проклятие.

Как название дешёвого хоррора, где главная героиня умирает в первой же серии. А я… Я явно не файнал гёрл. Я максимум — та, что поскальзывается и ломает ногу в самый ответственный момент.

Фантазия несётся галопом: толпа уголовников, вся в чёрном, с цепями, с татуировками.

Один с золотым зубом, второй с бензопилой. Кто-то щёлкает пальцами, кто-то уже примеряет на меня мешок.

А у меня на всех лака не хватит, чтобы отбиваться!

Таир усмехается, замечая мою реакцию. Упитывается ею. Как хищник, который питается страхом.

— А при чём здесь я вообще?! — вырывается из меня. — Он должен. Я не при делах! Я откажусь от наследства, ради бога. Но я же не могу вернуть миллионы! У меня нет миллионов! У меня даже подписка на музыку через месяц закончится! Это… Это глупо! На детей ответственность перекладывать! Кто так делает?!

Таир усмехается. И усмешка эта — медленная, опасная. Раздражающе уверенная.

— А на кого ещё, киса? — бросает он. — С трупа денег не получишь.

Он откидывается в кресле. Но взгляд у него загорается. Внимание мужчины плотное, тяжёлое.

Таир сканирует меня. От волос до кончиков пальцев. Его взгляд двигается медленно. Плотоядно.

Будто он сейчас решает, с какого куска меня начать.

И мне становится по-настоящему страшно.

Мурашки прокатываются по телу. Волной. Холодной. И липкой. Таир не торопится.

Его глаза скользят по моим плечам, шее, груди. Не нагло. Не как у уличного придурка. Хуже.

Таир смотрит, будто я вещь. Как драгоценность на витрине. Или, что хуже — как трофей.

Я сглатываю. Стараюсь не дышать. Замираю в кресле, не зная, куда деть руки.

Смотрю на мужчину растерянно. Испуганно. С глазами, полными вопросов, сомнений и, возможно, тупости.

— Но это неправильно, — не могу успокоиться. — Я не могу отвечать за кого-то другого. За человека, которого я даже не знала!

— У Сивого было много секретов, — тушит сигарету в пепельнице. — Много тайников. Все хотят до них добраться. Все. И каждый думает, что ты знаешь, где искать.

— Я не знаю! Я его вообще никогда не видела! Он мне никто! Я думала, что мой отец вообще другой человек! Это же бред — требовать с меня то, о чём я не знаю.

Таир склоняет голову чуть вбок. Как будто рассматривает меня под новым углом. Или приценивается.

— Других вариантов нет, — говорит спокойно. — Ты единственная связь с Сивым. Живая. Законная. С фамилией. С подписью. Значит, ты — точка входа.

— Но я ничего не знаю! Я правда…

— А кто даст гарантию? Пиздишь ты, не пиздишь… Может, вспомнишь. Может, у тебя в башке что-то всплывёт. Слово. Имя. Адрес. Фото. Бумага. Что угодно. А пока не всплывёт — тебя будут дёргать. Допросами. Напугать. Купить. Переиграть. Уговорить. Выманить.

Меня бросает в холод. Я вжимаюсь в кресло. Но Таир не останавливается.

— А если окажется, что ты бесполезна… — он делает паузу. Не торопится. Смотрит мне в глаза. — Избавятся. Или… Используют. По назначению.

Я замираю от ужаса. Меня действительно могут использовать. Как ключ. Как инструмент. Как вещь.

И если я не подойду…

Глаза расширяются сами по себе, когда я представляю, что со мной сделают.

Таир поднимается. Медленно, демонстративно. Без резких движений. Но от этого только страшнее.

Он тянется в полный рост, как хищник, которому уже не нужно торопиться. Добыча — вот она. Дёргаться смысла нет.

Я сжимаюсь в кресле, инстинктивно втягиваю голову в плечи. Следую за ним взглядом. Бояться я умею. А вот защититься — не факт.

Таир обходит кресло. Я выворачиваю голову, чтобы не терять его из поля зрения. Но он уже у меня за спиной.

И это самое будоражащее ощущение из возможных.

— Тебя не спросят, — произносит он, наклоняясь ближе. — Ты уже вляпалась в эту историю, киса. Глубоко. Обратно не вылезешь.

Я чувствую, как его ладони ложатся мне на плечи. Сдавливают мышцы. Я дышать перестаю.

— Тебе понадобится защита, — продолжает он. — Но… За неё придётся платить.

Его руки начинают двигаться. Медленно. Без спешки. Пальцы скользят вниз, мимо ключиц.

Прямиком к груди.

Ой.

Я вжимаюсь в кресло. Глубже. Сильнее. До скрипа в спине.

В голове воет первобытный сигнал тревоги, как у животного, которое чует волка за спиной.

Таир наклоняется ближе, его дыхание касается шеи. А я…

Я будто оцепенела. Сжалась до состояния комка.

— Кто-то спёр, кто-то платит, — почти равнодушно произносит Таир. — Кто-то должен — кто-то отдаёт. Кто-то — телом. Угадаешь, кис, какой твой вариант?

Я не дышу. Тело сковывает судорога. Кровь будто тормозит в венах.

Его пальцы двигаются дальше. Скользят вниз. По центру груди. Между.

— У тебя тело правильное, киса, — шепчет он. — С такими формами тебя радо все примут в качестве платы. Хочешь знать, сколько мужиков в очереди?

Я не дышу. Едва получается покачать головой. Нет! Я не хочу знать. Никак!

У меня в глазах темнеет. Страх накрывает волной.

Я подскакиваю с кресла резко, будто током шарахнуло. Поясницей врезаюсь в край стола, аж зубы сжимаются.

Вскрикиваю от боли и шока. Смотрю на него.

Меня трясёт. Как будто внутри врубили миксер и забыли выключить.

Таир реально намекает на… Секса хочет?

Чтобы я собой расплачивалась?

От одной мысли меня выворачивает. Это мерзко. Грязно.

У меня трясутся руки. Подрагивают губы. Это несправедливо!

Слёзы подкатывают. Я даже не знала отца! Я не могу расплачиваться за его грехи.

Я не буду расплачиваться за мужика, которого никогда в жизни не видела.

Я хочу домой. В свою спокойную жизнь. Со злыми преподами и нотациями от мамы.

Согласна на ужасные семейные вечера, где каждый рассказывает, как жить нужно.

Фиг с ним, пусть мама снова мне жениха ищет. Всё лучше, чем то, что происходит сейчас.

— Я не… — начинаю, но голос срывается.

Мысли скачут. Пытаюсь найти варианты. Как выбраться. Что сказать. Как отыграть.

Сглатываю. Шарю взглядом по комнате. Боковым зрением замечаю мини-бар.

О…

О!

— Я… — выдыхаю. — Я веду переговоры только пьяной.

— Чего, бля? — Таир приподнимает бровь.

— Ну. Я… Я в трезвом виде — плохой коммуникатор. Неуверенная. Пугаюсь. Заикаюсь. А если вы хотите, чтобы мы обсудили, э-э-э, «оплату», то… Ну, без ста грамм я не вывезу. Наливайте.

Возможно, у меня худший план в истории человечества. Но это хотя бы план.

И я им горжусь!

Таир не отвечает сразу. Просто смотрит. Пронзительно. Прищуривается.

— Значит, пьяная, да? — тянет медленно.

Я киваю. Торопливо. Слишком активно, как будто подтверждаю диплом по пьянству:

— Ну, да. Самая убедительная версия себя. Я… Как бы… Флюидная, когда накатит. Меня это… Хороший виски прям возбуждает!

Таир не комментирует. Только отворачивается. Идёт к бару. А у меня есть секунд десять.

Я бросаю взгляд на ближайший стул. Оцениваю его. Крепкий. Деревянный.

Божечки… Если там кто есть, пожалуйста, помогите, а? Сберегите от смерти.

Меня.

Таира не обязательно.

Я резко хватаю стул. Поднимаю. Молюсь, чтобы мужчина не обернулся раньше времени.

И…

Со всей силы обрушиваю стул ему на спину. Грохот. Хруст. Деревянные ножки разлетаются в разные стороны.

Я остаюсь с двумя обломками в руках. Таир покачивается. А потом…

Медленно оборачивается. Смотрит на меня ошарашенно и зло.

Я роняю обломки на пол. Поверит, что это у него стулья сами по себе летать начали?

Сейчас он меня будет убивать. Медленно. Жестоко. С выражением.

Всё тело вибрирует, мысли скачут. Не знаю, как теперь выбираться из этой ситуации!

Есть только один вариант.

Я кидаюсь на мужчину с диким воплем. Запрыгиваю на его спину, висну.

Обвиваю руками за шею, ногами за талию. От нашего столкновения Таир начинает пошатываться.

Я чувствую, как его корпус наклоняется вперёд, и сердце замирает. А ну-ка…

Падай! Вырубайся!

Но нет. Мужчина выравнивается. Руки его тянутся назад. Он пытается схватить меня.

Вот и я начинаю тыкать пальцами в его шею. Сбоку. Сзади. Под ухом. Прямо в позвоночник.

Таир издаёт рык, но я не торможу.

— Блядь, ты что делаешь?! — орёт он, пытаясь нащупать меня руками.

В фильмах показывают, что достаточно одного нажатия, чтобы человек отключился. Волшебная кнопочка.

Где же одна?

Его пальцы обхватывают мою лодыжку. Дёргают резко. Я цепляюсь сильнее, пальцами впиваюсь в его шею.

Таир начинает кружиться, мотая головой. Хватает меня сильнее.

— Отрубайся! — тыкаю снова. — Как в фильмах! Спи! Сон! Перезагрузка!

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, отключись!

Иначе мне точно конец.

Глава 5

Таир дёргается. Рывками. Грубо. Мощно. Его руки сжимаются на моих лодыжках.

Я сильнее впиваюсь пальчиками в его шею. Словно это джойстик от консоли, и я всеми силами пытаюсь нажать нужную комбинацию.

Где же эта чёртова кнопочка?!

Ну же, ну же, давай, обморок, сработай!

— Не дёргайся! — предупреждаю. — А то я петь начну. Шансон! А пою я плохо. И… И духов натравлю! Предки у меня злые!

Ой…

Мои ногти случайно соскальзывают. Царапают кожу.

Рык превращается в рёв:

— Бешеная сука!

Мужчина дёргается всем телом. Разворачивается, сметая всё на своём пути.

Бар-глобус улетает в сторону с грохотом. Бутылки разлетаются. Алкоголь выливается на пол.

Наверняка дорогой. Очень дорогой. Дорогой, как моя жизнь в этот момент.

— Сука… — цедит он. — Я тебя… Блядь!

Рявкает, когда у меня почти получается придушить его.

Дверь резко распахивается, влетают три охранника. Застывают на пороге.

Пялятся. Не двигаются. Один даже губы приоткрыл.

— СТЯНИТЕ С МЕНЯ ЭТУ ЕБАНУТУЮ! — рявкает Таир.

Ну вот. Обижают без повода.

Между прочим, оскорбление личности — это статья!

Охранники опомнились. Бросаются к нам. Один хватает меня за талию, второй за плечи, третий вообще за ногу.

— Не трогайте! — воплю я, цепляясь за Таира сильнее. — Нет! Он меня убьёт!

Пальцы вцепляются в его рубашку. Хватаюсь. А после раздаётся оглушающий треск.

Я замираю.

— Ой…

Смотрю, на то, как рукав отходит от шва. Ой-ой.

Меня быстро и уверенно отдирают. Двое удерживают за плечи. Я дрыгаюсь, но не помогает.

Таир поворачивается. А взгляд у него…

Это взгляд человека, который тебе ничего не простит.

Никогда.

Сердца начинает выстукивать с двойной скоростью.

Таир потирает шею. Там, где я оставила царапины. Три чёткие полоски. Я их даже отсюда вижу.

Я нервно сглатываю.

Ну всё. Конец. Сейчас точно грохнут. Прямо тут.

Божечки, простите мне, все мои мысли, действия, и особенно лайки на фотки бывших.

Таир делает шаг вперёд.

Я вздрагиваю. Даже охранник за спиной дёргается, как будто боится, что я опять заору.

— Вар на подъезде, — негромко сообщает один из охранников. Тот, что стоял ближе к двери.

Таир замирает. Плечи остаются напряжёнными, но лицо меняется.

Кривится, сжимает челюсть. И, наконец, выдыхает:

— Девчонку в спальню. Мою.

— Нет, подождите… — начинаю, но меня уже тянут.

На второй этаж. Ступени под ногами скользят. Руки охраны — железные. Никаких уговоров. Только вперёд.

Я пытаюсь обернуться. Краем глаза замечаю, как Таир идёт следом.

Меня буквально заталкивают внутрь просторной спальни.

Я испуганно отступаю, когда Таир входит в комнату.

А рядом — ни одного стульчика!

— Тебя спасает только то, что ко мне приехали, — бросает он зло. — Вернусь — с тобой закончу.

— Я… — выдыхаю. — Простите. Это… Это было состояние аффекта. Я не со зла. Это… Стресс. Ну, вы же знаете. Паника. Инстинкт. А ещё, у меня гиперответственность и нарушенная регуляция…

Он не смотрит. Но я вижу, как жилка на шее пульсирует. Нужно срочно исправлять ситуацию.

Комплименты!

Они всегда помогают!

— И вообще, — пытаюсь улыбнуться. — Вы такой добрый. Мне свою спальню отдали. Это… Очень щедро.

— Завязывай вякать, — перебивает он. — Молчать начнёшь — может, целой останешься. Комната моя. Я здесь сплю. А ты — будешь со мной.

У меня перед глазами темнеет. Внутри всё падает.

— А может… — начинаю осторожно. — А может, вы себе другую спальню найдёте? Вот что вам так нравится?

— Матрас тут мне нравится, — рявкает Таир. — Ясно?

Я вздыхаю. Ну да. Конечно. Опускаю взгляд в пол. Не знаю, как ещё налаживать контакт.

Нужно ведь как-то адекватно общаться.

Ладно, про доброту комплимент не зашёл. Но ведь про внешность Таир должен оценить!

— Вам… — поднимаю взгляд. — Вам очень идут царапины на шее.

Таир замирает.

Выражение лица меняется мгновенно. Брови опускаются. Скулы напрягаются.

Мужчина не отвечает. Просто резко разворачивается.

И вылетает из комнаты. Громко хлопает дверью. Я подпрыгиваю от звука.

И чего он?

Хороший же комплимент!

Я стою посреди комнаты. Оглядываюсь. Комната большая. Строгая. Без показного шика.

Мужская. Холодная. Никаких безделушек, фото, книг. Шкаф. Тумба. Стеклянная бутылка на столике. Закрытая. Шторы плотные, не видно света снаружи.

Я подхожу к окну. Отодвигаю шторы. Рассматриваю высокий забор, тяжело вздыхаю.

Всплеск адреналина уходит, и на меня накатывает отчаяние. Давит, приземляет.

Вокруг нет ничего, что я могла бы использовать в качества оружия. Ноль защиты.

Обессиленно опускаюсь на кровать. Как я докатилась до этого?

Наследство? Подумаешь, пара складов. Не зря мама говорила, что не стоит мне про отца спрашивать.

А я ведь думала, что она просто капризничает! Из женской обиды ничего не говорит.

Могла ли мама знать? Что у отца были какие-то долги, и его ищут все кому не лень.

А нашли меня. Заперли в чужом доме. В комнате мужчины, который смотрит на меня, как на то, что он имеет право забрать.

Обнимаю себя за плечи. Я вздрагиваю, стоит подумать, что Таир вернётся. Постарается взять меня силой. И кто его остановит?

Захочет свою «плату» и возьмёт.

А я платить не хочу!

Я зажимаюсь сильнее. Закрываю глаза, чтобы не видеть ни этой кровати, ни этих стен, ни себя в этом положении.

Как выйти отсюда живой? Целой? Как убедить его, что я не предмет, не залог, не плата?

Я не привыкла сдаваться. Но и идей — ноль. Пустота. Все идеи разлетелись. Остался только страх и глухое желание не дать себя растоптать.

Я раздражённо падаю спиной на кровать. Матрас подо мной мягкий. Чуть пружинит.

Хороший, зараза. Качественный. Я даже чуть подпрыгиваю на нём, не специально — просто тело реагирует.

— Понятно, почему он хочет только на нём спать. Это ортопедический рай.

Резко сажусь. В голове проносится вспышка. Идея! Не гениальная, но я сейчас не очень переборчивая.

Я подскакиваю. Бросаюсь к двери. Дёргаю ручку, но дверь оказывается закрытой.

Я так и думала, но проверить стоило. Ладно, тогда будем действовать по-другому.

Я распахиваю окно. Придирчиво рассматриваю раму. Да, должно получиться!

Быстро стягиваю с кровати одеяло. Подушки. Простыню. Всё лишнее летит в сторону.

Если Таир так уж привязан к этому матрасу — пусть получает. Я ему его вынесу. А себе комнату оставлю.

Вот только сдвинуть матрас оказывается непросто. Он дико тяжёлый! Я упираюсь в него бедром, толкаю — и ничего.

— Ты из чего, из свинца?! — шиплю, вцепившись в край. — Давай, дружочек, пошли, тебе пора в экспедицию.

Подхватываю, тяну — и тут же понимаю, что переоценила свои амбиции. Матрас чуть наклоняется, а я почти теряю равновесие.

Он тяжёлый, огромный. Двигается сантиметр за сантиметром, медленно.

Пыхчу, толкаю, упираюсь коленом, одной ногой сползаю с кровати. Почти в шпагате.

Матрас, наконец, сдвигается. С глухим звуком, как будто недовольно пыхтит сам.

Я падаю на пол, зажав угол под мышкой. Ещё рывок. Фух! Стягиваю его на пол.

Убираю волосы с лица, фыркаю. Ладно. Кто на юрфаке учится, тот просто так не сдаётся.

Я тяну матрас к окну. Пот заливает лоб, ткань липнет к спине. Ноги дрожат. Ладони горят.

Подтаскиваю вплотную. Окно распахнуто. Ветер щекочет волосы. Я опираюсь на подоконник, оглядываюсь.

Матрас почти стоит. Осталось только выбросить.

Толкаю. Он скрипит. Я пинаю. Он давит назад. Я подворачиваю плечо, вдавливаю колено под центр тяжести.

— Давай! — выдыхаю с надрывом. — На волю! Там тебя будут любить!

Он поддаётся. Чуть. Падает наполовину. Зависает. Я толкаю со всех сил, надеясь не улететь следом.

Матрас вылетает. Раздаётся грохот.

Я скидываю волосы с лица, вытираю лоб. Сердце колотится, как бешеное.

Всё, теперь Таир может спать где угодно. Его ничего не ограничивает. А спать на свежем воздухе очень полезно, между прочим!

Блин. Без подушки ему грустно будет, наверное. Ладно, я сегодня добрая, мне не жалко.

Подхватываю с пола подушки, выбрасываю и их в окно. Берусь за одеяло. Скручиваю его в плотный рулон.

Идеально! Всё аккуратненько приземляется на матрас. А я, оказывается, с хорошим прицелом.

Сама себя мысленно хвалю. Прямо ощущаю, как внутренний голос выдаёт золотую звёздочку на дневник выживания.

Опираюсь на подоконник, смотрю вниз. С каждой секундой начинаю щуриться всё сильнее.

А если… Ну вот чисто теоретически…

Матрас мягкий. Высота не критическая.

Если я выпрыгну и попаду на матрас?

Так получится сбежать?

И, желательно, выжить.

Глава 6

Смотрю на матрас. Прищуриваюсь. Прицеливаюсь. Рассчитываю угол. Мне кажется, что это очень плохая идея.

Да нет, кажется. Всё будет хорошо. Не высоко же.

Я в детстве с деревьев вон сколько прыгала. И жива! Там, правда, скорее кустик был. И прыгала я в озеро…

Но неважно. Меня вон, матрасик манит. Если решусь — лепёшкой стану? Или нет?

Высота не смертельная. Если приземлиться правильно. Если не свернуть себе шею. Если ветром не унесёт.

Прикусываю губу. «Если» очень много, но ведь я могу и попасть!

Блин, ну а как по-другому? Выйти в коридор и вежливо попросить?

Дяденька, отпустите, я просто девочка с неудачным завещанием.

Так и вижу, как Таир открывает мне ворота и лично до города сопровождает. Угу.

Постукиваю пальцами по подоконнику. Сердце бьётся где-то в горле. Живот сжат в узел. У меня дыхание перехватывает от сомнений.

Прыгать? Или не прыгать?

А прыгать-то как? Солдатиком? Бомбочкой? Ну не рыбкой же! В этом я уверена.

Раздаётся щелчок. Кто-то открывает замок. Я резко оборачиваюсь, видя, как дверь распахивается.

На пороге оказывается Таир.

Точно надо прыгать! Поздно сомневаться. Если я окажусь под этим громилой, то всё равно лепёшкой стану.

Я разворачиваюсь резко. Колени пружинят, руки хватаются за подоконник. Вскарабкиваюсь. Пальцы дрожат, но я не останавливаюсь.

Ноги подкашиваются, когда оказываюсь на подоконнике. Смотрю вниз. Ветер обжигает лицо.

Страх поднимается из недр души. Ощущаю, как немеют пальчики, запястья. Я словно каменею, когда понимаю, как на самом деле высоко.

Ещё раз осматриваю матрас. Он же огромный. Промазать — это надо постараться.

Я, конечно, старательная… Но уверена, что у меня всё получится. А как окажусь на земле — тогда и подумаю, как мне сбегать дальше.

Сгибаю колени, мысленно крещусь. Ещё чуть-чуть, ещё секунда — и я в воздухе. Свобода. Побег.

Хруст, возможно.

Я практически отталкиваюсь, когда вдруг — резкий рывок.

Меня дёргают назад. Плечи сдавливает чья-то рука. Сила, с которой меня тянут, вырывает дыхание.

Меня буквально швыряют обратно в комнату. У меня кое-как получается удержать равновесие, не завалиться назад.

Таир дышит тяжело. Сжимает пальцы в кулак, от чего на предплечьях выступают жилы. Смотрит так, словно я призналась, что Сивый — это на самом деле я.

Глаза распахнуты, брови уползли к тёмным волосам. Челюсть сжата.

— Мог бы и не так грубо, — шиплю. — Я же чуть не упала!

— Ты чуть, блядь, башку себе не проломила! — рявкает зло. — Но, сук, да, запнуться и жопу повредить — это страшнее. Как тогда приключения на неё искать будешь?!

Мужчина словно кипит. Гнев пульсирует вокруг него, сгущает воздух. Я инстинктивно отступаю.

Поджимаю губы. Не знаю, что делать. Куда деваться. Мой очередной план провалился.

— Да лучше уж прыгнуть! — выпаливаю. — Чем дождаться, пока ты меня изнасилуешь! Между прочим, изнасилование — это тяжкое преступление. До пятнадцати лет, если без смягчающих. А у нас их нет. Если что, я это в суде озвучу. Всё расскажу! И тогда…

— Так, блядь!

Таир рявкает, заставляя замолчать. Он отворачивается. Проходит по комнате.

Ведёт ладонью по волосам, ерошит их. Тяжело дышит, ведёт челюстью.

А чего это он нервничает? Это я тут на грани. Это у меня проблемы.

Мужчина резко выдыхает. Поворачивается обратно ко мне. Успокаивается. Наверное.

— Так, — повторяет уже сдержанно. — Я, блядь, не знал, что у меня тут дело с ебанашкой. Не с того начал.

Я хлопаю глазами. Поджимаю губы ещё сильнее. Ну классно вообще. Я ему комплименты, а он мне диагноз ставит.

Внутри скребёт обида. Колючая. Он мог бы хотя бы… Ну, не так. Я же даже про шею говорила.

А она у него не то чтобы прям сильно красивая. Мощная и огромная! Но я постаралась.

А он — ноль благодарности.

— Не собираюсь я тебя трахать, — бросает он. — Не упала ты мне нахер. Мне есть с кем время провести. Адекватных, блядь, предпочитаю. А ты меня не вставляешь. Не мой типаж. Мне нужно только одно. То, что было у Сивого.

— Так я ведь отдаю! — тут же вспыхиваю. Опять он оскорбляет! Не вставляю. Ну и отлично! — Всё! Я же не против. Хоть сейчас. Правда. Я не могу отдать то, что не знаю.

— Вспомнишь, — цедит Таир. — Или узнаешь. Мне похуй. Но пока это не будет у меня — я тебя не отпущу. А отпущу — попадёшь к другим. Пока спрятанное не получит кто-то, ты хер куда уйдёшь. Короче. У меня есть к тебе предложение.

Таир делает шаг ближе.

— И тебе его лучше принять.

Я стискиваю пальцы. Ногти врезаются в ладони.

Божечки.

Сейчас он точно предложит стать его вещью. Отрабатывать долг телом. Или чем похуже.

Голова идёт кругом.

В груди сдавливает.

Не могу. Я не буду. Я…

Я делаю глубокий вдох. Стараюсь собраться. Предложение это ведь намёк на переговоры, да?

А переговоры — это мой фронт.

Я учусь ради этого. Живу ради этого. Нюансы, условия, оговорки — это всё моё.

Я справлюсь.

— Первое, — тараторю, не давая себе времени испугаться. — Самое важное. Условие номер один: никакого секса. Ни в каком виде. Ни по дружбе. Ни по глупости. Ни как часть договора. Ни намёков, ни приставаний. Никогда. Ни за что. Даже если я стану последней женщиной на земле. Всё. Это база. С этого начинаются любые переговоры.

Я вываливаю всё залпом. Дыхание сбивается. Но внутри — стойкость.

Ладно, не любые переговоры. Но, очевидно, с этим мужчиной только так можно что-то обсуждать.

Таир смотрит. Молчит. А потом — усмехается. Медленно. Сухо. Губы чуть поднимаются в одном углу.

— Ты мне не нравишься, киса, — бросает. — Не заводишь. Ты не возбуждаешь, Валя. Ты раздражаешь. А это разные жанры. Так спокойнее? Трахать буду других, кто более подходит на эту роль. А тебе другая работа найдётся.

Слова — как пощёчина. Он говорит это спокойно. Почти буднично.

Щёки горят от злости и унижения. Сам ко мне лез, а теперь…

Можно подумать, он сам мечта! Тестостероновый переросток. Пф-ф.

Мечта всех девочек. Ага. Особенно тех, кто хочет умереть от сердечного приступа до тридцати.

Выдыхаю. Один раз. Второй. Подтягиваю к себе остатки достоинства. Удерживаю лицо беспристрастным.

— Хорошо, — отлично. — Что ты хочешь предложить?

Таир облокачивается на подоконник. Достаёт портсигар, вытягивает одну сигарету зубами, зажимает.

Зажигалку щёлкает одной рукой, подносит к кончику. Пламя освещает его скулу, грубую щетину.

Я аккуратно присаживаюсь на каркас кровати. Тверденько, но пойдёт.

Но подушечку нужно было оставить. Эх, слишком я добрая, отдала всё Таиру.

— Сивый был не просто барыгой, — говорит он. — Он был жадным. И тупым. Умел нарываться. На таких же, как он. Только хуже.

Он поворачивается чуть. Скользит по мне взглядом. Ровным. Изучающим. Продолжает:

— Есть те, кто просто хотят вернуть своё. Бабки. Пай. Информацию. Нормальные. Относительно. Они не трогают девок. Смотрят по-деловому. А есть мрази, — говорит вкрадчиво. — Которым всё равно. Которым только повод дай.

У меня пересыхает во рту. Грудь сжимается. Я аккуратно сглатываю, обхватываю себя за локти.

— А ты… — осмеливаюсь. — К каким относишься ты?

Таир молчит. Долгое мгновение. Потом усмехается. Холодно. Без веселья.

— Я где-то посредине, — отвечает он, затягиваясь. — Мораль для меня есть одна. Моя. Но и без тормозов не живу.

Я выдыхаю. Но не расслабляюсь. Тормоза Таира — это ещё вопросик большой!

То, что для меня уже повод к психиатру походить — для него будничное дело.

— У Сивого было много тайников. Не все знали где. Не все — что в них, — затягивается. — Но те, кто знал, теперь пойдут на всё, чтобы добраться. Потому что там — не просто бабки. Там данные, которые нужны многим.

Я киваю. Да. Я это уже поняла. Слишком много людей за мной охотятся, чтобы всё было просто про склады и гаражи.

— Но я же… Я не знаю. Ну правда. Откуда мне?

Таир снова затягивается. Дым обвивает его лицо, стелется по воздуху.

— Ну, это уже наша задача, — бросает он спокойно. — Осмотреть всё. Проверить. Перекопать, если надо. Сивый не был идиотом. Эти данные… Он их годами собирал. Подбирал. Хранил. И он бы не просрал её просто так.

Таир затягивается, смотря прямо мне в глаза. По коже бежит холодок.

— Он оставил тебе наследство, подставил, — цедит Таир. — Не просто так. Он знал, что тебе пиздец будет. А если вывел из тени — должен был подстраховаться. Даже если ты пока ничего не знаешь. Он должен был сделать так, чтобы ты нашла способ защиты.

Он тушит сигарету о подоконник. Выбрасывает окурок в окно.

— И вот когда ты узнаешь, — Таир хищно усмехается. — Я буду рядом. Мы всё расследуем. Перевернём каждый угол. И когда найдём то, что мне нужно — я это заберу.

Я облизываю губы. Внутри всё трясётся, но я держусь. Воздух густой, каждая мысль отдаётся эхом в висках.

Сглатываю, пытаюсь привести в порядок дыхание. Понимаю, что всё звучит вполне нормально.

— Хорошо… — выдыхаю. — Если вы действительно ищете что-то конкретное… Я отдам. Всё. Но…

Таир поднимает бровь. Чуть. Едва заметно. Но я уже на старте.

— Мне нужны гарантии, — говорю увереннее. — Что когда всё закончится… Вы меня отпустите. Не убьёте. Не передадите. Что я буду в безопасности. И от вас. И от тех, кто за мной пойдёт. Если я отдам всё — от вас я хочу защиту. Постоянную. Или деньги, чтобы эту охрану себе оплатить.

Губы мужчины искривляются в насмешке. Изгибает бровь, с лёгким удивлением смотрит на меня.

Не могу понять, что за эмоция в его глазах. Ненависть, ярость или одобрение?

— Цепкая, — цедит. — Наглая.

— Вы сами сказали, что за Сивым охотятся все, — держусь. — Люди хуже вас. Опаснее. Без тормозов. И если я вам помогу и вы получите всё, что хотели… У меня ничего не останется. Ни способа торговаться, ни защиты. Значит, вы должны взять это на себя.

Слова вылетают быстро. Я не торможу. Если остановлюсь — не смогу снова заговорить. А я должна. Потому что это, возможно, единственный шанс выжить.

Таир смотрит на меня молча. Глаза его темнеют ещё сильнее. На лице — острая усмешка.

— Дам тебе лучшую защиту, киса, — говорит он, подходя ближе. — Свою фамилию.

Глава 7

— В смысле фамилию? — выдыхаю, вцепившись пальцами в ткань платья.

У меня в голове что-то щёлкает, но сигналов не поступает. Всё сбоит. Слова не складываются в смысл. Он…

Что он только что сказал? Даст мне свою фамилию?

— То есть… Вы… — я осекаюсь, потом собираюсь с духом. — А какая у вас фамилия?

Таир хмыкает. И, конечно, тянет с ответом. Подходит ближе, неспешно, как будто не вешает на меня сейчас самый охренительный сюрприз дня.

— Исмаилов, — бросает.

Я моргаю. Нет, я не буду спорить. Валентина Исмаилова звучит не прям ужасно, но…

Исмаилов… Хм, что-то знакомое. Очень смутно. Что-то в груди сжимается.

Чёрт! Я когда-то точно видела эту фамилию. Мельком. Где-то в документах. Или в статье.

Да! Я писала статью по праву. Про превышение полномочий прокурором в одном громком деле.

Там был какой-то мутный эпизод — кого-то посадили, подделали доказательства. Речь шла о мужчине, которого называли то ли Валидом, то ли Халидом. Но кличка у него была жёсткая. Что-то вроде Мясник. Или Палач?

Дело громкое, но расплывчатое. Много странных моментов. Я тогда ещё акцент делала не на самой сути обвинения, а на этическую сторону.

Как работает закон, когда всем очевидно, кто виновен, но улик нет. Можно ли поступиться формальностями ради результата?

И где грань между правосудием и беззаконием, когда тебе кажется, что ты знаешь правду?

И вот где-то в том деле, мельком, фигурировала фамилия Исмаилов. В сводке свидетелей, кажется.

Я поднимаю глаза на Таира. В горле пересыхает. Жар поднимается к лицу, и в то же время по спине пробегает холод.

Он.

Он точно из них. Из тех, кто выступал на стороне Палача!

С кем закон даже не пытается спорить. Кто не подчиняется, а диктует.

Раз Таир дружит с такими…

Значит, он такой же.

— Ох… — вырывается у меня, почти беззвучно.

Конечно, я догадывалась. Что не продавец цветочков меня похитил. Таир не прост.

Но вот теперь — это подтверждение. Имя. Связи. Круги, в которых он вращается.

Он один из них. Из тех, про кого пишут статьи с чёрными заголовками. Тех, кого боятся.

— А насколько ваша фамилия знаменита? — осторожно спрашиваю. — То есть… Вы говорите, что мне никто ничего не сделает. Но прям вот… Только фамилии достаточно?

Таир ухмыляется. Поднимает бровь. Медленно делает шаг ко мне. Его походка — размеренная, тяжёлая.

— Ты даже представить не можешь, киса, — тянет он. — Скажешь мою фамилию — двери откроются. Пушки опустят. И головы сами на плаху лягут.

Я сглатываю. Стараюсь не дрожать. Не показаться глупой. Не растеряться.

— А если я просто… Ну, сама сменю фамилию? Вот стану Исмаиловой, и всё? Тогда меня никто не тронет? Зачем мне с вами договариваться?

Таир смотрит на меня, как будто я только что призналась, что верю в единорогов и плачу налог в Грибное Королевство.

Его брови поднимаются медленно. Взгляд — тяжёлый, снисходительный.

— Ты ебанулась, да? — хмыкает он. — Хотя кого я спрашиваю? Точно ебанулась. Думаешь, дело в буквах в паспорте? Моя фамилия это вес. Это страх. И ты будешь никем с этой бумажкой. Пока я не скажу иначе.

Он смотрит так, будто может раздавить меня одним словом. В этом взгляде — надменность, уверенность. Скулы сжаты. Жилы проступают на шее.

— А как тогда? — растерянно хмурюсь. — Скажете, что удочерили меня?

Таир скалиться начинает. А до меня медленно начинает доходить. Что именно имел в виду мужчина

Фамилия! Мне!

Брак?!

Он предложил… Выйти за него?

Мир перекашивается. Я хватаю воздух ртом, будто меня кто-то ударил под рёбра. Мотаю головой.

— Нет. Нет-нет-нет! — шепчу. — Ты это серьёзно? Это… Свадьба?!

— Это лучшая защита, — спокойно бросает Таир. — Со мной тебя никто не тронет. Ни до, ни после.

Я подскакиваю. Резко. Сердце колотится, будто изнутри хочет вырваться. Бьюсь бедром об каркас кровати, чуть не падаю.

— Замуж?! — у меня срывается голос. — Я не буду выходить замуж! За тебя? Ты… Ты сам говорил, что я тебе не нравлюсь!

— Так я трахать и не буду, — спокойно. — И рядом с собой держать не собираюсь. У меня свои представления о том, какая должна быть жена.

Он делает шаг. Смотрит в упор. Глаза у него тяжёлые. Резкие. В голосе — снисходительность.

— Послушная, — чеканит. — Спокойная. Не суёт нос не в своё. Не орёт. Не срывается. Делает, как сказано. Знает, где её место. Благодарна за любое слово.

Мне будто в лицо вылили ведро льда. Я хмыкаю. Голову поднимаю.

— Ну это точно не про меня, — поджимаю губы. — Я так не умею.

— А мне и не нужно, — бросает он резко. — В жены я потом другую возьму. Ты мне на нервы действуешь, не на член.

Фраза бьёт неожиданно. По лицу, по дыханию, по горлу. Я вздрагиваю. Почему-то очень неприятно.

Я знаю, что не хочу быть с ним. Не хочу замуж. Не хочу его имени. Но… Это всё равно очень обидно.

Потому что, даже если ты не хочешь — всё равно горько, когда тебя вот так… Отбрасывают. Как нечто ненужное, шумное, раздражающее.

Я вздёргиваю подбородок. Внутри всё пульсирует: раздражение, обида, злость.

— Зачем тогда? — голос хрипит, но я не отвожу взгляда. — Зачем тебе это?

— Сделка, киса, — произносит мужчина. — Просто сделка. Мне нужно то, что оставил Сивый. Ты — путь. Документы. Легальный выход. И ты получаешь своё. Безопасность. Свободу. Даже бывшую жену не тронут. Мелкая бумажка — и ты под моей фамилией. До конца всей этой истории. А потом — свободна.

Сделка. Слово цепляется в голове. Ощущаю, как внутри что-то переключается.

Сделка — это уже не угроза. Это форма договора. Сотрудничество. Условия. Права и обязанности. Как в юриспруденции.

Я медленно выдыхаю. Думаю. Мысленно отталкиваю страх. Начинаю собирать мозги в кучу.

Если это договор, значит, я могу влиять. Участвовать. Настраивать границы. Вписывать пункты. Пусть даже в такой извращённой форме.

— Ладно, — говорю осторожно. — Тогда подготовь условия. А я подумаю над своими. Мы встретимся потом, обсудим. Как в нормальной деловой сделке. Я должна понимать, на что иду.

В душе надеюсь, что так выиграю немного времени. День. Ночь. Час — уже хорошо. Оттянуть. Осмотреться. Найти способ сбежать или понять, как жить дальше.

Таир снова усмехается. Проходит мимо меня. Тело широкое, тёплое. От него пахнет табаком и чем-то острым. Молчит пару секунд, прежде чем остановиться у двери.

— Время у тебя есть, — бросает через плечо. — До утра. Думай. Только не тяни, киса. Я не терпеливый. И если начнёшь морочить мне голову, я начну прибавлять к плате. За каждый час. За каждую твою выходку.

Я сглатываю. Пульс колотится в висках. У меня внутри всё сжимается от его спокойного голоса. Такой тон у людей, которые не орут — а делают.

— Ну и… — он скользит взглядом по комнате. — Я сегодня щедрый. В честь помолвки. Оставлю тебе спальню. Будешь здесь.

Дверь захлопывается. Щелчок. Замок снова закрыт.

И я взаперти. В комнате, где даже подушки нет!

— Вот же гад! — вырывается у меня.

И что мне делать?

Таир не терпеливый. Значит, у меня мало времени. Я должна придумать, как мне выиграть. Выбраться из этого ада.

Вот что мне делать?

Да я скорее фату сожру, чем добровольно его женой стану!

Матрас мне всё-таки возвращают. Трое охранников втаскивают в комнату огромный матрас, за ними ещё один хмурый мужчина.

С кучей подушек, одеялом и комплектом постельного белья. Настолько чистого, что я даже запах кондиционера чувствую.

Ух. Ладно.

Возможно, Таир и не такой уж плохой? В следующий раз, в качестве благодарности, меньше его лаком заливать буду.

Или… Может, он просто не хотел, чтобы я всё-таки попробовала прыгнуть из окна.

Я прошу у охранников ещё принести мне листок и ручку. Мне нужно обдумать все условия, записать их.

Мужчины ничего не говорят, уходят. Я смотрю им вслед недовольно. Так принесут или нет?

Или Таир настолько шизанулся со своей идеей «жена должна молчать», что даже охранники соблюдают тишину?

Но всё же один из мужчин возвращается спустя минут пятнадцать. Дверь чуть приоткрывается. Появляется рука. Суёт мне кусок картонки и толстый фломастер.

Я благодарно улыбаюсь, но тут же начинаю хмуриться, когда рассматриваю картонку.

Это… От коробки из-под печенья? Серьёзно? Я поднимаю взгляд на охранника. Тот мнётся на пороге.

— Самое неопасное, что нашли, — бормочет и тут же исчезает, словно его ветром сдуло.

Хлопок. Замок. Я стою, держа в руках картонку и фломастер, и туплю. Серьёзно? Я не киллер. Не маньяк.

Но у них лица были такими серьёзными, будто я могла кого-то убить карандашиком.

Хотя… Наверное, и могла. Я не отвечаю за свои поступки, когда я напугана!

Оглядываюсь на картонку. Хм… А если хорошенько прицелиться и зарядить этой штукой по башке?

Теоретически… Картонка гнётся. Но если свернуть в трубочку…

Улыбаюсь краем губ. Ладно, потом подумаю, как фломастером защищаться.

Пока что займусь кроватью. Хотя и очень не хочется. Худшее наказание в мире — заправлять кровать.

Уверена, что изначально это как пытку придумали!

Пыхтя, натягиваю простыню. Она сопротивляется, ускользает. А поднять матрас — и вовсе не хочет подниматься.

Кое-как заталкиваю. Главное, что не буду на голом матрасе спать. Кто знает, чем Таир на нём занимаюсь.

Одеяло и пододеяльник бросаю на краюшек. Потом займусь, потому что, если сейчас… То в условиях брака я стану слишком кровожадной.

Фыркаю, сдувая растрёпанные волосы с лица. Падаю на живот, втягивая запах чистого белья. Хоть какая-то радость в этом аду.

Постукиваю фломастером по картонке, пытаясь составить чёткий план договора. Отбрасываю эмоции подальше.

Аккуратно вывожу условия. Первое и самое главное — никакого секса! Пусть не пристаёт.

Не нравлюсь я ему, подумаешь. А до этого приставал! У мужчин логика похуже женской. Поэтому нужно подстраховаться.

И вообще, пусть даже не трогает меня без моего разрешения.

Делаю пометку, что насилие и запугивание тоже запрещено. Нечего ему смотреть хищно и облизываться, мечтая меня сожрать.

Про защиту надо тоже добавить. Ведь… Ну, мало ли какие люди бывают. Не знают Исмаилова.

Так что фамилией не отделается. Пусть мне охрану выделяет и что-то для самообороны.

Фломастер чиркает по картонке тяжело. Но фантазия начинает включаться. Добавляю как можно больше бредовых вариантов.

Главным я считаю: «Оскорбления вида «ебанашка» — штраф тысяча за штуку». А нечего меня обижать!

Эти хмурые рожи сначала доводят до приступа, а потом удивляются. О, а за моральный ущерб — пожизненный запас шоколадных батончиков.

Пальцы сжимают фломастер. Он воняет дешёвым спиртом, но пока что это мой единственный инструмент свободы.

Я не собираюсь выходить замуж за мужчину. И все эти условия — лишь отсрочка. И попытка занять мозг, чтобы вновь не поглядывать в сторону окна.

Ведь матрас мне вернули, схема уже отработана…

Нет! Я постараюсь выбраться другим способом. И для этого мне нужно время. Пусть Таир думает, что я согласна.

Пока Исмаилов будет офигевать от моих условий, я буду прорабатывать нормальный и адекватный план.

Ладно, хоть какой-то план.

Например, чтобы условия были такие, что Таир креститься начнёт, и сам меня под белы рученьки вернёт к нотариусу.

Хочу настоящую, пышную свадьбу. О, и чтобы дядя Петя присутствовал. Дяди Пети у меня нет, но пусть Таир найдёт!

И комплимент каждый день. А после оскорблений — письмо с извинениями. На бумаге с красными сердечками!

Интересно, Таир сразу пошлёт? Как сильно и далеко? Потому что даже у меня эти пункты вызывают стыд.

Моя мама бы сказала, что это неподобающе и…

О! О-хо-хо. Последний пункт! Таир должен познакомиться с моей мамой и добиться её благосклонности!

Мне даже немного жаль мужчину. Потому что общение с моей мамой пережить мало кто может!

Но я помолюсь за его здоровье. Свечечку поставлю. И даже навещать буду, когда Таир будет у психиатра лечиться.

Моя мама пострашнее всяких бандитов будет!

Откладываю фломастер в сторону. Смотрю на свои каракули. Улыбаюсь. Если этот псих действительно подпишется под всем этим, то…

То ему уже надо головушку проверять.

Я довольно потягиваюсь. Первый пункт к побегу готов. Нужно создать и другие. Но перед этим — отдохнуть и набраться сил.

Вздохнув, всё же тянусь за пододеяльником. Я пыхчу, борясь с одеялом, как с самым заклятым врагом. Оно сопротивляется, путается.

На коленях, с растрёпанными волосами, я в отчаянии натягиваю пододеяльник, почти полностью залезая внутрь.

Торчит только попка, торжественно задранная к потолку. Тяжело дышу, заправляя уголки.

Ещё немного… Ещё чуть-чуть… Почти!

И в этот момент на мою ягодицу обрушивается сильный, звонкий шлёпок.

Я взвизгиваю, словно током ударило. Жар мгновенно вспыхивает в коже. Волной от шлёпка расходится по всему телу.

Я падаю вперёд, путаюсь в пододеяльнике. Слышу мужской смешок сквозь грохот сердца.

— Заебись картина, кис. Решила так на брачный договор уговаривать?

Глава 8

У меня кое-как получается спровадить Таира. Преодолевая смущение и желание кричать. Мужчина ухмыляется, но всё же делает пару шагов назад.

— Ладно, киса. Спи. Утром продолжим наш… Медовый месяц, — ухмыляется.

— Иди вон!

Дверь захлопывается. Отлично. Я падаю на кровать. Стараюсь заснуть. Но в итоге — долго ворочаюсь.

То переворачиваюсь на спину, то набок. Сердце никак не приходит в себя. Всё кажется, что в комнате кто-то есть. Что в темноте сейчас мелькнёт его силуэт.

Каждый звук — будто выстрел. Шорохи, ветер, хруст. А когда под окном раздаются чьи-то шаги, я вообще чуть не умираю от страха.

Сон приходит только под утро. Обрывками. Рваный, тревожный. Сны какие-то липкие, давящие.

Я будто проваливаюсь в них, как в трясину. Там лица, руки, кровь, страх. И Таир. Всегда где-то рядом. То в образе монстра, то просто сам.

Просыпаюсь резко. С рывком. Вся в поту. Сердце бьётся отчаянно, на грани.

Секунд тридцать я вообще не могу вспомнить, где нахожусь. Понимаю, что прижимаю к себе картонку, как плюшевого мишку. Руки дрожат.

Воздух душный. Я медленно сажусь. Приглаживаю волосы. Одёргиваю смятое платье.

Я вздрагиваю от стука в дверь. Щелчок. Я тут же хватаю картонку, будто это щит. Или, если что, можно фломастером в глаз засадить.

В дверях появляется охранник. Тот самый, что приносил картонку. Молодой, хмурый.

— Вставай, — говорит сухо. — Таир ждёт внизу.

— А если не пойду? — вздёргиваю подбородок.

Мужчина моргает. Смотрит на меня так, как будто я предложила ему выпить бензин.

— Мне велено доставить, — он тяжело вздыхает. — Любым способом. Сказал — вынести, если откажешься. Хоть всем отрядом.

Я таращусь на него. Ну охренеть. Доброе утро, Валя. В твою честь собираются десант кидать.

Я сглатываю и медленно поднимаюсь. Хотя внутри кипит злость. Яркая, сильная.

Мне это всё не нравится!

Я не вещь. Я человек! Ну, почти юрист. А это вообще-то форма жизни высшего порядка!

— Ладно, иду сама, — бросаю. — Только не трогай меня. Ещё раз меня схватят без разрешения — я откушу. Что-нибудь.

Демонстративно клацаю зубами. Мужик хмыкает. Явно не впечатлён.

Знал бы он, сколько я стоматологу заплатила в последний раз! Понял бы всю степень угрозы!

Мы выходим из комнаты. Я иду, стараясь запоминать всё. Где поворот. Где лестница. Где выход, где, может быть, чердак или окно. Хватаю всё глазами, цепляюсь за детали.

Мне нужно что-то. Любая лазейка. Любая возможность.

С каждым шагом возрастает ощущение, что я не в доме, а в логове. И меня ведут не на встречу, а на жертвоприношение.

— Стой, — резко говорю. — Мне нужно в туалет.

— Потом.

— Нет. Сейчас.

— Там ждут.

— Отлично. Пусть ждут! Если не пустишь, я… Я начну кричать, что ты меня лапал. Хочешь, чтобы Таир подумал, что ты решил мою девственность проверить вместо него?

Мужик чуть не поперхнулся воздухом.

— Я не шучу, — я не останавливаюсь. — Я устрою истерику так, что весь дом сбежится. Ты потом сам проситься будешь меня в туалет отвести, только бы заткнулась.

Он шумно выдыхает. И кажется — сдаётся.

— Первая дверь направо. Быстро.

— Спасибо, ты очень добрый человек, — мурлычу.

Захожу внутрь и сразу запираю за собой дверь. Облокачиваюсь на неё спиной. Сердце колотится. Ладони вспотели.

Смотрю на себя в зеркало. Хмурюсь. Растерянное отражение смотрит в ответ. Волосы — спутанный веник. Платье — мятая трагедия. Лицо — смесь паники и бессонницы.

Мать бы сказала:«Ты всегда должна быть на уровне. Даже если похищена, даже если в подвале. Красота — это не для окружающих. Это броня».

Беру немного воды в ладони. Плескаю на лицо. Снова. Потом полощу рот. Пробую пальцами распутать волосы. Проводить ладонями по платью. Сгладить, что могу.

Осматриваюсь. Быстро. В туалете всё стандартно. Ни тебе вентиля, ни секретного люка.

Даже флакончики с мылом не стеклянные, а пластик. Бесполезно. Ничего острого, ничего тяжёлого.

Хм. Я думала хотя бы зубочистку найду. Но нет. Всё стерильно и безопасно.

Приходится выходить. Делаю последний взгляд в зеркало. Приподнимаю подбородок.

— Готова? — бурчит охранник.

— А у меня есть выбор? — фыркаю.

Он не отвечает. Разворачивается и идёт. Я за ним. Шлёпаю босыми ногами по прохладному полу.

Запах еды усиливается. М-м-м. Меня заводят в столовую.

Просторное помещение. Светлое. Огромные окна. Длиннющий стол в центре, такой, будто готов к королевскому совету.

Таир сидит во главе стола, как царь. На нём тёмно-синие джинсы, футболка чёрная, чуть обтягивает грудь и руки.

Идеально выведена линия бороды — с точностью до миллиметра. Ни одной лишней волосинки. Как будто ему её перед завтраком рисовали под линейку.

Таир скользит по мне взглядом быстрым, резким. Секунда — и он уже смотрит на тарелку, словно я лишь часть интерьера.

Ах ты ж скотина. Я ж старалась. Волосы пригладила. Платье… Ну, как могла! А он — даже не отреагировал.

— Садись, — бросает охранник, кивая на самый дальний край стола.

Я моргаю. Взгляд скользит по столу. Он огромный. Человек на двенадцать, если не на двадцать.

И вот — накрыто в двух точках: у Таира… И в самом конце, прямо напротив.

Да вы шутите.

Что это вообще?! Королевский пир? Средневековый цирк? Где мой паж и подушечка для локтей?!

Но я ничего не говорю. Потому что голод ломает все понты. Я сажусь. Прямо. Аккуратно. Но глаза сами падают на еду.

Целая коллекция блюд. Бекон. Яичница. Яйца-пашот. Хрустящие тосты. Авокадо. Каша с орехами. Йогурт. Блинчики. Варенье. Масло. Даже чёртова миска с фруктами, как в рекламе.

Я таращусь на это всё. Желудок скручивается в комок. Слюна подступает к горлу.

Я начинаю есть. Сначала аккуратно. Потом чуть быстрее. Рот полон, руки дрожат от жадности, но я стараюсь сохранять видимость приличия.

Как же вкусно, боже.

Я чуть не сдохла со страху, не спала, меня таскают, как пленницу. А теперь в награду — еда. И я буду есть. До последней крошки.

И посмотрим, кто кого тут бояться должен.

Таир ещё поймёт, что прокормить меня не получится!

Даже сок есть! Я тянусь, берусь за графин с апельсиновым. Подтягиваю к себе, когда слышу тихие шаги.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. У стены, рядом с каким-то буфетом, оказывается, стояла женщина. Всё это время.

На вид — лет тридцать. Высокая, худая. Волосы — собраны в строгий пучок, ни одного выбившегося прядка.

Она делает шаг ко мне, будто хочет перехватить графин, помочь. Но я уже наливаю сок сама.

Женщина замирает. Растерянность на её лице уж очень очевидная. Она чуть нахмуривается. Как будто я… Нарушила что-то?

Что, сок наливать нельзя? Или я должна была встать, поклониться и попросить, чтоб мне подали благословенный нектар?!

Я смаргиваю, чуть напрягаюсь. Внутри злость снова поднимает голову.

Ну офигеть. У Таира, оказывается, не дом, а культ. Что дальше? Ходить по ковру нельзя? Говорить только с позволения?!

Но женщина молчит. Стоит, сложив руки перед собой. Таир даже не поднимает взгляд. Только произносит лениво:

— Сделай ещё кофе. И не возвращайся. Пока не позовут.

Женщина вздрагивает. Кивает. Быстро выходит. Её шаги еле слышны, будто она весит два грамма.

Мы остаёмся вдвоём. Таир теперь поднимает взгляд. И смотрит. Просто смотрит. Прямо. Долго. Слишком долго.

И у меня в животе всё сжимается. Будто там кто-то завёл мотор и забыл выключить.

Взгляд мужчины хирургический. Спокойный. Пронзающий. Будто рентген.

Я делаю вид, что не замечаю. Пью сок. Хотя рука чуть дрожит.

— Ну что, — говорит он спокойно. — Готова обсуждать? Или опять будешь херь творить для разогрева?

— Между прочим, это ты нарушил условия, — фыркаю. — Сразу. С самого начала. Приставал ко мне! Шлёпок отвесил, помнишь? Или у тебя память как у золотой рыбки?

Таир даже не дёргается. Преспокойно жуёт яичницу.

— Не было такого, — бросает коротко. — Приснилось?

— Приснилось?! — чуть не подпрыгиваю. — У меня задница до сих пор горит, между прочим! Это не смешно!

— Может, ты просто о чём-то слишком активно фантазировала. Что ещё снилось, киса?

У меня всё внутри вспыхивает. Щёки пылают. Сердце в пятках. Этот…! Этот мерзавец! Он издевается!

Я хватаю вилку. Вонзаю в яичницу. Так, будто это его лицо. Таир ухмыляется. Молча. И продолжает есть.

Я красная. Я пылаю. Меня можно ставить в центр комнаты вместо обогревателя — эффект тот же. Я злюсь так, что у меня под кожей пульсирует ненависть.

Хорошо, Таир. Хочешь делать вид, что мне всё приснилось? Делай. Ври. Но я-то знаю. МОЯ задница точно знает!

— Кстати, — произносит Таир медленно. — Ты так к помолвке готовилась? Волосы, как у ведьмы, платье мятое, будто в нём дралась…

Я резко поднимаю глаза. Горю. Просто горю. У меня внутри начинается пожар, и кто-то щедро подливает туда бензин.

— Прости, что не выбрала наряд получше, — шиплю. — В моём гардеробе из картонок, знаешь ли, выбор ограничен. Или мне надо было себе костюм из печенья смастерить?! Откуда мне взять вещи, если ты меня похитил?!

— Картонку принесли, не так ли? — тянет. — Значит, могли принести и одежду. Что мешало открыть рот и попросить у охраны?

— Эм… Я не думала, что так можно.

Таир опускает вилку. Складывает руки. Его взгляд тяжелеет, а голос становится хлёстким:

— За тебя тут думать никто не будет, киса. Врубайся уже в процесс. Веди себя соответственно. Хочешь выжить — начни пользоваться мозгами. А не только языком.

Я снова вспыхиваю. Губы поджимаются. Возмущение душит. Но… Ну, ладно. Чуть-чуть он прав. Совсем чуть. Но сказал как мудак!

— Я просто… — мямлю. — А почему тебе вообще нужно моё согласие? Ты же бандит! Мог бы просто расписать нас. Зачем спектакль? Зачем спрашивать?!

Прикусываю губу. Ай. Нельзя ж подавать им идей! Ещё решит, что я не против, если оно без согласия…

— Не-не-не! — поднимаю ладони. — Я, вообще-то, не хочу тебя на криминал толкать. А это незаконно! Там, между прочим, есть последствия. И да, один так сделал! Угрожал, заставил, там ещё родственников шантажировал, и в итоге… Всё вскрылось! Суд, штраф, и он сам потом пошёл под статью! А у него ещё связи были. Но не помогло!

Я тараторю, захлёбываюсь словами. Размахиваю ложкой, глаза горят. Я уже разошлась. Сейчас буду рассказывать про все судебные прецеденты, если меня не заткнут.

На самом деле вру. Потому что я говорю про мужа моей сестры. И ничего он не получил за такую наглость.

Просто сделал, что хотел, и всё.

Но…

В принципе, ему Варя в качестве жены досталась. Она ему сама мозг вынесет, штраф выпишет и перевоспитает, как захочет.

Она въедливая.

Я замолкаю на средине какой-то фразы. Мысли убегают вперёд. Крутятся вокруг сестры и её мужа.

Варвара и Варвар — интересно звучит. Но дело не в этом.

Варвар — он бандит!

Влиятельный. Тот, с кем предпочитают не связываться. А если уж и связываются — то не по своей воле.

И я…

Я могу это использовать.

Он же мой… Ну, почти родственник. Значит, может помочь. Или хотя бы напугать Таира.

— Вообще-то, у меня есть защита, — бросаю довольно, делая вид, что пью сок. — Если ты не отпустишь меня, у тебя будут проблемы. Серьёзные.

Таир перестаёт есть. Вилка замирает в воздухе. Он кладёт её на тарелку. Медленно.

Поднимает взгляд. Его лицо становится другим. Каменным.

Черты замирают. Скула напрягается. Жила на шее проступает, как канат.

Он будто обрастает другой энергией. Густой. Жёсткой. Воздух становится плотным, вязким. Я сглатываю, пытаясь не дрогнуть.

— Ты, киса, — цедит он. — Выбрала неверную тактику. Угрозы в мою сторону заканчиваются плохо. Всегда.

Он встаёт неспешно. Его движения — как у охотника, наметившего цель. И каждый его шаг как грохот по нервам.

— Хочешь проверить, что будет, если твоя угроза не сработает? — продолжает. — Хочешь узнать, как я разбираюсь с теми, кто нарывается.

Я сжимаю пальцы под столом. Ладони потеют. Сердце бьётся быстро, но я не даю себе отвернуться. Смотрю в его глаза.

— Я просто сказала, что ты не единственный, кто умеет… Решать вопросы, — выдыхаю. — И что у меня есть кому позвонить.

— Вперёд, — цедит. — Позвони. Я даже помогу. Только учти, Валентина. Если попробуешь этот путь — а он не сработает — придётся со мной расплачиваться. Готова к этому?

Ой, да что-то уже не особо…

Но если рисковать, то до конца.

— Да, — вздёргиваю подбородок.

И надеюсь, что не подписала себе очередной приговор.

Глава 9

Таир нависает надо мной. Чёрные глаза сверлят, как будто ищут, куда ударить, чтобы больнее.

Моё дыхание сбивается. Пальцы дрожат. Но я не отступаю. Не могу.

Я сжимаю пальцами столешницу. Горло пересохло. Я не знаю, откуда во мне эта злость, но она прёт. Клокочет.

— Муж моей сестры, — выдыхаю. — Варвар. Слышал о таком?

Жду реакции Таира. Жду, что он вздрогнет. Побледнеет. Хотя бы моргнёт. Но он просто смотрит.

Молча. Тяжело. Словно просвечивает меня на рентгене. Я ищу признаки — хоть что-то.

Но только уголок его губ дёрнулся. Еле заметно. Насмешка?

— Ну? — медленно тянет он. — И что?

Таир наклоняется. Лицо рядом. Слишком близок. Я отворачиваюсь, но он не отступает.

Его дыхание касается щёки. Лёгкое, обманчиво спокойное. У меня вспыхивают даже уши. Щёки горят.

Всё внутри скручивает в панике и переживании. Не знаю, чего ждать дальше от мужчины. Но кровь начинает закипать.

— Ну же, — цедит он. — Звони, киса.

Мужчина кажется совсем равнодушным. Укладывает на стол свой телефон. Постукивает пальцем по экрану, словно дразня.

Меня мутит от напряжения. Веду ладонью по столу, желая взять мобилку. Но отслеживаю каждый вдох Таира.

Почему он так спокоен? Заберёт в последний момент? Что-то сделает?!

Я почти прикасаюсь к телефону, когда роняю ладонь на стол. Делаю судорожный вдох.

Я же… Я не знаю номер Варвара. Но… Я могу связаться с Варей, точно! А сестра уже поговорит с Варваром. Это надёжный план

С трудом поднимаю взгляд. Ищу глаза Таира. Голова чуть наклонена.

— Так слышал или нет? — выдыхаю, голос срывается. — Мне интересно.

Таир усмехается. Губы растягиваются в ухмылке, от которой по спине бежит холод.

— О, — тянет он. — Хочешь знать, как Вар оценил полёт матраса из окна? Заебись ему зашло.

Я цепенею. Меня накрывает. Что? Он… Он знает?! И получается…

А что вообще получается? Что Варвар был здесь? И он говорил с Таиром? Видел всё?

А раз не вмешался…

Таир цокает языком, и его голос становится чуть ниже:

— Так что, киса, звонить будешь?

Я чуть качаю головой, не зная, что ответить. Мозг ещё перерабатывает одну информацию, когда вдруг нужно переключаться на режим выживания.

Я взвизгиваю, когда стул подо мной отъезжает с грохотом. Я едва не падаю, но Таир подхватывает.

Хватается за руку, дёргает меня вверх. Ставит. А потом — так же резко — усаживает прямо на стол.

Громкий звон. Тарелка подпрыгивает, ложка падает на пол. Сок расплескался. Я хватаю губами воздух.

Таир ладонью сжимает моё бедро. Вторую — укладывает на горло. Проводит кончиками пальцев перед тем, как обхватить.

Не сдавливает, но вес… Он чувствуется. Как кляп, как ошейник. Пугающе реальный.

Пальцы горячие. Лёд под кожей. Внутри дрожь, будто всё тело трясёт, разбивая на молекулы.

Я застываю, едва сдерживая рвущийся из груди всхлип.

— Я предупреждал, — цедит Таир. — Я, сука, ненавижу, когда меня пробуют прогнуть. А ты рискнула. Поздравляю. Теперь пора платить.

Я дёргаюсь, но едва могу сдвинуться. Сердце в груди колотится, как бешеное. В ушах звенит. Я не могу сообразить, что делать.

Паника в голове как шершни. Жужжат, крутятся, мешают думать. Я зажмуриваюсь на долю секунды — и выдыхаю:

— Я… Я ничего не сделала!

Цепляюсь за это, как за последний шанс. Раскручиваю. Надо вытащить себя.

— Я не угрожала! Точнее… Сказала, что есть кому позвонить, но я же не звонила! Я просто… Это как бы… Гипотетически! Предупредила! В целях информирования! Если ты станешь моим мужем, то должен знать всё.

— Ты сама сказала, что готова рискнуть, — рычит он.

— Да! — тут же киваю. — Я сказала, что готова, а не что я собираюсь! Это юридически разные формулировки! Это как…Намерение, а не действие! Это можно расценивать как эмоциональный всплеск, а не как реальную угрозу! Я даже телефон не тронула, так что это не «встать на путь угроз». Ага.

Я тараторю. Слова прыгают, как блохи на сковородке. Я знаю, что это звучит нелепо, но мозг в панике цепляется за всё.

А Таир молчит. Смотрит. А я трясусь под этим взглядом. Его пальцы сжимаются.

Не сильно. Но достаточно, чтобы всё внутри рухнуло. Таир наклоняется ближе.

— Завязывай трындеть, — произносит зло. — Ты и так по краю ходишь. Мне надо искать твоё наследство, а ты мне мозги ебёшь. Валя…Мне начинает надоедать.

Я вздрагиваю от его интонации. В этом голосе — предел. Намёк, что я слишком близко подобралась к грани.

— Я ведь и не спорю. Я даже условия для брака! — выпаливаю, кивая на картонку. — Видишь? Я сотрудничаю.

Таир усмехается холодно. Уголок губ поднимается, но в этом движении нет тепла. Только насмешка.

Я поднимаю руку. Осторожно. Точно к ядовитой змее тянусь.

Касаюсь его запястья. Пальцы тёплые. Кожа натянутая. Твёрдая. Я обхватываю запястье, осторожно отодвигаю его руку от шеи.

Я ощущаю каждый миллиметр. Всё тело напряжено. Пульс гремит в ушах. Но Таир позволяет, и я выдыхаю.

Спрыгиваю со стола. Колени подкашиваются, я оказываюсь вплотную к огромному мужчине.

Я делаю шаг в сторону. Протискиваюсь, чуть задевая его плечом. Хватаю картонку со стула. Мой щит.

— Вот! Я правда старалась! — и это даже не ложь! — Готовилась к переговорам.

Таир выхватывает у меня картонку. Изучает, быстро пробегаясь взглядом.

Пальцы сжимают край. Губы дёргаются. А потом звучит короткий смешок.

— Ты ебанутая, — констатирует он.

— Так! — тут же вскидываю палец. — Там есть такой пункт. Запрещено обзываться! И вообще — все пункты обязательны.

Таир хмыкает. Медленно, чуть наклоняя голову. Потом ведёт челюстью, точно пытаясь сдержаться, чтобы не сказать чего-то особенно язвительного.

— Охрана, шоколадные батончики, штрафы за «ебанашку»… — бормочет. — Ты заебись в себя поверила, киса. Не дохрена хочешь?

— Нормально. Это честные условия.

Таир криво усмехается. Складывает картонку пополам, суёт подмышку как документ. Разворачивается к двери и кидает через плечо:

— Двигай. Потом обсудим. Сейчас едем.

— Куда?

Я теряюсь, не понимая, что происходит. С Таиром нельзя ничего предугадать!

В один момент он угрожает, потом лапает, а после — у нас уже дела какие-то.

— На склад, — произносит Таир, выходя из дома. — Начнём с него.

Я резко замираю. Меня будто обливают холодной водой. Мой склад. Вернее, бывший склад Сивого.

Тот, что значился в бумагах, как пустой и давно брошенный.

— Думаешь, там что-то? — выдыхаю.

— Думаю, если и есть ключ к загадке, где спрятано то, за что тебя разорвут все, — то с него и начнём, — отвечает Таир. Его голос становится жёстче. — Мы копнём. Проверим все помещения. Все документы. Все, кто туда ходил. С кем общался старик. Что оставил. Даже если придётся пол поднимать — поднимем.

Я сглатываю. По коже бегут мурашки. В голове начинают складываться кусочки мозаики.

Может, это не просто склад. Может, это и есть всё, из-за чего я здесь.

И всё, что случится дальше — начнётся именно там.

— А сумку можно мне забрать? — уточняю аккуратно.

Ноль ответа Таир даже не поворачивается в мою сторону. Просто двигается к машине.

Водитель как раз открывает заднюю дверцу, Таир усаживается в машину.

Р-р-р, как же он меня бесит!

Я фыркаю. Резко встряхиваю волосами. Иду к другой стороне. Хватаюсь за ручку.

И едва дёргаю, как откуда-то появляется водитель. Подлетает, придерживает дверь, кивает.

Я вздыхаю. Глубоко.

А у него всегда так, да? Все бегают вокруг?

Пижон. Бандитский пижон.

Я влезаю в машину, хлопаю дверью. Сажусь. Смотрю в окно. Как же это всё раздражает.

Я от такого и бежала. В своей семье все такие. Вежливые. Манерные. Говорят тихо, улыбаются воспитанно.

А я хотела просто жить. Не по плану. Не под перчаткой. Без улыбок сквозь зубы и деликатных упрёков.

И куда в итоге вылетела? В ад. В роскошный, хищный, ледяной ад с охраной и угрозами.

Молчим всю дорогу. Воздух как натянутый трос. Я даже дышу тише. Только изучаю, куда мы едем.

Подъезжаем к пустынной местности. Только три длинных здания виднеются. Как огромные контейнеры.

Чувство такое, будто я стою перед чем-то, что должно было остаться закрытым навсегда.

Склад. Мой склад. Моя часть наследства.

Я подаюсь вперёд. Прижимаюсь лбом к стеклу, будто хочу проглядеть насквозь.

Это моя связь с прошлым. С отцом. Хоть что-то, хоть крупинка, но даст понять — кем он был. Что прятал. Почему за это кто-то готов глотки рвать.

Осматриваю каждую линию этих складов. Длинные, ржавые, с заваренными воротами и пыльными окнами.

Машина подъезжает ближе. Я замираю, когда замечаю другие авто. Шесть. Нет, восемь.

Чёрные, матовые, с тонировкой. И возле них — мужчины. Много. Крупные.

Я инстинктивно отодвигаюсь вглубь салона. Живот сжимается.

— Эм… — медленно поворачиваюсь к Таиру. — А тебе обязательно столько охраны брать?

— Это не моя охрана, — хмыкает мужчина.

— А чья?

— Считай, это, блядь, кандидаты.

— Какие ещё кандидаты?

Таир поворачивается ко мне. Перехватывает мой взгляд. Я чувствую, как у меня в животе всё скатывается в гармошку.

— В мужья, блядь, — выдыхает. — Я ведь предупреждал. За тобой охота. Все хотят найти, где сокровище Сивого.

Глава 10

За тобой охота. Все хотят найти, где сокровище Сивого.

Я смотрю на Таира, потом резко перевожу взгляд за окно машины. Мужчины стоят у чёрных джипов, мрачные, с глазами хищников, выискивающих добычу.

— Я… Я не понимаю, — шепчу, пытаясь подавить дрожь. — Почему?

Таир усмехается, медленно наклоняется ближе ко мне. Глаза его сверкают холодом, а голос становится жёстче:

— Чего тут не понять, киса? Ты сейчас для них — лакомый кусочек. Они не думают о твоём согласии. Некоторым вообще плевать, будет ли это законно. Возьмут, трахнут, распишутся для порядка — если настроение будет. А нет настроения — просто трахнут. А если будешь орать, им только веселее будет.

— Они не все такие, правда? — едва выдавливаю я, с надеждой цепляясь за последнюю возможность хоть как-то спастись.

— Не все. Некоторые хуже. И моих условий они тебе точно не предложат.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу это осмыслить. Что за безумный, чудовищный мир? Почему это происходит со мной? Ведь я ни в чём не виновата!

— Почему? — шепчу, едва двигая губами. — Я тут ни при чём!

— Некоторым похуй, виновата ты или нет. Некоторым в кайф будет нагнуть дочь Сивого. Отыграться. Показать всем, как они крутят его наследие.

Меня накрывает волной ужаса. Слова Таира звучат так отвратительно, что в желудке сводит.

Я смотрю на мужчин за окном, и их силуэты кажутся ещё более страшными, ещё более угрожающими.

Щелчок замка режет тишину. Дверь со стороны Таира распахивается, и в лицо тут же бьёт поток воздуха с улицы. Он собирается выходить. Сейчас. К ним.

Меня будто пробивает током. Не думая, хватаю его за руку.

— Подожди!

Он резко оборачивается. Хмурится раздражённо, опуская взгляд на мои пальцы. Я тут же отдёргиваю ладонь.

— Просто… — выдыхаю. — Не оставляй меня. Не иди к ним… Они не выглядят дружелюбными…

— Я не привык, киса, как крыса под сиденьем ныкаться, — цедит он. — Сейчас все поймут, кто тут главный. Кто наследство Сивого держит. Или ты, может, хочешь сама на других претендентов глянуть? Прицениться, так сказать?

— Нет, я…

Смотрю на мужчин снова. Один — с перебитым ухом, второй — в татуировках до самой шеи. Третий вообще с таким лицом, будто вчера кого-то резал, а сегодня решил отдохнуть.

Я нервно облизываю губы. Внутри растёт паника. Но и злость. Потому что я ничего не понимаю!

А Таир только издевается. Упивается своей властью, играет мною. Он слишком самоуверен, так и хочется его осадить.

— А может, и хочу! — резко вырывается. — Может, ты меня обманываешь! Я не знаю тебя! И других — не знаю! Может, ты вообще один из них. Только поаккуратнее работаешь. Обещаниями, а не кулаками!

Я таращу глаза, в груди горит. Всё это слишком странно. Слишком жутко. Мир рушится, а я всё ещё не понимаю, за что, почему, как так вышло. Кто эти люди? Почему я? И с чего я должна верить именно Таиру?

Я вглядываюсь в его лицо. Ищу. Хоть что-то. Намёк. Эмоцию. Чувство. Но он неподвижен. Как будто в нём всё давно уже застыло.

— Вылезай, киса, — бросает он. — Или я тебя вытащу. И там уже решим, с кем ты хочешь остаться.

Он выходит из машины, хлопает дверью. А у меня внутри холод. Потому что я понимаю: я должна сделать выбор.

И уповать на то, что выбрала правильного монстра.

Я думала, он хотя бы чуть стушуется. Ну хоть взвесит. Постарается меня переубедить. Но ему вообще плевать. Даже сейчас.

Я открываю дверь. Ноги будто ватные. Выбираюсь наружу. Солнце бьёт в глаза, ветер касается щёк, но всё ощущается сквозь плёнку. Всё какое-то ненастоящее.

Меня трясёт. Я иду за Таиром по инерции. Вдох застревает в горле, когда мужчины поворачиваются ко мне.

Я буквально чувствую, как взглядами они скоблят по коже. Жадно. Медленно. Как стервятники.

Я съёживаюсь. Спина наливается свинцом. Хочется исчезнуть.

Один из них делает шаг вперёд. Волосы зачёсаны назад, улыбка кривая.

— Таир, — тянет он. — Ты, вроде как, забрал чужое. Нехорошо так. На наше, блядь, претендовать.

Я вздрагиваю. Хватаю воздух. Холод проступает на коже. Мне страшно. Очень.

Но Таир…

— Чужое — это когда ты успел первым. Но ты, — кривится презрительно. — Как всегда, проснулся, когда уже поздно. Я забралсвоё. Тут у нас не очереди — тут охота. Кто выследил, тот и хозяин.

Я стою чуть сзади Таира. Прячусь за его напряжённой спиной, стараясь не слишком привлекать внимания.

— Ты не охуел ли, Исмаилов? — говорит тот, что раньше шагнул вперёд. — Все знали, что Сивой за тобой должок оставил. Но ты же понимаешь…

— Не всё тебе, — вставляет другой. Широкий, с руками, как у медведя. — Не обломится. Многие с ним делили. А теперь ты хочешь всё под себя?

— Я ничего не делю, — чеканит Таир. — Берёт не тот, кому оставили. А тот, кто успел первым.

Я сглатываю. Мне страшно. Очень. Я буквально ощущаю, как каждый их голос давит. Как каждый из этих мужчин — может убить. Без шума. Без эмоций. Просто потому, что надо.

Но Таир даже не ведёт бровью.

Воздух как будто сгустился. Кто-то нервно хмыкнул. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— Значит, по-плохому хочешь? — выдаёт змеиный. — Ну, по-плохому — так по-плохому.

— Нет, — спокойно отрезает Таир. — Я просто не хочу терять время на левый базар. Наследство за мной.

Таир словно даже кайфует от этого. Наслаждается тем, что проявляет себя. Давит собственной властью.

А у меня коленки подгибаются и уже вся жизнь перед глазами.

— Мы тебя предупредили, Исмаилов.

Голос звучит спокойно. Но в этом спокойствии — угроза.

Таир делает шаг вперёд. Маленький. Но достаточно, чтобы в воздухе что-то изменилось. Охрана позади него напрягается.

Атмосфера сгущается, как перед бурей. В горле першит, будто воздух стал пыльным. Меня трясёт всё сильнее.

— Я тоже предупредил, — скалится. — Кто мне помешает — лишится рук. Кто тронет мою девку — лишится головы.

И прежде чем я успеваю осмыслить, что именно он сказал — его рука резко дёргает меня на себя.

Я вскрикиваю. Влетаю в него грудью, теряя равновесие. Ладонь Таира ложится мне на бедро. Демонстративно.

Его пальцы вжимают кожу сквозь платье, будто выжигают клеймо. Он держит меня, как собственность.

— Поняли? — бросает он, глядя в сторону мужчин. — Моя. Не трогать. Не смотреть. Не обсуждать. И уж точно, блядь, не претендовать.

У меня всё внутри скручивается. От его близости. От давления. От этой внезапной игры в «владельца».

Его тепло расползается по коже, а вместе с ним — паника. Я чувствую, как в груди раздувается что-то слишком яркое. Слишком сильное. Страх. И злость. И стыд. Всё разом.

Я дышу рывками. Не могу оторваться. Он держит крепко. И я знаю — это не для меня. Это для них. Чтобы знали и не лезли.

— И чтоб не забыли, — добавляет Таир. — Махзан тоже в деле. И если кто-то решит поиграть в отжатие — я использую его. И тогда вы рвать друг друга будете для того, чтобы я отступил.

Мужчины чуть бледнеют. Один отворачивается. Другой сжимает челюсть. Они не отходят. Не убегают. Но в их взгляде — другое. Там уже не бравада. Там осторожность. Взвешивание.

Таир не отпускает меня. Наоборот — притягивает ещё ближе. Рука скользит выше по бедру, сминая ткань платья.

Я чувствую его касания слишком ясно. Будто жгут кожу сквозь одежду. Он не держит — он присваивает.

Таир разворачивается и тянет меня за собой. Я спотыкаюсь, едва поспевая. Пальцы его не отпускают мою талию. Вжимают.

Мы проходим мимо мужчин. Я чувствую, как их взгляды липнут к моей спине. Шею покалывает. Плечи горят.

Я прижимаюсь к Таиру ближе. Инстинкт. Защита. Спасение в том, кто пугает меньше, чем остальные.

— Киса, — рычит Таир. — Повернись ко мне. Быстро. Не смей перед ними страх показывать. Если ты под моей защитой — бояться тебе нечего. Ведёшь себя как жертва — будешь жертвой. Поняла?

Мои губы дрожат. Я вдыхаю, выдавливая сквозь ком в горле:

— А я под твоей?

Он останавливается, едва зайдя в здание. Разворачивается ко мне.

— А ты, блядь, как думаешь? Думаешь, я здесь цирк устроил, чтобы тебя потом в приют сдать? Смирись уже, Валентина. Тебя никто не спасёт. Ни Варвар, ни твоя сказочная логика, ни мамина мораль. Хочешь выжить — включай мозги. Ты всё пытаешься с ситуации соскочить. А пора её, сука, разруливать.

— Ты… — я стараюсь укротить дрожь. — Ты прав, да. И да. Я… Я подумаю о нашем браке…

— Ты чё сказала? — в нём мгновенно закипает злость.

— Подожди, не кипишуй, — быстро вставляю, поднимая руки. — Я же не сказала «нет». Я просто рассуждаю. Просто ты сам подумай. Ты правда хочешь на мне жениться? Прям штамп, все дела? Ты ж сам говорил, что я тебя раздражаю. А жену ты хочешь другую.

Он скалится. Губы растягиваются в той самой ухмылке, от которой хочется дать по носу.

Пока Таир спит.

Чтобы успеть убежать.

— Угу, — бурчит. — У меня жена в планах другая. Встала, легла, рот закрыла — всё по расписанию.

Почему-то в груди ёкает. Неприятно. Как будто меня по шкале оценили и выкинули за несоответствие.

— Ну вот, — хриплю. — А я немного не в эту категорию.

— Это мягко сказано.

— Поэтому мы можем начать не с брака. Ты хочешь сделку — давай сделку. Защита, сотрудничество, фамилия — окей. Но давай без фаты, белых лошадей и спешки. Рассчитаем всё.

— Рассчитаем. Ты мне Excel скинешь, или сразу брачный по пунктам пришлёшь?

— Вообще-то, у меня уже есть пункты. На картонке.

Таир рычит. Глухо. А я стараюсь держаться за свою напускную браваду. Потому что других вариантов у меня нет.

Сама не понимаю, почему мне так тяжело просто сказать «да, ок, поженимся». Это же фиктивно. Это не «навсегда». Не любовь. Не клятвы.

Но внутри всё встаёт дыбом. Как будто это не просто подпись. А приговор.

Как будто поставь я эту подпись — перечеркну себе путь к прошлой жизни. Буду не просто Валя, а «его». Официально. На бумаге.

И тогда уж точно меня начнут дёргать. Требовать. Брать под контроль.

Я навсегда останусь с клеймом «жена бандита», пусть и бывшая.

А я просто хочу вылезти. С минимальными потерями. Уцелеть.

— Если Варвар за тебя поручится… — начинаю. — То я могу подумать…

— Подумаешь, блядь?! — вспыхивает он.

— Нет-нет! Не так! Я согласна! В смысле… На защиту, на сделку, на твоё участие — согласна. Отдать тебе всё. Но свадьба — это серьёзно. Это быстро не делается. Там подготовка, обсуждение условий, ты же сам не хочешь потом передумать, да?

Таир прищуривается. Лицо чуть дёргается. Скулы становятся резче. Как будто под кожей на секунду напряглось всё.

Я не знаю, что именно его бесит больше — моя попытка отложить свадьбу или сама мысль, что я смею торговаться.

— Понимаешь, — начинаю, осторожно подбирая слова. — Одно дело — сделка. Сотрудничество. Защита. Тут всё прозрачно. А брак это совсем другая форма. Более агрессивная. Более юридически необратимая.

Таир хмыкает. Я вижу по его лицу: не впечатлила. Вообще. Но он не отвечает. Не кидается. Просто шагает по коридору, заходя всё дальше в ангар.

Это не отказ и не согласие. Он подумает?

Или уже ищет коробочку, в которой меня хоронить будет?

Внутри здания полумрак. Пыльные потоки света сквозь грязные окна. Ржавые стеллажи. Какая-то мебель, сваленная в кучу. Ящики. Ветки кабелей свисают с потолка.

Таир поворачивает голову. Бросает через плечо:

— Пора проверить, что тебе в наследство досталось. А потом про свадьбу решим.

Глава 11

Склад внутри пахнет пылью, металлом и чем-то прелым. Воздух тяжёлый, душные.

Когда Таир щёлкает выключателем, над нами с жужжанием вспыхивают лампы. Свет холодный, синий, как в морге, и почти не рассеивает мрак.

Только подчёркивает ржавчину, разводы по стенам, силуэты стеллажей.

Перед нами раскинулся огромный зал. Потолок высокий, под самым куполом — облупленные балки. На полу — пятна масла. Вдоль стен громоздятся ящики.

Я подхожу ближе. Один ящик выше меня. Другой — с надписью на арабском. Где-то торчат обрывки плёнки.

Мои пальцы тянутся к шершавой поверхности. Пыль оседает на кожу.

Таир молчит. Но я чувствую его взгляд. Он не просто смотрит. Он сканирует. Анализирует.

Взвешивает, на сколько хватит моего интереса, пока страх не накроет с головой.

Но сейчас мне плевать. Пусть смотрит. Пусть хоть запишет это на видео — я хочу знать.

Я прохожу вглубь. Обхожу пару ящиков. Рядом — старые весы, складной стол с погнутыми ножками, стопка пустых коробок из-под алкоголя.

Всё будто брошено. Оставлено в спешке. Или… В панике?

Сердце колотится. Как будто я на раскопках. Только это не археология. Это жизнь моего отца. Моя история.

Слёзы подступают внезапно. Сдавливают горло.

Какого хрена? Он же втянул меня в ад. Оставил долги, опасности, угрозы. Бросил. Но…

Он был. Где-то. Когда-то. Ходил по этому полу. Открывал эти коробки.

Я сажусь на корточки. Протираю надпись на деревянной панели. Под пылью — гравировка. Как клеймо. Вытесненная аббревиатура, которая мне ни о чём не говорит, но внутри всё вздрагивает.

Черт возьми, это больно.

Я слышу, как Таир подходит ближе. Его шаги неспешные, тяжёлые.

— Ты чё там, всё решила изучить? — раздаётся голос Таира. — Не тормози, киса. Ищи подсказку. Что-то знакомое видишь.

Я поворачиваюсь, смотрю на него. Он стоит в проходе, руки в карманах, костюм сидит безупречно, будто не в пыльном складе, а на трибуне перед толпой.

— Ага, — хмыкаю. — Конечно. Мы на таких коробках всей семьёй летом отдыхали. Пляж, море, папа с автоматом, мама жарит консервы на ящике с оружием. Отдых шикарный. Спасибо, что напомнил.

Таир скалится. Чуть приподнимает бровь, качает головой.

— Слышь, умница, прикрой лавочку, — хмыкает. — Не в детсаде. Думай лучше. Что тут может быть для тебя.

— Я не знаю, — говорю тише. — Я правда ничего не знаю. Ни черта. Я его не видела. Не помню. У меня нет этих… Воспоминаний. Чтобы вот как в кино, флешбек, и я такая: «О, точно, папин любимый склад с контрабандой!»

— Может, он и был ублюдком. Но всю жизнь тебя прятал. От таких, как я. Оставил тебе завещание. Значит, что-то в башке своей долбаной предусмотрел. Где-то есть подсказка. Ищем.

Я оглядываюсь. Коробки, ящики, стеллажи. Их сотни. Если не тысячи.

— Всё? — шепчу. — Ты хочешь, чтобы я проверила всё? Да тут… Года уйдут.

— Столько времени нет, — перебивает он. — Придётся поторопиться. Потому что, если раньше тебя найдут не ответы, а те, кто за тобой идут…

Горло сжимается. Сердце давит в груди. Я цепляюсь за ближайший ящик, чтобы не упасть.

Щелчок. Скрежет. Таир рвано скидывает крышку с первого ящика. Внутри — бумаги. Папки, файлы, пачки распечаток, зажатые резинками.

Я хватаю одну из них. Пальцы дрожат, когда открываю первую папку. Серые таблицы, колонки, числа, маршруты. Где-то логотипы, где-то QR-коды, штрих-коды, печати.

Листаю. Лихорадочно. Перебираю. Документы на русском, английском. Где-то арабская вязь.

Таир подходит вплотную. Его тело касается моего плеча. Тепло разливается по коже, жжёт. Гудит в ушах.

Он заглядывает в папку. А у меня сердце бьётся как сумасшедшее от этой близости.

Такой наглой, уверенной, как будто он не просто заглядывает — а отвоёвывает пространство вокруг меня. Забирает воздух.

Я замираю. Внутри будто трещит. Не знаю — хочется его ударить или вцепиться в него. Всё одновременно.

— Хрень, — бурчит он наконец. — Логистика. Поставки. Бухгалтерия. Сивый бы не стал в такое прятать подсказку. Хуй ты чё нашла бы, если бы он вот так оставил. Он не идиот. Значит, не это.

Я киваю. Молча. Но рука сама тянется к следующей папке. Таир отходит, фыркнув.

А я уже не могу остановиться. Что-то внутри подталкивает. Открываю. Снова бумаги. Таблицы. Отгрузки. Номера машин. Маршруты через границу. Таможенные коды.

— Логистика… — шепчу. — Он… Он этим занимался?

Не укладывается. Отец. Человек, которого я даже не помню. Упырь, по словам Таира. Но он…

Вёл бухгалтерию? Возился с маршрутами? Координировал склады?

Или… Помогал кому-то?

Пальцы шуршат по бумагам. Страницы чуть липнут друг к другу, будто тоже хранят секреты.

Словно кусочки чужой жизни. Или его жизни. Его. Моего отца.

Я прикусываю губу. Где ты? Что ты делал? Почему? Я всё ещё надеюсь, как дурочка. Что увижу фотографию. Записку. Подсказку. Что узнаю хоть что-то.

Ведь у всех есть воспоминания о родителях. Даже плохие. А у меня — пустота. Тишина. Белый шум.

А ведь я хочу знать. Хочу понимать, кто он был. Что делал. Почему всё так вышло.

Детское, глупое желание. Узнать отца. Хоть через бумажки. Хоть через строки логистических маршрутов.

Папку вырывают у меня из рук. Я вскрикиваю от неожиданности.

— Ты что… — задыхаюсь.

— Хернёй страдаешь, — рявкает Таир.

Я вздрагиваю. Его лицо близко. Очень. Вены на шее вздуваются. Скулы сжаты, как будто под кожей камень.

Губы скалятся, но в этом нет улыбки — только раздражение. Зрачки сузились, взгляд режет, как стекло.

— Я тебе чё сказал? Включайся! — рычит. — Тут не кружок памяти. Тут охота.

— Не смей на меня кричать, — выдыхаю. — Я здесь не по доброй воле. Меня втянули в этот ад без спроса. А я хотя бы хочу знать, зачем. За что. Кем он был. Что он делал. Я не требую чуда! Я хочу понимать! Это так ужасно, что я хочу узнать про своего отца?!

Таир не двигается. Только прищуривает глаза, как будто прикидывает — стоит ли дальше рычать или уже нецелесообразно.

— Для тебя он — враг, — говорю. — Ублюдок, который задолжал. Который кинул. Я это поняла. А для меня… Это отец. Понимаешь? Отец, которого я не знала. Который не был рядом. Не учил меня ездить на велосипеде. Не читал сказки. Не стоял на линейке в первом классе. И вот сейчас… Это всё, что от него осталось. Бумаги. Цифры.

Таир не отвечает. Молчит. Лицо жёсткое, как у статуи. Не злое. Скорее раздражённое.

Я замолкаю, задерживая дыхание. Почему-то кажется, что даже лишний вдох что-то разрушит.

Какую-то призрачную возможность.

— Ладно, — выдыхает. — Раз так хочешь… Всё это дерьмо тебе притащат. Разбирайся, если тебе делать нехуй. Но потом.

— Правда? — шепчу.

— Сейчас не до ностальгии. Есть дела поважнее. Потом — рыдай над накладными сколько влезет.

Это ничего не меняет. Я всё ещё в ловушке. Всё ещё в чужом мире. Но…

Это крошка. Шаг навстречу.

И мне… Приятно. Потому что это чудовище… Таир послушал меня.

Я отвоевала хоть что-то. Я отвожу взгляд. Чтобы не улыбнуться и не сглазить.

Переходя к следующей коробке, я уже заранее готовлюсь к разочарованию.

Так и есть: всё те же таблицы, схемы, путевые листы, накладные, груды странных файлов.

Я копаюсь. Перебираю. Папка за папкой. Пальцы в пыли. Кожу поцарапала скоба, но даже боль ощущается будто через стекло.

Краем глаза замечаю движение. Таир.

Он тоже роется. Не как я — аккуратно, методично. А яростно.

С хрустом отбрасывает папки, выдёргивает вложения, смотрит на лист — и сминает. Снова копается. Коробка грохочет. Он высыпает содержимое на пол.

Мужчина закуривает. Движения резкие, несдержанные. Подносит сигарету к губам — втягивает с силой.

Волосы растрёпаны, чуть прилипли ко лбу. Он выглядит как хищник, которого заставили играть в библиотекаря.

В нём всё — злость. Давление. Сила. Он будто сдерживает сам себя, чтобы не разнести всё к чёртовой матери.

И это… Завораживает.

Я чувствую, как пульс начинает бить в висках. Ладони становятся горячими. Где-то под рёбрами покалывает.

Я вздрагиваю, когда Таир резко вскидывает голову. Наши взгляды сталкиваются.

— Палишь? — скалится. Губы растягиваются в той самой, пошлой ухмылке. — Или хочешь, чтобы распечатал не только коробки?

— Я не… — я заливаюсь краской. Горло обжигает стыд. — Оставь свои догадки при себе. И предложения твои мне тоже не интересны. Я просто задумалась.

Таир хмыкает, стряхивает пепел. Смотрит, будто уже нарисовал у себя в голове пошлое продолжение этих поисков.

Вот не успокаивает меня его обещание! Ни капельки.

Верьте в слова бандитов как можете. Но сначала узнайте, каким взглядом Таир меня пожирает.

Там ноль равнодушия!

— Ты знал его? — спешно перевожу тему. — Моего отца. Ну, не просто слышал. А… Лично? Встречались? Разговаривали?

Таир делает затяжку. Смотрит мимо меня. Лицо каменное. Щелчок — пепел с сигареты падает на бетон.

— Я тебе про него ничего не скажу, — отрезает.

— Почему? — выдыхаю. — Я же просто…

— Не лезь.

Я пыхчу. Челюсть напрягается. Воздух внутри груди начинает бурлить.

Вот так? Просто «не надо»? А у меня, между прочим, дыра в прошлом размером с этот склад.

— Слушай, — выдыхаю. — Ты хочешь, чтобы я сотрудничала? Так вот, я сейчас сотрудничаю. Интересуюсь. Провожу, так сказать, анализ на местности.

— Я тебе сказал: не надо. Ты сама не захочешь слышать. Понимаешь? Для меня он был ублюдком. Мразью. Не человеком. Я видел, как он работал. Ты ждёшь, что я скажу: «он спас котёнка, накормил сироту, мечтал о тебе по ночам»? Нет. Всё, что я могу рассказать — это дерьмо. Грязь. Кровь. И тебе это не надо. У тебя в башке сраные единороги. Ты хочешь верить, что он был хоть чуть-чуть хорошим. А он не был.

Я стою в тишине. Внутри всё дрожит. Я чувствую, как пальцы холодеют. В горле ком.

Потому что Таир прав.

Потому что я действительно этого хотела. Хотела услышать хоть что-то… Человеческое. Хотела верить.

— О некоторых родственниках, — цедит Таир, глядя в никуда. — Лучше не знать.

Он прав. Черт бы его побрал, но он прав. Я действительно выдумала отца. Нарисовала себе фигуру. Образ.

Я хотела, чтобы папа был хорошим. Не святым — хотя бы… Обычным. Пусть неидеальным, пусть с косяками. Но был.

А он…

Я выдыхаю и тянусь к следующей коробке. Бумаги шуршат. Те же папки, документы.

— А у тебя… — тихо говорю. — Были такие? Родственники, о которых ты не хочешь знать?

Таир медленно поворачивает голову. Вдох — сигарета светится красным. Щелчок — он стряхивает пепел.

— Есть, — цедит. — Те, кого роднёй называть язык не поворачивается. Кровь одна — а суть чужая. Родство не значит ни хрена. Семья не по крови не кровью определяется. Семья — кто за тебя встанет, когда всех порежут.

— А они… — начинаю, но он тут же обрывает:

— Валентина, закрой рот. Я тебя на интервью не звал. Разговор окончен. Мне пора ехать. Ты останешься здесь. Под охраной. Переберёшь эти сраные бумажки, что-то найдёшь — доложишь мне. Ясно?

Я машинально киваю. А в голове фонарики вспыхивают. Тараканчики танцуют радостно.

Таир уедет! Я буду без его давящей ауры и хищных взглядов.

Вдруг у меня вообще появится шанс сбежать?

Глава 12

Да-да. Я знаю.

Мысли о побеге «гениальны». Почти как идея покрасить забор кислотой, чтобы соседи не заглядывали.

Между прочим, идея была отличная! Мама только, почему-то, не оценила.

Но вообще, мои идеи креативны, безумны и гениальны! А ещё…

Ещё они обречены. Потому что Исмаилов уходит и оставляет меня с охранниками.

Эти мужчины выглядят так, будто завтракали не кофе, а человеческими конечностями.

И после этого я, значит, такая: «айда, побег устроим». Конечно. Никто не поможет. И стульчик не подержит, чтобы я до окошка добралась.

Нужно упокоиться, принять поражение. Как и то, что Таир не шутил. Там есть те, кто охотится за мной.

Я их лично видела! И не уверена, что в их плену может быть лучше.

Но я не могу просто усидеть на месте. Принять то, что буду заложницей Таира. Его собственностью!

Он пугает. Врезается словами под кожу. Он раздражает меня до хруста в зубах.

Я сжимаю кулаки. Сделать ничего нельзя — значит, будем думать.

Охранники, численность которых заменит роту, выстраиваются у стен. Крупные, огромные бычары.

Один проходит мимо меня, и от него несёт кожей, потом и явно не желанием поговорить о правах женщин.

Как говорил профессор на первом курсе:

«Если юрист сдаётся, значит, он не юрист, а художественная самодеятельность! Втянули сопли и читайте чертов кодекс».

Вот и я. Я не самодеятельность. Я…

Временно дезориентированная, слегка похищенная, но всё ещё мозгосодержащая единица гражданского сопротивления.

Я найду что-то стоящее. Что-то, что перевернёт эту игру. Что-то, что даст мне шанс.

Просто мне нужно время. И пока я могу заняться только коробками. Возможно, там будет подсказка.

— Уважаемые головорезы! — громко выдыхаю, оглядывая их. — Раскройте, пожалуйста, сразу все коробки. Все-все. Чтобы я могла быстрее перебирать. Оптимизация труда, так сказать.

Никто со мной не спорит. И даже не фыркают, что приказы мне не положено раздавать.

Нет, они всё делают. Как по команде, одновременно, без лишних вопросов. Слажено, быстро.

Как будто Таир дома тренирует их постоянно: «Амбал-один, коробку! Амбал-два, фасовку! Амбал-три, фас!»

— И ещё… — добавляю, стараясь держать голос уверенным. — Те, что я уже проверила, можно… Отставить. К выходу. Чтобы не мешались.

И, да, они снова делают!

А это уже опасненько, между прочим! Нельзя со мной так подчиняться.

В районе солнечного сплетения начинает разгораться опасная искра. Искорка влияния.

Они меня слушаются. Они выполняют. Я сейчас как включусь…

Я тут переворот устрою! Пойду к мэру требовать нормальных условий в тюрьмах и пересажаю цветочки на клумбах!

Я опасна с властью. Я…

Чихаю. Громко. Тру нос тыльной стороной ладони. Пыль тут такая, будто в ней последние десять лет выращивали яд.

Вздыхаю, держа своё безумное желание власти под контролем. Возвращаюсь к делам.

Разворачиваю следующую папку. Новая пачка документов. Не логистика, но не то чтобы сенсация.

— Заявления на аренду, — бормочу. — Контракты на хранение.

Данные о грузах. У кого-то здесь стояло оборудование, у кого-то — автозапчасти, у третьих вообще в декларации написано: «прочие материалы».

Класс. Обожаю юридически серые формулировки. От них внутри всё вибрирует.

Чихаю снова. Папку кладу в стопку «неинтересно».

Коробка за коробкой. Папка за папкой. Ящиком дальше, стопкой выше.

И ничего!

Я хватаю следующую. Открываю — опять. Листы. Контракты. Штампы. Какие-то архивные копии. Ещё накладные. Какие-то счета. Всё как под копирку. Логистика, аренда, транспорт.

Никаких секретов. Никаких кодов. Ни одной записки: «Доченька, если ты читаешь это — значит, ты в опасности, но я всё предусмотрел».

Хоть бы карту сокровищ нарисовал!

Папа, вот растил бы меня, смотрел со мной мультики. Тогда бы знал, как подсказки делать!

На меня накатывает. Сначала тишиной. Потом сдавливающей тяжестью. Медленно, но неумолимо.

А если тут ничего нет?

А если я роюсь, роюсь, как дура, а всё, что оставил отец — это только долговые ямы и склад, битком забитый чужими подписями?

Горло сдавливает. Я сжимаю зубы, но всё равно чувствую, как подступает. Слёзы. Горячие. Раздражающие.

Если он был таким крутым, таким расчётливым, таким грозным — то почему не потрудился?! Почему не оставил хотя бы намёк?

Я поднимаюсь резко. Папка падает на пол. Бумаги разлетаются.

Слёзы щиплют глаза. Я в бешенстве. Хочется раскидать здесь всё вокруг, разворотить.

Единственный человек, который должен был защитить меня, поставил меня под прицел.

И умер.

Я тру глаза, стараясь справиться с эмоциями. Рвано дышу, пока судороги сдавливают лёгкие.

Я устала. Я так чертовски устала.

Падаю на холодный бетонный пол. Комкаю какие-то листы в пальцах, не могу сосредоточиться.

Перед глазами всё плывёт, строчки с очередными датами перевозок прыгают.

Прыгают. Прыгают. Прыгают.

— Ох!

Я широко распахиваю глаза. Перечитываю ещё раз. Вроде обычная строчка. Десяток таких уже было. Но…

Перемещение через Карасай — ночь, без фиксации в системе.

Я моргаю. Перечитываю. Это… Странно. И очень знакомо!

Я подрываюсь. Бегу к коробкам, которые уже отложили к выходу. Пульс будто отбойным молотком в ушах.

Вываливаю папки на пол, начинаю судорожно перебирать.

— Где, где, где ты… — шепчу, как сумасшедшая. — Покажись, давай, не смей исчезать.

Нахожу нужную папку с ободранным корешком. Открываю. Перелистываю. Страница. Ещё. Ещё одна. И — да.

Та же строчка. Слово в слово.

Перелистываю дальше. Внутри пульсирует что-то дикое. Надежда, которая прожигает кожу изнутри.

Беру другую папку. Совсем другая компания. Другой год. Открываю. И снова — те же данные.

Те же строчки. Те же цифры. Те же подписи.

В каждой папке, под видом разных документов, одни и те же листы. Скопированные. Вставленные.

Да, в разном порядке. В одной папке «Карасай» вначале, в другой — почти в конце.

Но там есть. Как и другие листы. Кто-то словно распечатал пакет документов, перемешал их и вставил в папки.

Это что-то значит. Это должно что-то значить.

Я вцепляюсь в листы, как в спасательный круг. Они дрожат в руках. Я чувствую, как сжимается грудь.

Как дыхание становится частым.

Я что-то нашла. Я действительно что-то нашла!

Это может быть подсказкой к моему спасению.

Мурашки бегут по спине от возбуждения. От чувства, что я стою на пороге чего-то важного.

Меня захлёстывает азартом. Он пульсирует в груди, разжигает любопытством.

Это подстава. Чистейшая подстава. Намеренная.

Кто-то забил склад этими клонами. Одними и теми же данными.

Под разными шапками, под разными компаниями, с разными корешками — но с одинаковым содержимым.

Чтобы сбить с толку. Задушить. Залепить правду мусором.

Типичная схема юристов.

Когда суд требует предоставить противоположной стороне документы, адвокаты хитрых компаний присылают флешку или коробки — не с нужными пятью файлами, а с ПЯТЬЮ ТЫСЯЧАМИ.

Половина — не по делу. Половина — копии. Половина — техничка с обеда.

Ищи, разбирайся, утопай, подавись.

Окидываю ящики взглядом. Но теперь я не просто смотрю. Я анализирую.

Если допустить, что это была система… Тогда есть логика.

Подделки — всегда с одинаковым содержимым. Значит, искать надо не среди них, а рядом. Что-то, что выбивается.

— Может, он меня с Варей перепутал, а? — фыркаю, зарываясь в очередную пачку однотипных листов. — Та хоть формулы считала, как машина. А я?

Анализировать любит Варя. А у меня мозг на пятнадцатой странице уже требует печеньку и подушку.

Но нет. Видимо, отец решил, что я гений дедукции. Или просто троллил меня напоследок.

Желание сдаться проскакивает. Но вместе с ним поднимается и другое. Жаркое, злобное.

Докопаться. Узнать. Дожать. Потому что если он правда что-то оставил — то я вытащу это.

— Если б я хотела что-то спрятать… — бормочу, глядя вдаль. — Где бы я это спрятала?

Поворачиваюсь. Иду. Медленно, но решительно. К самому концу склада.

Туда, где лампы мигают уже лениво. Где пыль лежит толще. Где охранники даже не заходят — потому что туда идти лень.

Потому что, если ты что-то хочешь спрятать от случайного взгляда — ты прячешь в самом мрачном углу.

Столько документов проверить — это с ума сойти. Пока дойдёшь до конца, то мозг уже умрёт.

Мозг не может анализировать бесконечно. Он отказывается. Он путается, ленится, теряет бдительность.

— Господа, — бросаю через плечо. — Просмотрите и те ящики, что ближе к выходу. Всё, что логистика — сразу в сторону. Только не перепутайте.

Амбалы молча кивают и расходятся по складу. Один уже срезает скобы, другой аккуратно достаёт папки, как будто там не пыль, а фарфор с гранатами.

Эх, ну есть же плюсы!

Моё маленькое царство с бумажными солдатиками. Кто бы мог подумать, что мне просто надо было оказаться в криминальной заднице, чтобы я почувствовала, как это — быть начальником.

Если так пойдёт дальше — я через неделю начну запускать судебную реформу и обклею весь склад своими меморандумами.

Мои пальцы замирают на краю одной из папок.

Что-то не так. Не цифры. Не маршрут.

Выписка. Не бухгалтерская, а скорее отчёт о переведённых деньгах.

У меня в животе стягивается. Что-то щёлкает в голове. Я тянусь к следующей странице…

Скрип. Резкий. Протяжный.

А потом — грохот двери.

Я вздрагиваю, едва не роняя листы. Оборачиваюсь. И вижу Таира.

Мужчина идёт быстро. Взгляд злобный, волосы чуть растрёпаны.

Я замираю. Сердце пропускает удар. Горло пересыхает.

Он идёт прямиком ко мне. Быстро. Решительно.

— Нашла что-то? — рявкает.

— Может быть, — выдыхаю. — Я пока не уверена, но… У меня есть теория. Всё, что мы находили до этого, повторяется. А остальное… Пока смотрю.

Таир наклоняется, заглядывая в листы. И его лицо оказывается рядом. Слишком близко.

Я чувствую, как его тень ложится на мои руки. Как от него тянет жаром, как будто в воздухе стало меньше кислорода. Его дыхание щекочет висок. Его взгляд скользит по строчкам.

По телу разносится трепет. Настоящий, дикий, как от удара в солнечное сплетение.

Чтобы отвлечься, я судорожно пролистываю дальше. Лист за листом. Пальцы дрожат.

И вдруг… Мои глаза расширяются. Челюсть напрягается. Я чувствую, как кровь отливает от лица.

Потому что передо мной — не просто выписка. Не просто строчка.

Очень, очень опасная запись со знакомым адресом.

Ахаю.

— Что? — Таир тут же ловит мою реакцию. — Что нашла?

— Н-ничего, — лепечу. — Просто… Просто ещё одна запись. О собственности. Столько офисов и недвижки у фирмы… Странно, вот и всё.

Я сглатываю. Не могу вдохнуть. Смотрю в лист — и вижу… Нашу квартиру. Где я жила с мамой.

В записях о покупке.

Ох.

Боже, мама знала? Мама общалась с отцом? Что вообще происходит?!

Глава 13

У меня перед глазами всё дрожит. Лист бумаги кажется тяжёлым, будто я держу не выписку — кирпич.

Наш адрес.

Я вчитываюсь снова. Буква за буквой. Цифра за цифрой. Не может быть совпадения. Это — наша квартира. Тот самый этаж. Тот самый номер.

Я сглатываю — ком не проходит. Губы пересыхают, пальцы леденеют, а в ушах будто хлопает глухой барабан: бух-бух-бух.

Почему? Как? С какой стати?

Если отец купил её — почему мама об этом молчала? Почему я об этом не знала?

А если не он — тогда какого чёрта она в этих бумагах?!

Я не понимаю. Не понимаю. НИ-ЧЕ-ГО.

Это подсказка? Это ошибка? Это вообще правда? Я хватаю следующую страницу, потом ещё одну — но всё в глазах плывёт.

Документы расплываются, будто намокли. Только вот это не вода. Это у меня слёзы в глазах.

— В чём дело? — голос Таира звучит ближе, тише, но резче.

— Ничего! — почти вскрикиваю и резко хватаю другую папку. — Просто… Путаюсь уже в цифрах. Тут всё одно и то же. Проверю ещё парочку, ладно? Вдруг и правда закономерность какая.

Я уже засыпаю себя бумагами. Папки, страницы, списки, выписки. Всё, лишь бы не смотреть на Таира.

Потому что теперь под ударом оказалась не только я, но и моя мама.

Эта несгибаемая, холодно-прекрасная женщина с идеальной осанкой и вечно недовольным взглядом.

Но я всё равно её люблю. Какой бы строгой и надменной она ни была, она моя мама. Я не могу её подставить.

Я мну бумагу в ладони и, стараясь не задохнуться, поднимаю другую папку.

Таир двигается ещё ближе. Я буквально чувствую, как воздух между нами сгущается.

Уши горят. Затылок щекочет. Сердце как белка на кокаине. Мелкие судороги по рёбрам.

— Что это? — Таир спрашивает, указывая именно на ту выписку!

— Это? А это… — бормочу, запинаясь. — Стандартное распределение. Формы собственности, юридические модели… Конкретно тут — фиксация имущества в рамках договорного распределения активов, ну… Хозяйственная деятельность, да! И, в общем, она сопровождается оформлением юридических прав…

Изо рта вылетает несвязный справочник. Как на репите, что когда-то слышала во время лекции.

Слова лезут без остановки. Бессвязные. Бестолковые. О боже, я как булькающий чайник в суде.

— Вот… Это вообще важно…

— Что ты мне здесь втираешь?

Таир резко хватает меня за плечо. Пальцы вжимают ткань. Я вздрагиваю, ойкаю. Хватка мужчины давит на мышцы.

Ощущение, что вот мужчина точно знает те волшебные кнопочки, чтобы отключить человека.

Потому что под кожей вулканы извергаются, прожигая нервные окончания. Двинуться не могу.

Поэтому Таир меня двигает сам. Рывком ставит на ноги, удерживает. Я запрокидываю голову, нервно сглатываю.

Тело замирает. Таир выдёргивает лист из моих пальцев. Сам вчитывается, пробегая взглядом по листу.

Я перестаю дышать. Блин! Нужно было того нотариуса не отпускать. Быстренько собственное завещание накидать.

Господи. Он сейчас поймёт.

Внутри всё дрожит. Пульс скачет, кровь из тела испаряется. Вены леденеют от паники.

Его пальцы, прожигающие моё плечо, сжимаются сильнее с каждой строчкой.

Сколько там не дышать надо, чтобы в обморок грохнуться?

Я трусливо хочу сбежать от реальности! Пусть на моё бессознательное тело рычит, я как-то переживу.

Таир читает. Спокойно, без единого рыка. Глаза бегают по строчкам, в лице ни намёка на удивление. Ни на подозрение.

Каменное. Как будто это список ингредиентов к борщу, а не документ с, возможно, самым взрывоопасным адресом на этой грёбаной планете.

Я сглатываю, слежу. За тем, как дёргается уголок губ, как ресницы чуть моргнули.

Безразличие, выточенное словно из гранита. И, черт, это пугает ещё сильнее.

Таир вдруг приподнимает бровь и усмехается:

— Ну и мусор.

Я на миг даже не понимаю, что произошло. А потом облегчение падает сверху, как душ ледяной.

Меня чуть не трясёт от радости. Он не понял. Он правда не понял.

О Господи.

— Все вон! — рявкает он вдруг, даже не глядя на охрану.

Голоса сзади стихли. Тяжёлый быстрый топот. Скрип двери. Тишина.

Я оборачиваюсь. Они ушли. Мгновенно. Вау, вот это тренировка. Он точно их гоняет!

Но после я понимаю, что в помещении снова только мы вдвоём. И тысяча папок.

И наэлектризованное напряжение, которое бьёт по нервам.

Я замираю. Воздух тяжёлый, будто собрался в груди и не выходит. Жар поднимается к щекам. Спина подёргивается мурашками.

Таир сминает лист, медленно, с хрустом, будто ломает кости. Бумага плюхается на пол, и воздух словно дрожит.

Я ловлю каждое его движение, как на прицеле. А он — каменный. Ни эмоций, ни слов.

Лицо застыло, как у убийцы перед выстрелом. Только глаз дёрнулся. И бровь — медленно поползла вверх.

— Реально… — выдыхает он, голос скрежещет. — Нихуя интересного. Особенно адрес кисы — пиздец какой не интересный.

Моё сердце останавливается. Потом бешено выстреливает в рёбра как снаряд.

Я дёргаюсь, как от удара током, но мужчина сжимает плечо сильнее. Пальцы вонзаются в кожу, и я инстинктивно отступаю.

Ногами упираюсь в огромный деревянный ящик — тупик.

Таир делает шаг вперёд. Нависает. Словно гора. Его рука внезапно с моего плеча. Я резко вдыхаю — будто выныриваю из-под воды.

Радуюсь целую секунду…

Но напрасно.

Пальцы уже на моей шее. Он тянет меня к себе, обхватывая кожу под подбородком. Хватка — безапелляционная. Железная.

Горло перехватывает. Я чувствую, как бешено бьётся пульс — прямо под его пальцами.

— В игры со мной решила играть, Валентина? — цедит. — Учти, я играю без правил. Жёстко. Так, чтобы запомнилось. Хочешь проверить?

Пальцы Таира обводят мою шею со всех сторон. Ощущаются цепью. Мужчина давит не сильно, но властно. Устойчиво.

Так, что одного его жеста достаточно, чтобы я поняла: выхода нет.

Я дрожу. Спина покрывается холодным потом. Во рту становится сухо, язык едва шевелится.

Каждый дюйм тела сознаёт, что Таир властен надо мной прямо сейчас. Полностью.

— Какой адрес? Мой? — охаю притвор. — Правда? Ой, не увидела. Как интересно! Знаешь, у меня вообще зрение плохое. Очень. Я однажды пакет перепутала с кошкой. Три дня кормила. Смешно, да?

Только что-то Таиру не особо смешно. Губы в прямую линию, челюсть сжата.

Ясно.

Таир не любит шутки. Эх, скучно нам будет.

— Как же у тебя с соображалкой херово.

Цедит Таир, его лицо искажается злостью ещё сильнее. Таир смотрит так, будто сейчас хрустнет не только его терпение, но и моя шея.

Я дёргаюсь, бьюсь ногами о ящик. Больно. Деревяшка впивается в кожу, ноги подгибаются, и я заваливаюсь на край ящика.

С глухим шлепком приземляюсь попой прямо на груду папок. Что-то хрустит, а папки расползаются в стороны.

Я оказываюсь сидящей на ящике. А Таир всё так же стоит надо мной. Нависает.

Кажется ещё больше. Шире. Плотнее. И всё во мне трепещет от этого. От его близости. От того, как он смотрит.

Горячие пальцы скользят по моей шее. Медленно. Будто разминает жертву перед тем, как сделать укус.

Он обхватывает мой подбородок. Поднимает моё лицо к себе. Я не дышу.

Таир наклоняется. Давит бедром. Мощно, уверенно. Раздвигает мои ноги, втискивается между ними.

Его тело плотно прижимается. Я будто парализована. Только сердце бьётся так, что взрывы вибрируют в ушах.

Я задыхаюсь от самой мысли, что он так близко. Во всём моём личном пространстве, которое теперь принадлежит ему.

Мужчина давит пальцем на мою нижнюю губу. Оттягивает её. Искры пульсируют.

Я шумно сглатываю. Я чувствую его дыхание — горячее, плотное.

— Губы у тебя, — хрипло рычит он. — Сочные. Рабочие. Знаешь, сколько ты ими можешь сделать, если перестанешь трындеть?

Я вспыхиваю, краснею до ушей. Пылает всё внутри, даже те клеточки, о которых я даже не подозревала.

Внизу живота скручиваются тугие узелки, пережимающие нервы.

Таир сейчас поцелует меня?! Не может быть! Он говорил, что не заинтересован.

Или да?

Я не дышу. Лишь смотрю в его глаза. Секунда растягивается в вечность, кожа покрывается болезненными мурашками от ожидания.

Воздух вибрирует, как перед грозой, и я чувствую — точно поцелует!

Внутри всё горит. Паника подступает к горлу. Таир молчит. Смотрит в упор. А потом — хищно ухмыляется.

— Рот свой не по назначению используешь, — выдыхает, опуская взгляд на мои губы. — Пиздишь, а должна — ублажать.

Я вспыхиваю. Смущение становится адски болезненным, щёки болят, словно от пощёчины.

— Ты… — задыхаюсь от возмущения.

— Молчи, — роняет он. — Лучше работай языком по делу. Скоро пригодится, когда я тебя другим отдам.

— Что ты… Что ты имеешь в виду?

— Дохера ты проблем доставляешь, Валентина. Постоянно. Я тебя терплю. До поры. Но моё терпение не вечное. Устану — и отдам. Тем, кто по-другому воспитывать будет. Им не надо, чтоб ты думала, выёбывалась, борзела. Им надо, чтоб ты работала. Ртом, телом. По команде. Без звука. Хочешь?

Я зажмуриваюсь. Сглатываю. Мир плывёт. Ноги будто ватные, руки трясёт.

— Значит, мы друг друга поняли, — Таир воспринимает моё молчание правильно. — Или мне по-другому объяснять?

— Поняла… — выдыхаю. — Ты мерзавец. Ты только и умеешь, что угрожать. Пугать. Так нельзя.

— А ты мне доставляешь проблемы. Тоже, знаешь, приятного мало. Хочешь нормально жить — подчиняйся мне.

Фыркаю про себя. Подчиняться. Ну конечно. Ещё и гимн ему утром петь? На коленях?

Громила необразованный. Ишь ты, приказы отдаёт. Прям Наполеон! Ну, или два, учитывая габариты Таира.

Мужчина наконец-то отступает, и в грудь моментально врывается кислород.

Я шумно втягиваю воздух, спрыгиваю с ящика и машинально обнимаю себя за плечи, будто пытаюсь собрать себя в кучку.

— Что ты знаешь про эту квартиру? — резко спрашивает Таир.

— Н-ничего, — лепечу. Его брови сдвигаются. — Правда. Я не вру. Она всегда была нашей. Сколько себя помню. Мама говорила — это наш дом. Я… Ну, я не спрашивала. Не спрашивала, как покупала.

— Значит, поедем к твоей маме. Поговорим. Посмотрим, что скажет.

— Что? Зачем?! Что ты ей скажешь?!

Таир широко улыбается. Точнее, криво усмехается. Его черты лица разглаживаются в этот момент, становятся спокойным.

Красивый, засранец. Вот зачем его природа таким сделала, а характер такой ужасный?

— Ты же хотела одобрение матери? — поддевает Таир. — Выцарапала целый пункт в бумажке своей. Вот, поедем. Познакомлюсь с тёщей.

— НЕТ! — вырывается у меня, слишком резко. — То есть…Ну… Можно же как-то… По-другому…

Моя мама — это не женщина. Это бульдозер. Страшный. С занесённой указкой и взглядом, пронзающим насквозь.

Ужас такой накрывает, что я согласна с Таиром остаться. Ну, в кроватке с ним даже, черт. Ладно, потерплю.

Я вообще резко терпеливой становлюсь. Всё лучше, чем вернуться домой и сообщить, что этот громила — мой жених!

— А такой вопрос есть, — я прищуриваюсь. — Если ты вдруг пострадаешь или исчезнешь… А защита останется? Как тогда? Ну, так, гипотетически. Вдруг тебя кто-то под слоем хлорки похоронит.

Таир вскидывает бровь. И даже не удосуживает меня ответом. Я сглатываю, поджимаю губы.

Ну что ж. Возможно, пора искать нового защитника. И психотерапевта.

Потому что если Таир заикнётся маме про брак — да помоги ему господь. Я за него даже помолюсь.

Моя мама бывает беспощадной.

Глава 14

Таир идёт быстро, размашисто. А я семеню за ним, как мышонок за медведем, прижимая к себе документы.

— Таир, ну правда, может не надо? — уточняю с надеждой. — Знакомство с моей мамой — это плохая идея. Очень плохая. У меня были и получше, и они все заканчивались провалом. А это — просто катастрофа!

Мужчина не отвечает. Вообще. Даже не оборачивается. И вот это его царское молчание бесит хуже любых угроз.

Он не понимает, какой капец его ждёт! И я же буду соучастницей за то, что не предотвратила преступление.

А мама точно мирно всё не решит.

И ладно Таир, его не жалко. Прикопаем тихонько в саду под яблоней, и ничего страшного.

Но ведь потом лопатой и мне достанется от мамы. А я себя люблю!

Я умирать не хочу.

— Ну ты представь, — продолжаю, почти бегу. Какого черта этот громила такой высокий и быстрый? — Она предложит тебе чай, а ты согласишься. Но это приманка! Она будет тебя пытать чайником! У неё аллергия на мужчин. Особенно на высоких, наглых, с татуировками… Ну, на тебя.

Таир открывает дверцу внедорожника. Садится медленно, даже не удостаивая меня ответов.

Ну что за мудак?! Я остаюсь стоять у машины, потерянная и не знающая, что будет дальше.

— Ну хоть подумай, а? — шепчу, уже в отчаянии. — Мы же можем… Я не знаю, написать ей письмо? Рассказать всё по телефону! Ты ей точно понравишься. Но только заочно. И я сама её расспрошу. Она ответит, честно!

Он смотрит на меня. Выгибает бровь. Я сглатываю, в животе всё сжимается от этого взгляда.

— У тебя всё ещё три варианта, кис, — говорит он спокойно, без угрозы, но с таким нажимом, что мурашки танцуют чечётку по позвоночнику. — Уверена, что хочешь дальше спорить?

Какие ещё три варианта? Ничего не понимаю. Это сбивает с толку, в голове — ошибка, соединение прервано.

Таир лениво скользит по мне взглядом и, конечно, делает это с видом человека, которому абсолютно лень всё объяснять.

— Салон. Багажник. Или с моими пацанами. Выбирай.

Я хлопаю глазами. До меня начинает постепенно доходить. Он не шутит. Он, зараза, опять про транспортировку говорит!

С ним в салоне, без сознания в его багажнике или с его озабоченными идиотами!

Я возмущённо открываю рот. Потом захлопываю. Потом снова открываю.

Я рычу, громко топая по асфальту. Обхожу машину, садясь в салон рядом с мужчиной.

У меня дым из ушей. Я хлопаю дверцей машины с такой силой, что, кажется, вся эта чёрная зверюга под нами вздрагивает.

Но, естественно, главный демон не реагирует. Только, может быть, уголком губ снова дёрнулся. Мерзавец!

— Хорошая девочка. Всё же есть мозги. Иногда.

Водитель усаживается спереди, машина трогается. Я сжимаюсь в кресле, обнимая себя за плечи.

Несколько минут едем в тишине. Я закусываю губу. Обдумываю свои варианты. План Б. Или Ц. Или хоть какой-то!

Притвориться, что у меня припадок. Или бешенство. На ходу в окошко выпрыгнуть?

Как раз мимо реки проезжаем.

— Давай завтра обсудим, а? — выдыхаю с отчаянной надеждой. — С утра, как раз голова свежая будет, и ты трезвым взглядом на всё посмотришь. Ну, вдруг решишь, что знакомиться с моей мамой — это не лучший способ умереть? Я тебе кофе сварю, омлет пожарю, и мы спокойно обсудим, как тебе лучше исчезнуть из моей жизни.

Улыбаюсь. Такой нервной, трясущейся улыбкой, как будто мне только что выдали приговор, а я надеюсь, что судья сейчас передумает.

— С утра, — кивает Таир. — С утра мы уже знакомиться будем.

— Что? В смысле?!

— Мы уже едем к твоей матери. Как раз утром прямиком к ней и отправимся.

— Так быстро?

Прямо вот так? Без шанса на побег? Без последнего ужина?! Даже у приговорённых к смерти есть шанс!

А у меня его только жестоко отобрали.

— У меня времени мало, Валентина, — голос Таира становится жёстким. — Я не собираюсь тянуть кота за яйца, пока всё это дерьмо вокруг разваливается. И чем быстрее мы всё узнаем, тем лучше. Мне надо понимать, кто врёт, кто правду говорит, и почему у твоей семьи в шкафу кладбище скелетов.

— Нет! — восклицаю я. — Нет-нет-нет, сейчас нельзя. Нельзя!

— Почему же?

— Ну… Во-первых, у мамы может быть день чистки ковра. Или, может, она в настроении кого-нибудь морально уничтожить. А, поверь, настроение у неё часто именно такое. А во-вторых… — я хватаю себя за волосы и отчаянно смотрю на отражение в окне машины. — Посмотри на меня. Ты правда хочешь явиться с невестой, которая выглядит, как будто её вытряхнули из стиральной машинки?!

— Харе задвигать мне, кис.

— Я правду говорю! Мама не одобрит брак, если её дочь будет выглядеть как чучело. А я — чучело!

— Значит, заедем в магазин.

Таир называет водителю адрес, и на этом наш разговор окончен. Мужчина демонстрирует это, набирая кого-то.

Я внутри стону. Блин. Он непробиваемый. Как глухая бетонная стена. Ни уцепиться, ни пролезть, ни прокопать.

Я из кожи вон лезу, придумываю аргументы, стратегии, а этот… Кондрат Иванович Глухомордый — даже не реагирует.

Скрещиваю руки на груди, демонстративно. Поворачиваюсь к окну. Улицы уже вечерние, освещённые витринами и фонарями, но в воздухе всё равно пахнет пробками и спешкой.

Мы въезжаем в центр, где всё ярче, шумнее и медленнее. А ещё многие магазины уже закрываются.

Может, мы не успеем? Вот это было бы круто. Не спасение, конечно, но хоть отсрочка.

Перед смертью не надышишься, но, может, хотя бы попросишь капельку увлажняющего крема с SPF, чтобы в аду не шелушиться?

Подъезжаем. Магазин кажется тёмным. Витрина — без света. Я замираю. О, да. Спасибо, Господи. Я знала, что ты существуешь!

Но Таира, конечно, закрытая дверь не смущает.

Он выходит из машины с той ленивой, уверенной походкой. Достаёт телефон, что-то набирает. Дверь машины с его стороны тихо хлопает.

Водитель открывает и мою.

— Серьёзно? — бурчу я, вылезая. — А если я не хочу выходить?

Он только пожимает плечами. Мол, можете не хотеть, мадам. Но вас всё равно отволокут.

Я иду за Таиром. Без сопротивления. Просто потому, что уверена: если я останусь на месте, он вернётся, перекинет через плечо и унесёт.

Мы едва подходим, как внутри магазина вдруг загорается свет. Таир даже не доходит до дверей, а стеклянные створки уже летят в стороны.

— Добрый вечер, господин Исмаилов! — радостно выкрикивает молоденькая девушка в строгом чёрном платье.

Она кланяется, будто перед султаном. Честно, если бы не каблуки — присела бы в реверансе.

Они идут — я за ними, будто невидимая тень. Смотрю по сторонам. Шоурум небольшой, камерный.

Всё обито мягким светом, зеркала в тонких золотых рамах, какие-то живые орхидеи в стеклянных вазах. Аромат — тонкий, будто флёр дорогого парфюма с намёком на власть и трату.

На вешалках платья, точнее, произведения искусства. От-кутюр. С пометками, от которых у меня сжимается желудок.

В голове щёлкает калькулятор, мне становится плохо. У меня тоже семья не бедная, но это…

Это — годовой бюджет какой-то страны на вешалках.

А Таир себя чувствует, как будто он сюда каждый день заходит. Вместо кофе по утрам себя покупочками балует.

Это вообще нечестно! Почему у таких, как он, деньги, власть и влияние? Деньги должны доставаться честным и хорошим людям.

— Если нужно обновить гардероб — мы всё организуем, — щебечет одна.

— Сориентируемся по цветотипу, стилю и актуальности случая, — улыбается вторая и стреляют глазками. — Чего вы хотите?

Обступили со всех сторон, едва не прижимаются. Длинные наращенные ресницы хлопают, грудь едва не вываливается из платья.

— Для неё нужно, — мужчина указывает на меня пальцем, словно на вещь.

У консультанток загораются глаза. Как у ворон, заметивших блестяшку. Они синхронно кивают, как будто тренировались заранее:

— Конечно, господин Исмаилов.

Меня обжигает их взгляд. Будто раздели уже. И обсуждают, с какой стороны начать ломать.

— Мне нужно, чтобы она выглядела дорого, — говорит Таир. — Солидно. Скромно. Чтобы выглядела как женщина, достойная меня.

— Конечно, — льстиво говорит одна из гарпий, и тут же указывает куда-то в сторону. — Там частные комнаты. Мы всё принесём.

Словно в дурном сне я ковыляю в указанном направлении. Чувствую, как каждая клеточка моего тела сопротивляется. Хочу исчезнуть.

— Пока она там… — полушёпотом произносит одна, но как будто специально громко. — Я могу составить вам компанию. Наверное, устали? Я могу предложить разрядку. Ну, как обычно.

Я оборачиваюсь, когда девушка демонстративно проводит языком по губам.

Фу.

Он меня в свой бордель притащил?!

Глава 15

У меня внутри всё сжимается. Брови взлетают сами по себе, лицо искажается в отвращении, а желудок неприятно скручивает.

А вдруг он сейчас останется? С ней? А я, значит, пошла, переодевайся, Валентина, примеряй себе платьишки, пока господин Исмаилов развлекается с местной штатной…

Эскортницей в униформе?!

Я скрываюсь за дверью, хлопая ею чуть сильнее, чем следовало бы. Убираюсь подальше от этого извращения.

Меня колотит.

Помещение, конечно, шикарное. Всё в мягком, приглушённом свете.

Небольшая люксовая примерочная: по бокам — вешалки с золотыми стойками, в центре — диван, широкий, массивный, с обивкой, от которой веет дорогим бархатом. Стоит, наверное, как моя почка.

А в углу — ограждённая раздевалка со шторкой цвета шампанского, толстой, как занавес в театре.

Что-то трогать я вообще не рискую. А вдруг тут только что кто-то «обсуждал ткани» с клиентом?

Или Таира «ублажали» в перерывах между фуршетами, а теперь вот — давай, Валентина, раздевайся, не стесняйся.

Меня передёргивает. Я скрещиваю руки на груди, не зная, куда себя деть.

Дверь открывается, и я вздрагиваю. В комнату входит одна из консультанток. Та самая, кажется. Или нет? Да какая разница.

В руках у неё — несколько вешалок с платьями. Шик, блеск, лейблы.

— Это пока базовые фасоны, — говорит она отстранённо, с профессиональной вежливостью. — Чтобы определить размер и подходящий силуэт. Потом принесём остальное.

— Спасибо, — бросаю взгляд на её бейджик. — Мария.

Она вежливо улыбается в ответ, заходит внутрь с вешалками, ловко расправляет платья, развешивает на стойке. И после тихо уходит.

Я медленно захожу в примерочную, задёргиваю тяжёлую шторку. Фыркаю недовольно, увидев своё отражение.

Взлохмаченная, бледноватая. На кончиках где-то пыль даже осталась после того склада! И платье моё, на фоне всего этого, выглядит просто и убого.

Обычно меня такое не волнует. Но сейчас почему-то тянет под кожей. Словно меня укололи сильно.

Мрачно смотрю на одежду. Пальцы касаются чёрного платья — струящееся, с открытой спиной, тонкими бретелями и разрезом до бедра.

Глаза округляются. Я ожидала мешковатый мешок. Какой-то подставы со стороны этих гарпий.

А это… Это красиво. Откровенно. Смело. Как будто выбирали не просто для галочки, а будто кто-то реально прикидывал — что подчеркнёт талию, как пойдёт цвет глазам.

Немного ошарашенная, поворачиваюсь к зеркалу. Подношу платье к себе, смотрю на отражение.

И понимаю — работу здесь знают.

Это я сама завелась с пол-оборота. Как дура. Везде подвох вижу, всем не доверяю. Хотя при чём тут эти девочки? Они просто консультанты.

Это же не они меня похищали, не они угрожали, не они лапали за шею, раздвигая ноги, как будто я не человек, а собственность.

Это всё Таир. Его проклятая аура. И стресс. Конечно, стресс. Сделали из меня истеричную глупышку.

Скидываю своё платье, вешая на крючок рядом с другими. А после аккуратно натягиваю чёрное.

Ткань приятно холодит кожу, шёлк скользит по коже. Кажется идеальным нарядом.

Пока я не понимаю, что не могу застегнуть платье. Оно немного не сходится.

— Всё в порядке? — раздаётся голос Марии.

— Да… Нет. Я не могу застегнуть.

— Сейчас помогу.

Дверь приоткрывается, и в примерочную влетает аромат духов и высокомерия.

— Ох, ну да, ошиблась. Это стандартный размер. Видимо, вам нужна одежда побольше. Просто грудь маленькая — подумала, влезете, — комментирует Мария.

Я в ступоре.

Что?!

У меня маленькая грудь, а сама я — толстая?!

А ну стоять, гражданка «эксперт по бюстам»! Я тебе сейчас расскажу, что и кому нужно!

Устрою показательный процесс!

Я ещё секунду назад винила себя, что слишком подозрительна. А она вот — вонзила шпильку с точностью нотариального удара.

Р-р-р.

Нет, просто так я это не оставлю. Как говорил Иваныч, наш преподаватель: «Даже если у вас нет аргумента — есть интонация».

Вот интонацией и будем давить, раз других способов не осталось.

Я вздёргиваю подбородок. Расправляю плечи. Улыбаюсь. Так как мама учила: мягко, но с огоньком.

— Знаете, Мария, — говорю, шагнув ближе. — Господин Исмаилов — давний хороший знакомый моей семьи. И как раз идут переговоры между семьями о нашем браке, — ну, почти правда! — Он так хвалил это место… Упоминал, насколько тут высокий уровень сервиса. М-м… — я делаю вид, что задумалась. — Но, возможно, стоит посоветовать ему другое заведение. Где консультанты чуть внимательнее к клиенткам. И менее вольны в суждениях. Раз так плохо угождают госпоже Исмаиловой.

Мария моргает. Глаза распахиваются, будто ей сейчас вены подрежут за недосказанное.

Краснеет резко, почти до ушей, и начинает пятиться назад.

— Конечно! Я сейчас! Простите, пожалуйста, это… Я… — лепечет, хватает платья, ещё раз извиняется и вылетает из примерочной, хлопнув дверью.

Я выдыхаю. Улыбаюсь с наслаждением. Ну и ладно. Я не люблю быть стервой, но у нас в роду женщины зубами грецкие орехи лущат. Мама бы одобрила.

И да, я соврала. Ну, не совсем. А что? Таир же настаивает на этом нелепом браке!

Вот, я соответствую.

Довольная, я прислоняюсь к стене, ожидая, когда мне принесут другие платья. Но проходит несколько минут, а вокруг тишина.

Я морщусь. Где Мария? Вроде обещала быстро. Выйти и поторопить?

Ой. А моё платье где?! Его, пусть мятое и грязное, она забрала с кипой других вещей.

Чтоб тебя!

— Эй! Есть кто?! — зову.

Никакого ответа. Но я не собираюсь торчать здесь в ожидании. Кто знает, может, она упала в обморок от стыда? Или, наоборот, побежала жаловаться?

Отодвигаю шторку. Вдруг Мария всё же принесла вещи и повесила их? Молча, чтобы больше со мной не говорить.

Но на стойках ничего нет. А вот в дверном проёме…

Я вздрагиваю, заметив Таира. Он стоит, прислонившись плечом к косяку двери. В одной руке — телефон, в другой — пачка сигарет.

Смотрит на меня. Веки чуть прищурены, брови нависают, губы чуть поджаты.

Взгляд плавно скользит по моим изгибам, оставляя пылающий шлейф.

Он словно оценивает меня. И ни капли этого не скрывает.

А я чувствую, как колени дрожат. Становится душно и горячо.

Черт-черт-черт.

Почему он так смотрит?!

Эй-эй, а почему он шагать в мою сторону начал?

Жаром накрывает с головой. Становится душно, тесно в собственной коже. Господи, почему именно сейчас я в этом чёртовом полупрозрачном бельё, а не хотя бы в бронежилете и пижаме бабушки?!

Я нервно отступаю на шаг. Воздуха не хватает. Я глотаю его жадно, как рыба, выброшенная на сушу.

Таир надвигается — медленно, тяжело. Кажется, даже пол под ним дрожит.

— Я… Я консультантку жду, ага, — бормочу я. — И вообще… О! Наряды! Вот, принесли! Вон же!

Слава тебе, Мария. Всё-таки не самоубийца. Вещи висят на вешалках — красиво, дорого, идеально развешено, всё как надо.

Я кидаюсь к ним, как к спасательному кругу, прижимаюсь к стойке, будто она может меня защитить.

Но Таир, зараза, не отстаёт.

— Не надо тут стоять! — срываюсь я. — Это же… Личное пространство! Пожди меня в зале, а?

— Я плачу, — бросает он жёстко. — И хочу убедиться, что ты будешь выглядеть нормально. А не как чучело.

Хватаю первое попавшееся платье — жёлтое, обтягивающее, конечно же, с вырезом — и сжимаю в руках.

— Хорошо, тогда я пойду в примерочную!

— Нет, — отрезает мгновенно.

— В смысле — «нет»?

Он на шоу пришёл или что?! На бесплатный стриптиз рассчитывает? Ему там даже консультантки отказали — и теперь мне отрабатывать?!

Я вскипаю. Какой же он мерзавец! Ну конечно. Все женщины вокруг для него — функции.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Внутри всё кипит. Я не знаю, что сильнее: стыд, злость или желание ударить его этой стойкой.

— Не буду! — я вскрикиваю, прижимая платье к груди, словно щит.

Жар охватывает меня с головы до пят. Щёки горят, будто я поджарилась в собственном стыде.

Таир смотрит спокойно, лениво, как будто я не закатываю тут скандал, а просто булькаю от возмущения в аквариуме.

И, естественно, плевать ему на все мои возражения.

— Будешь, — отвечает спокойно. — Я имею право смотреть на будущую госпожу Исмаилову. Разве нет?

Ох.

Я краснею, ощущая, как жар аж до ключиц спускает. Ну ты и предательница, Мария!

Уже всё рассказала?

Таир же только усмехается. Скользит взглядом по мне так нагло, словно видит насквозь.

— Разве не так ты представилась? — мужчина вскидывает бровь. — Имя отрабатывать нужно, кис.

— Это… Ты же сам так говорил! Ты сам хотел к маме поехать, сам на свадьбе настаивал! Я ничего нового не сказала! — выпаливаю с такой интонацией, будто защищаюсь на экзамене по уголовному праву.

Таир не двигается. Но его глаза щурятся. Как у хищника. Я буквально вижу, как он выносит вердикт.

— Устное соглашение было? — выдыхаю. — Почти было. Так что я только правду сказала.

Таир ухмыляется. Плавно, медленно. Это ухмылка, от которой подкашиваются ноги. Она нехорошая. От неё хочется сбежать.

Но я уже практически смирилась с тем, что от Исмаилова не сбежать. Он настигает всегда.

И сейчас тоже делает шаг ко мне. Тормозит вплотную, нависая. И тело мгновенно парализует.

— Ты… Не смей… — начинаю шептать, но Таир не слушает.

Он тянется к платью в моих руках. Я рефлекторно хватаюсь крепче, но мужчина рывком выдёргивает ткань.

Платье срывается, летит через комнату и падает… Прямо на пол.

Вот же блин!

На полу лежит платье, стоимостью как моя почка. Или три! У меня столько нет, поэтому ещё и печенью возьмут.

— Ты изверг. Людей мучаешь и одежду, — хмыкаю недовольно. — Чего ты вообще хочешь?

Таир медленно поднимает бровь, чуть склоняет голову. Его глаза скользят по мне, по плечам, по оголённой ключице, ниже…

Я невольно прикрываюсь руками.

— Жёлтый мне не нравится, — произносит он небрежно. — Госпожа Исмаилова, — растягивает собственную фамилию. — В таком ходить не будет.

— Тогда я… Тогда другой возьму. Без разницы.

Но не успеваю отойти, как его рука ложится на мою талию. Плотно. Жёстко. Как будто он вдавливает пальцы в кожу.

Его кожа горячая, как раскалённый металл. От одного прикосновения по спине прокатывается волна жара. Ноги становятся ватными.

Таир наклоняется. Его грудь почти касается моей. Запах обжигающий. Дыхание щекочет кожу. Глаза в глаза.

— У нас ведь… Соглашение, — выдыхаю я почти шёпотом. Молюсь, чтобы это его остановило. — Ты обещал не трогать меня. Просто фиктивный брак.

— Разве? — Таир скалится. Его взгляд становится опасным, будто он развлекается. — Вроде ты хотела подождать. Обдумать. А значит, и условия пока не действуют. Не так ли?

Меня пронзает паника. Острая, липкая. Я сжимаюсь изнутри, а сердце грохочет в груди так, будто вот-вот вырвется. Но вместе с тем…

Вместе с этим ужасом приходит вибрирующая дрожь, сворачивающуюся клубком внизу живота.

Взгляд мужчины снова ловит мой, и в этот момент мир замирает. Я чувствую, как моё дыхание становится поверхностным. Лёгкие отказываются работать.

Лицо Таира приближается.

Он сейчас…

Он сейчас поцелует меня?!

Глава 16

Моё сердце резко ускоряется, каждый удар становится похожим на взрыв фейерверка, разрывающегося где-то глубоко в груди.

В ушах грохочет так сильно, что я почти ничего не слышу. Перед глазами всё плывёт, как будто я стою на самом краю обрыва, и всё, что держит меня — это один тонкий, невидимый трос.

От кончиков пальцев ног до макушки прокатываются горячие волны, оставляя после себя дрожь и почти болезненное ожидание.

И самое страшное — я не знаю, чего именно жду. Его поцелуя? Его отступления? Или чтобы всё это просто закончилось?

Жар поднимается вверх по шее, захватывая подбородок, щёки, глаза.

Лицо горит так сильно, словно я час пролежала на солнцепёке, а дыхание сбивается, превращаясь в хаотичные, едва уловимые вдохи.

Таир смотрит на меня внимательно, словно ловит каждое моё движение, каждую мою реакцию.

Его губы почти касаются моих. Почти, но не до конца — и эта едва ощутимая дистанция сводит меня с ума.

Я сглатываю судорожно. Таир замечает это, и его губы растягиваются в лёгкой, довольной ухмылке.

Его хватка на моей талии становится ещё сильнее, почти болезненной. От этого прикосновения по позвоночнику бегут электрические импульсы.

Воздух между нами становится вязким, тяжёлым, пропитанным ожиданием, как перед грозой, когда небо вот-вот разорвётся на части.

— Дрожишь, киса, — его голос звучит тихо, хрипло.

Он говорит, и его губы едва касаются моих — прикосновение такое лёгкое, словно крылья бабочки, и вместе с тем настолько обжигающее, что по коже будто проходит пламя.

Нервы вспыхивают, тело напрягается до предела, мышцы ног подкашиваются, а внутри вспыхивает жар, сильный и неконтролируемый.

От этого прикосновения я чувствую, как мир вокруг меня начинает растворяться, как исчезают все мысли, остаётся только это безумное, горячее ощущение его близости.

Ещё миллиметр, и всё будет непоправимо.

Я практически ломаюсь под этим невыносимым давлением, когда Таир внезапно отстраняется.

Холодный воздух ударяет в лицо, словно пощёчина, и я судорожно втягиваю воздух.

Реальность возвращается быстро, резко, болезненно, и я не сразу понимаю, что произошло.

Таир стоит чуть поодаль, глядя на меня с выражением самодовольного превосходства.

Холод резко обволакивает тело, словно на меня внезапно обрушился ледяной дождь.

Глотаю воздух судорожно, словно он пропитан каким-то химикатом, который невозможно вдохнуть полностью. Ощущение удушья заставляет меня пошатнуться и схватиться за стойку с одеждой.

Сердце колотится бешено, и во мне медленно начинает зарождаться злость. Она нарастает с каждой секундой, смешиваясь с чувством унижения и беспомощности.

— В следующий раз подумай хорошенько, кис, — произносит Таир голосом, полным скрытой угрозы. — Если хочешь козырять моим именем, придётся платить по счетам.

— Ты думаешь, это смешно? — рычу. — Считаешь, что можешь просто так со мной играть? Что я тебе пешка, которую можно двигать как вздумается?

— Именно, Валентина.

Сукин сын!

Я киплю. Внутри всё пышет, как перегретый чайник, который вот-вот взорвётся, и, чёрт подери, я готова этой струёй пара снести всё к чертям.

Этот ублюдок…

Таир вальяжно направляется к дивану, как будто мы не в примерочной, а в его личных покоях.

Шагает медленно, размеренно, с тем ленивым, хищным достоинством, которое бесит меня до судорог.

Мужчина опускается на диван. Расставляет ноги, закидывает руки на спинку дивана, словно теперь это его чертов гарем.

Улыбка — наглая, самодовольная, будто он только что подписал акт о моей капитуляции.

— Иди, примерь платья, — бросает он лениво. — Я посмотрю.

Я вспыхиваю. Как порох, на который кинули окурок. Жар ненависти мгновенно охватывает полностью, поджаривает внутренности. Кровь стучит в висках. В глазах темнеет.

Он издевается надо мной! Он специально сделал это. Приблизился, разогрел, довёл до точки кипения, а потом — отстранился.

Превратил меня в дрожащую желешку, а теперь играет и наслаждается.

Хочешь играть, Исмаилов? Прекрасно. Я тоже умею играть!

Я вздергиваю подбородок, стираю с лица весь жар одним лишь усилием воли. Моя осанка становится прямее, губы сжимаются в тонкую линию.

Если Таир думает, что я прогнусь под него — пусть подавится своей ухмылкой. Я на юрфак сама поступила! Для меня нет непреодолимых испытаний.

Я покажу ему шоу. Такое, от которого у мужчины сердце остановится.

Если у такого мудака оно вообще есть.

Я хочу его поставить на место. Хочу стереть эту его ухмылку, эту расслабленную позу, этот взгляд хозяина мира. Он думает, что всё просчитал? Что я его собственность, кукла на нитках?

Я резко разворачиваюсь к стойке, хватаю с неё сразу несколько платьев — все самые обтягивающие, самые дерзкие.

Врываюсь в примерочную. Почти задёргиваю шторку, но прежде чем скрыться — я поворачиваюсь и бросаю ему улыбку. Обворожительную. Хищную.

С таким же выражением, с каким змея, наверное, смотрит на жертву.

И только оказавшись отрезанной от его взгляда — я выдыхаю.

Прислоняюсь к стене лбом. Колени предательски подгибаются. Внутри всё пульсирует.

Тело дрожит, никак не могу избавиться от остаточных ощущений. Фантомного тепла на коже.

Я сползаю на пуфик, цепляюсь за край ладонями. Ноги гудят. Под сердцем вибрирует что-то странное. Слишком горячее.

Обида гложет. Эта его игра — она несправедлива. Он делает, что хочет, когда хочет. Приходит, уходит, прикасается — и не даёт ни контроля, ни спасения.

Желание проучить его разгорается, вибрирует внутри, как импульс. Становится всё сильнее.

Я задерживаю дыхание. В груди словно застрял тяжёлый камень, который не даёт вдохнуть.

Собраться. Нужно собраться.

«Никогда не работайте на эмоциях!»— гремит в голове голос Иваныча.

Наш препод, великовозрастный юрист со стержнем, как у танка, всегда повторял:

— У хорошего юриста нет ни эмоций, ни сердца.

Он всегда так вдохновляюще начинал лекции…

— Вы — кровожадные, холодные машины. Машины, а не истерички! Втянули сопли.

Следуя его заветам, я собираю себя по крупицам. Медленно выдыхаю, переводя взгляд на платья.

Перебираю одно за другим. Красивое… Красивее… Похотливо-восхитительное…

О.

Вот оно.

Быстро натягиваю на себя, наслаждаясь прохладной тканью. Словно остужает кожу.

Платье в пол. Тёмно-синее, подчёркивающее мои глаза. Ткань облегает так, что любой вдох грозит показать то, за что на мне точно будут обязаны жениться.

Вырез на груди — не просто откровенный. Он военный преступник. С таким можно сразу на исповедь за все грехи.

Вырез тянется до солнечного сплетения, едва приоткрывая грудь. Будоража фантазию.

Идеально!

Я приглаживаю волосы, стараясь создать хоть подобие причёски. В зеркале тренирую соблазнительную улыбку.

Внутри всё бурлит. Волнение — острое, пикантное. Жар пробегает по коже. Я не актриса. Но я юрист. А значит, умею держать лицо.

Я отдёргиваю шторку и делаю шаг в комнату. Я буквально чувствую взгляд Таира в ту же секунду.

Ощущаю на коже, как раскалённый прожектор. Таир даже не пытается скрыть интереса.

Смотрит откровенно и прямо, вызывая желание сбежать.

— У меня… — говорю спокойно, хотя голос чуть хрипит от напряжения. — Не выходит застегнуть молнию. Это платье… Оно предназначено для женщин, у которых есть мужчина, чтобы помог.

Я иду к нему, плавно двигаю бёдрами. Стараюсь парить. Вот уж где советы мамочки пригодились. Не зря она меня третировала.

Походка получается лёгкой, но сексуальной. Останавливаюсь в шаге от мужчины.

Каскад волос падает вперёд, и я ловко провожу пальцами по ключице, убирая прядь за ухо.

Движение нарочито медленное. Плавное. Я знаю, что он смотрит. И я хочу, чтобы он видел.

— Поможешь, Таир? — хлопаю ресницами.

Я не жду ответа, поворачиваюсь к нему спиной. Как будто я не в полубессознательном состоянии от его взгляда, а уверенная роковая женщина, которая знает чего хочет.

Я слышу, как он двигается, поднимаясь с дивана. Тишина вокруг будто пружинит.

Прикосновение мужчины бьёт разрядом. Его пальцы касаются моего загривка.

Я резко вдыхаю, будто меня ударили. Взгляд плывёт. Колени предательски подгибаются.

Таир ведёт пальцами вниз вдоль позвоночника. Каждый миллиметр — покрывается невидимыми ожогами.

Трепет усиливается внизу живота. Горячий, пульсирующий. Я сглатываю.

Исмаилов играет со мной.

Сволочь знает, что делает. Нажимает на нужные точки, запускает реакции, желая довести меня до приступа.

Надо что-то делать. Срочно. Пока я не растеклась по полу в форме лужи, стонущей лужи с глазами.

Я чуть подаюсь назад. Медленно. Плавно. И… Врезаюсь прямо ягодицами в его пах.

Ой?

Ощущение — как ток. Как будто вся я наткнулась на генератор. Он горячий. Жёсткий. Пульс трепещет где-то в ушах и между ног одновременно.

Я прижимаюсь чуть сильнее, стараясь не обращать внимания на то, что Таир уж слишком твёрдый везде.

Чувствую, как напрягается тело мужчины. В каждую мышцу будто влили бетон. Он перестаёт дышать. И я тоже.

Вот та грань, которую переступать не нужно.

— Ой, — выдыхаю я. Голос — тонкий, дрожащий. — Током бьёшься…

И медленно отстраняюсь. Так, чтобы проехаться по нему ещё раз. И тут же глотаю все звуки, когда пальцы Таира снова задевают обнажённую кожу.

Он застёгивает молнию, не прекращая поглаживать мою спину. Пальцы доходят до шеи, замирая.

У меня сердце заклинивает. Просто отказывается работать. Обещает петицию написать и засудить глупую владелицу.

Я отхожу на ша, поворачиваясь лицом к мужчине. Внимательно слежу за каждым его движением.

— Ну? — спрашиваю, выгибая чуть бедро, поднимая подбородок. — Как тебе?

— Нет, — почти рычанием отвечает. — Моя жена не будет светить сиськами перед всеми.

Внутри у меня щёлкает. Вспышка обиды, растерянности. Но я… Я не показываю. Я играю дальше.

— Почему? — улыбаюсь, мягко, вызывающе. — Хорошие ведь. Разве нет?

Мой голос дрожит на последнем слове. Неуверенность пробивается сквозь иронию. Но я всё равно укладываю ладонь на ключицу.

Веду пальцем вниз, вдоль выреза. Между грудей. Лишь подчёркивая свои достоинства.

Как бы ни пыталась игнорировать, взгляд Таира я замечаю. Как скользит следом за моими пальцами, отслеживая.

Мышцы на его лице напрягаются. По щеке идёт волна, так сильно он сжимает челюсть.

Он сдерживается. Из последних сил. Черт!

И именно от этого у меня внутри всё сжимается в ком. Я дрожу. Сильнее, чем когда он трогал. Сильнее, чем когда угрожал.

Потому что я играю с огнём. И чувствую — дрова уже подложены.

— Я понять не могу, — цедит Таир, его кадык дёргается в нетерпении. — Ты либо хочешь, чтобы я выебал тебя прямо на этом диване…

— Я не…

— …Либо предпочитаешь грубый трах у стены. Что именно тебя интересует?

Ой-ой.

Я нарвалась, да?

Глава 17

Моё сердце делает кульбит, потом ещё один. Пульс резко взлетает, будто меня топят в кипятке.

Таир смотрит, и я буквально чувствую, как воздух плавится. Его голос хриплый, с хищной интонацией, и от него хочется одновременно сбежать и…

Никаких «и»! Ясно вам?!

Почему? Почему, когда он рядом, у меня всё внутри стягивает, ломает, трепещет, будто он — ходячая молния, а я — в грозовом поле без громоотвода?!

Да, он красавчик. Да, у него энергетика такая, что в радиусе километра у женщин начинается гормональная буря.

Но, блин, я не школьница, чтоб вестись на татуировки и доминантные фразы!

Я будущий юрист! У меня должен быть иммунитет на ублюдков.

Я пытаюсь себя убедить, что это просто… Биология. Гормоны. Вынужденное соседство с мужиком, у которого челюсть точёней, чем аргументы в кассации.

Но мне не легче.

Потому что я должна его ненавидеть.

Он мерзавец. Подлец. Надменный ублюдок! Он меня похитил! Угрожал! Лапал! Угрожал снова.

Это же не ухаживания, это судебная практика из раздела «уголовщина и особо охреневшие»!

Так. Юристы не дрейфят. Я глубоко вдыхаю. Собираю остатки достоинства, которые прячутся где-то между лопатками.

Я выдавливаю самую уверенную, самую обольстительную, самую чертовски профессиональную улыбку, на какую способна.

Хотя внутри всё пульсирует. Сердце лупит в груди, как глухой барабан. Кровь стучит в висках.

— Ну… — произношу я сладко, глядя ему в глаза. — Я бы выбрала диван. Наверное.

Я чуть прикусываю губу. И делаю шаг вперёд. Вплотную. Моя грудь почти касается его.

Запрокидываю голову, хлопаю ресницами, стараясь не застонать от внутреннего жара.

— Но этого ведь всё равно не случится, — выдыхаю. — Так что мои фантазии не так важны.

— Не случится? — цедит. — Уверена?

— Конечно. Мы ведь очень спешим. А если ты можешь быстро… То меня такое точно не интересует.

Разворачиваюсь резко. Направляюсь к примерочной, стараясь не запнуться на глазах у этого тирана.

Влетаю внутрь, задёргивая шторку. Щёки пылают, пока я стараюсь справиться со смущением.

Не верю, что сказала подобное и не превратилась в горстку пепла. Но я справилась!

Стягиваю с себя платье, решая, что его нужно точно брать. Обязательно!

Мне кажется, в этой лёгкой ткани источник моей уверенности и дерзости. Плевать даже, что не мой стиль.

Когда ты выглядишь настолько сексуально — даже чертов Таир не способен напугать.

И всё же я взвизгиваю, когда шторка резко открывается, и появляется Исмаилов.

Недовольство мужчины мгновенно заполняет всё пространство. Напряжённая челюсть, поджатые губы.

Он дышит тяжело. Грудная клетка ходит, будто внутри у него не лёгкие, а вулкан.

Ох, лишь бы меня не сжёг.

Я сглатываю, понимая, что снова перед ним в одном белье. Какая-то ужасная привычка!

И пусть совсем недавно Таир уже облизал мои формы взглядом, сейчас становится не по себе.

Ощущается по-другому. Более интимно, ощутимо. Каждое касание взглядом отзывается внизу живота.

Возможно, это из-за тесной примерочной. Его энергетика здесь — не просто давит, она душит.

Я чувствую, как каждая клетка кожи становится сверхчувствительной. Как будто даже свет щекочет.

А его взгляд… Таир не просто смотрит. Он прожигает.

И я вижу — раззадорила я его слишком сильно. Мужчина словно в шаге от того, чтобы сорваться.

Один шаг. Одна фраза. Один вдох — и этот мужчина сделает со мной что-то очень…

Очень извращённое и с пометочкой восемнадцать плюс.

Потому что у него сейчас не просто взгляд. У него взор как у дикого зверя, которого выпустили после многолетнего голодания.

Он смотрит на меня, как на блюдо. Горячее. Подаваемое с кровью.

— Я предупреждал, — рычит он. — Игры устраиваю я. И правила…

— Жёсткие и бла-бла, — перебиваю я, мило улыбаясь.

Пальцы у меня дрожат, но я удерживаю их на бёдрах, как будто они там просто так, а не чтобы не потерять равновесие.

— Конечно. Помню, — киваю серьёзно. — Я и не играла. Ты что. Разве я могу играть с тобой?

Он ведёт челюстью. Я вижу, как перекатываются мышцы под кожей. Как дёргается уголок рта.

Между лопаток покалывает. Кажется, это те мои достоинства в спешке пакуют вещи и сбегают.

Ноги становятся ватными, а дыхание сбивается. Внизу живота что-то сжимается в тугой, пульсирующий комок.

— Не нарывайся, Валентина, — моё имя в его воплощении хлыстом бьёт. — Здесь решаю я. Захочу быстро — будет быстро. Захочу — останемся здесь до утра, пока я тебя трахаю. Это ясно?

— Ясно, — выдыхаю, а после беру дрожащий голос под контроль. — Конечно. Не сомневаюсь. Только есть один нюанс.

— Какой же?

Я наклоняю голову, делаю лицо максимально наивное и ехидное одновременно.

— Ну… — губы расплываются в улыбке. — Ты же сам сказал, что я не в твоём вкусе. Так что твои угрозы… Бессмысленны. Разве я могу надеяться на внимание такого эстета?

И прежде чем он успевает что-то сказать — я с широкой, почти театральной улыбкой задвигаю перед его лицом шторку.

Так-то!

О боже. Боже мой, я это сделала. Я реально это сделала!

Я задёрнула шторку перед Таиром.

Прижимаю ладони к пылающим щекам. Кожа обжигает, сердце скачет, будто я пробежала марафон на шпильках.

Но внутри — лёгкий триумф. Победа. Маленькая, дерзкая, безумная… Но моя.

И что самое удивительное — он не ворвался обратно. Остался за занавесом.

Надеюсь, он успокоился, а не планирует новый вариант моего убийства.

По крайней мере, дальнейший выбор одежды проходит спокойно. Таир одобряет несколько сдержанных нарядов.

В одном из таких я и выхожу из магазина. Обычное синее платье до колена. Слегка приталенное. Без вырезов и откровенных деталей, но оно подчёркивает фигуру.

Строго. Дорого. Красиво.

Идеальное для деликатной катастрофы под названием «мамина проверка».

В машине мы едем молча. Таир даже не смотрит в мою сторону. Но так даже лучше.

И у меня будет возможность подготовиться.

Хотя кого я обманываю? Да даже когда я жила с мамой — я не была готова к встречам с ней!

Как ей вообще сказать: «Мам, знакомься — это Таир. Он чуточку похититель, чуточку жених и абсолютно опасен. Но зато мне платье купил!»

Ладони потеют от одной лишь мысли об экзекуции. Потому что я знаю — по моей самооценке вновь прокатятся катком.

Это будет ужасно.

Настолько ужасно, что я уже подумываю найти себе психолога. А Таиру — хорошего гробовщика.

Даже этот громила не выдержит мою маму.

Я зеваю. Голова тянется вниз. Веки предательски тяжелеют. Мысли путаются.

Ёрзаю на сиденье, скидываю туфли, натягиваю платье на колени. Неудобно.

Голова запрокинута назад, врезается в подголовник. Устала настолько, что у меня даже кончики волос болят.

Проваливаюсь в это затуманенное, вязкое состояние, как в тёплую воду. Всё начинает покачиваться, убаюкивать.

Машина едет ровно, чуть гудит. Ровное движение, почти как дыхание. Спать… Просто немного…

Где-то на грани сна чувствую, как шея затекают. Поворачиваю голову, что-то тянет. Щёлкает позвонок.

Мычу сквозь сон, ища удобное положение. Что-то мягкое под ухом. Очень тёплое.

Ох… Хорошо-то как…

Мышцы расслабляются. Тело словно растворяется в этом тепле. Сон тянет за руки, убаюкивает, гладит по голове. Я падаю, тону, лечу…

Вздрагиваю от резкого гудка.

Звук, как удар молота по стеклу, пробивается сквозь густой, тёплый туман моего сна.

Я морщусь, вздрагиваю, силюсь открыть глаза. Кажется, веки весят по килограмму.

Мир вокруг начинает медленно проясняться, контуры выныривают из расфокуса, и я осознаю — я лежу. Ну, почти.

Щека вдавлена во что-то упругое, податливое, и невообразимо горячее. Слишком горячее.

Мозг со скрипом подключает сознание.

Погодите…

Моя голова на бёдрах мужчины! И щека… Щека буквально упирается в его ширинку!

Меня даже не жарой пронзает, а атомным взрывом, накрывающим с головы до пят.

Я с диким всхлипом дёргаюсь вверх, принимая максимально вертикальное положение.

Таир даже не шевелится. Он сидит, развалившись, и совершенно спокойно печатает что-то в телефоне.

Без капли эмоций. Как будто я не только что вжималась лицом в его штаны.

Как будто не использовала его пах вместо подушки!

— Это… — у меня всхлипывает голос. — Какого черта?

Он не отрывается от экрана. Я сглатываю, пытаясь сдержать паническую волну.

Я прикусываю губу и украдкой косясь на него. Упираюсь взглядом в скуластый профиль, в чуть поджатые губы, в напряжённую линию челюсти.

Внутри что-то ёкает. Он сам меня уложил? Чтобы мягче было? Это такая своеобразная забота?

Даже подобный мерзавец способен на что-то человеческое?

Меня прошибает жар. Под рёбрами колет благодарность — и злость. Потому что я уверена — Таир обязательно всё хорошее испоганит!

Потираю щеку, чувствуя лёгкие отметины от язычка молнии.

— Проснулась? — хмыкает Таир, даже не поднимая глаз.

— Да! — я сажусь ровнее, чувствуя, как пылают щёки. — Спасибо, что… Ну, дал поспать и…

— Прицел у тебя хорошо работает, кис.

— Что?

— Рухнула практически губами на мой член. В следующий раз буду более подготовлен к твоим попыткам отсосать.

— Я просто спала! Господи, ты такой… Такой… Таир!

Выплёвываю его имя как худшее оскорбление. Никакой он не хороший. Мерзавец!

Благодарность лопается внутри мыльным пузырём, оставляя горькое послевкусие.

Я почти поверила, что он бывает нормальным. А он…

Я упираюсь в окно лбом и замечаю, что за стеклом уже светло. Светло! Черт возьми, я проспала всю ночь?

Машина плавно тормозит. И только тогда я понимаю, где мы. Я узнаю эти облезлые лавочки и огромные деревья.

Мы уже приехали домой к моей матери.

Ох. Кажется, худшее только начинается.

Глава 18

Я стою у двери, смотрю на звонок. Палец завис над кнопкой, отказывается работать.

Почему, черт побери, мне кажется, что я сейчас не к маме домой иду, а в клетку к прокурору, который приверженец расстрела?

— Нажимай, — тихо, почти в ухо, шепчет Таир.

Ага, сейчас! Легко тебе говорить, ты тут как боевой носорог — хоть на верблюда, хоть на инквизицию. А я — я не готова.

Нажимаю. Щёлкает звонок, мерзко, громко. Внутри сразу поднимается комок паники.

Боже. Сейчас она откроет. Сейчас начнётся.

Раздаются приглушённые шаги.

Интересно, а я успею сбежать? Или разыграть сценку, что мне плохо и срочно нужно в больницу.

Таир, упади в обморок! Я тебя потом отблагодарю, честно.

Ручка двери двигается, раздаётся едва слышный щелчок. А после на пороге оказывается моя мать.

Восемь утра, а она уже выглядит идеально. Безупречная укладка, волосок к волоску. Лёгкий макияж. Серое, строгое платье.

Мама тут же вонзает свой взгляд в меня. Скользит с головы до ног. Пауза.

Ой божечки, она поджимает губы.

Всё. Всё кончено.

Губы в линию — это у неё уровень: «глубокое разочарование, граничащее с позором рода».

Я сглатываю.

Потом её взгляд перемещается на Таира. Проходится демонстративно, не скрываясь.

Может их вдвоём оставить, а? Они явно любители убить других своей надменностью. Сойдутся.

— Доброе утро, — произносит мама сухо. — Валентина, ты не предупредила о приезде.

— Ну… Мы тут проездом были и…

Осекаюсь. Слова вязнут в горле, как жвачка, к которой прилипла шерсть. Её взгляд пронзает, как игла под ноготь.

Я машинально расправляю плечи. Под лопатками начинает свербеть — знакомый симптом.

— Конечно, зачем же предупреждать. Я ведь не работаю, не занята, ничего важного не планирую, — её голос полон ледяного недовольства. — Утро выходного. Самое время для сюрпризов. Особенно от дочери, которая не удосужилась даже позвонить.

— Мам, давай не сейчас, — прошу тихо, почти шепчу.

Демонстративно скашиваю взгляд на Таира. Безмолвно прошу не устраивать сцены при других.

И тем более не при Исмаилове! Достаточно того, что он сам издевается. Не хочу, чтобы он был свидетелем того, как строится моё общение с мамой.

Мама кивает. Резко. Без эмоций, как будто сейчас просто щёлкнет пальцами, и мы оба испаримся с порога.

— Проходите, — она делает шаг внутрь. — Раз уж вы здесь.

Мы заходим. Квартира всё такая же. Холодная, идеальная, как в журнале. Ни пылинки, только запах свежести.

Проходим на кухню, где пахнет выпечкой. Мама не готовит, но покупает ароматизаторы для уюта.

— Чай будете? — предлагает она. — К сожалению, ничего готового нет. Если бы кто-то предупредил, можно было испечь хотя бы пирог. Или купить что-то к столу. Но видимо, импровизация теперь у нас в моде.

Улыбается. Слегка. Тонко. Как хирург перед вскрытием. И я уже чувствую первый надрез.

Я сжимаю зубы, почти скрежещу ими. Главное — не сорваться. Не отреагировать.

Нет, спасибо. Знаю я, как это работает. Одно слово с моей стороны, а после будет длинный, витиеватый монолог с намёками, вздохами и обвинениями.

И, конечно, финал — она ранимая жертва, а я невоспитанная хамка без капли благодарности.

Стул отодвигается с характерным скрипом, и я вздрагиваю. Таир сжимает спинку стула, кивает мне.

Я присаживаюсь. Молча. Смотрю на него из-под ресниц, фыркаю про себя. Вот он джентльмен!

Что ж ты не такой в машине был, а? Или когда намекал, что у стены меня трахать собрался. А тут — пожалуйста, стул подвинул, вежливый, воспитанный.

Хамелеон.

Хотя ладно. Под этим взглядом моей матери любой бы манеры вспомнил.

— Мы ненадолго, — произносит Таир. — Проездом в городе. Предупредить возможности не было. Следующие встречи уже запланированы, так что мы скоро уедем.

— Встречи?

Переспрашивает мать с напускным безразличием, даже не поворачиваясь.

Но я-то вижу. Она уже считывает. Поглядывает на Таира внимательнее, в упор. Плечи напряжённые, как у ювелира, рассматривающего камень.

Точно уже отметила, что костюм у него из дорогих тканей, явно не масс-маркет.

Вот её взгляд скользит по дорогим часам на запястье, после — на кольцо-печатку.

Боже, да я буквально слышу, как у неё в голове щёлкает калькулятор.

— Так вы работаете вместе? — уточняет мама. — Интересно… Я думала ты будешь выбирать что-то… Попроще. Устойчиво, конечно, но не слишком амбициозно. Надеюсь, Валентина не отвлекает вас от серьёзной работы, господин…

Под лопатками полыхает. Я ловлю дыхание, с трудом удерживая улыбку. Да, конечно. Почему бы и не ткнуть посильнее с самого утра?

— Нет, — спокойно говорит Таир, чуть склонив голову. — Валентина не работает на меня. Мне не нужно, чтобы моя женщина работала. Мой бизнес приносит достаточно, чтобы она жила так, как заслуживает.

Я резко поворачиваюсь к нему. Таир говорит с тем самым голосом, от которого у прокуроров случались приступы самопоедания.

— У неё были варианты, но она выбрала меня, — продолжает Таир, повергая меня в ступор. — Значит, я обеспечу ей всем.

Челюсть у матери чуть подрагивает. Но взгляд острый. Прицельный. Она как металлоискатель, засёкший золото на глубине.

Вот теперь она действительно заинтересовалась. Взгляд стал цепким, буквально прожигающим сквозь ткань моего платья, будто пытается понять, бренд это или хорошая подделка.

Ненавижу это чувство. Ненавижу, что для неё важнее всего счёт в банке и фамилия на гербе, а не то, как человек ко мне относится.

— Значит, вы встречаетесь? — уточняет она.

— Нет, — отрезает он. — Мы помолвлены. Планируем брак.

И в этот момент воздух в комнате меняет плотность. Мать замирает. Брови чуть поднимаются, губы — в тонкую линию.

Ух, вот и начало конца. Привет, семейный Армагеддон. Добро пожаловать на арену.

Я всё жду, когда раздастся взрыв. Когда этот фарс, натянутый на скулы моей матери, сорвётся и обрушится на меня лавиной холодных, точных, острых как лезвие фраз.

И всё идёт к тому. Она уже открывает рот. Но Таир резко поднимается.

— Прошу меня простить, — бросает он, с каменным выражением лица. — Срочный звонок. Вынужден отойти.

Чего?!

Я хлопаю глазами. Какой ещё к черту звонок?! Уйти — сейчас?! Оставить меня наедине с этим божественным воплощением разочарования и критики?

Нет! Нет-нет-нет! Не уходи, тварь в костюме!

Но Исмаилов лишь наклоняется. Его щетина царапает щеку, дыхание поглаживает кожу, и я замираю.

Он не целует. Он просто шепчет. Так, чтобы услышала только я.

— Лучше убеди мамашу, что я выгодная партия. Без сюрпризов. Чтобы она ответила на мои вопросы. Иначе будут последствия.

У меня даже кивнуть не получается, как Таир уже разворачивается, выходя из комнаты.

Я в шоке смотрю ему вслед. Вот же гад! Сбросил на бомбу — и ушёл! Бросил меня!

Трус!

— Валентина, — зовёт мама, скрещивая руки на груди. — Я рожала тебя восемнадцать часов в муках.

— Мам…

— Но сейчас я тебя лично прикончу.

Глава 19

Мысленно я закатываю глаза так громко, что в голове скрипит. Ну вот, пошла тяжёлая артиллерия.

Классика жанра. Восемнадцать часов в муках, а теперь каждый мой шаг — это личное предательство родины.

— Мам, — выдыхаю. — Пожалуйста, не драматизируй. Всё хорошо. Правда. Он… Таир очень хороший.

Ну, это если мы закроем глаза на его склонность к угрозам, похищениям и привычку угрожать

Но мама этого знать не должна. Пусть считает, что он ангел, сошедший с небес, только с татуировками и на «Гелендвагене».

— Он… Он замечательный. Он серьёзный, воспитанный, очень… — задумываюсь, сдерживая добавить пару ласковых. — Очень надёжный. Всегда держит слово. И он успешный, очень обеспеченный. У него свой бизнес, большой.

— Да вижу я, что он хороший, — мать обрывает, не моргнув. — По таким мужчинам сразу видно, что они в достатке. Движения уверенные, одежда сидит, как влитая, часы — явно не подделка. Сразу понятно, что привык брать лучшее. Но меня не устраивает, что моя родная дочь не предупредила меня о визите. Думаешь, так должно происходить знакомство с женихом? Это вопиюще неприлично.

Я вздыхаю. Как же я вообще могла подумать, что мама переживает за мой выбор? За поспешность? За моё эмоциональное состояние?

Нет уж. Тут, как обычно, дело совсем в другом. Нарушение границ, сбившийся порядок, неконтролируемый визит — вот что выбило её из колеи.

Я сжимаюсь на стуле, будто под прицелом. Хотела как лучше, а вышло как всегда. Только Таир всё это удачно скинул на меня, а сам сбежал с видом «разбирайтесь, дамы».

Ну ничего. Вот выберемся отсюда живыми — потом с ним тоже поговорим.

— Ты же слышала Таира, — выдыхаю я, стараясь держать голос ровным. — У нас не было времени… Всё внезапно.

— Время есть всегда, Валентина, — отрезает мама. — Нужно просто грамотно планировать. Нет ничего хуже человека, который не умеет планировать. Это говорит об отсутствии самодисциплины.

— Но… — я делаю максимально невинное лицо. — А что мне было сделать? Подскажи, мам, чтобы в следующий раз я была готова. Вот представь: Таир внезапно говорит, что сейчас есть окно, можно заехать. На дорогу — пять минут. Что мне? Сказать ему: подожди денёк, я тут должна график мамин сверить и презентацию скинуть?

Мама медленно качает головой. Вот теперь пусть скажет, как выкручиваться. Гений стратегий.

И вообще, где он, этот благородный гад, который меня сюда затащил и теперь благополучно слился?!

— Просто ты неспособна, — спокойно говорит мама. — Не научена, хотя я старалась. Я пыталась дать тебе понимание того, как надо жить. Но, видимо, ты всё равно решила делать всё по-своему. А рядом с такими мужчинами, как твой жених, нужно по-другому.

— Невообразимо! Таир пробыл здесь две минуты, а уже твой любимчик?! Серьёзно?!

— По нему видно, что он взрослый и рассудительный мужчина. По одному костюму видно, что у него большой достаток. Разве нет?

— Да-да, фирмы, заводы, бизнесы… — бурчу я, вспоминая приказ Таира.

— Видно, что он знает себе цену. Естественно, такие люди завоёвывают уважение сразу.

— А я, значит, не заслужила?

Обида застревает где-то в горле, комом, режущим дыхание. Глаза жгут слёзы, которые я стараюсь сдержать из последних сил.

Опять. Снова я в позиции оправдывающейся девочки, просящей хоть каплю одобрения, каплю тепла, признания. Но нет, не для меня эти сокровища.

Мать медленно поджимает губы, качает головой. Как будто в её мире всё давно ясно, и я в очередной раз подтвердила худшие ожидания.

Она разворачивается, демонстративно спокойно наливая кипяток в прозрачный стеклянный чайничек. Чайные листья медленно опускаются на дно.

В абсолютной тишине мама аккуратно ставит чайничек на стол, поправляет блюдце, идеально ровняет салфетки.

Тишина становится почти невыносимой, воздух густеет, наполняется этим тяжёлым, давящим молчанием, где каждое движение матери — очередное обвинение в моей неспособности быть идеальной.

Атмосфера такая плотная, что я физически ощущаю, как меня сдавливает. Хочется вскочить, уйти, сбежать.

— Валентина, ты так и не поняла, — наконец произносит мать, с презрительным хмыканьем. — Уважение не заслуживают, а завоёвывают. И да, по твоему жениху сразу видно, что он завоёвывал не раз. Так что не будь дурой и не упусти его, ясно?

— Мам!

— Веди себя прилично и тихо. И, молю тебя, без лишних выходок. Своих бесов выпускай за закрытой дверью, а не перед приличным мужчиной. Никому не нужны твои сцены и капризы, — холодно добавляет она, аккуратно ставя чашки.

Это несправедливо. Чертовски несправедливо. Как в суде, где приговор уже вынесен до начала процесса, а у подсудимой нет ни шанса на апелляцию.

Я вскакиваю. Стул резко отъезжает назад, ноги срываются с места. Частое дыхание рвётся из груди, будто в ней раскрутили чертов вентилятор на максимум.

Грудная клетка сжимается, будто в неё всадили крюк. Боль глухая, липкая, сочится под кожей.

— Ох, не упустить, да? — цежу, глядя ей прямо в глаза. — Как не упустила ты?

— Валентина! — мама резко вскидывает подбородок.

— Я прекрасно знаю, как появилась на свет! И чьей дочерью я не являюсь, как бы ты не пыталась прикрыться. И что ты точно упустила моего отца! Ему не зашли твои манеры, да?

— Следи за речью! Ты разговариваешь не со своими гоповатыми подругами.

— Да. Я разговариваю со своей мамой. Которая только что благословила мой брак с Таиром. Так ведь?

— Естественно. Он явно лучшая партия, чем я могла предполагать. Не знаю, чем ты способна зацепить такого мужчину, но…

— Но за него надо держаться, верно? Лучший итог для непутёвой дочери.

— Именно. И надеюсь, у тебя хватит разумности не разрушить.

— О, я не буду ничего разрушать. А ты? — усмехаюсь горько.

— Что?

— Ну, моему замечательному, невообразимо прекрасному Таиру очень важна моя родословная и происхождение. И тебе придётся дать ему ответы. Все. Без исключения.

Мать откидывается назад, как будто я её ударила. Глаза расширяются, губы превращаются в тонкую нить.

Я впервые вижу маму настолько бледной.

— Происхождение? — глухо переспрашивает она. — Отлично. Расскажешь ему про своего отца. Он был прекрасным капитаном, который…

— О, мам, — я закатываю глаза, сдерживая усмешку. — Ты за кого Таира принимаешь? Он не поверит в подобную чушь, даже если ему под гипнозом читать мантры.

— Значит, убеди его. Я должна вместо тебя думать? Постарайся хоть раз в своей жизни не разрушить всё, к чему прикасаешься.

Неприятно, но уже плевать. Я глотаю обиду подобно горькой пилюле. Запиваю чайком с ментолом.

Держусь. Потому что сейчас на нотации матери плевать. Главное — узнать больше правды.

— Таир уже сам узнал часть, — небрежно пожимаю плечами. — Понимаешь? Он не пришёл ко мне просто поспрашивать. Он уже пришёл с досье.

— Досье?! — она почти визжит. — Что он… Как он…

— Ну, например, он узнал, что наша квартира как-то связана с каким-то там криминальным авторитетом…

Голос звучит максимально безразлично, как будто я обсуждаю цену на хурму на рынке, а не факт, способный перевернуть жизнь.

Но внутри сердце бухает в грудной клетке с такой силой, что чай в чашке дрожит в такт.

Я делаю вид, что смотрю куда-то вбок, но на деле не спускаю глаз с мамы.

Она сначала замирает. Не дышит. Моргает слишком медленно. Потом вдруг резко вскакивает, руки дрожат.

Прищуриваюсь. О-хо-хо. Похоже, попала в точку, мамочка. Не просто совпадение, не просто странный адрес.

Значит, Сивый действительно как-то связан с этим домом.

Мне нужно знать. Кто он. Кто мой отец. Почему вся моя жизнь была враньём?

— Мам, ты должна рассказать, — я уже стою вплотную к ней. — Это важно. Это… Ну, понимаешь, брак с Таиром может изменить всё. Наша жизнь станет другой. Приёмы всякие, выходы в свет…

— Не тешь себя надеждой, что если этот твой Таир узнает правду, то брак будет в силе, — шипит она, тревожно косясь на дверь. — Об этом… Об этом в нашей семье не говорят.

— Но говорят в семье Таира. Там родственные связи важны. Очень. Он знает, кто его прадед, до какого рода он восходит. Там всё на этом держится.

Голос предательски срывается, и я ловлю воздух, будто задыхаюсь. Боже, ну пожалуйста, скажи уже хоть что-то, мам.

Я ближе к правде, чем когда-либо была.

Я чувствую это каждой клеткой. Вижу по тому, как она мечется глазами, не находит, куда деть руки.

Вижу, как прикусывает губу, как будто она снова восемнадцатилетняя девчонка, попавшая в беду.

Я на волоске от истины. От чего-то огромного, старого, зарытого глубоко в прошлом. И если сейчас отступлю — второй попытки не будет.

Я хочу знать. И мне нужно говорить, осторожно, но твёрдо, как в суде, когда вызываешь свидетеля, который явно что-то скрывает.

Ох, мама…

— Мам, — произношу тихо, с нарочитым заговорщическим тоном. — Понимаешь, Таир ведь сам может всё найти. Но… Если мы ему скажем правильные ответы, убедим… Он не будет искать правду.

Я мысленно фыркаю. Таир? Откажется копать? Исмаилов ещё тот заносчивый мудило. Если он что-то заподозрил, его не остановит даже ядерный взрыв.

Но мать об этом не знает. Ей можно навешать лапши. Главное — заставить говорить.

Я чувствую себя сапёром, который по сантиметру продвигается сквозь поле, забитое минами. Аккуратно подбираю слова и тактики.

И вру.

Господи, ни один адвокат в суде так не врал, как я сейчас. Мне премия полагается.

— Как Сивцев связан с нами? — давлю словами, пристально глядя на неё. — Ну? Нужно что-то сказать.

— Сивцев не имеет к нам никакого отношения, — произносит с напором. — Ясно? Он был случайным знакомым твоего отца. Не более.

— Да-да, конечно. И как он связан с тем, что эта квартира…

— Он её купил, — резко роняет мама. — В подарок.

— Просто так? Серьёзно? Типа, увидел молодую семью и решил осчастливить?

Я смотрю на маму и почти не дышу. Да, чёрт возьми, да! Сивцев действительно купил эту квартиру. И подарил её моей матери. Когда?

Когда узнал о беременности? После? До?

Это был откуп из-за неожиданного отцовства? Или жест любви?

Мама резко вскидывает подбородок.

— Ну… Мой муж… Он очень ему помог, — цокает она, будто это само собой разумеется. — Ясно? Помог. И это…

— Это был откуп, — тихо говорю. — Да? Откуп, потому что ты…

— Да! Это был откуп за то, как мой муж помогал ему. И всё. Не более, ясно?

— Мам, да прекрати шифроваться.

— Я не понимаю, о чём ты, — голос её холоден, с нотками раздражения. — Что бы ты себе там ни надумала, лучше держи это при себе. С логическими цепочками у тебя всегда были проблемы. И с правдой тоже. Сивцев не имеет к нам никакого отношения.

— То есть Сивцев, по-твоему, просто какой-то посторонний мужчина?

— Именно так. Посторонний человек. Случайный знакомый твоего отца. Купил квартиру. Мы согласились. Всё.

Я смотрю на неё. И у меня внутри будто что-то трескается. Это ложь. Я вижу это в каждой черте её лица.

Она врёт. Врёт мне в глаза. И делает это, как всегда, — элегантно, ровно, уверенно.

— Послушай, Сивцев, он… Знакомство с ним было случайной ошибкой. Но всё. Он погрузился в какие-то свои криминальные дела, мы продолжили жить спокойно.

— Здесь. Он купил квартиру нам и просто исчез?

— Мне, — тихо поправляет мать. — И да, исчез. Больше не появлялся. Я не позволю случайному знакомству вечность назад — разрушать нашу жизнь.

— Он исчез? Совсем не связывался? Пожалуйста, это важно!

— Нет, не появлялся.

— И ничего не оставлял?

Мамины глаза расширяются. На полсекунды — мимолётная паника, вспышка.

Ох.

— Он оставлял что-то! — едва не вскрикиваю. — Что?!

Глава 20

— Что он оставил? — напираю, голос срывается. — Мам, это важно! Ты не понимаешь, насколько это важно!

— Да что важного такого?! — морщится она. — Сивцев не имеет к нам никакого отношения! Он просто…

— Просто! Конечно! Просто купил квартиру. Просто испарился. Просто попросил тебя что-то сохранить на будущее, да? И ты — конечно, как разумная женщина — согласилась. Ну раз он посторонний, раз он вообще никто — какая, мать твою, разница, что он там оставил? В чём проблема мне это отдать? Или… Или он попросил сохранить это? Специально? На будущее?

Мама выглядит так, будто я только что расплескала ей на колени кипяток. Её губы поджимаются в линию, руки сжимаются в замок, пальцы побелели.

— Валентина, — вздыхает она. — Немедленно прекрати этот фарс. Я не собираюсь обсуждать это дальше. Неважно, что оставлял Сивый или когда. Это не имеет значения. Нужно вычеркнуть это и забыть.

Сивый?!

Дыхание перехватывает, мне кажется, что у меня начались звуковые галлюцинации.

Сивый. Она сказала «Сивый»!

Не «Сивцев». Не «он». Не «этот человек». А именно Сивый.

Я не говорила ей этой клички. Точно. Клянусь всем Уголовным кодексом и даже учебником по нотариату — не говорила.

Не говорила же?!

Мозг начинает бешено обрабатывать информацию, будто прокурор зацепился за важную улику в показаниях свидетеля.

Значит, она знала кличку? Знала, кем он был. Знала, что не просто Сивцев, а Сивый?

Сердце бухает на пределе возможностей. Кровь гудит в висках. Я смотрю на мать, и внутри меня загорается что-то яркое, злое, сверкающее.

— Отдай мне то, что оставил он, — голос звучит резко, почти отрывисто. — И я не буду спрашивать, откуда ты знаешь его кличку.

— Что? Нет… — мама теряется. — Ты сама сказала…

— Нет. Не говорила.

Наверное. Возможно. Но это неважно, потому что у меня, наконец, появилось преимущество.

Мамино лицо слегка искажается. Губы поджимаются, глаза бегают, будто ищут камеру, свидетелей, адвоката.

Вот она — растерянность. Лицо у неё бледнеет, щёки теряют румянец. Она пятится, будто я её ударила.

Она попалась.

Я чувствую этот момент всем телом. Гордость плещет через край, словно в меня влили весь запас прокурорской уверенности за год.

Я хочу закричать от ликования, но вместо этого сохраняю каменное лицо.

Покерфейс, Валя. Только покерфейс.

— Будешь родную мать шантажировать? — шипит она. — До чего ты докатилась, Валентина?

— Буду, — не моргнув, отвечаю. — Потому что это очень важно. Для меня. Для моей жизни. Для понимания, кто я.

— Да что важного в какой-то старой, потрёпанной книге?!

Книга. Он оставил книгу.

В груди поднимается горячая волна — настоящая, трепещущая надежда.

Может быть, это послание? Записка? Или просто знак, что он думал обо мне?

— Покажи, — прошу. — Мама, пожалуйста, покажи сейчас же. Мне нужно это. Я должна…

— Ладно, — мама закатывает глаза. — Покажу. Только одно условие: ты больше не поднимаешь эту тему. Ни разговоров, ни расследований. Это тёмное пятно, которое нужно вычеркнуть. Поняла?

— Хорошо. Когда отдашь книгу — ничего спрашивать не буду.

Я киваю. Горло пересохло. Мне всё равно. Забери меня хоть спецназом потом — я должна это увидеть.

Мы выходим в коридор. Таир стоит у стены, говорит по телефону.

— Минуту, — бросает в трубку.

Он не сбрасывает, но и не говорит больше ничего. Видимо, опасается, что кто-то услышит о его тёмных делишках.

Мама двигается по коридору дальше, а я оборачиваюсь. Даже не скрываю победной идиотской улыбки.

Внутри всё ликует. Мне хочется поделиться. Даже с этим надменным, хищным зверем в костюме.

Я поднимаю два больших пальца вверх. Таир закатывает глаза. Выразительно.

Сноб!

Мы входим в мою комнату. Здесь? В комнате, где я росла, всё это время хранилось что-то от отца?

Ох, боже. Я даже не знала. Даже не догадывалась.

Мама открывает дверь на застеклённый балкон, где обычно хранится всё, что ненужно, но жаль выкинуть.

— Только не надейся, что это что-то особенное, — ворчит мама, задвигая пару коробок. — Не понимаю твоего воодушевления.

— А что он тогда сказал? Когда отдавал? — осторожно спрашиваю.

— Мы договорились. Ни слов об этом. Хватит вопросов.

Я мысленно цокаю. Обещание уже перестаёт быть важным, потому что я хочу знать. Всё!

Каждый фрагмент. Каждую крошку информации, что осталась от него.

— Мы договорились молчать, когда ты дашь мне книгу, — говорю я, глядя ей в спину. — А ты ещё не дала.

Мама вздыхает. Глубоко, демонстративно, с той самой театральностью, с которой она умеет подавать раздражение, как французский сыр.

— Вот умеешь ты, Валентина, — бормочет. — Всё перекрутить, выкрутить, повернуть.

— Сочту это за похвалу.

— Это была не она, — пф-ф. Ну да. Как будто я ещё не поняла, что похвалы не будет. — Ты слишком поверила в свои возможности находить лазейки.

— Ты же сама настаивала на юрфаке. Я что, не имею права задать простой вопрос?

Мама не отвечает. Продолжает шарить в старом пластиковом ящике, кряхтя и шурша.

— Да ничего он не говорил, — наконец хмыкает. — Да где же она? Он вообще эту книгу просто забыл.

— Забыл?

— Да. Приехал тогда, документы на квартиру привёз, спешил куда-то. Встревоженный был, суетной. Всё носился с этой книгой, из рук не выпускал, а потом — положил на полку, пока обувался, и ушёл. Ну, я и оставила на всякий случай. А он не вернулся. Значит, не такая ценная книга была.

Забыл? Или специально оставил, надеясь, что мама не выбросит ту книгу?

И ведь не выбросила! Мама её сохранила, берегла.

Мама, которая выкидывала старые открытки с моих дней рождений, потому что «захламляют пространство», вдруг сохранила книгу случайного знакомого?

И мне так много хочется спросить. О чём он говорил. Почему торопился. Что было между ними. Чем это закончилось.

— А, вот она, — вдруг вскрикивает мама.

Я вздрагиваю, как будто в комнате прозвучал выстрел. Оборачиваюсь. Мама закрывает ящик, держа в руках книгу.

— Дай, — шепчу.

Почему-то мне кажется, что в этой потрёпанной книге хранятся ответы на все мои вопросы.

Мама протягивает книгу. Без слов. Но с выражением лица, будто я попросила урну с прахом.

Я беру её бережно. Словно в руках не книга, а фарфоровое сердце, которое может расколоться от одного неверного движения.

Пальцы касаются корешка — шершавого, стёртого. Края обложки потрёпаны, как у солдата, вернувшегося с войны.

Мои пальцы медленно разворачивают обложку. Хруст — тонкий, сухой, хрупкий. Бумага старенькая, но крепкая. Чуть шершавая, с желтоватым оттенком.

На полях страниц — пометки. От руки. Мужской почерк, чуть резкий, угловатый.

Я замираю. Это папа писал? Его заметки?

Судорожно переворачиваю страницы. И вдруг, на десятой что-то выпадает. Я ловлю на лету.

Картонка. Плотная. Чуть потрескавшаяся по краям. Похоже на старую визитку, которую использовали как закладку.

Я сжимаю визитку, как последний билет в прошлое. Как ключ или компас.

— Это он оставил закладку на этой странице?! — вскрикиваю, голос дрожит. — Мам?

— Мы договорились, Валентина, — цедит мать, вытянувшись как струна. — Хватит вопросов.

— Это последний, — пока что. — Мне просто интересно. Вот ты говорила, он с этой книгой носился. Интересно, где остановился.

— Это я читать начала. Но не поняла, что в ней такого стоящего, чтобы таскаться с ней повсюду. Слишком… Тяжёлая. Заумная. Всё про какие-то поиски смысла, страдания, то да сё.

— Я думала, ты любишь высокоинтеллектуальные произведения?

— Где это уместно. Здесь же… Мысли ради мыслей. Но Саше, видимо, нравилось.

Мать чуть дёргает уголком губ, отворачиваясь. Скрывает эмоции, но я их вижу.

Это сквозящая нежность в мужском имени. Эта подрагивающая лёгкая улыбка.

Ох, как бы мама не врала, они не были случайными знакомыми. Не были посторонними.

Между ними было что-то глубокое, сильное. Если даже спустя столько лет у мамы такая реакция на Сивцева.

— А не помнишь, где была закладка? — уточняю. — Он всю прочитал? Или это твоя визитка?

— Не моя. И не помню. Где-то на главе с неподобающими картинками. Ужасными.

— А…

— Довольно.

Мамино лицо становится каменным. Она резко разворачивается, чеканя шаг. Оставляет меня одну.

И, странным образом, я не чувствую злости. Не сейчас. Потому что я добилась большего, чем могла ожидать. Я держу в руках то, что было в его руках.

Я прижимаю книгу к груди. Словно сердце. Словно амулет. Закрываю глаза. И у меня кружится голова.

— Закончили?! — резко звучит голос.

Я вздрагиваю так сильно, что книга чуть не выпадает из рук. Распахиваю глаза, резко разворачиваюсь к двери.

На пороге стоит Таир. Его фигура, обычно массивная и уверенная, сейчас кажется напряжённой и какой-то сжатой.

Он входит в комнату, окидывает её снисходительным взглядом, будто инспектор, пришедший оценивать порядок.

Я чувствую, как щёки начинают гореть от смущения. Господи, детская комната!

Моя старая, крошечная комнатушка с мультяшными обоями, на которых всё ещё висит маленький плакатик из какого-то подросткового журнала.

Кровать с розовым покрывалом, плюшевый медведь, жалобно свесивший лапы с полки, старенький письменный стол с облезшим краем. Окно с занавесками в цветочек.

Я краснею, словно снова четырнадцатилетняя девчонка, застигнутая в неловком положении.

— Миленько, — хмыкает Таир, кривя губы в почти незаметной усмешке.

— Я здесь не живу! — выпаливаю зачем-то. — Давно уже. Это…

— Неважно. Я здесь не для критики дизайнерских решений. Нам нужно ехать.

— Что-то случилось?

Я смотрю на него внимательнее. Его лицо словно посерело, потеряло обычную живость и уверенность. Щетина выглядит жёстче, уголки губ опущены вниз.

Он стоит неподвижно, кулаки сжаты, плечи чуть приподняты, будто он готов в любой момент броситься в бой.

Что могло случиться? Что его так напугало?

— Что такое? — повторяю я, голос срывается, становясь тревожным. — Таир?!

Он молчит несколько мгновений, сжимая челюсти, а потом выдавливает тихо:

— Ничего. Просто срочные дела и новости. Нам нужно ехать. Тебе удалось что-то узнать?

— Вроде? Наверное. Я не уверена. Возможно, если я останусь…

— Нет. Потом вернёмся, если потребуется. Но сейчас нужно ехать.

Я слышу в его тоне что-то такое, отчего у меня по позвоночнику пробегают холодные мурашки. Внутри становится вязко и тоскливо от неопределённости.

Что произошло? Что за срочные дела, о которых он говорит с таким видом, словно они касаются жизни и смерти?

Сердце бьётся слишком быстро, слишком сильно. Я начинаю чувствовать себя, словно перед прыжком с обрыва.

Дурное предчувствие буквально раздирает изнутри. В горле ком, который не получается проглотить.

Таир выходит из комнаты, и я, словно привязанная, иду за ним следом. В прихожей уже ждёт мама.

Она мгновенно расправляет плечи и надевает свою самую обворожительную улыбку, адресованную исключительно Таиру.

— Уже уезжаете? — мягко произносит она. — Чай заварился…

— Срочные дела, — резко обрубает он, но почему-то слишком пристально изучает её лицо. — Сожалею.

— Ох, ничего-ничего. У важных людей всегда важные дела. Понимаю, конечно. Хорошей вам дороги. Валентина, — мама поворачивается ко мне. — Будь осмотрительна, хорошо? Я знаю, как ты любишь заниматься глупостями, но стоит держать себя в руках, когда ты в определённом обществе. Манеры это важно. Подумай над этим, дорогая, это просто совет.

Совет, от которого у меня внутри всё болезненно сжимается. Мамины советы — это всегда тонкие, точные удары в самые больные места.

Каждый раз она умудряется подать своё неодобрение в красивой обёртке заботы.

— Вы правы, манеры важны, — внезапно соглашается Таир. — Удивительно даже, что Валентина так хорошо воспитана, учитывая, что вы не лучший пример.

— Что?! — мама буквально задыхается от возмущения, её глаза широко раскрываются.

— Вроде как главное правило воспитанных людей — не указывать другим на их ошибки. Особенно в присутствии посторонних. Особенно если их не просили. Иначе это выглядит как не очень удачная попытка самоутвердиться за счёт других. Подумайте над этим. Просто совет.

Глава 21

Таир резко поворачивается и выходит из квартиры, не давая никому времени ответить. Я семеню за ним, оглядываясь через плечо на мать.

Она стоит в прихожей, словно в неё бросили ведро ледяной воды. Причём железячкой и приложили для надёжности.

Её обычно безупречное лицо покрыто пятнами раздражения и возмущения, глаза округлились от шока.

Она возмущена. Оскорблена до глубины души. И совершенно, абсолютно растеряна.

Я никогда не видела маму такой. Всегда собранная, неприступная, она сейчас выглядит так, будто в её кофе плюнули.

При ней же!

И я не могу сказать, что менее растеряна. Потому что Таир заступился за меня!

Никто. Никогда. Такого. Не делал.

Ощущение такое, словно земля вдруг начала вращаться в другую сторону. Невозможно.

Внутри всё горит, эмоции бурлят, смешиваются в яркий коктейль из изумления, благодарности, гордости и странной, непонятной радости.

Я тороплюсь за Таиром, который уже нажимает кнопку лифта. Не знаю, как начать разговор, как выразить то, что сейчас внутри.

Да и вообще — стоит ли благодарить его?

Этот наглый, бесцеремонный, невыносимый тип сам сотни раз издевался надо мной!

С его постоянными угрозами, с насмешками, с его язвительными фразочками…

Он же тиран! Тиран и хам. Но сейчас он тиран, который только что мастерски защитил меня от самой большой угрозы моей самооценке.

Я смотрю на его широкую спину, на напряжённые плечи и вздыхаю про себя.

Ну и что мне теперь с этим делать?

— Спасибо, — всё же выдыхаю я, заходя в лифт. — Хотя ты и не обязан был вмешиваться.

— Я делаю то, что считаю необходимым, — отрезает Таир, даже не поворачиваясь. — Твоя мать явно напрашивалась.

— Это так на тебя новости подействовали?

Таир резко разворачивается ко мне. Я отшатываюсь на полшага от неожиданности. Его взгляд пронзает как молния.

И при этом видно, что мужчина насторожен. Внимательно скользит взглядом по моему лицу.

Божечки, он встревожен или что?

Что настолько ужасное случилось, что его — этого титана, этого безэмоционального броневика на ногах — вывело из равновесия?

Государственный переворот? Крах мировой экономики? Или, о боже, у него закончился кофе?

Таир смотрит так, словно вырезает лезвием мои мысли. Я сжимаюсь. Глотаю воздух. Сердце бьётся оглушительно громко.

— Что ты знаешь об этих новостях? — Таир цедит это, делая шаг ко мне.

— Да ничего! — восклицаю, мотая головой. — Но ясно, что что-то случилось. Ты ведёшь себя странно. Это по работе? Что-то серьёзное?

— Вроде того.

— Это касается меня?

В этот момент двери лифта разъезжаются. Таир выходит первым, молча. Не отвечает.

Мой разум носится в панике, цепляясь за каждую веточку паранойи. Уже вырисовываю себе будущее, где меня на кусочки растягивают.

Я буквально бегу за мужчиной. Выскакиваю на улицу, и утренний воздух обрушивается на меня, как ушат с ледяной водой.

— Таир! — выкрикиваю, — Это меня касается?! Да?!

— Нет, — хмыкает. — Мир не крутится вокруг тебя, кис.

— Но… Ты не отвечаешь…

— Это семейные дела. У брата новые проблемы. Нужно решить.

— О.

— И ничего более.

Таир отрезает, давая понять, что наш разговор для него закончен. Он забирается в машину, и я следую его примеру.

Но сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Всё внутри дрожит. Случившееся за эти часы клубится где-то под рёбрами, не отпуская.

Я бережно прижимаю к себе книгу. Пальцы скользят по обложке, гладят бумагу.

Машина трогается, и я, покосившись на проносящиеся мимо улицы, пытаюсь устроиться поудобнее.

Спина уже ноет от долгого сидения, а впереди ещё чёрт знает сколько километров.

Косым взглядом ловлю Таира. Он сидит напряжённо, стиснул руль, брови сведены. Что-то явно не так.

Наверное, опять кто-то кому-то что-то не то передал или не туда поставил. Ну или кого-то снова нужно сломать, закопать и забыть.

У этих ребят «семейный круг» — это не обнимашки с пледом, это ближе к подкопу и мешкам для тел.

— Что? — хмыкает мужчина.

— Ничего, — я качаю головой. — Я просто думаю… Ну… Если я снова усну и вдруг… Лягу на тебя случайно…

— Я уже понял, что ты всеми силами пытаешься отсосать мне, кис. Подход ценю, но не нуждаюсь.

Что?!

Меня током шибает. Лицо вспыхивает, наверняка покрываясь красными пятнами. Я ловлю воздух губами, как выброшенная на берег рыба.

В голове пусто. Вообще. Ни одной колкой реплики. Ни намёка на остроумие.

Я скриплю зубами, отворачиваюсь к окну, кусаю щеку изнутри, чтобы не заорать.

— Но поспать сможешь в нормальных условиях, — вдруг спокойно произносит Таир.

— Что?

— Мы заедем в ближайший нормальный отель. Я не буду сейчас тащиться обратно. Поработаю и отдохну. А ты… Займёшься чем-то полезным. Или поспишь. Сейчас мне не до тебя.

— О. Отлично. У нас, наконец, будет время отдохнуть друг от друга.

Я натягиваю улыбку, делаю голос максимально довольным. Господи, я смогу просто выдохнуть.

Получу хотя бы немного времени для самой себя, чтобы перевести дыхание и подумать обо всём, что творится.

Мне нужна пауза. Пространство без Таира или его подручных охранников. Жизнь прекрасна!

Блаженно улыбаюсь, представляя, как буду развлекаться в пустом номере и…

— Нет, — резко произносит Таир. — Жить мы будем в одном номере.

И недолго длилась моя прекрасная жизнь.

В одном? В каком, прости господи, одном?! Я на такое согласие не дам даже после крепкой амнезии и полной потери вкуса к жизни!

Меня переклинивает.

Я аж дёргаюсь на месте. Мышцы лица чуть подёргиваются от переизбытка эмоций. В голове начинает шуметь, как будто внутрь всыпали кипящую воду.

Это не просто бред — это уголовщина! Правонарушение против моей личной жизни и душевного спокойствия.

Я не буду с ним ночевать в одном номере! Это вопиющее нарушение всех моих гражданских, женских и любых других прав!

— Что, неужели все номера заняты? — спрашиваю, морщась, будто мне предложили ночевать в конуре с барсуком. — Прям все?

— Почему заняты? — искреннее удивляется этот нахал.

— Ну, раз в одном жить, то… Не осталось номеров или что?

— Номеров предостаточно. Не поэтому ты будешь жить со мной.

Ага, понятно. Он просто зажлобил деньги на второй номер! Решил, что можно сэкономить. Или…

Или он реально думает, что это нормально?!

Я смотрю на него, как на человека, который сказал, что сейчас будет пить воду из бензобака, потому что «она блестит».

— А зачем тогда вместе жить?! — спрашиваю почти тихо, осознавая, что истерика где-то рядом. — Таир?!

Но он уже снова залипает в телефон. Просто молча. Как будто я и не существую.

Потрясающе.

А я ведь правда надеялась, что у нас наконец будет перерыв. Что я вдохну полной грудью, не ощущая этого хищного взгляда рядом.

Мои надежды, как ни грустно, только что на полной скорости влетели в кирпичную стену.

Реанимации не будет.

Мы приезжаем к огромному отелю. Шикарная стеклянная вывеска сверкает, сообщая, что это отель из очень дорогой сети.

Едва мы заходим внутрь, как нас тут же встречает девушка, улыбающаяся во все тридцать два.

— Господин Исмаилов, ваш номер на верхнем этаже, как обычно. Всё уже готово. И, конечно, вас ждёт приятный комплимент от отеля. Мы очень рады, что вы снова с нами.

Я морщусь, едва сдерживая кривую гримасу. Почему все и везде его узнают, словно он звезда мирового масштаба?

Или у нас бандиты новые рок-звёзды?!

Хотя чему я удивляюсь? Исмаилов это буржуазный сноб, который, наверное, при виде недостаточно мягкого матраса просто плакать начнёт.

Мы поднимаемся на нужный этаж, я медленно следую за Таиром и девушкой, не желая спешить.

Почти ползу. Может, если я буду идти с темпом умирающего улиточного дедушки, я смогу избежать этого чудовищного акта — проживания в одном номере.

Ладно в доме! Там хоть места много! Я могла бы спрятаться в какой-то тумбочке.

Или нащупать проход в зачарованную страну в шкафу!

А здесь — маленький номер на двоих! Как в самых дешёвых и клишированных любовных романах, где просто нет других мест.

Только здесь — всё наоборот. Здесь никто не ошибался. Этот гад сам настоял. Экономщик хренов!

Не удивлюсь, если он ещё скажет, что ему нужно расслабиться после тяжёлого дня и предложит совместный душ, потому что «вода дорогая».

Администраторша тем временем подносит карточку к замку, щёлкает замок, и я слышу тот самый звук, как в кино: бз-з-дзынь. Дверь отеля открывается.

Я захожу внутрь, попадая в огромный зал с огромными панорамными окнами до самого пола. Свет льётся щедро, отражается от мраморного пола и белоснежных стен.

Всё как в модном журнале: мягкий диван, стеклянный столик, кресла, даже вазочка с орхидеями на полке. И всё это — явно не для простых смертных вроде меня.

— А где… — я нервно оглядываюсь. — А кровать-то где?

— Там, — администраторша указывает ладонью направо. Там стеклянные, но затемнённые двери. — Это малая спальня. Она оборудована анатомическим матрасом, системой климат-контроля, отдельным гардеробом и интеллектуальным освещением.

— Ага…

Я выдыхаю. Ну вот и всё. Решено! Скромненько, с достоинством займусь диваном. А Таиру достанется кровать.

Он, судя по всему, к матрасам трепетно относится. Вон, какие взгляды одобрительные кидает.

Ну а что? Ему явно за тридцать, стареть начинает!

— Погодите, — я спохватываюсь. — Малая спальня?

— Да. Большая там, — администраторша поворачивается и указывает в противоположную сторону. — Я предполагала, что в ней остановится господин Исмаилов.

— Верно, — коротко подтверждает Таир. — На этом всё. Свободна.

— Разумеется, — улыбается администраторша. — Если понадобятся что-либо — просто дайте знать. Мы работаем для вас. Приятного отдыха.

Девушка уходит, мягко прикрыв за собой дверь, и в комнате на секунду повисает тишина.

Растерянность быстро сменяется такой радостью, что мне хочется отплясать джигу прямо по этому дурацки мягкому ковру.

Две спальни!

Я готова заплакать от облегчения и радости. Потому что мне не придётся выкладывать минное поле посреди кровати, чтобы этот нахал не приставал!

— Почему ты сразу не сказал?! — оборачиваюсь к Таиру, возмущённо вскидывая брови. — Ты заставил меня думать, что нам придётся драться за кровать!

— Не хотел лишать тебя надежды раньше времени, — лениво бросает он, проходя вглубь номера.

— Надежды?!

— Именно. Хотя будет занятно понаблюдать за тем, как ты теперь постараешься попасть в мою кровать.

Я задыхаюсь от негодования. Вот же мерзавец! Нахал! Пошлый извращенец!

Я скоро начну адское пламя извергать от его заявлений!

Нечего со мной шутить, Исмаилов!

Когда-то я найду те самые точечки на шее, которые тебя вырубят!

Найду и отомщу! В розовый костюм наряжу!

— Мечтать не вредно, — морщу носик. — Но я уверена, что из твоей кровати обычно с криком сбегают.

— Хочешь проверить?

Таир самодовольно ухмыляется, поворачиваясь ко мне лицом. Он стягивает пиджак, бросая его на кресло.

А после…

Мамочки!

Он начинает расстёгивать пуговки рубашки, медленно оголяя загорелую кожу. При этом не сводит с меня тяжёлого взгляда.

В голове мелькает тысяча сценариев, и ни один из них не заканчивается чтением книжки в отдельной спальне!

Глава 22

Он начинает расстёгивать пуговки рубашки. Как будто тянет, смакуя каждое движение, будто знает, что я за ним слежу.

Меня словно в расплавленный воск окунули. Я стою и смотрю, как этот мужлан с физиономией греческого проклятия, по очереди освобождает пуговицы от белой ткани.

И не сводит с меня глаз. Тяжёлых. Жгущих. Пронзающих до костей.

Я издаю какой-то нелепый звук, сама от себя в шоке. Не понимаю, почему он так на меня действует!

Рубашка распахивается, и мне, видимо, выпал билет в первый ряд на самое опасное шоу в городе. Таир скидывает её с плеч.

Его тело словно вырезано из камня. Бронзовая кожа, мышцы, будто нарисованные.

Я реально держусь, чтобы не облизать губы. Потому что они вдруг стали очень сухими.

Таир делает шаг ко мне. Медленный, словно хищник подкрадывается. Усмехается, опуская ладонь на пряжку ремня.

Она звенит, когда мужчина её расстёгивает. Он медленно поднимает взгляд. И вот опять. Этот хищный прищур. Губы чуть кривятся.

— Поможешь? — хмыкает Таир. — Двигаться будешь?

— Нет! — взвизгиваю, отпрыгивая, как будто он мне бензопилу к ноге поднёс.

— Нет? Решила что-то интереснее предложить? — я хлопаю глазами, ничего не понимая. — Вход в комнату мне загораживаешь, кис. Или ты всё-таки хочешь присоединиться в душе?

Мозг мой щёлкает, как пробка в разогретой бутылке шампанского. Кровь отливает от лица. Щёки обжигает стыдом.

Ублюдок! Наглый, самодовольный, смеющийся УБЛЮДОК!

Я отшатываюсь подальше, пропуская мужчину. Пыхчу недовольно себе под нос. Он издевался надо мной!

Это что, у него фетиш — доводить людей до обморока своим раздеванием?! Он точно когда-то подрабатывал стриптизёром на корпоративах!

Я захлопываю дверь своей спальни, слыша весёлый смешок Таира. Прислоняюсь к стене.

Хочет поиграть? Отлично. Значит, война. Я тоже умею сбивать с толку.

Ну, постараюсь. Как-нибудь. Если не сдохну от позора до конца дня.

Но для начала — душ. Очень хочется смыть с себя складскую пыль, дорожную усталость, его похабные взгляды.

Я захожу в свою спальню, оглядываюсь — всё миленько, чистенько, богато. Но ванная комната…

Это что вообще за порноархитектура?!

Стены стеклянные. Прозрачные! Всё видно, как на витрине. Только бантик красный не хватает и ценника под стеклом. Кто это проектировал?

Не удивлюсь, если личный архитектор Таира. Наверняка в услугах «всё включено для извращенца».

Я захожу внутрь, морщась. Тут же всё видно! Таир может зайти в спальню в любой момент.

И увидит шоу в душевой, которое не предназначается для чужих глаз.

Я включаю горячую воду на максимум. Такой кипяток, что даже воздух плывёт.

Отхожу в сторону, жду. Пар расползается по стенам, по стеклу, по зеркалам.

Стеклянные панели запотевают, будто смущаются за свою откровенность. Вот и отлично.

Когда убеждаюсь, что со спальни ничего не видно, я забираюсь в душевую кабину, меняя температуру воды на нормальную.

Тёплая вода стекает по телу, и я чувствую, как всё напряжение начинает таять. Исчезают складские пылинки, дорожная липкость, даже вчерашние страхи.

Выдавливаю на ладони гель для душа. Пахнет апельсинкой и кокосом. М-м-м. Провожу по телу, наслаждаясь такими маленькими радостями.

Стою долго, пока кожа не начнёт морщиниться от воды. Но состояние лёгкое, приятно.

Я выбираюсь из душевой. Тело ещё пульсирует от кипятка, но кайфовое тепло расползается по каждой клетке.

Натягиваю халат — мягкий, плотный, будто в шкуру облака завернулась. Ощущения просто божественные.

М-м-м. Ладно. В снобизме Таира есть свои плюсы. Если уж он умирает, когда полотенце неровно висит, то и халат в его отеле — на уровне.

Плюхаюсь на кровать — она не подводит. Проваливаюсь в неё, как в тёплое молоко.

Матрас упругий, простыни шелковистые, подушка принимает форму головы, как будто ждала именно меня.

— Ладно, господи, — бормочу, утыкаясь в неё носом. — Ты не зря благословил Таира снобизмом. Пусть будет мерзавцем, но с отличным вкусом.

Я почти засыпаю. Глаза слипаются, мысли расползаются в облаках, но вдруг сквозь полудрёму слышу его голос.

— Вар, есть кое-что. Ты где щас? — звучит глухо, но чётко.

Я вздрагиваю, замираю.

— Ясно. Хорошо, — голос ровный, но в нём что-то сдавленное.

Я приподнимаюсь. Уже не до отдыха. Сердце подскакивает. Любопытство раздувается внутри, как шар.

— Хорошо, что с Громом. Ты это…

Медленно сползаю с кровати, на цыпочках подкрадываюсь к своей двери. Она приоткрыта. Сквозь щель слышу:

— Короче, слушай новую инфу…

Но тут Таир, как чувствует, захлопывает дверь спальни. С глухим, обидным звуком. Прямо перед носом.

Вот зараза. Опять всё интересное мимо меня.

Блин.

Вот что он говорил? Что за «Гром», что за новая инфа? Любопытство дерёт изнутри, как кот с маниакальной целью добраться до закрытого шкафа.

Оно свербит в груди, колет в висках, не даёт нормально существовать. Да, конечно, я устала.

Да, конечно, душ был как СПА-процедура для души и тела. Но если мне сейчас не расскажут, что там происходит, я сойду с ума.

А вдруг это важно? Вдруг там тайна, какая-то зацепка, за которую можно уцепиться и потом как-то сбежать? Или хотя бы шантажировать!

Ну так, немного. В рамках законности. Ну ладно, не совсем. Но! Мне ведь можно, я ж тут как заложница, да?

Я на носочках пересекаю зал и тихо подкрадываюсь к спальне Таира. Затаив дыхание, прижимаюсь ухом к двери. Пусто.

Ни звука. Ни шороха. Ни приглушённого мужского баса, ни даже вибраций, которые могла бы прочесть кожей.

Эта дверь будто проглотила все мои надежды на шпионскую карьеру и выплюнула тишину.

— Вот блин, — шепчу я себе.

Кому он звонил? Вар — это кто? Какой-то левый мужчина? Или муж моей сестры?

Варис?

Черт, как же сложно. А мне позарез нужно понять, что там происходит!

Щекой прижимаюсь к дереву. Оно холодное, гладкое, и пахнет дорогой древесиной, которая наверняка стоила дороже моего института.

Я ловлю дыхание, пытаюсь уловить хоть намёк на звук. Хоть что-то! Но ничего.

И в этот момент — БАХ!

Стук. Резкий, отчётливый. Я подпрыгиваю на месте, сердце в пятки. Ещё чуть-чуть — и инфаркт.

Выдыхаю, хватаюсь за сердце, медленно пятясь к входу в номер.

Пока этот диктатор с Кавказа не вышел из спальни и не застал меня в попытке прослушки, я, как будто ни в чём не бывало, открываю дверь.

На пороге номера — двое. Те самые охранники, что миленько на складе выполняли мои приказы, будто я тут королева.

А в руках у них коробки. Я стону. Что, опять?!

— Сказано было временно сюда занести, — объясняет один из охранников. — Документы со склада.

— Нет-нет-нет, — я мотаю головой. — У меня это, справочка! Я не могу снова документы проверять.

— Это те, что не повторяются. Уже перебрали остальное.

Со вздохом машу рукой, показывая, чтобы поставили в мою спальню. Вряд ли Таир захочет сейчас рассматривать эти бумажки.

— Благодарю.

Охранники вежливо кивают и уходят. А я рассматриваю эти коробки, не зная, что мне делать.

Эх, сюда бы сестру. Она бы за полчаса всё разложила по полочкам, по строкам, по алфавиту и даже по цвету скрепок.

У меня мозг заточен на законы, переговоры и выживание рядом с раздражающими, но сексуальными бандитами.

Но любопытство пересиливает. Да и не спится. И да, если я засну, я не узнаю, что там у Таира за важные разговоры.

Поэтому я устраиваюсь на кровати, подгребаю коробки поближе и начинаю перелистывать.

Читать книгу я пока не хочу. Страшно. Вдруг я открою, а там ничего. Пустота. Скучные размышления какого-нибудь философа.

А вдруг наоборот? Вдруг там есть что-то? Что-то очень важное, но при этом хрупкое, как паутина на солнце. Моя единственная ниточка к отцу.

И я не хочу, чтобы кто-то прикасался к этой ниточке. Особенно Таир. Нет. Сначала он пусть куда-нибудь уйдёт. Тогда, может быть…

Я качаю головой и зарываюсь в документы. Книга чуть в стороне, спрятана, как самое ценное.

Поджав ноги, хватаюсь за карандаш и начинаю подчёркивать странные моменты в документах.

Так… Вот тут — поставки. Ага. Вот тут — счета. И вот здесь…

Морщу лоб. На одну и ту же фирму несколько раз заходят суммы. Одинаковые, даже в копейках.

И тут же — выход в другую сторону. На другую компанию. Та — в свою очередь — переводит аналогичную сумму куда-то в дальше.

Отмыв? Или… Сокрытие? Или просто завуалированный перевод активов? Но зачем оставлять это?

Кто вообще оставляет такие вещи? И почему они лежат здесь, среди прочего?

Нет, здесь есть связь. Это не просто так.

В груди вспыхивает жаркое, дерзкое предчувствие. Прямо под рёбрами, словно электрический разряд.

Я почти нащупала что-то. Что-то важное. Если копнуть глубже, может, пойму, почему всё это связано именно со мной.

И что прятал мой отец — если прятал вообще.

— Развлекаешься? — голос Таира раздаётся внезапно.

Я вздрагиваю. Настолько погрузилась в бумаги, что даже не услышала, как мужчина вошел.

— Вроде того, — бурчу, не отрываясь от папки.

Во-первых, если сейчас на него посмотреть, он снова чего-нибудь отчебучит. Скажет что-нибудь мерзкое, и я снова начну пыхтеть и вскипать.

А во-вторых, я правда боюсь потерять эту тонкую ниточку. Прямо сейчас она тянется сквозь ряды цифр, криво записанные суммы, странные платежи.

И я иду по ней на ощупь, как по лесу в тумане, боясь оступиться.

— Валентина, — зовёт он мягче. — Валя.

— Ну что? — я мрачно хмурюсь.

— Посмотри на меня.

— Зачем?

Но всё-таки поднимаю взгляд. И зависаю. Потому что Таир… Другой. Он выглядит так, будто под ним только что рухнула земля.

Он стоит, чуть ссутулив плечи. Волосы взъерошены, лицо серое. А челюсть так крепко стиснута, что на скулах прорисовались впадины.

Ощущение, будто он только что кого-то похоронил. Или собирается.

— Что-то случилось? — у меня перехватывает голос, он выходит хриплым. — Потому что если ты снова не расскажешь, то не отвлекай. Я… Я почти нащупала. Связь очень тонкая, я боюсь потерять её.

— Ты что-то нашла? — спрашивает наконец, тихо.

— Неуверена, — я мотаю головой. — Но будто что-то есть. Какие-то деньги, странно ходят. Но я ещё не поняла. Но если ты, наконец, что-то расскажешь, то я готова! Буду внимательно слушать!

Он опускает взгляд. И на миг кажется, что он хочет что-то сказать. Потом только выдыхает:

— Нет. Ничего. Мне просто нужно будет уехать на время. Сиди здесь. И… Короче, просто сиди.

С этими словами он разворачивается и просто выходит из комнаты. Я таращусь ему вслед.

Он странный. Очень странный.

И, судя по лицу, врал.

Что же там такого случилось у Варвара, что Таир так себя повёл?

Глава 23

Таира нет уже несколько дней. Этот засранец просто свалил, как будто я тут не живая, а комнатное растение!

Клянусь, найду ведьму и наведу на него порчу — пусть у него вечно шнурки рвутся и кофе проливается на рубашку перед встречами.

В голове кипит злость, обида, раздражение. А ещё тоска, как ни противно себе признавать. Да, мне скучно.

Скучно так, что я готова разговаривать с цветком в вазе. Даже имя ему хотела придумать.

Всё это время я торчу в номере, как в золотой клетке. На выход — ноль шансов: возле двери эти шкафообразные охранники.

Стоит только подойти ближе — один уже тянется к рации. Ну да, вдруг я страшно опасна и могу кого-нибудь зашлёпать подушкой.

Еду приносят любую, по заказу. Так что я раскручивала Таира, как могла. А что? Раз уж он меня запер, пусть хотя бы спонсирует мои гастрономические страдания.

Паста с креветками? Да. Тирамису? Ещё как. Так бы он платил нервами, а так — пусть платит деньгами.

Дни проходят одинаково. Утром — документы. Карандашом подчёркиваю то, что кажется странным. Иногда даже ловлю себя на том, что начинаю получать от этого удовольствие.

Потом — книга. Та самая. Я решилась. Но честно? Это не книга, а сборник философских блужданий автора, который явно любил порассуждать обо всём и ни о чём.

Иногда встречаются красивые фразы, но в основном — набор метафор и мыслей, которые отцу почему-то казались ценными.

Может, он видел в этом какой-то скрытый смысл. Я пока вижу только попытку автора запутать читателя.

Вечером я ленюсь. Лежу на кровати, кручу карандаш, мечтаю о том, как могла бы сейчас гулять, если бы этот самодур не запер меня.

Скука давит, как тяжёлое одеяло. А под этим одеялом — раздражение, злость и всё то же странное предчувствие, что я тут не просто так.

Я отодвигаю от себя документы — всё, хватит. Мозг уже дымится, глаза слезятся. Решено: перерыв.

Тянусь к телефону, набираю ресепшен:

— Добрый вечер. Хочу… Что-нибудь вкусное. И дорогое. Нет, давайте очень дорогое.

— Конкретнее? — ровно интересуется администратор.

— Конкретнее? Ладно. Осьминог в сливочном соусе, паста с трюфелем, тартар из тунца… И десерт. Нет, лучше два. Один шоколадный, другой какой-нибудь с маракуйей. И да, бутылочку алкоголя. Хорошего. Нет, отличного.

Вешаю трубку и чувствую себя почти героиней какого-то пафосного, дорого кино.

Чтобы окончательно сбросить груз этих унылых бумаг, включаю телевизор на музыкальном канале, поднимаю громкость почти до предела.

Ритм качает, я подтанцовываю по ковру, размахивая руками, будто у меня частная вечеринка. Никого нет, и это кайф.

Влетев в ванную, снимаю с себя всё лишнее, включая плохое настроение. Тёплая вода обволакивает, гель для душа пахнет чем-то сладким, почти как десерт, который я заказала.

Намыливаюсь с удовольствием, как в рекламе: медленно, с ленивым наслаждением. Хочу, чтобы кожа была шелковистой, а мысли — лёгкими. Сегодня я буду радоваться. Вот просто так.

Выбираюсь из душа, вода капает с кончиков волос на плечи. Ступаю босыми ногами по мягкому ковру, он приятно щекочет кожу.

Подхожу к шкафу, вытаскиваю пижаму — и фыркаю. Нет уж. Возвращаю одежду на полку и вытаскиваю из нижнего ящика кое-что повеселее.

Откровенное бельё. Чёрный атлас с тонкими кружевными вставками, которые вообще ничего не скрывают, а только подчёркивают формы.

Лиф с мягкими чашечками, едва прикрывающими грудь, и тонкие бретельки, которые так и норовят соскользнуть.

Трусики — с высокой линией бедра, сзади почти ничего нет. Это явно выбирал мужчина. Может, даже Таир.

Ну и что? Всё равно он этого не увидит.

Натягиваю комплект и смотрю в зеркало. Ох, ну тут просто грех сидеть тихо с документами.

Лёгкость распирает изнутри, как шампанское в бокале. Хочется оторваться, словить вайб, и пусть весь мир подождёт.

Музыка гремит так, что пол вибрирует, а стеклянная дверца шкафа чуть дрожит.

Музыку я подкручиваю ещё громче, как будто пытаюсь заглушить все мысли, что роятся в голове.

Басы вибрируют в полу, и в меня вливается эта энергия. Тело само начинает подыгрывать — лёгкая пружинка в коленях, покачивание бёдрами.

Выходя в зал, бросаю взгляд — заказ уже стоит на столике. Видимо, охранники тихо зашли, пока я была в душе. Отлично.

Беру пару виноградин, закидываю их в рот, сок сладко взрывается на языке. Музыка грохочет так, что я чувствую каждую ноту в костях.

Перекидываюсь с ноги на ногу, делая шаг к мини-кухне. Чайник ставлю на подставку, а сама продолжаю двигаться.

Таз плавно уходит вбок, плечи слегка подыгрывают, спина выгибается кошкой. Я двигаюсь свободно, откровенно, позволив музыке просто рулить моим телом.

Бёдра описывают медленные дуги, руки скользят по бокам, иногда взлетают вверх.

Я кружу на месте, прикрываю глаза, позволяю музыке просто течь по венам, наполняя каждый уголок.

Внутри становится легче, как будто выдавили ком из груди. Всё напряжение последних дней выталкивается наружу с каждым движением.

Я понимаю, что сестра была права: танец и правда снимает стресс.

Конечно, мне никто не даст кидаться ножами в фотографию Таира — что помогло бы больше — но вот так, через музыку, я всё-таки вымещаю свои эмоции.

Двигаюсь смелее — бёдра уходят в сторону, грудь чуть вперёд, голова запрокидывается. Музыка вибрирует под кожей, проходит по позвоночнику, отзывается тёплыми толчками внизу живота.

Прикрываю глаза, делаю медленный круг бёдрами. Пальцы скользят по талии, ниже — по бёдрам, как будто я не просто танцую, а дразню кого-то невидимого.

О, это, наверное, выглядело бы чересчур, если б кто-то видел…

Но ведь никто не видит.

Кружок, поворот, волосы снова бьют по спине. Я поворачиваю голову набок, вытягиваю ногу, шаг, разворот…

И замираю.

В дверях стоит Таир.

Он здесь!

Таир стоит в дверном проёме, ведущем в его спальню, и смотрит прямо на меня.

Внутри всё обрывается. Жар мгновенно обрушивается на тело, щёки пылают. Я не могу пошевелиться. Шок смешивается с острым, до дрожи, смущением.

На Таире только расстёгнутые брюки. Низко сползают, держатся на этих косых мышцах, за которые мальчики убить готовы.

Волосы мужчины влажные, несколько капель скатываются по мощной шее. Он только из душа?

Когда он вернулся?! Музыка так грохотала, что я и выстрел бы не услышала. Он мог появиться, пока я в душе была…

Или пока выбирала бельё. Черт!

Я замираю, и меня колотит от стыда. Да, отлично. Танцевала, как дурочка, в одном белье, а он всё видел.

Но чем дольше мы так смотрим друг на друга, тем сильнее у меня поднимается другая мысль: хватит. Хватит ему смущать меня. Пусть теперь сам глаза отводит.

Я выпрямляюсь, медленно делаю шаг в сторону, взмахиваю ладонью, будто приветствую. И, да, продолжаю пританцовывать.

Раз уж спектакль начался — играем до конца.

Он вздёргивает бровь. Его взгляд скользит по мне, нагло, медленно, изучающе. Словно руки касаются — горячо, откровенно.

— Видишь что-то интересное? — поддеваю я, перекрикивая музыку.

— Пока нет, — хмыкает этот гад, идёт к креслу и усаживается. Пригубливает алкоголь из бокала так лениво, будто у него весь вечер впереди. — Удивишь?

Война так война.

Музыка бьёт в уши, вибрацией отдаётся в рёбра, и я упрямо не сбавляю громкость.

Если он вернулся, то пусть наслаждается концертом, а не моим испуганным видом.

Для того, кто клятвенно уверял, что я «не в его вкусе», Таир уж слишком пристально разглядывает меня. Этот взгляд — будто он пальцами проходит по моим ключицам, по линии талии, и ниже.

Чёрт, задевает же! Чертов засранец. Ему бы в покер играть: ни один мускул на лице, но в глазах такое желание, что можно поджечь шторы.

Делаю вид, что меня это не трогает. Что у меня есть дела поважнее — например, устроить личную танцевальную терапию. Пусть он хоть сгорит от любопытства.

Я рисую бёдрами восьмёрки, тяну руки вверх, чувствуя, как тянется тело. Разворачиваюсь, медленно, давая ему весь обзор.

И пусть сердце бьётся, пусть дыхание сбивается — я не остановлюсь.

Я направляюсь к мини-кухне. Кружусь по пути, волосы хлещут по плечам. Я на автомате подтанцовываю, пока чайник начинает тихо булькать.

Пальцы перебирают пакетики с чаем, бёдра сами рисуют восьмёрки. Кажется, музыка проходит по коже вибрацией, а внутри всё лёгкое, почти игривое.

Но между лопаток жжёт взгляд. Прямо чувствую, как он ползёт по позвоночнику, скользит вниз, цепляет поясницу, обжигает ягодицы так, что хочется дёрнуться.

Таир смотрит. Смотрит так, будто разбирает меня на части. А внутри всё переворачивается от такого откровенного внимания.

— Будешь чай? — бросаю через плечо, сделав музыку тише.

— Да, — кивает он.

Голос у него низкий, хрипловатый, с мягкой, бархатной зацепкой на конце. Как будто каждое слово он катит по языку, прежде чем выпустить.

От него пробегает мурашками, и я, чтоб не выдать себя, ухмыляюсь, вынимая кружки.

Он сидит в кресле, развалившись — ноги широко, ладонь на подлокотнике, другая с бокалом. Дышит чуть чаще, чем должен.

Пальцы едва сжимаются на стекле, как будто от чего-то удерживают. И, да, я вижу эту лёгкую, но явную выпуклость в штанах.

Это одновременно пугает и радует. Пугает, потому что я знаю: он может подняться в любой момент и сделать что угодно.

Радует, потому что… Черт, я тоже умею играть в эту игру. И сейчас я выигрываю раунд.

Завариваю чай и двигаюсь в сторону Таира.

В руках горячая кружка, и я будто балансирую между тем, чтобы не расплескать чай и не сбить этот выстроенный, почти дерзкий танец.

Сердце колотится так, что, кажется, кружка дрожит вместе со мной. То ли от страха, то ли от упрямого желания доказать: я не сломаюсь.

А Таир наблюдает. Медленно поднимает бокал к губам, глоток — и этот тёплый янтарь обволакивает его губы, прежде чем исчезнуть.

Глаза — тяжёлые, внимательные. Смотрит поверх стёкла прямо на меня, будто сквозь кожу, и я ловлю себя на том, что замедляюсь.

Ох. По тонкой тени под глазами понимаю, что мужчина явно устал. Не отдыхал эти дни?

Наклоняюсь, ставлю кружку на столик. Слышу, как он выдыхает, но не отводит глаз. И тут я замечаю, куда упал взгляд — на мою грудь.

Внутри всё сжимается, но в то же время предательская искра тепла пробегает по коже.

— Мои глаза выше, Таир, — хмыкаю, выпрямляясь.

— Меня не глаза интересуют, — отвечает он, даже не моргнув.

— Разве? Мы ведь вроде решили, что я не в твоём вкусе. Но это даже не так важно.

— Да ты что?

Он медленно выгибает бровь, и в этом движении — вызов.

Я знаю, что играю с огнём. Причём не с каким-то там костром для маршмеллоу, а с полноценным пожарищем, где один неверный шаг — и тебя сжирает с головой.

Исмаилов — это не тот, кого стоит дразнить.

Но, черт возьми, я просто не могу устоять. Это как стоять на краю крыши и всё равно тянуться вперёд, чтобы посмотреть вниз.

Я медленно наклоняюсь к нему, упираясь ладонью в подлокотник кресла. Чувствую, как сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно на весь номер.

Под кожей — вибрация, смешанная из предвкушения, страха и какой-то дикой, необъяснимой тяги. Я тянусь ближе, ловлю его взгляд.

— Да, — киваю, глядя прямо в его глаза. — Я уже поняла, что ты обманщик. Но есть вещи пострашнее.

— Например?

— Например то, что ты мне совершенно не нравишься. Так что… Можешь интересоваться чем угодно, но тебе ничего не светит. Даже если будешь смотреть так, будто уже придумал, что со мной сделать. Этому не бывать.

Он не отвечает. Ни слова. Только залпом опустошает свой бокал, а потом с тихим стуком опускает его на стол.

Но этот стук отдаётся во мне как выстрел.

В следующий момент Таир вскидывает руку, хватает меня за талию и рывком роняет на себя.

Тёплое, крепкое тело встречает меня с силой, от которой сбивается дыхание. Падаю на его грудь, чувствую, как под тонкой тканью брюк напрягаются бёдра.

Я ещё не успеваю сообразить, что происходит, а мужские губы уже накрывают мои.

Глава 24

Таир обхватывает мою нижнюю губу, целует с напором. Вкус алкоголя и табака взрывают мои вкусовые рецепторы.

Его ладонь на моей талии — крепкая, как стальной обруч, а другая в волосах, тянет пряди.

Дрожь пробегает по спине, жар, который он вливает в меня этим поцелуем, искрит под кожей.

Его губы двигаются настойчиво, захватывающе, будто приказывают дышать в его ритме.

Он не торопится — давит, прижимает, исследует, словно проверяет, сколько я выдержу. Пальцы в волосах слегка тянут, и я, против воли, подаюсь ближе.

Музыка, кажется, всё ещё звучит где-то на заднем фоне, но она уходит в глухой туман.

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаюсь оттолкнуть — но Таир только сильнее притягивает, сминая расстояние между нами в ноль.

Его поцелуй становится глубже, жёстче, и даже без языка он умудряется выжечь каждую мысль. Он как вихрь — тянет, кружит, не даёт вырваться.

Пальцы на моей талии двигаются — чуть сильнее сжимают, потом отпускают, снова сжимают, будто играют с моим дыханием.

Он наклоняет голову, меняет угол, и теперь губы двигаются ещё властнее, словно забирают воздух. Я чувствую, как горячо от его кожи.

Я снова пробую вырваться, чуть откидываю голову, но его ладонь на затылке не даёт — тянет обратно, к себе.

Его губы настойчивы, требовательны, и я понимаю, что проигрываю эту борьбу. Сердце колотится, кровь шумит в ушах, и каждое касание — как удар тока.

В какой-то момент я перестаю сопротивляться. Пальцы, которые сжимали его грудь, чуть расслабляются, и я сама подаюсь навстречу.

И, чтоб его, отвечаю ему.

Я отвечаю на поцелуй, позволяю себе распахнуть губы. Горячий, дерзкий толчок его языка — и у меня перехватывает дыхание.

Сладковато-горький вкус алкоголя вплетается в терпкий аромат табака. Голова кружится так, будто я выпила сама.

Кажется, весь кислород в комнате Таир забрал себе — и теперь делится им только через этот поцелуй.

Кожа будто вспыхивает — горячие ладони скользят по моим бокам, по спине, ниже. Каждое движение обжигает, как прикосновение раскалённого металла.

Он притягивает меня ближе, переставляя, усаживая удобнее — и я вдруг оказываюсь сверху, на его бёдрах. Стук сердца грохочет в ушах.

Я чувствую его стояк. Он упирается в мои бёдра, заставляя кровь бежать быстрее. Стыд щекочет под рёбрами, желание накатывает сильнее.

Смешно: я знаю, что должна оттолкнуть, но вжимаю пальчики в его плечи, как будто они — единственная опора.

Таир целует, не давая вырваться, и каждый его поцелуй будто глубже, чем предыдущий — настойчивее, тяжелее.

Он медлит ровно настолько, чтобы я успела подумать, что он отстранится…

И снова накрывает мои губы, забирая всё.

В груди всё сжимается, живот горит, пальцы сами скользят по линии его шеи.

Его ладони ложатся мне на бёдра, сжимают ягодицы так, что у меня вырывается глухой стон прямо в его губы.

Таир глотает этот звук, словно это то, чего ждал.

Мне кажется, я окончательно схожу с ума. Всё внутри горит, как будто я выпила слишком много вина, но опьянение — не в бокале, а в нём.

Я пьяна от его губ, от этого безумного, сладкого давления, от его дыхания, смешанного с моим.

Голова кружится так, что мир вокруг расплывается, остаётся только он и этот жар, в котором я тону.

Он вдруг прикусывает мою губу — резко, почти больно, но так, что по телу пробегает волна жара. Я дёргаюсь, но не отстраняюсь.

Его хватка железная. Как и то, что у него в брюках.

Его стояк упирается в меня, показывая, насколько мужчина возбуждён. Таир толкается бёдрами, и этот толчок обжигающе точно попадает в лоно.

Я выдыхаю с протяжным стоном. Внутри всё сжимается, и новая волна возбуждения пробегает снизу вверх, заставляя кожу покрыться мурашками.

Я пытаюсь оттолкнуться, упираюсь ладонями в его плечи. Под пальцами горячая, живая плоть, чувствую каждое напряжение мышцы, как он дышит — глубоко, хрипло, почти рычит.

С усилием отстраняюсь, но дыхание сбивается, губы горят от поцелуя, лёгкие будто забыли, как работать.

Пытаюсь что-то сказать, подобрать хоть одно внятное слово, но из горла вырывается жалкий писк. Ничего. Абсолютно ничего.

А Таир только ухмыляется. Мужчина выглядит так, будто выиграл этот раунд без единого усилия.

Взгляд у него тёмный, потяжелевший от желания. В глазах — та самая угроза, что обещает и наслаждение, и катастрофу.

Он чуть двигается, и этого достаточно, чтобы я снова почувствовала, как его член жёстко упирается в меня.

Челюсть у него сжата, дыхание сбивчивое, но в каждом движении — холодный контроль. Он не спешит. Он знает, что уже довёл меня до точки.

И я тоже знаю. Знаю, что эта ночь может закончиться очень, очень плохо.

Я облизываю губы — больше, чтобы стереть с них его вкус. Выдыхаю, собрав силы воедино:

— Мне пора.

— Я тебя не отпускал, — цедит Таир.

— Ну… Поцелуй был не столь впечатляющим, чтобы я осталась.

Быстро соскальзываю с его колен, и всё идёт не по плану. Нога цепляется за край ковра, колено — за столик.

Столик предательски дрожит, едва не опрокидываясь. Я же цепляюсь за собственную голень, пытаясь удержать равновесие.

Кое-как приземляюсь на обе ноги, но ощущение такое, будто весь мой шик только что слетел вместе с устойчивостью. Великолепно.

Какой позор! Он ведь это видел! Вон как ухмыляется! Я же так хотела изобразить эффектный уход, а получился фрагмент из комедии.

— Осторожнее, — хрипло тянет Таир, и на губах появляется ухмылка. — Ещё пару таких движений — и я сочту это за приглашение.

— Хм, — делаю вид, что задумалась. — Нет. Всё же не заинтересована. Хорошо, что у нас фиктивный брак по плану. А то мне пришлось бы много симулировать.

Я сама пугаюсь своей же фразы. Какого чёрта я вообще это сказала?! Мозг, ты у меня есть? Или ты уже ушёл в отпуск без предупреждения?

Не дожидаясь реакции Таира, я рву когти в спальню. Лечу туда как чемпионка по бегу с препятствиями, хлопаю дверью с такой силой, что сама подпрыгиваю.

А если он сейчас зайдёт следом? Вот прям спокойно откроет и… Всё, привет, я в меню.

Нет, надо срочно укреплять оборону.

Я цепляюсь за ближайший тяжёлый журнальный столик. С виду он лёгкий, а на деле — чёртова плита, которая явно раньше работала в спортзале.

— Давай, родной, — пыхчу, толкая его к двери. — Не подведи меня.

Он предательски скользит по ковру, но каждая попытка сдвинуть его на миллиметр ощущается как марафон с гирей на спине.

В итоге всё-таки перекрываю вход. Не замок, конечно, но хоть что-то между мной и возможной мужской одержимостью.

Шлёпаюсь на кровать, и тут же осознаю, что всё тело гудит. Вибрирует от прикосновений мужчины.

Прижимаю подушку к лицу, чтобы никто не слышал мой сдавленный писк. Как я могла так поступить? Зачем вообще позволила ему себя целовать?

Да ещё и… Понравилось. Мне понравилось!

Дура. Полная дура.

А сердце всё равно предательски бьётся в такт воспоминаниям о его губах, о его хватке…

Я пытаюсь заснуть, чтобы утром притвориться, что всё это мне просто приснилось.

Но в итоге лишь ворочаюсь, не могу найти подходящую позу. Тело всё ещё горит.

Проклятье!

Каждое место, к которому он прикасался, будто под кожей тлеет уголь. Стоит закрыть глаза — и снова этот напор, эти губы, его тепло, запах…

Да что со мной не так? Я же не идиотка. Я же знаю, чем это закончится, если дать слабину. И всё равно… Хочется.

И это «хочется» бьёт по мозгам так, что я готова самой себе прописать пощёчину.

Я то отворачиваюсь набок, то переворачиваюсь на спину, то снова на живот.

Внутри всё клокочет, а мозг гоняет вопросы, как шарик по пинболу:

Что это было? Зачем он меня поцеловал? Почему я ответила? Почему мне понравилось? Почему я хочу ещё?

Вдобавок я прислушиваюсь к каждому звуку за дверью. Шорох? Это он? Скрип? Боже, только не заходи.

Кошмар. Реальный кошмар. И я в нём — главная жертва, которая ещё и сама себе яму роет.

Утро встречает меня ужасным состоянием. Голова тяжёлая, глаза будто наждаком протёрли. Настроение — убить всё живое. Даже свет из окна бесит.

Я натягиваю самую закрытую и объёмную пижаму, словно это броня, и тихо, почти бесшумно, отодвигаю стол от двери.

Выскальзываю в зал. На столе — мой вчерашний чай, уже холодный, но сейчас он кажется самым безопасным и надёжным существом в доме.

Делаю глоток, кайфую от того, что Таира нет.

— Утро, кис, — раздаётся за спиной.

Я вздрагиваю так, что едва не обдаю себя этим чёртовым чаем. Сердце грохочет в груди, руки трясутся.

— Обязательно так пугать? — бурчу я, разворачиваясь к Таиру.

— Ещё даже не начинал пугать, — хмыкает он. — В книге нашла что-то?

— Что?

— Не говори, что за эти дни ничего не изучала.

— Нет, я читала, но…

Слова застревают в горле. Серьёзно? Поиск какого-то призрачного клада — это сейчас приоритет номер один?

После того, что между нами было вчера? У него в голове вообще есть раздел «личное» или всё по графику?

— Серьёзно? — я хмыкаю, в упор глядя на него. — Даже не будешь оправдываться, почему вчера руки распускал?

— Когда это? — его губы растягиваются в наглой ухмылке.

— Когда засунул свой язык в мой рот!

А что? Нападение — лучшая защита! Пусть оправдывается, а не смущает меня потом воспоминаниями.

Таир поднимает бровь, наблюдая за мной с откровенным весельем.

Черт, и почему при этом он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала про опасных мужчин?

Чуть взлохмаченные волосы, ленивый прищур, тень усмешки в уголке губ.

— Интересные вещи тебе сняться, кис, — протягивает он, ухмыльнувшись. — Извращенка всё таки, да? Что ещё я с тобой во сне делал?

— Ты прекрасно знаешь! И это был не сон! Ты… Ты…

— Как только приехал — я тут же пошёл спать. Максимум, что мог вчера сделать — это пройти мимо тебя.

— Мимо? Серьёзно? Хоть врать научись! Пошёл спать, но потом мимо прошёл?

— Ох, я не предупредил, что хожу во сне, кис?

Глава 25

Я моргаю. Пару раз. Как лампочка с плохим контактом.

Он шутит? Какой к чёрту сомнамбулизм?

Я веду взглядом по его лицу, ища крючки лжи, — но этот ублюдок выглядит самодовольным и всё.

Полуулыбка, которая не доходит до глаз; уголок рта вздрагивает, как если у человека есть секрет и он его греет, как карманную фляжку.

Он может издеваться. Легко. С ним этого никогда не угадать. А ещё — может быть в отвратительном хорошем настроении из‑за того, что я, по его версии, «спящего поцеловала».

Великолепно: в его логике я ещё и охотница на лунатиков. Интересно, в мой криминальный профиль добавят пункт «соблазнение сомнамбул»?

Пульс подпрыгивает, ладони влажные, шея горит. В груди — стёкла, которым мешают дышать, и это бесит, потому что Таир же спокоен.

— Ты сейчас издеваешься? — вспыхиваю я.

— А должен? — хмыкает он. — Мне уже даже интересно, что ты натворила, кис. Воспользовалась тем, что я сплю?

Внутри — фейерверк из противоречий. Растерянность, как густой сироп, тянется между мыслями. Волнение — тонкими иглами под кожей, будто микротоки. Смущение — горячей волной, подступающей к ключицам.

Слова цепляются за нёбо, не выходят. Я рычу негромко, совсем по‑детски, едва удерживаясь, чтобы не топнуть ногой. Как же он меня бесит!

Ставлю кружку на стол со слишком громким стуком — фарфор звенит, как если бы у него тоже были нервы.

Выдвигаю ящик, нащупываю новую кружку, вытаскиваю пакетики чая так резко, будто они виноваты, что Таир мудак.

Я двигаюсь рывками: крышка — хлоп, пакет — шлёп, кипяток — плеск. Если не отвлекусь, правда кину чем‑нибудь в эту наглую морду.

Ладно, кипяточком хотя бы окатить можно.

Таир молчит. Просто отходит к креслу и садится. В то самое кресло, где он сидел ночью. Р‑р‑р. Меня передёргивает.

Он серьёзно ничего не помнит? Сомнение щёлкает под ребром: а вдруг он правда не врёт?

Вдруг эту чёртову сцену с поцелуем я проживаю одна — как плёнку, которая заелась и крутится в моей голове снова и снова?

Меня шатает между «лгун» и «сомнамбула», как лодку на двух встречных волнах.

Таир закуривает. Шумно выдыхает так, что дым тянется лентой. Мужчина откидывается в кресле, раскидывая плечи.

Меня бросает то в жар, то в злость. Эта расслабленность бесит и… Притягивает, черт бы её побрал.

— Наслаждаешься видом? — усмехается он, ловя меня на том, что я смотрю слишком долго.

— Здесь нельзя курить! — взвизгиваю, начиная краснеть. — Я уверена, что где‑то была табличка!

— Мне можно всё.

— Ты какой‑то… Как твоя поездка прошла? Ты словно другой вернулся.

Это правда. В нём словно меньше снобизма, меньше этого начальственного «встань‑ляг‑лаять».

Будто ушло это ощущение, что в любой момент меня могут растерзать или поставить на место.

Исмаилов всё ещё, несомненно, хищник. Но почему-то я не чувствую себя так, что меня хотят растерзать.

— Сложные дни были, — морщится Таир. — Неважно. Считай, что сегодня отдыхаю.

— От статуса мудака? — фыркаю я, поддувая пар от свежезаваренного чая.

— Это моё хобби. Круглосуточное.

Нет, ну точно изменился! Обычно его фразы — как ножницы по стеклу, а сегодня будто резиновый мяч: ударяет — и отскакивает без заноз. Он разговаривает почти как нормальный человек.

Где подвох?

Таир слишком расслаблен: сигарета тлеет между пальцами без спешки, плечи опущены, уголки губ — мягче. Даже голос, обычно с нажимом, сегодня ложится бархатом.

И это вызывает подозрения. Слишком уж спокойно. Слишком… Дружелюбно? Ну ладно, дружелюбие у него — с жалом, но колоть им он перестал.

Сомнения ползут по позвоночнику, как холодная вода, а под рёбрами, наоборот, теплеет.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть. Я никого не ждала. Перевожу взгляд на Таира.

— Я заказал нам завтрак, — спокойно говорит он и, даже не повернув головы к двери, бросает: — Войдите!

Замок глухо щёлкает, створка мягко отходит. Входит сотрудник отеля с тележкой: хромированная кромка, белые колпаки на тарелках, густой запах кофе.

Нет, с Таиром точно что‑то не так. Где он во сне стукнулся — вопрос отдельный, но мне это даже нравится.

Пока Таир ведёт себя почти как человек, я буду этим наслаждаться.

Ну а что, может реально во сне ходил? А я его поцеловала, и вместо ублюдка проснулась версия «лайт»?

Сотрудник отеля ловко паркует тележку у края ковра и один за другим снимает тяжёлые металлические крышки. Воздух тут же наполняется вкусными ароматами.

Под одним колпаком — золотистые вафли с глубокой решёткой, ягоды; под другим — омлет с золотистой корочкой. И полно других закусок. У меня в животе невежливо рычит.

Таир даёт сотруднику чаевые. Тот коротко кланяется и почти бесшумно исчезает, дверь мягко захлопывается.

Исмаилов берёт кружку с кофе; над ней поднимается плотный пар. Он пригубливает, а потом, не глядя, поднимает сигарету к губам и медленно затягивается.

Мужчина выглядит собранно‑расслабленным.

— Ты особое приглашение ждёшь? — хмыкает он. — Или чего‑то особенного? Только скажи, кис, и…

— Пф-ф, я обойдусь без разговоров с тобой, — отрезаю, закатывая глаза, но ноги уже несут к тележке.

Опускаюсь в кресло напротив, вытягиваю руку к вафле. Она горячая — тепло приятно жалит подушечки пальцев.

Аккуратно отламываю уголок, пар касается губ, и я забрасываю кусочек в рот. Я жую медленно, закрыв глаза на секунду: это невероятно вкусно.

Ладно. Плевать, что там с Таиром происходит. Пусть его психолог сидит с платочком и рисует схемы «почему я такой и что с этим делать».

Мне сейчас достаточно того, что вафля вкусная и меня кормят, а не отчитывают.

Я тянусь за вторым кусочком и чувствую, как настроение тихо переползает из серой зоны в янтарную.

Я не могу удержаться и стону. Потому что это настолько вкусно, что уверена — боги именно этими вафлями и питаются.

Запиваю апельсиновым соком. И едва не давлюсь, потому что замечаю, как Таир смотрит на меня.

— Что? — хмурюсь.

— Да вот понять пытаюсь, — он тянется к сигарете. — Ночью не получилось соблазнить, сейчас пытаешься?

— Что? Нет! Оставь свои извращенские фантазии при себе!

— Ну стонешь ты так, будто напрашиваешься на то, чтобы тебя хорошенько выебали.

— Ты… Ты ужасный и похабный! Боже, это просто вкусно! Попробуй сам!

— Обойдусь.

Он дёргает уголком губ и снова берёт кофе. Пьёт медленно, смотрит пристально. Ест — ничего.

Ну и ладно. Мне — больше. Я тянусь за ещё одним квадратиком, чувствую жар кроткого пара на губах — и едва не давлюсь, потому что взгляд мужчины прожигает насквозь.

Кусок, как назло, встаёт поперёк горла — я проглатываю любой звук, чтобы не нарваться на новые комментарии.

Я жую медленнее, чем нужно, изо всех сил стараясь не выдать наслаждение ни одним звуком. Потому что Таир продолжает смотреть.

Я отворачиваюсь к окну, делаю вид, что мне плевать на его взгляд. Но не плевать. Меня бросает из жара в холод, будто кондиционер у мира сломался и переключается сам.

— Так… — не выдерживаю тишину. — Что с твоей поездкой?

— Тебя не к… — он делает крошечную паузу, пряча её за глотком кофе. — Тебе знать об этом не нужно. Я решал своё.

— Да? А мне кажется, ты врёшь. Ты же явно что‑то скрываешь.

— Скрывать или нет — моё дело. Твоё — копаться в документах и привести меня к компромату Сивого. Всё.

Таир произносит с нажимом, ставя точку в этом разговоре. Чуть скалится, желая донести мысли.

Ну вот. Злой Таир снова вернулся. Отпуск у внутреннего человека закончился.

— Ты бука, — фыркаю, тянусь к тарелке, беру дольку авокадо. — М-м-м.

— А ты не умеешь фильтровать базар, — сухо кивает он. — Нарываешь.

— Я лишь озвучиваю факты. Это, кажется, не запрещено. Только стоит мне подумать, что ты бываешь нормальным, как ты тут же доказываешь обратное.

— Отлично. Рад, что мы сошлись на этом. Не забывай больше.

Я фыркаю громче, чем нужно, и с силой кладу вилку на тарелку — звон получается колючим. Внутри всё шевелится, как осиное гнездо: злость, обида, раздражение.

И чертово непонимание этого мужчины.

Мы едим в тишине. Таир методично расправляется с омлетом. Я — с вафлями.

У меня с ними здесь отношения, близкие к романтическим, но постонать лишний раз нельзя: стоит выдать удовольствие вслух — и Таир ухмыльнётся так, что захочется закопаться под ковёр.

Я жую сосредоточенно. Сладость ласкает язык тёплой волной — но я держу рот на замке.

Я изображаю невозмутимую статую богини вафель: никакой эротики, уважаемые присяжные, только факт поглощения углеводов.

— Наслаждаешься? — усмехается мужчина.

Я игнорирую, стараясь не вестись на его провокации. Тянусь за канапе с авокадо и лососем.

И в тот же момент рука мужчины касается моей. Столкновение случайное, он просто тоже потянулся за едой.

Но меня всё равно прошивает разрядом. Электрическая змея извивается по телу. Жар поднимается по венам, бьёт в голову.

Боже. После того поцелуя тело будто выкрутили на максимум. Любое касание — и меня бросает в дрожь. Пульс взмывает под сотню, если не две.

Я отдёргиваю руку резку, словно обожглась, и ненавижу себя за это мгновенное бегство.

— Доедай, — произносит он ровно, словно ничего не было. — Нам выезжать нужно.

— Куда? — удивлённо поднимаю взгляд на мужчину.

— К Сивому смотаемся.

ЧТО?!

Глава 26

Глоток сока становится внезапной пыткой. Я давлюсь, закашливаюсь и судорожно тянусь за салфеткой, пока Таир спокойно расправляется со своим омлетом, как будто пригласил меня в Тбилиси на прогулку.

— Эм… — хмурюсь, вытирая губы. — У тебя вместе с лунатизмом память пострадала? Ой, ну тогда, наверное, ты забыл, что обещал меня отпустить и…

— Валентина, у меня нет времени на шутки и твои глупые выкидоны. Ешь. Собирайся.

— Я не знаю, что ты там запланировал, Таир. Что, поездку на кладбище? Или ты теперь расхититель могил? Может, мы сыграем в «призраки прошлого»? Пообщаемся по спиритической доске? Как там было… «Сивый, если ты здесь — покрути стакан!»

Таир хмыкает. Тело напряжено, будто готовится метнуть меня в стену взглядом. Его глаза — угольные, тяжёлые, словно пропитаны гудроном.

Моё сердце идёт вразнос, но я делаю вид, что всё под контролем. Кладу вилку. Принципиально медленно. Протираю уголок губ. Поднимаю брови:

— А это точно безопасно? Или, может, мне надо взять с собой чеснок, серебряные пули и крестик на всякий случай?

Таир чуть подаётся вперёд. Я инстинктивно задерживаю дыхание, как перед прыжком в ледяную воду. Он не касается меня — ещё нет. Но всё тело сжимается в ожидании.

Смотрю, как его лицо приближается, как в глазах появляется та зловещая искра — и понимаю, что снова думаю не о том.

О его поцелуе. О том, как он меня держал, как вдавливал в себя, как будто хотел сломать, растворить, забрать внутрь. И как я…

Как я отвечала.

Господи.

— Кис, скажи, — тянет он шёпотом, и по моей спине проносится целая армия мурашек. — Ты ебанутая?

— Ах ты! — я задыхаюсь, отворачиваясь. — Нет!

— А мне кажется, что да, — ухмыляется Таир, откидываясь в кресле. — На хату к Сивому поедем. Посмотрим, что у него там осталось.

— О. А нас пустят?

— Значит, ебанутая-таки. Даже не читала, что тебе в наследство досталось?

— Я читала! Там просто так много было… Одно, второе… Я потерялась в списках!

Смотрю на него возмущённо. Будто Таир лично составлял этот бесконечный перечень наследуемого имущества.

Как только я получила документы, первым делом проверила — долгов нет? Судебных тяжб нет? Всё чисто? Слава богу. Значит, можно получать.

А потом я пошла по пунктам. И их было миллион. Сивый словно каждую безделушку отдельно в список вносил.

Я даже хотела составить какую-то табличку, но потом решила, что в жизни и так хватает боли.

— И почему я даже не удивлён? — хмыкает Таир, вытаскивая сигарету. — Ну, значит, сейчас поедешь осматривать свои владения. Или перед этим ещё немного попялишься?

Ахтунг! Сирена! Срочно высылайте спасательный вертолёт, наша миссия под угрозой!

Потому что Таир заметил, как я смотрела на него. Понял, что я пялилась, ещё и уколол этим!

Щёки вспыхивают, предательски оголяя моё смущение. Я хватаю воздух, не зная, как выкрутиться.

— Знаешь что?! — я подскакиваю, как ужаленная. — А я бы и посмотрела! Вот только проблема есть.

— Какая же? — тянет он, закуривая.

— А у тебя не на что смотреть.

О, как же я наслаждаюсь этим моментом. Его бровь едва заметно дёргается, улыбочка съезжает вбок.

И, пока мужчина переваривает, я стремительно разворачиваюсь и ускакиваю в спальню.

Ха, боже, как же прекрасно было видеть его выражение лица. Таира словно половником огрели!

Нет ничего прекраснее, чем укусить эго этого засранца. Прям жизнь играет новыми красками!

И всё вокруг начинает казаться лучше. Даже те платья, что охрана привезла.

Это ужас какой безвкусный шёлк, я думала, только бабушки на кладбище в таком ходят, — а сейчас глянула… И не такие уж они и ужасные. Даже миленько.

Всё миленько после того, как я выкрутилась и чуть пошатнула пьедестал Исмаилова.

Настроение прыгает вверх, как курс биткоина в новостях. Я — молодец. Вот бы весь день всегда таким. Гаденьким, дерзким, и с капелькой сладкой победы.

В машину мы усаживаемся молча. Таир даже не смотрит на меня, полностью игнорируя.

Ну и ладно. Может, у него прямое телепатическое подключение к психологу. Сейчас, наверное, жалуется, что я оценила его кубики на два с минусом.

Я отворачиваюсь к окну. Город плывёт мимо. Пыльный, местами облупленный, но родной. Сердце замирает от странной нежности.

И от напряжения. Потому что в салоне тишина. Плотная, как туман. И моё любопытство уже грызёт нервы изнутри.

— Почему мы раньше не поехали на квартиру? — не выдерживаю. — Там же, наверное, больше подсказок, чем на этих складах…

— Потому что квартира здесь. А я не планировал ехать в этот город сразу, — цедит Таир. — А потом у меня были дела.

Он снова утыкается в телефон, как будто его сообщения важнее всех моих вопросов, сомнений и внутреннего отчаяния. Бука.

Реальный, огромный, бородатый бука!

Всё с этой квартирой — странно. Почему Сивый выбрал себе дом в моём родном городе? А при этом нотариус, сделки, склады — всё это в другой области?

Я уже раскрываю рот, чтобы начать очередную атаку вопросами, когда вдруг раздаётся оглушительный грохот.

Визг тормозов. Всё содрогается. Меня швыряет вперёд — лбом в кресло перед собой. Боль вспыхивает мгновенно, расходясь жалящими волнами.

Рёв. Крики. Ещё один взрыв — ближе, оглушительнее. Машина заносит. Звучит крик охранника:

— На нас напали!

Визг шин такой противный, как будто по моей нервной системе кто-то прошёлся острыми ногтями.

Ещё один взрыв — ближе, громче. Всё сотрясается, воздух рвётся, будто сама реальность трещит по швам.

Машину дёргает, сминает вбок, и я с криком влетаю в дверцу. Голова отскакивает, в глазах темнеет, но я не теряю сознание.

Наоборот. Всё становится чересчур ясным.

Сердце рвётся наружу. Бьюсь в панике, как зверёк в клетке. Я не дышу. Я не могу дышать!

— Таир?! — хриплю, сворачивая шею в его сторону.

Он… Он как будто не замечает, что происходит. Как будто в это всё — не с ним. Лицо сосредоточенное, но в глазах — ярость. Холодный, смертоносный гнев.

Скулы напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Он тянется к внутренней кобуре.

И я, охреневшая от контраста между своей паникой и его звериной концентрацией, сжимаюсь ещё сильнее.

И тут — третий взрыв.

Мощный. Оглушительный. Как будто землю под нами вырвало и сжало в кулак.

Машину подбрасывает, швыряет вбок. Что-то хрустит, искры, дым, грохот. Меня кидает вперёд, я ударяюсь лбом.

Машину будто подбросили снизу, как игрушку. Всё дрожит. Треск стекла, вой металла, глухой грохот, вибрации сквозь кресло и пол. В ушах звенит.

Крик. Я не уверена, мой ли. Всё как в воде. Словно уронило в аквариум, где взорвалась бомба.

Горечь дыма лезет в горло. Запах палёной резины, бензина и… Крови?

Нет, нет, нет, я не хочу знать.

Стук-стук-стук — очередь. Это стреляют! В нас стреляют! Стекло взрывается, осыпая крошкой.

Я словно в замедленной съёмке наблюдаю за этим. Как осколки разлетаются, как Таир отворачивается, чтобы не задело.

Сердце словно и вовсе не бьётся, затаившись. В теле леденеет каждая клеточка, сжатая ужасом.

Закричать не получается, все органны мгновенно отказывают. Перестаю контролировать собственное тело.

Меня резко дёргает в сторону. Я не сразу понимаю, что это Таир тянет. Он вжимает меня к себе, закрывает.

Моя голова ударяется в его плечо, лицо утыкается в грудь. Всё кружит перед глазами.

— В нас стреляют! — в ужасе выдыхаю.

— Сейчас выходить будем, — рявкает он.

— Что?! — я таращусь на него. — Нет! В нас стреляют! Это неправильно! За это сажают! ТЫ СЛЫШИШЬ?! СТРЕЛЯЮТ! Мы не можем просто взять и выйти! Я не согласна участвовать в перестрелке! У меня нет лицензии на смерть, понимаешь?!

Голова кружится. Мир рассыпался. Я в машине, которую расстреливают, с мужчиной, который явно собирается кого-то убить.

— Таир! — раздаётся крик водителя. — Подбираются!

— Сука! — рявкает Таир.

Он хватает меня за талию, резко дёргает, опрокидывая вниз. Я ударяюсь подбородком о его плечо. Он наваливается сверху.

И в этот момент всё снова заполняет грохотом. Кажется, что-то падает на крышу, прогибает её.

Сглатываю слюны с привкусом железа. Ничего не слышно, только звон в ушах, сердце как мотор бешеный.

Я умерла! Я точно только что умерла! А у меня даже собственного завещания нету!

Секунду спустя Таир приподнимается. Он хватает меня, встряхивает за плечи:

— Слушай сюда, блядь. Сейчас выходим. Быстро. Ты держишься за меня. Руку не отпускаешь. Не тормозишь. Не споришь. Я сказал — ты сделала. Поняла?

— Но я… Я не знаю… Как я…

— Жить хочешь?

— Да!

— Значит, научишься как.

Таир распахивает дверь резко, не давая обдумать. Вонь гари заполняет салон.

Я даже не успеваю сказать, что это самоубийство, как Таир выскакивает на улицу. И тянет меня за собой.

Я едва не вываливаюсь на асфальт, ноги подгибаются. Но Таир удерживает, тянет меня за собой, как тряпичку куклу.

Запах жжёного бензина и палёной резины — всё пропитано этим. Где-то что-то горит. Густой чёрный дым наваливается. Он лезет в горло, щиплет глаза, я кашляю и задыхаюсь, а Таир тянет меня дальше.

— Быстрее! — рявкает он, даже не глядя назад.

Я бегу за ним, спотыкаясь, стекло хрустит под подошвой. Где-то стреляют. Секунда, и я вижу, как один из охранников, тот, что с бородой, целится за угол машины.

Другая группа — у стены, стреляют в кого-то дальше по переулку.

Крики, маты, выстрелы.

Таир буквально заталкивает меня в переулок, закрывая проход собой. Смотрит в сторону стрельбы.

Я прижимаюсь к кирпичной стене, упираюсь дрожащими ладонями в колени. Задыхаюсь.

Не могу дышать. Не могу… Я не…

Кислород словно выгорел из-за взрывов. Ничего не осталось. Только чёрный дым. Так много дыма.

Мои руки всегда были такие грязные… В саже…

Сознание словно раскалывается. Я и не я одновременно. Мысли притормаживают, эмоции тонут в собственном крике.

Я едва веду головой, как замечаю то, что мне очень не нравится. Сердце падает вниз.

— Таир! Это тупик! — я завываю, глядя на глухую стену. — Это конец. Всё! Меня сейчас грохнут, и мама даже не найдёт, где похоронить!

— Знаю, — цедит он. — Зато отсюда проще отстреливаться.

Он оборачивается. Медленно, спокойно достаёт из-за пояса пистолет. Рука у него не дрожит, взгляд как у хищника.

Смерть, воплощённая в человеке.

Боже, а говорила мне мама не брать ничего у незнакомых дядь! А я взяла наследство, и теперь меня саму грохнут!

Глава 27

Боже. Боже, боже, боже!

Таир стреляет. Громко. В сторону главной улицы. Звук такой, что у меня звенит в ушах, как будто меня не пугали, а прям в душу стреляли.

Мужчина резко отшатывается, ему прилетает пуля в ответ. Попадает в кирпич рядом. Пыль сыплется во все стороны.

Мне конец. Реально конец. Всё. Жила студентка Валентина Михайловна, ела креветки, пила просекко, ругалась с матерью — и умерла где-то на границе криминального ада, потому что решила подписать наследство от сомнительного папаши.

Офигеть!

Я в каком-то боевике, причём явно не в той роли.

— Не рыпайся, — бросает Таир.

Как будто я собиралась станцевать чечётку! Я не дышу уже минуту, если что.

— Ничего не делай и просто жди. Пару минут, и всё решится. Всё под контролем.

Под каким, мать его, контролем, когда гремит очередной взрыв! Или как всё должно решиться по мнению Таира?

Моим бездыханным трупиком после остановки сердца?!

Я оглядываюсь. Мне дико не нравится то, что мы в тупике. Кирпичная кладка с трещинами, мусор под ногами, запах дыма.

Изредка слышны выкрики. Кто-то орёт. Где-то дальше ещё стрельба. Где-то рядом кто-то падает.

Я в самом эпицентре войны между бандитами! Людьми, которым пожизненное светит, и никакой адвокат не спасёт!

После такого… Либо дурка, либо тюрьма.

Мне в одну сторону, Таиру в другую.

Радует только то, что Исмаилов, вред как за меня. А в таких обстоятельствах иметь бандита рядом — не очень уж плохая идея, если честно.

Я озираюсь, пытаясь найти хоть какой-то выход. Да даже кирпичик для самозащиты!

Окошко. Мать его, окошко!

Я даже не сразу верю глазам. Окно! В стене! Самое настоящее окно, не нарисованное, не фантомное, не мираж на фоне плотного кирпича — а чёткое, квадратное, с тонкой чёрной рамой и стеклом, которое предательски отражает багровые всполохи с улицы.

Я едва не подпрыгиваю на месте! Остальная часть стены — глухая, ничего нет. А тут — маленькое окошко затесалось!

Моё ж ты родненькое!

Я бросаюсь к нему, не чувствуя ни ног, ни тошнотворного запаха гари и пороха.

— Откройте! — стучу в стекло, прижимаюсь к нему, заглядываю внутрь. — Там кто-то есть?! Пожалуйста!

Ничего. Тишина. Только всполохи отражаются на стекле, и где-то вдали звучит автоматная очередь.

Конечно, никто не откроет. Услышь я такие взрывы — я бы тоже не открыла. Я бы уже была под кроватью, с телефоном, со слезами, и писала завещание.

Оглядываюсь. Таир всё ещё у входа в тупик. Стреляет. Поворачивается, оглядывает улицу. Спокоен. Как будто он не в боевике, а на проклятом сафари.

Я хватаю камень, лежавший у стены. Он словно ждал меня. Знал, что когда-то пригодится.

Я сжимаю камушек со всей силы, а после бросаю в окно. Раздаётся звонкое «бам».

Трещина расползается по стеклу, но то держится. Даже не даёт намёка на то, что готово разбиться.

Я вновь поднимаю камень, прицеливаюсь. Стараюсь попасть в то же самое место, чтоб наверняка.

Трещины множатся, расползаются огромной паутиной. Стекло целое, но такое ощущение, что вот-вот развалится. Нужно только немного прицельного давления.

Позади гремит выстрел. Что-то острое прошивает воздух. Пахнет порохом. Пылью. Металлом.

Я несколько раз чихаю, глаза слезятся от расползающегося дыма. Нужно быстрее всё делать.

Я стягиваю с себя кофту и судорожно обматываю ею руку. Прямо как в фильмах, где герои собираются лезть в окно, спасаясь от огня, бандитов или зомби.

Вздыхаю и на всякий случай перекрещиваю себя. Ну и окошко заодно. Помощь мне не помешает. Я вообще-то не сильно религиозна, но вдруг прокатит. И с размаху бью кулаком по стеклу.

Звук такой, что у меня подкашиваются ноги. Стекло дрожит, но не сдаётся. Я шиплю, бью снова и снова!

Потому что я хочу в тёплую постельку, домой. А не в гробик, где даже интернет не ловит!

Стекло не выдерживает. Рассыпается с глухим треском, как хрусталь. Куски падают внутрь, осыпаясь на пол, и я отшатываюсь, как будто из окна сейчас полезут чудовища.

Я едва не визжу от радости. Я справилась! У меня получилось сделать хоть что-то!

Паника на секунду замирает в теле. Позволяет жаркому удовлетворению разлиться по венам. Дух захватывает от яркой надежды.

Кто молодец? Я молодец! Заодно и первую административку в моей жизни получу, но кто без греха?

— Таир! — кричу воодушевлённо. — Тут окно!

— Не сейчас! — рявкает он. Грохот выстрела заглушает голос. — Тупо не мешайся. Сейчас всё решится!

Да у меня уже всё решилось, ты чё! Я тут открыла окно, между прочим, рискуя своей наманикюренной жизнью. Что за «не мешайся»?!

— Но я уже всё сделала! Я открыла окошко!

Он разворачивается резко. На лице — раздражение и злость, как будто я испортила ему охоту. Щека дёргается, губы плотно сжаты, а глаза… Холодные, злые, как у зверя, которого отвлекли в момент броска.

Плечи вздёрнуты, жилы на шее натянуты, рубашка прилипла к телу. Пистолет в руке он держит так, будто родился с ним.

И это страшно, до трясущихся колен — он абсолютно в своей стихии. На грани, в крови, под огнём. Это не просто мужчина. Это боец.

— Что за… — он обрывает сам себя.

Смотрит сначала на меня. Потом — на окно. И снова на меня. Но его взгляд вдруг цепляется за мою руку.

И его взгляд жжёт. Как лазер проходит по коже, оставляя после себя покалывания.

Ой. Стоп. А ведь это не взгляд мужчины виноват. Руку действительно жжёт и щиплет.

Я моргаю, переводя взгляд вниз. Прямо сквозь мою пожертвованную кофточку начинают выступать красные пятна.

— Эмм… — выдыхаю я, пытаясь осознать, насколько больно мне должно быть.

И в ту же секунду накрывает. Сначала это просто пульсация. Как будто под кожей встроили бубен, и теперь там кто-то колотит в него с дьявольским ритмом.

Потом приходит усиленное жжение. Не обычное, а мерзкое, вытягивающее из тела тепло, будто по ране медленно водят горящей верёвкой.

А потом начинает неимоверно зудеть. Зудеть так, что хочется разбить стекло снова, но теперь уже лицом, и только чтобы отвлечься.

— Блядь! — рявкает Таир.

Я вздрагиваю, и в тот же момент он уже рядом. Как он вообще двигается с такой скоростью?!

Сжимает моё запястье, поднимает руку. Глаза сверкают, челюсть ходит ходуном, а на лице… Что это? Злость?

Нет, погодите, а вот это мигнуло нечто другое. Как будто беспокойство. Или мне показалось?

Наверное, показалось. У него, если и есть сострадание, то где-то глубоко под бетоном, слоями тротила и грязи с подворотен.

— Сука, — цедит он сквозь зубы, разматывая тряпку с моей руки. — Какого хуя ты не можешь просто делать то, что тебе приказывают?!

— Я нас спасла! — огрызаюсь тут же.

— Я просил об этом? Вот поэтому я с такими ебанашками и не связываюсь, — бухтит себе под нос. — Одна функция у тебя должна работать. Одна, сука. Слушаться меня. И ничего не делать от себя. Никакой, блядь, инициативы. Женщина должна быть покладистой. Понятно?

— Ты слышишь меня?! — я взвизгиваю, срываясь на крик. — Я нашла путь к спасению!

И на мгновение кажется, будто сейчас он… Ну, скажет спасибо? Вдруг бросится ко мне, схватит на руки, пронесёт через окошко, а потом мы ускачем в закат, потому что я спасла ситуацию.

Потому что я полезная. Потому что я молодец!

Ага. Размечталась.

— И нахуя? — рычит Таир. — До того, как они дойдут до поворота — будут мертвы. Их ждёт засада в другом проулке. Всё уже решено.

Растерянность накрывает, как кипяток. Меня будто окатили с головы до ног чем-то обжигающим, но я даже не могу понять, что именно.

Я моргаю. Несколько раз. Потом ещё.

Всё уже решено?

— А стреляют тогда зачем? — мямлю.

Может, это отвлекающий манёвр? Может, они заманивают оставшихся? Или наоборот — делают видимость хаоса, пока кто-то идёт в обход?

Господи, это как шахматная партия, в которую я играю пластмассовой вилкой!

— То есть, я зря? — хлопаю ресницами, чувствуя, как всё внутри медленно, но верно проваливается в пустоту.

— Ну как зря, — скалится Таир. — Ты явно хотела в очередной раз мне нервы помотать. Удалось.

Я не могу в это поверить. Я рисковала, рука до сих пор пульсирует болью, а это всё оказалось зря.

Потому что Таир прав. Ещё недолго громыхают выстрелы, раздаются крики. Но всё быстро начинает утихать.

Выстрелы становятся точечнее, криков — меньше. Будто всё медленно идёт к финалу.

Запах пороха забивает лёгкие. Он жжётся в носу, противно оседает на языке, будто я лизнула ржавую батарею.

Уши звенят, и даже сквозь шум я чувствую, как в груди пульсирует паника.

А потом — ничего.

Словно кто-то полностью выключил звук. Абсолютная, звенящая тишина. От неё становится не по себе.

— Всё?

Я шепчу это настолько тихо, что почти не слышу сама. Кажется, воздух звенит — звуки стрельбы будто оставили послевкусие, металлический звон в ушах.

— Закончилось, — отвечает Таир.

Я поднимаю руку. Порванная ткань, красные пятна, грязь, пыль. Кожа горит, саднит, гудит так, будто внутри включили тревожную сирену.

Царапины будто покрылись тонкой коркой стекла, и каждое движение — как по наждачке. Боль острая, жгучая, вкрадчивая. Противная.

Но больнее от того, что всё это я сделала зря. Даже никак не помогла, а разбила кому-то окошко.

Моя грудь поднимается резко, словно дыхание вот-вот оборвётся. Я смотрю в сторону — на чужое разбитое окно, на клочья штор, свисающие наружу.

— То есть… — я шмыгаю носом, чувствуя, как что-то подступает к горлу. — Это всё зря? Я зря чужое окошко била?

— Блядь, — цокает Таир. — Ну хочешь — заберись внутрь чужой хаты. Используем её.

— А толк будет?

Он молчит. И одного его взгляда хватает, чтобы всё стало ясно. Всё зря.

Я хотела помочь. Хотела сделать хоть что-то. Я порвала кофту, разбила кулаки, пыталась нас спасти, била стекло до хруста в костяшках, до боли, до крика.

А у него — у этого демона, сукина сына, властного, молчаливого ублюдка — у него всё было схвачено.

Он просто не сказал. Видимо, не посчитал нужным. Потому что этот ублюдок не привык ни перед кем отчитываться!

Таир выводит меня из переулка, а я не сопротивляюсь. Хочется убраться подальше как можно быстрее.

Страх всё ещё гудит в костях, заставляя бояться, что всё повторится. Просто минутная передышка.

Новая машина подъезжает быстро. Таир распахивает передо мной дверь и с силой подталкивает внутрь.

Я молча забираюсь внутрь, стараясь слишком сильно не оглядываться. Не хочу видеть, во что превратились улицы.

Мы молчим. Точнее я — у меня вообще нет сил разговаривать или что-то спрашивать.

Накрывает какая-то апатичная пустота, затягивающая в себя все эмоции и энергию.

А вот Таир разговаривает с кем-то по телефону. Рявкает, приказывает, что-то обсуждает.

Звуки пульсируют, как через вату. Я даже не вслушиваюсь, продолжаю тонуть в киселе апатии.

Моя рука пульсирует. Я прижимаю её к себе, как ребёнка. Ладонь дрожит, ткань уже прилипла к порезам, и я чувствую, как тянет кожу при каждом движении.

Ранки не глубокие — это я понимаю. Но гудят, зудят, саднят. Особенно в запястье.

Плакать не хочется. И хочется. Одновременно. Не потому, что больно. А потому что пусто. Внутри будто кто-то выжег всё.

Адреналин ушёл, оставив после себя сухую пустыню. Ни страха, ни радости. Только дрожь в груди, будто сердце качает не кровь, а чёрную пустоту.

— Раны не серьёзные, — голос Таира прорывает глухоту. — Нормально всё.

— А? — я с трудом поднимаю взгляд. Только сейчас понимаю, что он говорил со мной. — Что?

— Говорю, порезы не страшные. Поверхностные. Сейчас подлатают и норм будет.

— А ты врач, что так уверен?

— Когда живёшь в моём мире — подобное приходится учить. Так что считай — заключение профессионала озвучиваю.

Мы подъезжаем к какому-то зданию, и только когда дверь хлопает за мной, я понимаю: это больница.

Таир идёт вперёд уверенно, будто здесь вырос. Широкими шагами пересекает коридоры, не останавливаясь, не озираясь.

Он выглядит так, словно был здесь не раз. И вообще всё здание принадлежит ему. Хотя, я не думаю, что Таир частый гость именно здесь.

Просто умеет производить нужное впечатление.

Заводит меня в какой-то кабинет. Там уже ждёт врач. Молча кивает, подзывает. Я сажусь на кушетку, замираю, когда он берёт мою руку.

Врач обрабатывает ранки, порезы на ладони, запястье. Где-то глубже, где-то просто царапины, но всё равно неприятно, как будто меня расковыряли до конца.

Я стойко стараюсь пережить весь осмотр, хотя приятного мало. Радует хоть то, что я тут не умираю.

Уже плюсик.

Врач выходит, оставляя нас вдвоём. Таир, конечно, тут же достаёт сигарету. Прямо в кабинете.

— Говорил же, — усмехается он.

— Да-да. Раны не несут угрозы жизни, ты молодец. А как насчёт пули, которую я могла схлопотать?!

— Не схлопотала же.

— Чудом! Боже, это всё из-за того, что Сивый оставил компромат? Из-за какого-то долбаного наследства люди могут убивать?

Я качаю головой. Меня реально трясёт. То ли от злости, то ли от несправедливости. Это же незаконно.

Это против всех норм, принципов, кодексов. Я учила, бляха, Конституцию! Уголовное! Это всё должно защищать!

— Не бывает так! — я качаю головой. — Не должны люди так поступать. Похищать. Убивать. Стрелять. Из-за долбаного пакета документов?!

— Не знаю, — выдаёт Таир, выдыхая дым.

— Не знаешь чего?

— На кого именно покушение было, кис. На тебя или меня. Не у одной тебя есть наследство, за которое готовы убить.

Глава 28

— На кого именно покушение было, кис. На тебя или меня. Не у одной тебя есть наследство, за которое готовы убить.

Я хмурюсь, словно пытаюсь разглядеть смысл его слов сквозь пелену из морфина и шока.

Мир под кожей будто сбоит. Как будто кто-то открыл люк под ногами, и я стою — на краю, поглощаемая пустотой.

— У тебя есть наследство?! — восклицаю, дёрнувшись, как будто меня ужалили. — Какое?! От Сивого?!

— Надо будет сказать, чтоб дозу обезбола тебе снизили, — не моргнув, выдыхает он, затягиваясь. — А то тупеть начинаешь.

— Прекрати! Ты не можешь просто вот так сбросить на меня информацию, и дальше молчать! Пока я только про Сивого слышала!

— Естественно. Он один-единственный. А остальные семь миллиардов людей нахер пошли.

— Восемь, — бурчу. — Уже восемь миллиардов.

Он закатывает глаза, будто я его раздражаю. Да чтоб у тебя, Таир Исмаилов, эти глаза так закатились, что ты новости больше читать не мог, инфицированный демонический упырь.

Как же он меня бесит. Как он вообще может бесить ТАК СИЛЬНО?! Это что за сверхчеловеческие способности?!

Таир не спешит ничего объяснить. Просто затягивается сигаретой и стряхивает пепел в чужую кружку.

Смотрит на какую-то сувенирную статуэтку, как будто она ему нахрен интереснее, чем я!

Я его ненавижу. В этот момент — всем нутром. Какой же он сноб. Хладнокровный, наглый, самодовольный тип, у которого всё всегда под контролем.

Я начинаю дышать чаще. Челюсть ноет от сжатия. Злость, едкая, тягучая, медленно поднимается от живота вверх, заполняя всё внутри.

Меня только что могли убить, между прочим! А ему словно вовсе плевать на всё.

Я бы всадила ему эту статуэтку в лоб, честно. И глазом бы не моргнула. Вон она, красивая такая, тяжёлая. С золотой вставкой. Так и просится в чью-то наглую башку.

Я рвано выдыхаю. Пальцы вжимаю в края кушетки, будто пытаюсь за них заякориться. Не броситься на мужчину.

Раны на руках зудят под бинтами, но это даже не физическая боль. Это просто подливка к основному блюду. К гневу. К бешенству.

Я резко спрыгиваю с кушетки. Делаю шаг в его сторону, резко, с инстинктивной яростью, но тут же торможу.

Стоп.

Во-первых — я его грохну. Это отлично.

Во-вторых — меня за это посадят. А вот этот фактик мне не очень нравится.

Проблема в том, что удовольствие будет коротким, а последствия — длинными.

Агрессия — отягчающее обстоятельство. Прямой мотив — налицо. Свидетелей — вагон.

И если судья будет с такой же харизмой, как моя мать — то мне не то что условный срок не светит, мне книжкой уголовного кодекса по башке дадут и скажут: «учи, Валюша, с пятилетней отсрочкой до УДО».

А в-третьих, агрессией ничего не добьёшься. Таир не из тех, кто на визг реагирует. Он скорее меня за шкирку поднимет, чем сядет на семейную терапию.

— Что? — хмыкает. — Готова идти?

— Мы ещё ждём врача, — говорю, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно срывается. — И я просто… Я…

— Ты — просто ты. Понял. Логично.

Я же человек мирный. Почти юрист. Почти светлый образец для брошюры «женщина и закон». Но когда он открывает рот — хочется взять уголовный кодекс и вбить его в него физически.

Вот честно: если он и дальше будет так себя вести, мне нужен будет не адвокат, а психиатр.

Я с шумом втягиваю воздух. Чтобы не рявкнуть и не вцепиться в этого мерзавца с кулаками.

Я делаю шаг ближе. Зачем? Не знаю. Может, чтобы он, наконец, понял, что перед ним не хрупкое украшение интерьера, а женщина с характером.

— Я просто хотела поговорить, — выдыхаю, стараясь звучать спокойно. — Ну… Если ты мне всё расскажешь, то я могла бы помочь.

Он смотрит на меня как на дурочку. С таким выражением, будто я только что предложила вылечить пулевое ранение лепёшкой.

— И как мне поможет студентка? — презрительно ухмыляется.

Господи, дай мне силу не запустить в него ближайшей вазой. Или стулом. Или им самим об стену.

— Между прочим, выговориться помогает, — невозмутимо парирую. — Это снижает уровень стресса и позволяет мозгу найти свежие решения. Проверено. Даже судебной практикой.

— Мой мозг уже подсказал. Не базарить с тобой лишний раз.

— Ты такой грубиян.

И ведь даже не отрицает. Продолжает курить. И смотреть. Вроде не двигается, но уже гипнотизирует.

Я подступаю ещё ближе. Ощущение, что воздух вокруг стал плотнее. Давит на плечи, подталкивает к нему.

Между нами напряжение — не просто электричество, а высоковольтная хрень, которая может спалить всё к чертям, стоит только чиркнуть искрой.

Я кусаю губу. А мозг в этот момент, как коварный гоблин в моей голове, подкидывает мысль:

«Вчера ты танцевала… И он был почти человеком. Даже почти улыбался. Может, это ключ?»

Я что, сейчас тут плясать начну? Точно на другой этаж в дурку переселят. Но вообще идея не ужасная.

Надо просто зайти с другого угла. Хитрее. Вывести на разговор. Сделать всё нежнее. По-женски.

Вдруг действительно сработает? Просто чуть-чуть поулыбаться? Немного флирта? Неужели этот ледяной глыбе нужен не допрос, а…

Мягкость? Женское очарование?

Я сглатываю, поправляю волосы, будто случайно. Смотрю на него исподлобья, чуть склоняю голову.

Внутри всё бурлит от сомнений и адреналина, но на лице — лёгкая полуулыбка. Такая, как в кино. Такая, какая могла бы соблазнить информацию из самого дьявола.

Ох, да. Гениально. Соблазнение во имя истины. Пляска страсти на алтаре расследования.

Я взволнованно облизываю нижнюю губу, ловя внимательный взгляд Таира.

И внутри будто кто-то резко стаскивает за шиворот в кипящий чан. Он смотрит. Смотрит так, что кажется, всё внутри сворачивается в плотный узел.

— Нет, — сухо отрезает Таир.

— Что — нет? — теряюсь.

— Какая бы ебанутая идея ни посетила твою голову — нет.

— Ничего я не думала! Я вообще не…

— Не думаешь?

Он уточняет с наигранным удивлением. И вот как его не грохнуть?!

Как с таким засранцем флиртовать можно?! Его же хочется удавить. Медленно. Желательно — с музыкальным сопровождением.

Но я держусь. Даже шаг вперёд делаю. И вот уже стою к нему вплотную. Почти прикасаюсь.

И ох, как же дрожит всё тело от близости. От напряжения. От того, что Таир — как гроза, как шторм, как центр чёртовой вселенной.

Он затягивается сигаретой. Медленно. Так, будто время остановилось. Дым выходит из ноздрей, язык быстро скользит по губам, смахивая пепел.

А я смотрю на него, и будто под кожу кто-то всаживает горячие иглы. Один за другим. Пульс будто пробивает ритм в горле.

— Я ничего не придумала… — начинаю.

— Ты дыхание задерживаешь, — перебивает он. — Когда придумываешь что-то. Вдох сделала и задержала. А после этого — пиздец.

— Ничего подобного! Хотя… Ой, ты, наверное, прав! Ты очень наблюдательный. Знаешь, это много говорит о мужчине.

Он поднимает бровь. А я уже слышу, как внутри растёт этот безумный план.

Он не верит. И я сама бы себе не поверила. Потому что флиртовать с ним — это как гладить кобру, надеясь, что она сегодня на антидепрессантах.

Но я пытаюсь. Потому что в этом аду моей жизни он хоть и злой, но, кажется, один из тех, кто знает, что происходит.

Внутри меня всё бурлит: злость, нервный смех, паника и отвага, которую я сама не узнаю. Как будто кто-то за меня дёргает рычаги.

Я улыбаюсь. Фальшиво, неловко, как на фотке в девятом классе, когда скобки на зубах, а чёлка под линейку.

— Нет, честно, — тяну. — Это так. Это значит, что ты анализируешь хорошо… И умный…

— Слишком умный для этой хуеты. Кис, давай прямо.

— Боже, я тебе просто комплимент хочу сделать! Ты не можешь его принять? Ой.

Я выдыхаю, тянусь ладонью к его плечу. Сначала пальцы касаются ткани — плотной, слегка шероховатой. Наверное, дорогая. Даже грязь на ней ложится стильно.

Потом ощущаю под одеждой силу. Мускулы. Натянутая под кожей мощь, от которой хочется и отдёрнуть руку, и прижаться.

Я будто оголённым проводом касаюсь трансформатора. Хочется сбежать, но я держусь.

Однажды он уже затащил язык мне в рот, и если ему тогда было приятно — значит, сейчас не откажется от пары прикосновений.

Правильно? Тактильность, доверие, всё такое.

— Пылинка была, — сглатываю.

— Я весь нахер покрыт сажей и пылью, — хмыкает он, бросая сигарету в кружку. — Последний раз, предупреждаю, кис. Выкладывай прямо.

— Да я же ничего… Ай!

Я не успеваю ничего понять, как он рывком подхватывает меня за бёдра. Хватка у него жаркая и железная.

Я взлетаю в воздух, словно кукла, которой наигрались — и решают поставить повыше, чтобы не мешалась под ногами.

Стук. Хруст бумаги. Стол врача подо мной. Что-то слетает, какие-то листики, рецепты, но я не успеваю даже глазом моргнуть — потому что Таир между моих ног.

Он вдавливает пальцы в мои бёдра. Подушечки вонзаются с внутренней стороны, слишком близко к лону.

— Плохое решение — играть со мной, кис, — чеканит он. — Ясно?

Я не знаю, что сказать. Я шевелю губами, но не уверена, слышен ли голос.

— Я не…

— Не играла? — в его голосе холодная насмешка. — Значит, решила комплиментами одарить и трахом утешить?

— Про это и слова не было! Я просто пыталась быть вежливой.

— Можешь вежливо мой член отполировать. Если совсем заняться нечем. А вот в дела мои — не лезь. Я озвучил факт: возможно, не за твоим наследством гонятся. А остальное — не твоё дело. Не нарывайся, кис. Я тебе уже говорил. В следующий раз — язык твой по-другому заставлю шевелиться. И если ты не хочешь, чтобы я прямо тут показал тебе, где твоё место — тормози.

Глаза его сверкают. Рот — чуть приоткрыт. И я понимаю, что он не блефует.

Он никогда не блефует.

Я не могу смотреть на него. Не могу, но и не смотреть — тоже не в силах.

Он стоит слишком близко. Так близко, что его дыхание щекочет мне губы, сводит кожу на подбородке.

Я сглатываю, и всё нутро как будто обдаёт паром. Сердце срывается с ритма, бьётся с такой силой, что, кажется, он слышит. Видит. Чувствует.

Боже, ну какого чёрта я так реагирую?!

— Я поняла, — выдыхаю.

— Рад это слышать, — его голос звучит с нажимом.

Я ощущаю, как его кожа поджигает сквозь одежду. Он смотрит на меня так, будто уже всё знает. Будто читает мысли. Горящие зрачки.

Щека вздрагивает — едва заметно. Словно сдерживает что-то. Или разогревает.

Я не понимаю, почему не сбегаю. Почему позволяю. Почему хочу, чтобы он… Ох, чёрт. Таир так смотрит. Словно… Он точно поцелует. Вот сейчас…

Всё тело пульсирует, как перед грозой. Секунда — и я вспыхну. Да что со мной?!

Таир улыбается краем губ. Улыбка волчья. Горячая. Угрожающая. Его взгляд опускается на мои губы, и я задерживаю дыхание.

Таир наклоняется. Медленно, неотвратимо, будто я — цель, к которой он шёл слишком долго, чтобы теперь останавливаться.

Его взгляд обжигает. Губы так близко, что я чувствую тепло дыхания. Щекочет. И одновременно сжигает.

Хочет поцеловать? А я позволю?! Нет. Да. Не знаю!

Господи, у меня поджилки трясутся. Хочу — и не хочу. Жажду — и боюсь. Это ненормально. Он меня пугает. Угрожает. Говорит ужасные вещи. А я почему-то не двигаюсь.

Он подаётся вперёд. И я задыхаюсь. Накал между нами почти физический. Как будто весь воздух вокруг — это одно сплошное напряжение. И я дрожу.

Вот сейчас, сейчас коснётся…

Губы начинают предательски приоткрываться, будто сами хотят — нет, требуют — продолжения.

— Я принёс всё, что нужно! — громкий голос врача раздаётся в комнате вместе со звуком открываемой двери. — О. Я не хотел помешать…

Таир не двигается ещё мгновение. Затем медленно, демонстративно отталкивается ладонями от моих бёдер. Резко выпрямляется.

И я чувствую, как там, где секунду назад были его пальцы, остаётся пустота. Холодная, мерзкая пустота, которая будто врезается в кожу.

— Не помешали, — чеканит он, даже не глядя на врача. — Я подожду на улице. Не затягивайте здесь.

Щелчок. Дверь за ним захлопнулась.

Вот же гад! Он меня бросил здесь!

Без ответов и со странным пожарищем в груди.

Не-на-ви-жу!

Глава 29

На квартиру к Сивому попасть так и не получилось. Точнее — меня не пустили.

Таир бросил: «Ты оставайся тут, Валентина, мои люди всё сделают» — и захлопнул за собой дверь машины.

Без права голоса. Без чертового шанса хотя бы взглянуть на квартиру, где жил мой отец.

Тиран. Кукловод. Чертов диктатор! Таир Исмаилов сказал — значит, мир должен свернуться в трубочку и катиться по его маршруту.

Я недовольно ёрзаю на стуле, пыхчу, завернувшись в плед. Терраса отельного номера — открытая.

На улице холодно и зябко, свежий воздух бодрит. Хочется назад в номер, но я иду. Хотя бы это я ещё могу решать!

Боже, мне жаль девушку, которая станет женой Таира. Что будет, если какая-то бедняжка добровольно вляпается в его ловушку?

Брр.

Это как быть секретаршей дьявола 24/7. Ему нужна будет не жена, а идеальная статистка. Молча кивает, молча рожает, молча терпит.

Желательно ещё не слишком умная, чтобы не задавала вопросов, и с естественной склонностью к обожествлению мужа.

Звук открываемой двери режет тишину, и я вздрагиваю. Таир выходит на балкон, одетый лишь в расстёгнутую рубашку и чёрные брюки. Словно ему плевать на холод.

Я вжимаюсь глубже в кресло, отворачиваясь. Чуть морщусь — руки ещё ноют после обработки, да и в груди так странно поднывает. Как будто что-то застряло там.

Тщательно прячу взгляд, чтобы мужчина ничего не увидел. Потому что я не собираюсь обсуждать тот недопоцелуй в больнице!

И то, что я его хотела! Была готова к этому. Трепетала в ожидании.

А он что? А он бросил меня! Спасибо, хоть хватило воспитания, не поднимать эту тему.

Мне должно быть мерзко от мысли, что я хотела его. Должно быть стыдно, мерзко, неприятно. Но нет же.

Мой организм, предатель, реагирует на него, как будто Таир — единственный источник тепла на этой ледяной планете.

Мужчина останавливается рядом. Не говорит ни слова. Просто смотрит. И, клянусь, я чувствую его взгляд как прикосновение. Он не смотрит — он изучает.

Неловкость накатывает, заставляя сжиматься всё сильнее. Я будто голая. Сидя под этим пледом, я всё равно будто бы в белье перед ним.

Провожу пальцами по заживающей царапине на руке. Сухая, натянутая кожа чуть зудит, будто напоминает об ошибках.

— Болит? — голос Таира режет воздух.

— Нет, — качаю головой. — Всё нормально.

— Хорошо. Надеюсь, впредь подобной глупости ты не допустишь.

Вот и всё. Ни капли сочувствия. Ни намёка на ответственность. Нет, ну конечно. Кто здесь у нас единственный царь и бог?

— Надеюсь, впредь ты будешь информировать меня о происходящем, — парирую, вздёрнув подбородок.

Вглядываюсь в него нагло, вызывающе. Не я одна тут глупости творю, дорогой мой.

Но Таир только усмехается. Закуривает как ни в чём не бывало, выпуская дым в сторону моря. Его спокойствие — это отдельный вид насилия. Особенно когда ты на грани взрыва.

Он даже не утруждает себя отвечать. Не обещает. Не комментирует. Всем своим видом демонстрирует: «я буду делать, что хочу».

Иди ты к черту, Таир Исмаилов.

— Тебе не говорили, что ты тиран? — фыркаю.

— Настолько смелых не находилось, — цокает он с ухмылкой. — Но сочту за комплимент.

— Я даже не сомневалась! Видимо, вести себя как человек — было бы оскорблением, да?

— Человек? И что же в твоём понимании это такое? Бегать за тобой, любые прихоти выполнять и сопли подтирать?

— Вести себя нормально! Не запирать, не угрожать, не крутить ситуацией, как тебе удобно. Быть хоть чуть-чуть адекватным.

— Ты меня с психологом перепутала, кис. Я не лечу иллюзии.

Ублюдок! Хочется стукнуть его посильнее. Вот видите?! Как с таким вообще жить можно?!

Даже если я поплаваю в чане с валерьянкой, один диалог с этим чудищем — и меня снова начнёт колотить от эмоций.

— Так сложно вести себя нормально настолько сложно? — бурчу.

— Вести себя нормально? — хмыкает Таир, выпуская струю дыма в сторону. — А ты, значит, пиздец как в жопе мира живёшь, да? У тебя что — крыша течёт? Хавать нечего? Или тебя, не дай бог, кто-то тронул без моего ведома?

Он делает шаг вперёд. И не просто шаг — демонстративно, с этим своим хищным прищуром, будто бы вбивает каждый свой аргумент в мою грудную клетку.

— Кис, у тебя есть еда. Есть одежда. Есть охрана. Ты спишь в тёплой постели. Ты — под моей защитой. А это, чтоб ты знала, намного больше, чем получает девяносто процентов девок, оказавшихся на месте дочери мрази вроде Сивого. Так что не надо мне тут на «нормальное» пену пускать.

Я сжимаюсь, ощущая, как воздух становится гуще, будто из жидкости переходит в бетон.

Дышать — тяжело. Думать — ещё тяжелее.

Я облизываю пересохшие губы, надеясь найти ответ на его заявление, но мысли разбегаются в страхе.

— Твоё нормально, — цедит Таир. — Где перед тобой пляшут и отчитываются — это путь к гробу в моём мире. Потому что как только ты решаешь «нормально пожить» — тебя нахуй выносят. Потому что нормально — это про слабость. И выбирать другим я не позволяю. Потому что, как только ты даёшь выбор — он перестаёт быть твоим. Кто-то другой его отбирает.

Я молчу. Потому что — что тут скажешь? Словно в дверь моей реальности вломился чужой, страшный мир. Где живут не по совести, не по любви. А по контролю. По власти.

По закону уличной силы.

И он в этом мире — король.

Жуткий, пугающий король с горящими глазами, вечно стиснутой челюстью и спичкой на краю пальцев.

Я не понимаю, как он вообще живёт с этим грузом. С этой паранойей. С этой необходимостью всё контролировать до последнего вздоха.

Я не знаю, каково это — жить в таком аду. Где никто никому не доверяет. Где «нормально» — это роскошь, за которую платят кровью.

Хорошо, что я живу в другом мире. Теперь понятно, почему Сивый не появлялся в моей жизни, почему бросил.

Любая жизнь лучше, чем в таком мире. Где любой вдох может стать последним.

Может, Сивый действительно был ублюдком и мразью. Но он не потащил меня в свой мир, защищал как мог.

— Хорошо, что я живу в другом мире, — выдыхаю я.

— Будешь жить в моём, — чеканит Таир. — Сивый сам тебя втянул, когда оставил наследство. Придётся приспосабливаться.

— А можно как-то без этого? Меня устраивает жизнь в тени.

— Нельзя. И сегодня ты войдёшь в этот мир окончательно.

— Что ты имеешь в виду?

Внутри всё неприятно скручивается. Будто вены натягиваются, а после лопаются, отдавая острой душевной болью.

Пространство сжимается, давит невидимыми стенами. Всё напрягается внутри от плохого предчувствия.

— Сегодня мероприятие у знакомого, — бросает Таир, стряхивая пепел. — Ты пойдёшь туда со мной. И я представлю тебя всем как мою невесту.

Мне кажется, что я ослышалась. Не понимаю сказанное. Словно не расслышала. Или расслышала, но организм решил заблокировать информацию до лучших времён.

До тех, когда я буду морально готова к инфаркту.

Меня передёргивает от какого-то липкого, вязкого страха, будто в меня врастает чужая судьба.

Да, мы договорились об этом раньше… Но я ведь надеялась, что смогу сбежать и всё решить!

А теперь… Теперь всё кажется реальнее, суровее. Без каких-либо шансов на спасения.

Таир гасит сигарету, бросает взгляд поверх меня, как будто я уже исполненная роль, а не человек.

— Готовься, кис. Сегодня тебе нужно произвести впечатление.

И уходит. Просто. Разворачивается и уходит, оставляя меня с этим пульсирующим давлением в груди.

А через двадцать минут начинается ад. Девушки приходят друг за другом. Визажист, стилист, ещё парочку «ист».

— Валентина? Добрый день! — улыбается курирующая эту вакханалию. — Я Инга, все вопросы будут решаться через меня. Мы уже всё обсудили с господином Исмаиловым, поэтому расслабьтесь. Просто доверьтесь процессу.

Расслабьтесь?! Они вломились сюда с таким энтузиазмом, как будто готовят невесту к коронации.

Меня мажут, красят, крутят, лакируют. И спасает лишь то, что когда от запаха лака я задыхаюсь — думать практически невозможно.

Заканчивается всё спустя вечность. Я готова на любой образ, лишь бы прекратили выдирать мне волосы.

Я подхожу к зеркалу. Настороженно всматриваюсь, боясь увидеть что-то уж слишком страшное.

Мой рот распахивается, вдох застревает в горле. Я могу лишь таращиться на собственное отражение. Не верю, что это я.

Макияж красивый, яркий, но при этом не пестрящий. Как нельзя лучше для вечернего мероприятия.

Вроде и не сильно «намазюкали» меня, но при этом все недостатки спрятаны, важное — подчёркнуто.

Волосы мягкими волнами падают на открытые плечи. В ушах — серёжки с сапфирами, оттенок которых один в один как моё платье.

Платье…

Я не могу выдохнуть, потому что боюсь, что ткань — чистое колдовство — исчезнет. Оно облегает так, будто шили по мне. Грудь, кажется больше. Талия — меньше. Где у меня вообще такая талия взялась?

Боже! Передо мной не испуганная девочка, а уверенная в себе женщина.

Да к черту Таира, я в таком образе принца Монако сейчас могу соблазнить.

В этот момент в комнату заходит охранник. Ну вот точно чувствовал, что я жертву себе выбираю…

То есть кандидата в мужья!

— Пора ехать, — сообщает он.

— А Таир? — я растерянно моргаю.

— Ждёт у ресторана.

А как же совместный выезд? Пафосный выход из лимузина? Разве парочки не приезжают вместе, об руку, как нормальные люди?

Я поджимаю губы. Ну и ладно. Так даже лучше. Меньше будет бесить своим снобизмом и безэмоциональным лицом.

Дорога занимает много времени. Вечерние пробки, все спешат по домам. А мне — всё хуже.

Каждая минута делает меня чуть более напряжённой. То ли от того, что платье слишком узкое, то ли от того, что мысли начинают сбиваться в ком, похожий на вязкую жвачку.

Где я буду сидеть? Что говорить? Сколько людей там будет? Что, если они зададут вопрос о свадьбе? А о Сивом? А если кто-то начнёт намекать на что-то плохое?

Я не понимаю, чего Таир от меня ждёт. Мы ведь ничего не обсуждали! Там знают, что я фиктивная невеста? Или нужно играть роль глупышки, влюблённой в Исмаилова?

— Мы приехали, — сообщает водитель, останавливаясь у ресторана.

У меня такое ощущение, будто я вот-вот отъеду в прямом смысле. Волнение достигает своего пика, звенит в голове.

Водитель открывает мне дверь, подаёт мне руку. Я натягиваю на лицо кукольную маску, а после выхожу.

Каблуки дрожат на брусчатке, и с каждой секундой я чувствую себя всё меньше и меньше.

От судорог в районе сердца меня начинает качать. Я не понимаю, как я переживу этот вечер.

Но стоит увидеть Таира — будто заноза выходит из сердца. Напряжение внутри лопается, как перетянутый нерв. Я вдыхаю резко, с жадностью.

И тут же начинаю злиться на себя за подобную глупость. С чего это я расслабляюсь в его присутствии?

А ну-ка, панику там увеличить, желание драпануть. А не радость, что этот гад рядом.

Таир направляется ко мне. На нём чёрный смокинг, идеально сидящий, подчёркивающий его широкие плечи.

Тёмно-синяя рубашка, точно в цвет моего платья — совпадение, от которого внутри что-то глупо радуется.

Моё сердце ныряет в грудной клетке, бьётся о рёбра, как пойманная птица. Черт. Он красивый. Он грёбано адски красив.

Он приближается, а я расправляю плечи, стараясь выглядеть уверенно. Я сегодня нереальная красотка! У меня нет права волноваться.

Взгляд Таира скользит по мне неторопливо. Как будто он не просто смотрит, а раздевает. Изучает. Запоминает.

Он задерживается на моей груди, на вырезе платья, потом — на губах, на шее, на ключицах. Он осматривает всю меня, и от этого в животе начинает трепетать что-то.

Глаза его темнеют, вызывая волну неясной дрожи. Мне нравится, как он на меня смотрит. Нравится, что я нравлюсь ему.

Что сегодня — я не девочка, не заложница, не глупая жертва обстоятельств. Сегодня я взрослая, красивая и опасная женщина.

— Готова? — уточняет Таир.

— Готова, — я решительно киваю. — Услышать несколько комплементов от тебя.

Хлопаю ресницами. Ну давай, грубиян, скажи пару тёплых слов. Не умрёшь ведь?

Глава 30

Я точно заслужила парочку комплиментов! Я сегодня как с обложки. Вся сверкаю, шуршу тканью.

И Таир это видит. Чувствую, как его взгляд трогает, ласкает. Он смотрит на меня так, будто хочет снять не только платье, но и кожу, и кости, и добраться до самого нутра.

Под кожей пульсация в такт его взгляду. Горячо, тревожно. И радостно, чёрт побери. Потому что я ему нравлюсь.

Потому что его молчание — это как три с половиной комплимента. Но нет, я хочу слов. Хочу, чтобы вслух. Чтобы признал. Чтобы подтвердил — я в его вкусе.

Потому что всё ещё слышу ту его фразу. Как заноза под ногтем. Глупая, нелепая, но чертовски больная.

— Комплиментов? — Таир выгибает бровь. — Не дохера ли хочешь?

— В самый раз, — лучезарно улыбаюсь. — Ну? Как я выгляжу?

— Сносно. Для сегодняшнего мероприятия сойдёт.

Сносно. Мерзкое слово. Я приоткрываю губы, не веря. Он что, издевается? После всех стараний, после того как меня наряжали, это всё, что он может сказать?!

Обида вспыхивает мгновенно. Сначала бьет в солнечное сплетение — холодным кулаком. А потом в горло — горячей яростью.

Я сжимаю губы, улыбаюсь всё той же улыбкой, но внутри что-то морщится. Скручивается.

Почему вообще ожидала от него чего-то нежного? От Таира? Чёрта с два.

Он же не человек, он — булыжник. Ледяной, наглый булыжник, которому чужды элементарные проявления человеческого тепла.

А я, дура, стою вся разодетая, сияю как витрина, и жду хоть словечка. Хоть намёка. Хоть капельки — «красивая», «шикарная», ну что-нибудь!

— Пошли, — цедит он, не глядя.

Я пыхчу. Медленно, громко, демонстративно. Смотрю ему в спину так, будто глазами могу выжечь в этой рубашке дырку. Какого чёрта он такой?!

Я тут, понимаешь, по сантиметру собирала из себя женщину-ракету, а он… Сносно. Ха!

И чем дольше смотрю на его широкие плечи, тем сильнее внутри нарастает буря. Сначала волной накатывает недовольство. Потом оно начинает разрастаться, тянется по рёбрам, окутывает живот, греет шею.

Ноги от злости дрожат даже больше, чем от каблуков. Я не двигаюсь. Просто стою, дуя губы, и сверлю его спину взглядом с укоризной.

Таир резко разворачивается. В глазах злость. В лице — раздражение.

— Двигать планируешь? — цедит сквозь зубы.

— Нет, — поднимаю подбородок. — Я воспитанная девушка, поэтому на ошибки указывать не буду. Но вот есть у меня подруга… И вот у неё был случай…

— Ближе к делу.

— Обычно женихи предлагают помощь своим невестам на каблуках. И приходят под ручку, а не по отдельности. Ну, по крайней мере, те, кто не вырос на улице.

Таир морщится. Резко делает шаг ко мне — быстро, угрожающе. Он выглядит так, будто он собирается не извиниться, а прибить.

Рука взлетает резко, как приказ. Он подаёт локоть. Не галантно, а властно. Словно бросает вызов.

— Идём, — сквозь зубы, почти шипение.

Как какой-то энергетический вампир я наслаждаюсь тем, что Таир начинает злиться.

Взгляд скользит по мне с тем самым прищуром, от которого у любой нормальной самки должно бы вянуть достоинство.

А мне, дуре, нравится.

Нравится, что вывожу его из себя. Нравится, как жилка пульсирует на его виске, как пальцы сжимаются и разжимаются, будто ему нужно что-то сломать.

А ещё — нравится, что он всё равно подходит, подаёт руку, подчиняется нормам, которые терпеть не может.

Почему? Без понятия. То ли я мазохистка, то ли в детстве обнимали недостаточно, но вот это ощущение — когда могу тронуть его броню — оно вгоняет в приятную дрожь.

— Спасибо, дорогой, — мурлычу сладко. — Ты такой джентльмен.

Обхватываю его руку. Переношу вес на неё. И тут же в ногах вспыхивает благодарность. Эти шпильки — чистый садизм.

Мы идём. По дорожке, освещённой фонарями, к огромному зданию с колоннами и чересчур важной вывеской. Ресторан напоминает музей: всё дорого, помпезно, в позолоте.

Я стискиваю пальцы на руке мужчине сильнее.

Сердце срывается с ритма. Возвращается волнение. Старательно нарисованная уверенность трещит по швам. Я не из этого мира. Я не умею в это играть.

— Что мне делать? — выдыхаю шёпотом. — Чей это праздник?

— Моего знакомого, — коротко роняет Таир. — А точнее его жены. Она выставку открыла. Вот и празднуют.

Я нервно киваю.

— Твоя задача… — Таир поворачивает голову, прищуривается. — Улыбаться. Кивать. Не встревать в разговоры. Никакой самодеятельности. Поняла? Веди себя достойно. Не вздумай опозорить мою фамилию. Просто веди себя как приличная невеста.

Облизываю пересохшие губы, в которых остался вкус помады и недовольства. Вот серьёзно, это всё? Это весь инструктаж?!

Я что, на лекции по праву контрактов, где тебе за сорок пять минут втирают, что главное — внешний вид договора, а содержание потом как-нибудь разберёмся?

Только вместо уголовного дела — платье в пол. Вместо материалов дела — шпильки. А фигурант — тот ещё рецидивист.

Брутальный, обалдевший от собственной власти, с вечно хмурым взглядом и нервным тиком в виде покачивания челюстью.

— Это все распоряжения? — спрашиваю, и голос звучит тише, чем хотелось бы.

Он кивает. Как будто обсуждаем список покупок, а не моё появление в каком-то полубандитском сборище, где я должна быть «приличной невестой».

Кто-нибудь вообще когда-нибудь слышал этот термин в правовом поле? Приличная невеста. Это как добросовестный приобретатель? Или скорее юридическое лицо с повышенной социальной ответственностью?

Фыркаю. Отлично. Хорошо. Раз хочет приличную — получит.

Я тебе такое устрою, дорогой. Я буду настолько приличной, что аж поплохеет.

А потом мы посмотрим, как тебе этот фарс зайдёт. Потому что, не факт, Таир, что тебе понравится такая невеста моем в исполнении.

Ой не факт.

Я выпрямляюсь. Расправляю плечи, чуть приподнимаю подбородок. Ладони сжимаются в маленькие кулачки. Надо собраться. Надо выдохнуть. Надо выдать лучшее шоу в своей жизни.

Если Таир хотел представление — он его получит.

Пусть подавится этой идеальной, сияющей, доброжелательной и улыбающейся версией меня.

Мы заходим внутрь. Первое, что врезается в уши — смех. Много. Громко. По-богатому. Смех такой, знаете… Уверенных в себе людей. Те, у кого на счету больше, чем на сердце.

Потом — звон бокалов, шелест платьев, мужские голоса. Кто-то хохочет с такой грудной силой, что у меня мурашки по спине бегут.

Таир сжимает мою руку крепче. Ведёт уверено, ровным шагом. Он будто и не замечает всех этих людей, хотя каждый здесь — явно кого-то да значит.

А он… Он будто король, зашедший в собственные владения. В спину смотрят, головы поворачиваются.

Я прижимаюсь ближе. Словно можно хоть капельку впитать его спокойствия.

Дышать становится трудно от накатывающей паники, но я не могу позволить себе вспотеть. Помада дорогая — пусть работает.

Вижу их сразу.

Хозяйка мероприятия — девушка лет двадцати пяти, стройная, с тёмными блестящими волосами. На ней белоснежное платье, струящееся, дорогое. Она смеётся искрящимся смехом. Её рука — на запястье мужчины рядом.

Он, судя по всему, настоящий хозяин этого всего балагана.

Высокий, плечистый, красивый. Глядит уверенно, ухмылка прилипла к губам, будто родился с ней.

И вроде как располагает к себе. Ну… Почти. Пока не кидает взгляд в сторону одного из гостей.

Его взгляд — не человеческий. Такой хищный, что я машинально отступаю на шаг назад. Как будто меня чуть не порезали на куски.

Он расчленяет взглядом. Как будто в голове у него не речь, а список из «кого и за что».

Живот скручивает. Сердце тянет вниз, будто под грузом. Становится холодно, и даже близость Таира уже не так греет. Что это за мир, в который меня втягивают?

— Эмин, — громко произносит Таир, подходя к паре.

Мужчины обмениваются рукопожатиями. Мощные ладони сталкиваются в звучном хлопке, потом притягивают друг друга ближе, обмениваясь короткими мужскими объятиями.

Улыбки на лицах почти синхронны. Настоящие. Или очень хорошо сыгранные.

Я таращусь на эту картину, как на какой-то сюрреализм. Да он же с этим Эмином, прости господи, смеётся!

Нет, я определённо сплю. Или в меня пшикнули чем-то странным. Переела лосьона от стилиста, вдохнула лака — и вот, начались галлюцинации.

Таир и друзья. Это из другой реальности.

Ну не может у тирана быть друзей. У угрюмых, ледяных, всё-контролирующих мужчин не бывает компании.

— Дина, — с мягкой полуулыбкой кивает Таир, глядя на девушку. — Прекрасно выглядишь.

ЧТО?!

Прекрасно?!

Я едва не задыхаюсь от наглости и того, как болезненно скручивает желудок. Ощущение, что Таир не комплимент сделал, а ударил меня!

То есть, значит, вот так вот? Ей он может выдать этот восхищённый тон, это подтянутое к губам тепло, а мне — «сносно»?!

У меня платье на косточки натянуто. Губы онемели от стойкой помады. Я три часа сидела, пока мне вырисовывали скулы кисточкой, словно я картина художника Нери.

А он мне: «сносно».

А Дине — «прекрасно».

Я не понимаю, почему меня так задевает. Но при этом язык пересыхает, горло сдавливает спазмом. Словно я не воздух вдыхаю, а кислотный пар.

Внутри всё разъедает, клеточки сгорают в теле, забивая всё радиоактивным пеплом. Едва держусь, чтобы не шмыгнуть носом.

Да, она красивая. Безусловно. И от неё веет какой-то зрелой мягкостью. Но это не значит, что Таиру позволительно вот так бросаться комплиментами.

Где моё «прекрасно»?! Где моё «великолепно выглядишь, кис, получше всяких Дин»?!

Меня дерёт изнутри. Что-то тонкое и злое царапает рёбра. Будто заноза под ногтем. Обидно. До тупой боли в груди.

И я, конечно, отказываюсь называть это ревностью. Это… Это просто чувство справедливости.

Глухая, кислая, липкая обида, от которой хочется прижать руку к животу, чтобы уменьшить пульсирующую боль.

— Ты сегодня не один? — Эмин пристально рассматривает меня, а у меня под ложечкой сосёт. — Таир, я же говорил…

— Это Валентина, — Таир крепче приобнимает меня за талию, подтягивая к себе. Сломать бы ему эту руку! — Моя невеста.

Ах, всё-таки вспомнил о статусе? Гад!

Внутри у меня словно скалку засунули и начали медленно проворачивать. Да, именно так — ту самую, деревянную, советскую, тяжёлую.

Теперь — моя невеста? А до этого — «сносно выглядишь, для мероприятия сойдёт». Угу. Прекрасно. Зашибись просто.

Но, конечно же, я улыбаюсь. Я воспитанная. У меня спина прямая, подбородок вздёрнут, губы в лёгкой улыбке, и ресницы порхают, как бабочки в рекламе туши.

И плевать, что я уже мысленно расчленяю Исмаилова и придумываю душещипательную речь для судьи.

— Приятно познакомиться, — щебечу. — Таир много о вас говорил.

— Таир? — Эмин усмехается, не сводя с меня пристального взгляда. Я будто под рентгеном. Видит, наверное, как у меня внутри всё искрит. — Это вряд ли. Но и о невесте он ни слова не сказал.

— Не успел, — хладнокровно отсекает Таир. — Надеюсь, ты не против, Дин, что на твоём мероприятии эта новость всплывёт? Не хотелось бы твой триумф затмевать.

Ох, как бы не хотелось бы! Мысленно его передразниваю, еле сдерживаясь, чтобы не скривиться.

Ах ты змеюка восточная. Это я, значит, тебе тут фиктивная невеста, декорация на вечер, а ты глазками стреляешь, комплименты Дине шепчешь.

Ещё бы завалил её здесь! На глазах у её мужа и моей психики!

Да плевать, что я фейк. Но если ты меня сюда как невесту привёл, дорогой, так изволь вести себя соответствующе, а не как похотливый павлин на выставке!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не воспламениться на месте. Если бы у меня был хвост — он давно бы распушился и вертелся с такой скоростью, что сносил бы всё вокруг.

У меня внутри фейерверки из ярости, обиды и, черт подери, ревности! Мне хочется рычать. Кусаться.

Сказать, чтобы он засунул свои комплименты этой Дине туда, где у него должна быть эмпатия.

А ещё… Почему-то очень хочется вхлипнуть.

— Конечно я не против, — сладко улыбается Дина. — Поздравляю с помолвкой!

— Спасибо, — Таир кивает, а после поворачивается ко мне. — Мы отойдём, нужно обсудить кое-что. Будь умницей.

— Конечно, дорогой, — выдыхаю, стараюсь не взорваться. — Развлекайся.

Он кивает, даже не глядит в глаза, и уходит с Эмином. А я остаюсь. Наедине с этой прекрасной, ухоженной, белозубой Диной.

Я стараюсь дышать глубоко. Спокойно. Всё хорошо. Ты просто с ума сходишь. Ты не ревнуешь.

Мне просто не нравится, когда мой фальшивый жених фальшиво любезничает с другими женщинами.

В этом нет ничего патологического, правда же?

— Итак, — улыбается Дина, аккуратно поднося бокал шампанского к губам. — Вы давно с Таиром вместе? Новость о помолвке неожиданная, если честно.

— Почему же? — выдавливаю. — Просто он не любит распространяться. Сами понимаете, суеверия, сглаз…

— Ну, он говорил о свадьбе. Но больше абстрактно. А о том, что невеста есть — не признавался. Но это здорово! Как вы познакомились?

Я замираю. Пустота в голове такая, будто мне только что лоботомию сделали.

Вот поэтому, блин, я и спрашивала Исмаилова о подробностях. Что мне теперь отвечать?!

Может, сочинить трогательную историю о спасении котят или о том, как я упала на него с парашютом?

Мой ум лихорадочно перебирает варианты, а сердце тем временем отбивает чечётку от волнения. Потому что всё это — слишком.

И Таир. И эта выставка. И эта красивая женщина, которая так уверенно спрашивает, как будто имеет на него право.

— Оу… — сглатываю, с трудом вытягивая улыбку. — У нас есть общие знакомые… А вы с Эмином давно вместе? — перекидываю мяч на чужую сторону поля.

— Скоро будет три года, — мечтательно отвечает Дина, и её лицо расцветает таким теплом, что меня аж подбрасывает.

Она такая вся светлая, нежная, лучезарная. От неё буквально искрит счастьем и доброжелательностью.

Вот бы её ненавидеть, но… Не за что! В этом вся беда. Улыбается искренне, голос мягкий, без язв. Просто хочет пообщаться, а я внутри бешусь.

Тёмная, плотная энергия пожирает изнутри. Потому что Таир с ней может быть нормальным. С ней — может сказать комплимент. С ней — может не рычать, не унижать, не делать больно взглядом.

А со мной? Только сно-о-о-сно.

Меня в дрожь бросает. И даже не от злости, а от этого липкого, чуждого чувства, что расползается внутри.

Оно тянется от желудка вверх, в горло. Наверное, это и есть ревность. Такая — без логики. Без права на существование.

— Это здорово, — киваю с усилием, сглатывая.

Рыщу взглядом по залу. Хочу найти повод сбежать. Любой. Хоть пожар, хоть землетрясение. Хоть стакан с вином пролить на платье и уйти в уборную реветь.

Но вместо этого цепляюсь за слова Дины. Кое-что в её рассказе привлекает внимание.

— Да, у нас сложная история, — смеётся она, слегка склоняя голову. — Ну, не каждый же день тебя воруют со свадьбы…

— С чужой? — уточняю, сбиваясь с дыхания.

— И да, и нет. Свадьба была у меня. А Эмин вовремя украл. Я должна была выйти за другого мужчину. Очень сурового, влиятельного. Он не принимал «нет» за ответ… Я тогда думала, что у меня нет выбора… А потом появился Эмин. И всё изменилось.

И хотя имён она не называет, меня прошибает холодным потом. Таир? Она говорит о Таире?!

Он был её женихом?!

Я задыхаюсь. Господи, теперь всё встаёт на места. Поэтому он мил с ней, и делает комплименты!

Он её не забыл и не отпустил. А я здесь лишь для декора!

Глава 31. Таир

— Интересная девчонка, — хмыкает Эмин. — С каких пор ты невесту ищешь?

Мы выходим на террасу. Тихо. Снизу — огни, сверху — ни черта. Приятный контраст. Пространство.

Я закуриваю. Затяжка — глубокая. Горечь табака в лёгких. Облокачиваюсь на перила. Молчу.

Потому что не хочу говорить. Ни про неё, ни про свадьбу, ни про то, какого хрена Эмин вдруг решил поиграть в бабью подружку.

Но царапает.

Словно гвоздём по внутренней стороне черепа.

Хуй пойми из-за чего.

— С каких пор тебя это ебёт? — выдыхаю в сторону, сквозь дым.

— С тех самых, как ты с пеной у рта доказывал, что обычные девки тебя не интересуют, — ухмыляется Эмин, прислоняясь рядом. — А только послушанные и дрессированные.

— Кто сказал, что она не такая?

— Ты её видел? Серьёзно, Таир, смотрел на неё? Глубже, чем на оболочку? Потому что у девчонки такой костёр в глазах…

Смотрел, сука. Видел.

Вот именно в этом и проблема.

Слишком долго смотрел. Слишком много видел. Не должен был.

Похуй должно быть. На дочку Сивого. На эту фиктивную свадьбу. На весь этот спектакль.

План простой: взять — использовать — выбросить. Пока не началась мясорубка.

Я прекрасно шарю, какая девчонка. Не еблан, который тупо гнёт линию, что перекроит под себя.

Упрямая сучка. Дерзкая. Брыкается постоянно, стараясь в свою пользу ситуацию вырулить.

Ресницами хлопает, а после — творит херню. И снова невинной прикидывается.

Она не дрессированная. Она — искра. Такая, от которой пожары начинаются.

А я, сука, тушить подобное сразу привык.

Я делаю ещё одну затяжку. И злюсь.

Бесит, сука.

Девка не дура. Вот в чём беда. Не тупая кукла, которую поставил у стены и забыл, пока не понадобилось. Нет. У этой башка варит.

Считает, анализирует. А потом, блядь, делает так, как ей взбредёт. Не как надо, не как велено. А как она хочет.

А я привык по-другому.

Моё окружение — стоит декором, пока не позову. Рот открывается с позволения. Движения просчитаны.

Всё под контролем. Без ряби, без сюрпризов. Я не терплю шума, не люблю импровизацию.

А она, сука, импровизация сплошная.

Выебоны на ровном месте. Трётся рядом, искрит. То дразнит, то смотрит, будто я ей что-то должен.

И этим выводит. Хочется схватить, вдавить в ближайшую стену. Чтобы поняла, наконец, что со мной играть опасно.

Выведет — пожалеет же. Сама скулить начнёт и рыдать, когда до точки кипения доведёт.

Её счастье, что я всё под контролем держать привык. Себя — в том числе.

Поэтому пока не трогаю. Иначе сломаю к херам. Это я умею делать, профи.

Не раз нарванных конкурентов превращал в скулящих щенков, без воли и силы.

С такой как Валя — это сделать ещё проще.

Сучка.

Девчонка даже не догадывается, как близко я был к тому, чтобы сломать её.

Но её нельзя ломать. Пока нельзя. Потому что она мне нужна.

Дочка Сивого. Ходячий ключ к той грязной, прогнившей схеме, которую тот старик оставил после себя.

Я должен добраться до конца, а она — мой проход. Поэтому держусь.

Других поводов нет.

— Видел, — Эмин лыбится, сучоныш. — И при этом дальше задвигаешь за то, что девка послушная?

— Она мне для дела нужна, — отрезаю. — У меня всё под контролем.

Контроль — это то, на чём я вырос. Я держал всё в этих руках. Людей, сделки, смерти.

Без контроля, я бы нихуя не выжил. Сдох бы подростком в какой-то канаве.

А остальное — похер. Девчонка моя. Потому что я первой её перехватил.

Моя собственность.

Взятое назад не отдаю.

— Ты меня или себя обмануть пытаешься? — криво ухмыляется Эмин. — Ради дела такую в подвале держат, а не демонстрируют. Смотри, а то кто-то ради близости её украсть попытается. Не все такие роботы, как ты. Вдруг сбежит?

— Я сам, блядь, знаю, что нужно делать!

Сигарета хрустит, ломается под пальцами. Злость прошивает тело, словно игла, сшивает меня изнутри чёрной нитью ярости.

Выдыхаю, сцепив зубы. Потому что мне похер. Меня не колышет.

Похуй на дочку Сивого. Похуй на её мягкие бёдра, тонкую талию, эти проклятые глаза, в которых нет ни грамма страха.

Никотин въедается в лёгкие, щиплет под рёбрами, но не гасит ни хера.

— У меня похожая ситуация была, — не унимается Эмин. — И ты знаешь, чем всё закончилось.

Бесит Эмин. Он нормальный мужик, слишком, сука, умный. Один из немногих, к кому можно спиной повернуться и нож в неё не получить.

Но сейчас базарит лишнего. Видит больше других и лезет, куда не надо.

— Мой тебе совет… — продолжает гнить свою линию.

— Обойдусь, — я резко выпрямляюсь, бросает окурок через перила. — Ты со своей женой советами не пользовался особо. Как там? Не похищаю девочек?

— Она сама со мной ушла. Её выбор.

— А, точно. Не удерживаю силой. Заебись пошло, Эмин. Только если ты своим принципам не следуешь — не приплетай свои проблемы мне. Я со строптивыми не связываюсь. Они мне не нужны.

Дальше слушать не хочется. Я разворачиваюсь и захожу обратно в зал. Свет бьёт в глаза — люстры в позолоте, хрусталь, звон бокалов, женский смех.

Я шарю взглядом по толпе, выискивая девчонку. Почти сразу нахожу её.

Стоит у стойки. В бокале шампанское, в руке телефон. Кого-то слушает, кивает, улыбается.

Веки мерцают блёстками, губы блестят. Улыбается так, что у любого самца в округе возникает желание сломать, переступить грань.

Сука.

Стискиваю зубы, задерживаю дыхание. Внутри всё натягивается, херача по внутренностям.

Ненавижу, когда контроль слетает. Когда эмоции напоминают, что всё ещё жив.

А дело в том, какой-то гондон уже протянул лапы к Вале. Не прикасается. Но стоит близко. Слишком близко. Наваливает что-то ей на ухо, улыбается.

Вдох. Выдох. Контроль.

— Я принципы и не нарушал, — вкрадчиво говорит Эмин, догоняя. — Я не держал девчонку силой. Я просто не позволил уйти. Это другое. А ты… Смотри не грохни никого, раз тебе на девку похуй.

— Похуй.

Повторяю, ощущая, как внутри, какого-то хера, тянет. Лава злости прожигает вены, вырываясь наружу.

Вдох. Выдох. Контроль.

Девчонка запрокидывает голову, смеясь над шуткой этого еблана. Сжимает его предплечье.

Контроль трещит к херам.

Я направляюсь в сторону этой «сладкой», сука, парочки.

Стягивает грудную клетку так, что кажется, сейчас трахею свернёт. Хочется еблану этому позвоночник сломать.

Потому что нехуй.

Нехуй смотреть на неё, будто это приглашение. Нехуй трогать. Нехуй, блядь, вообще приближаться.

Моё трогать нельзя.

Холод по коже и внутри лавой. Контроль слетает, будто тормоза срывает.

Мужик возле Вали реагирует правильно, стоит приблизиться. Выпрямляется, словно хребет кто дёрнул, и делает шаг назад.

Тупо отшатывается, глаза бегают, руки в карманы. Видит, когда его конец близко.

Видимо, ебальник у меня сейчас соответствующий. Потому что этот клоун реально бледнеет, как школьник на диктанте.

Он уже, походу, прощается с родными и ближними. Жизнь перемотал перед глазами. Наверняка.

Валя хмурится. Недовольна? Ну конечно. Потенциальный кавалер, вся такая ах-ах, ручку держал, глазки строил, теперь слился.

Оказываюсь рядом с ней. Резко тяну за талию. Она ойкает, врезается боком. Тепло её тела прожигает насквозь.

А у меня в дёснах зудит от злости. Сжимаю её талию, представляя под пальцами хрупкую шею.

Она замирает. Чувствую, как напрягается. И внутри всё лезет наружу. Бешенство, жгучее, как яд под кожей.

— О, дорогой, — сладко тянет она, хлопая ресницами. — Ты уже освободился? А мы как раз с Константином хотели выйти на балкон, в более тихой обстановке обсудить…

— В тихой обстановке? — повторяю, чувствуя, как рычание прорывается. — И какие такие темы есть для разговора с моей невестой?

— Никакие, уже никаких нет, — этот Костик, трясущий башкой как испуганный школьник в теле сорокалетнего клерка, пятится, бормочет. — Дела появились. Хорошего вечера, Таир. Эм… С помолвкой тогда.

Сваливает, как будто за ним охотничья собака бежит. Официанта чуть не сносит, шаркая подошвами.

Я скалюсь ему вслед. Смакую, ощущение власти. Липнет к пальцам и хрустит на зубах, доставляя удовольствие.

Я чувствую, как пульс становится ровнее. Как возвращается контроль

— Ты такой грубый, — цокает она, чуть откидывая голову. — Мы прекрасно обсуждали новый закон регулирования…

— Похер, — обрываю. — Ты здесь для картинки, а не для того, чтобы с мужиками флиртовать.

Она прикусывает губу. Взгляд уводит в сторону. Вот же сука. И бесит, и цепляет одновременно.

Если не обломаю сейчас — завтра полезет дальше. Такие, как она — не знают границ, пока им их не прорежут по живому.

Посмотрим, как по-тихому можно обрезать крылья.

— Ну что ты, дорогой? — тянет она, поднимая глаза снизу вверх, с невинной улыбочкой. — Не переживай, я вся твоя. Всего лишь завожу знакомства и показываю себя как милая, воспитанная невеста Иcмаилова. Да и о чём ты? Я ведь выгляжу обычно, сносно, ничего особенного. Так что, думаю, если вдруг кто и будет подкатывать, то точно не ко мне. Разве не так?

Блестит глазами. Мерцает усмешкой. И не даёт передохнуть ни мозгу, ни горлу.

Внутри хлещет. Лёд и огонь разом. Потому что слышу — а внутри как будто царапает что-то.

Недовольство от того, что не на цепи. Не более.

И вот теперь, когда она, цокнув каблуком, делает шаг назад и кладёт ладонь мне на грудь, отталкивая мягко, будто не специально — во мне гремит.

Улыбнулась, отвернулась. И пошла.

Сучка.

Мышцы под рёбрами вздуваются. Пальцы дрожат от ярости и желания поставить на месте.

Вдыхаю. Выдыхаю. Держу контроль.

Подхожу к барной стойке.

— Виски, — рявкаю, не глядя.

— Есть предпочтения? Мы можем предложить… — начинает бармен.

— Любой, блядь. Только двойной. Со льдом.

Бармен вздрагивает, как щенок под сапогом. Стакан наполняется в тишине.

Глазами слежу за девчонкой. Скачет по залу. Там хихикнула, тут плечиком задела, с другим глазами стрельнула. Улыбка — во весь рот.

Голова откинута, шея открыта. Смеётся, сука, звонко. Все зубы наружу. И все — смотрят. Жрут глазами. Мужики рядом плывут.

Внутри — как лёд трескается. Хрустит. Прямо под рёбрами. В висках пульсирует.

Опрокидываю виски. Горло обжигает, но внутри не теплеет. Только тупит.

— Повтори, — рычу. Бармен кивает, уже молча.

— Уже на алкоголь налегаешь? — подаёт голос Эмин, подсаживаясь сбоку. — Интересно.

— Тебе нехер чем заняться? Иди другим мозги выеби.

— Я вообще тебя не трогаю. Считай, со стороны наблюдаю. Интересно, как других ломают.

— Нахер иди, — шиплю, опрокидывая новую порцию.

Выдыхаю. Пальцы стискиваются в кулак.

Всё ещё вижу, как она смеётся. Кого-то трогает за плечо. Поворачивается так, что спина открыта до лопаток. Чёртово платье.

Какой еблан его вообще выбирал?!

Ах да, я, сука.

Платье облегает её, как вторая кожа. Лёгкое, струящееся, вроде бы ничего особенного — но каждый изгиб, каждая линия тела в нём — под прицелом.

Грудь подаётся вперёд, когда она смеётся, наклоняется, выдыхает. Ткань натягивается при каждом движении.

Девчонка щебечет, улыбается, трогает кого-то за плечо, кивает, качает головой, флиртует.

Сучка.

И при этом по залу уже идёт шёпот. Обмусоливают тему, что я сюда с невестой пришёл.

Значит, работу свою девчонка делает, имидж создаёт. Только даже от этого не попускает.

Если все уже знают, то какого хера её глазами облизывают? Или нужно напомнить расстановку сил?

Она смеётся. Перекладывает бокал из руки в руку, касается пальцами запястья какого-то хмыря.

Щёлк. Стекло трещит под пальцами.

Она направляется в сторону туалета. Бёдра виляют. Медленно. Намеренно.

Как будто, сука, дразнит.

А взгляды ей вслед — будто на тёлку с витрины. Каждый мужик провожает вниманием.

И она это прекрасно осознаёт.

Третий бокал в себя заливаю, со стуком опускаю на стойку. Направляюсь следом за ней.

Пиздец тебе, девочка.

И ты сама это выбрала.

Глава 32

Я захожу в уборную, резко захлопываю за собой дверь и, не дыша, подхожу к огромному зеркалу.

Опираюсь обеими ладонями на холодную каменную столешницу.

Вокруг всё слишком вычурно. Золото, мрамор, вензеля. Подсветка мягкая, тёплая, раковины вмонтированы в камень.

Краны похожи на ювелирные изделия. Да тут даже полотенца пахнут деньгами.

Но я ничего этого толком не вижу. Только своё отражение.

И в этом отражении — не богиня и не хищница. Девочка. Пугливая, дерзкая, красивая, но сломанная.

Внутри комок эмоций, от которых подташнивает. Я одновременно чувствую себя и той, от которой у мужчин падают челюсти, и самозванкой в арендованном платье.

Яркой, сексуальной, но не своей. Не той, что вправе сверлить взглядом зал. Не той, чьё имя стоит рядом с этим…

Исмаиловым.

Черт.

Я видела, как на меня смотрели. Как скользили взгляды. Долго. Пристально. С интересом. Не просто как на куклу, а как на женщину. Желанную.

И это… Черт, это приятно. Это чертовски приятно. Даже сейчас, вот прямо сейчас, я смотрю в зеркало — и вижу красотку.

С пышными волосами, с выразительными глазами, с этой чёртовой помадой, от которой губы кажутся вдвое пухлее.

Платье обтягивает каждую линию тела, подчёркивает талию, бёдра. Всё идеально. Я соблазнительна. Я шикарна.

Но внутри — скребёт.

Не уходит это чёртово «сносно».

Слово, брошенное им мимоходом. Не как похвала. Как будто… Как будто он просто отметил, что я не уродина. Не позор. Не более.

И именно оно, зараза, застряло в груди как заноза.

Сколько бы мужиков в зале ни пялились, сколько бы ни улыбались, подмигивали, интересовались — ничего из этого не весит столько, сколько одно его обесценивающее «сносно».

И вот от этого — хочется рвать. Орать. Стирать с лица этот макияж, выбросить туфли к чёртовой матери и спрятаться где-нибудь в подсобке.

Почему только его мнение имеет значение?

Почему из всех взглядов — нужен был именно его? Почему его холод прожигает сильнее любой похвалы?

А на Дину он смотрел иначе. И ведь сказал что-то тёплое. А мне…

Ненавижу, бляха, это слово!

И что теперь? Я вся такая сносная, а та — яркая, дерзкая, достойная?

И при этом стараюсь себя убедить, что вряд ли Таир был её женихом. Просто к ней хорошее отношение.

Ну не мог «суровый и ужасный» жених Дины оказаться Таиром. И чтобы его пригласили…

А вдруг он правда был её женихом? Черт его знает, какие у этих бандитов порядки.

Меня раздирает. Внутри всё ноет, зудит, выворачивается. Я сама себя хочу укусить — за то, что позволяю этой ситуации лезть мне в голову.

За то, что я стою и ревную. К Дине. К прошлому. К мужчине, который называет меня «сносной» и смотрит, будто я просроченный товар.

Я открываю кран, засовываю ладони под ледяную воду. Холодно настолько, что пальцы сразу немеют, но я всё равно не убираю руки из-под струи.

Каждая клетка внутри вибрирует, будто сейчас сорвётся с места и унесётся куда-то в стратосферу. Боже, что со мной?

Я резко дёргаю руки из-под воды. Брызги летят на платье, на зеркало. Сама на себя злюсь так, что удавить готова.

Щелчок.

Я вздрагиваю. Резко оборачиваюсь — и, конечно, там стоит Таир. Виновник моего эмоционального вулкана.

— Потерялся? — хмыкаю, с показным безразличием закрывая кран. — Мужская уборная — в другой стороне.

— Потерялась ты, Валентина, — чеканит он зло, выделяя словно каждое слово. — Особенно в понимании того, что тебе позволено.

— А что я такого делала, м? Только бегала, как идиотка, и рассказывала всем про жениха, пока он пропадал непонятно где? Отличный вечер, Таир!

Дёргаю бумажные полотенца, рву их с такой злостью, будто это его лицо. Вытираю ладони, стирая не влагу — злость.

Клокочущую, бьющую по вискам, душащую внутри.

В отражении замечаю его лицо. Таир выглядит опасно. Напряжение в каждом миллиметре.

Во взгляде — тьма. Желваки дёргаются, пуская рябь по щеке. Он не злой — лютый. Хищник, загнанный, раздражённый, готовый рвать.

А у меня внутри всё сдавливается.

Хочется уцепиться за свою злость, прижать её к себе, как броню. Но она трескается, как тонкое стекло.

Потому что, несмотря на всё, я чувствую этот жар. Его злость — как электричество, от которого волосы встают дыбом, даже если не прикасается.

Он будто наполняет собой воздух, тесня его, вытесняя всё лишнее — логику, здравый смысл, мои доводы.

Я иду по острым краям собственного гнева, как по стеклу. С каждым его вдохом — больнее, ярче, тупее стучит в груди и висках.

Какого хрена он так зол?! Он?!

Это у меня есть право быть злой! Это меня выставили куклой, а потом кинули в эту толпу, как наживку на крючке.

Гнев внутри клокочет. Горячий, бурлящий, как вода в турке. Вот-вот польётся через край.

— Что мне было делать? — бросаю, резко, хлёстко. — М? Стоять у стеночки? Зашибись «невесту представил»!

— Представление не имеет ничего общего с тем, чтобы жопой тереться возле каждого мужика! — рявкает он.

— Лечись. Если для тебя обычный разговор — это флирт… Как же много разочарований тебя ждёт в жизни.

Ухмыляюсь, наклоняюсь к зеркалу. Спокойно. Демонстративно. Плавно провожу пальцем по нижней губе, стирая помаду, размазанную после вина.

Подушечки пальцев скользят по тёплой, чуть влажной коже. Ловлю отражение — глаза его пылают.

Воздух между нами — как перед грозой. Не просто натянут. Пропитан озоном злости.

Таир смотрит, как будто сейчас бросится, и я не знаю, что сделаю, если он дёрнется.

И всё внутри колотится от эмоций, которые не умещаются в кожу. Я боюсь. Злюсь.

И да, я прекрасно осознаю, что флиртовала. Что намеренно делала всё, чтобы его зацепить. Чтобы взбесить.

Чтобы это его ледяное лицо хоть на миг дрогнуло. Чтобы лопнула, треснула эта маска безразличия.

И ледяной гигант показал хоть искорку эмоции.

Я это делала. Я. Намеренно. Зачем? Вот этого я не знаю.

Просто внутри как будто жилец поселился, который ненавидит спокойствие. Ему мало — просто быть «невестой». Он хочет дёргать. Провоцировать. Бросать вызов.

Хочет эти его брови, сдвинутые, этот взгляд, будто сейчас стены снесёт только потому, что ты не под его контролем.

Словно у Таира внутри — клубок ниток, тёплых и колючих, и если потянуть одну — зашевелится всё.

Вот и тяну. Тяну, пока пальцы не обожгло. А потом, когда он сжимает челюсть, я думаю — вот. Получилось.

Нечего было кошкой называть.

Мы оба на грани. Он сжимает кулаки, я — губы, чтоб не сказать лишнего. Хотя, о чём я.

Всё, что я говорю в последние минуты — это и есть лишнее.

— Хочешь, чтобы не смотрели на невесту другие? — я скалюсь. Не могу иначе. — Ну, тогда выбери не такую красивую. Я не виновата, что у людей есть глаза.

Вот пусть сейчас взорвётся. Пусть. Пусть закричит, ударит кулаком в стену, развернётся и уйдёт. Бросит. Я только рада буду. Честно.

У него ведь не в первый раз — невесты. Может, с третьей повезёт.

— Или, — я хмыкаю, уже чувствуя, как от собственного голоса сводит горло. Инстинкт самосохранения визжит, но я не замолкаю. — Хотя бы сделай так, чтобы они были уверены, что я твоя невеста. Докажи как-то. А то мало ли… Вдруг они подумали, что вакансия жениха открыта? А если так прикинуть… Кто сказал, что только ты защиту предоставить готов?

Голос хриплый. Слова колючие. Всё внутри — яд.

Желваки дёргаются у него на скуле. Лицо будто высечено из камня, углы скул режут воздух, губы сжаты в жёсткую линию.

В ответ на его взгляд начинают пылать щёки, пересыхает во рту, и сердце замирает, чтобы через секунду взорваться с новой силой.

Внутри дрожит всё. Пульс выплясывает на остатках самообладаниях.

Ужас, возбуждение, злость, адреналин — всё перемешано в горячем, горьком коктейле, который бьёт в голову сильнее любого алкоголя.

Но я не сдаюсь, не отвожу взгляда. Смотрю в зеркало так, чтобы наши взгляды пересеклись.

Смотрим на друг друга, не двигаясь. Отражения в зеркале будто заколдованные.

Его глаза темнеют, как омуты перед бурей, наполняются чем-то необратимым.

Меня сотрясает волной паники и злости. Сознанием, кого именно я сейчас дразню.

Кажется, желание жизни всё же берёт контроль над телом. Я опускаю взгляд, разрывая контакт.

Рассматриваю свои дрожащие пальцы, сжимающие столешницу. Рвано вдыхаю.

То ли чтобы успокоиться, то ли желая распалить костёр злости с новой силой.

Нужно собраться. И продолжить добивать этого чудовища словами.

Но я ничего не успеваю сделать. Только вскрикиваю, когда в мою спину врезается разгорячённая бетонная стена.

— Таир?! — вырывается сдавленно.

Его тело прижимается к моему. Жёстко. Напористо. Горячо. Ладони резко вжимаются в бёдра, сдавливают так, что сквозь платье пульсирует боль.

Я дёргаюсь, но мужчина тут же рывком притягивает назад, к себе. Врезаюсь в его тело, впечатываюсь.

Каждым нервом ощущаю, как рвано он дышит.

— Что ты делаешь?! — задыхаюсь от паники.

— Я?

Он рычит мне в ухо, прижимая крепче, хватая за горло. Его пальцы не душат, но держат крепко, как клеймо.

Его дыхание обжигает мочку уха, заставляя кожу покрываться мурашками. Колени подгибаются, в животе — пожар.

Таир наклоняется ближе, и его голос хриплый, хищный, сорванный:

— Я делаю то, что ты сказала. Собираюсь доказать, что ты принадлежишь мне. Заявляю на тебя права, кис.

Глава 33

Будто сердце на миг остановилось, а потом грохнуло о рёбра, разгоняя кровь с диким стуком. Меня качает из стороны в сторону.

Таир вдавливает меня в себя — так крепко, что я почти сливаюсь с ним. Спина упирается в его грудь.

Каждое движение его дыхания я чувствую кожей. Мир рушится, всё вокруг исчезает. Есть только это: его запах, его сила, его хватка.

Пальцы мужчины сминают ткань моего платья на бедре. Так грубо, будто хочет сжать не ткань, а меня изнутри, в самом нутре.

Внутри всё дрожит. Вены сводит от напряжения. Тело — предатель. Оно трепещет под его руками. Там, где он касается, кожа горит.

Там, где он не касается, горит ещё сильнее — потому что жаждет.

Я не могу пошевелиться. Кажется, если сдвинусь хоть на миллиметр — рухну.

— Я тебе не вещь, — шепчу, сама слышу, как это слабо.

— Ошибаешься, — выдыхает он мне в ухо, и от этого выдоха по позвоночнику, звено за звеном, стекает жар. — Ты — моя. И сегодня ты слишком активно привлекала чужие взгляды.

Всё снаружи растворяется: музыка за дверью, смех, голоса — они становятся ватой. Реальность — здесь, в маленькой клетке уборной, где он держит меня, как редкую, упрямую птицу, что всё равно вернётся на ладонь.

Ладонь на горле чуть сжимается — не больно, а достаточно, чтобы мир опять сузился до его пальцев.

— Отпусти, — прошу и сама к нему прижимаюсь.

Я ненавижу эту логическую ошибку. Ненавижу своё тело за то, что оно честнее меня, и сразу — за то, что оно не врёт.

— Скажи «пожалуйста», — шепчет он, касаясь губами моей щеки.

По коже бегут электропомехи, как на старом телевизоре.

— Пожалуйста, — сдаюсь.

— Хорошая девочка, — его улыбка ощущается кожей. — Но я тебя всё равно отпущу только туда, когдасамзахочу.

Я играла. Я специально бросала искры. И теперь пожар — здесь.

— Ты ревнуешь, — бросаю дерзко, из последних сил.

— Я забираю своё, — поправляет он.

— Я не принадлежу тебе!

Его пальцы мгновенно зарываются в мои волосы. Я ахаю от неожиданности, от острого ощущения, будто кожу у корней прострелило током.

Таир резко дёргает мою голову назад, и затылок будто вспыхивает тысячами мелких искр.

Покалывания расходятся волной — от кожи головы к шее, по позвоночнику вниз, до самых коленей.

Мир качается.

Я ещё не успеваю вдохнуть, как он набрасывается. Его губы падают на мои с такой силой, что я захлёбываюсь в этом поцелуе.

Не нежность — жёсткая, безжалостная атака. Он терзает мои губы, сжимает их, будто хочет запомнить вкус, выцарапать изнутри каждую клетку.

Его рука в волосах держит меня, как якорь. Вторая сжимает бедро — так крепко, что ткань платья предательски рвётся.

Давление сильное, настойчивое, без права на бегство.

Его поцелуи — рваные, жадные, неистовые. Он врывается в меня, как шторм. Захватывает полностью.

Виски на его губах щиплет язык. Горьковато, терпко, с обжигающей сладостью.

Это вкус, от которого кружится голова, и я не понимаю, где граница между отвращением и жгучим влечением.

У меня всё обрывается внутри. Мысли — вниз, в бездну. Кожа пылает, будто я горю изнутри. Сердце молотит так, что я боюсь: он почувствует этот бешеный ритм через губы.

Я напоминаю себе, что должна злиться. Что должна ненавидеть его, толкнуть, укусить в ответ, сорваться с места.

Но каждая новая секунда под его напором ломает мои доводы. Всё тело вибрирует под его напором.

Я задыхаюсь, но продолжаю отвечать — рвано, несмело, с отчаянием. Его язык требует, вторгается, сметает мои слабые барьеры.

Я не могу остановить дрожь. Колени подкашиваются, и если бы не его хватка — я бы рухнула.

Он целует так, будто хочет стереть все мои слова. «Не принадлежу тебе» растворяется на губах, будто я никогда их не говорила.

Поцелуй длится вечность. Грубый, жадный, бесконечно властный. Он поглощает меня, оставляя только пепел и дрожь.

Каждая клетка реагирует, как натянутая струна: стоит коснуться — и по телу разлетается резкий, дрожащий аккорд.

Возбуждение скользит под кожей горячими токами, до самых кончиков пальцев. Я не могу его сдержать. Оно пульсирует, как бешеный мотор.

Пальцы Таира грубо задирают платье вверх. Холодный воздух обнажает ноги, и от этого контраста кожа покрывается мурашками.

Но в ту же секунду его ладонь сжимает моё бедро — крепко, до боли, до горячих отметин. Я охрипло выдыхаю.

Бедро горит под его хваткой, а вместе с ним вспыхивает и весь низ живота. Я не знаю, куда деть руки, всё смазывается.

— Моя, — рычит он прямо в поцелуй. Его голос вибрирует у меня во рту, и эта вибрация пронизывает до самых костей. — Ты принадлежишь мне, кис, пока я этого хочу. Если ты ещё не поняла — пора преподать тебе урок.

Дрожь прокатывается по телу, каждое слово царапает остриём возбуждения. В груди гудит эта болезненная, сладкая дрожь, что разрывает меня изнутри.

Край трусиков сдвигается под его пальцами. Я всхлипываю, выгибаясь, будто меня обдало огнём.

Мир рассыпается искрами. Возбуждение пульсирует в голове так сильно, что я почти не слышу звуки снаружи.

Его пальцы скользят по моему лону — горячо, настойчиво. Каждое движение будто выжигает мысли.

Всё неправильно. Всё слишком остро. Я должна оттолкнуть, но руки сами цепляются за него крепче.

Его пальцы скользят по моему лону — жёстко, быстро, агрессивно. Он не ищет нежности. Он берёт, как привык: резко, настойчиво, будто каждая клетка моего тела обязана признать его власть.

Я вздрагиваю от каждого движения, дыхание срывается, губы не могут сомкнуться — я задыхаюсь.

Возбуждение крепнет, разливается под кожей тяжёлым гулом. Всё тело тянется к нему, даже если я умоляю себя стоять на месте.

Я не хочу ему отвечать. Не должна! Он враг. Он унижает меня. Любая реакция на его ласку — поражение.

Я обязана держать линию защиты, пока не сломаюсь.

Но реальность — подлая штука. Она не слушает мои законы. Она подчиняется его пальцам.

И с каждым новым рывком, с каждой новой жёсткой лаской мой внутренний процесс рушится, как плохо построенный иск.

Таир ласкает сильнее. Жёстче. Я чувствую, как его тело давит на меня, прижимает.

Я прикрываю глаза. Возбуждение гудит во мне, как высоковольтные провода. Всё внутри накаляется, рвётся, будто кто-то тянет меня за тонкие струны изнутри.

Таир резко сдавливает мой клитор. Я вскрикиваю, не успев прикусить звук. Это как вспышка молнии: больно-сладко, ярко, невыносимо остро.

Меня выгибает, дыхание срывается, сердце колотится так, что кажется — вырвется через грудь. Возбуждение прорывает все заслоны, заполняет меня до краёв.

— Кажется, я нашёл твою кнопку управления, — хрипло и довольно произносит Таир.

В ответ на его слова внутри всё вспыхивает ещё сильнее. Возбуждение растёт, поднимается волнами, переплетается со злостью.

Я горю — и ненавижу его за то, что горю. Эта смесь разрывает меня изнутри, делает движения дёргаными, дыхание — сбивчивым.

Таир выпускает ладонь из моих волос. На секунду приходит облегчение — голова будто перестаёт висеть на ниточке боли.

Я выдыхаю, как будто из воды вынырнула. Но эта передышка длится миг.

Через секунду его пальцы смыкаются на моём подбородке. Крепко, резко, так что челюсть сводит. Я не могу отвернуться.

Его хватка держит меня так же властно, как секунду назад держала волосы.

Вторая рука не останавливается — грубая, настойчивая, со рваным ритмом, она изводит моё лоно.

— Глаза открой, — рычит Таир.

И я слушаюсь. Медленно, против воли, поднимаю ресницы. Передо мной зеркало. В нём — мы.

Таир напряжённый, словно сама ярость. Его взгляд — пылающий, чёрный, тяжёлый, будто способен прожечь дыру в отражении.

Его губы влажные, искусанные — мои же следы на нём. Скулы напряжены, шея жилами, вся фигура — сплошное давление.

А я… Краснеющая, потрёпанная, с лихорадочным блеском в глазах. На щеке алый след от его щетины. Платье задрано, волосы растрёпаны, дыхание вырывается толчками.

Я вижу себя — и не узнаю. Будто это не я. Будто это та женщина, которую он вытаскивает из меня силой.

В отражении видно каждую искру — от страха, от злости, от желания.

— Смотри, Валентина, ктотебя держит. Ктотебя берёт. Комуты принадлежишь.

И внутри всё рвётся пополам: между ненавистью и тем, как я жадно ловлю каждое его прикосновение.

Его пальцы усиливают давление. Я вздрагиваю так резко, что плечи ударяются о стену.

Возбуждение поднимается вспышками, как фейерверк под кожей: ярко, больно, оглушительно.

Каждое движение внутри меня рвёт новые крики, которые я глотаю, прикусывая губы до крови.

Таир крепко держит мой подбородок, словно железным обручем. Я не могу отвернуться. Его ладонь заставляет держать голову прямо, смотреть — и я вижу.

Задранное платье, свои обнажённые ноги, его руку между ними. Его пальцы движутся настойчиво, властно по моему лону.

Его кожа пачкается в моей смазке, которую мужчина размазывает по напухшим половым губкам.

От зрелища в зеркале меня охватывает новая волна жара. Я вижу, как он властвует надо мной, как использует моё тело, и от этого стыдливого ужаса возбуждение только крепнет.

Я судорожно выдыхаю, когда его пальцы находят особенно острое место, когда давление становится сильнее.

Меня выгибает, я хватаюсь за его руку на своём подбородке, но это не сопротивление — это отчаянная попытка удержаться.

Внутри всё стонет, разрывается, тянется к кульминации, которую я не хочу признавать.

Я откидываюсь назад, ищу опору и нахожу её в его груди. Она горячая, твёрдая, как стена, и мне кажется, что если он уберёт руки — я просто рухну.

Перед глазами всё плывёт. Зеркало двоится. Его дыхание обжигает моё лицо, щекочет висок, и от этого я теряю остатки контроля.

Волна накрывает так, что я готова закричать. Я вся горю. Я на грани.

— Ох… — срывается с губ стон против воли. — Я… Боже…

В зеркале я вижу его улыбку. Дьявольскую. Тёмную. Победную.

— Хочешь кончить? — усмехается он. — Тогда попроси. Признай, что принадлежишь мне.

Глава 34

У меня всё обрывается внутри. Эти слова ударяют, как хлыст. Я должна сказать «нет». Я обязана сопротивляться.

Внутри поднимается протест — острый, злой, полный отчаяния. Я адвокат самой себе: если признаю — проиграю.

Слова станут приговором, печатью, концом моих прав. Но тело… Тело предательски гудит. От его прикосновений мне так хорошо, что я задыхаюсь.

Внутри всё рвётся. Я хочу вырваться, закричать, ударить. И в то же время хочу сорваться в оргазм, который уже стучит в висках, горит внизу живота.

Эта борьба разрывает меня на куски. Я не выдерживаю. Всхлипываю, мотая головой, слёзы выступают на глазах.

С пересохших губ срывается жалобный звук.

— Ни за что… — выдавливаю, срывающимся голосом.

— Нет? — его злое оскаливание в зеркале. Глаза темнеют, на лице насмешка. — Как знаешь.

Он меняет угол, и я взвываю. Его палец давит на мою дырочку, выходит. Тело само обхватывает его так сильно, что я задыхаюсь от этой близости.

Но он не даёт мне сорваться: остальные пальцы едва касаются клитора. Не ласкают — дразнят. Намёками, поверхностно, слишком мало.

Достаточно, чтобы довести меня до безумия, но не дать разрядки.

Оргазм накатывает, готов рвануть — и тут же срывается, обрывается на самом краю.

Я хнычу от невыносимой муки. Внутри всё выкручивает, нервы горят, каждая клетка вопит от незавершённости.

Это хуже пытки. Внутри ломает, выворачивает, разрывает на куски. Я готова умолять, но гордость душит.

Я не могу сказать ему этих слов. Не могу признать.

Дыхание сбивается в истеричные рывки. Меня трясёт. Всё тело ходит ходуном, будто его пальцы подключены к моим нервам напрямую.

Я упираюсь сильнее в Таира, ищу опору, и в тот же миг чувствую — во мне вжимается стояк. Он такой твёрдый, что дыхание срывается хрипом.

Член Таира давит в меня, прожигает сквозь ткань, и от этого внутри всё сжимается в узел.

Таир рычит низко, грудью, вибрацией отдаётся в мою спину. Это рычание делает меня ещё слабее — как будто зверь пометил добычу и теперь добивает.

— Посмотри, бля, — его голос злой, с усмешкой. — Как извиваешься на моих пальцах.

Я сжимаю глаза, не хочу смотреть. Но дрожь выдаёт меня. Я вся содрогаюсь у него на руке, каждая новая волна выгибает меня сильнее.

Его палец движется во мне настойчиво, а я извиваюсь, предательски подстраиваясь под ритм. Внутри всё сжимается, готово сорваться.

Когда я, наконец, открываю глаза, зеркало бьёт по мне правдой. Его рука между моих бёдер движется безжалостно, и я вижу, как это выглядит со стороны.

Порочно. Развратно. Слишком откровенно. И это заводит ещё сильнее. Я смотрю и не могу оторваться, будто под гипнозом.

Я на грани. Возбуждение острое, жгучее, оно уже обрушивается на меня, и я готова сорваться в пропасть.

Я чувствую, что вот-вот кончу — так близко, что даже больно. Но понимаю: он не позволит.

Он будет издеваться, доводить и срывать. Он играет моим телом, как хищник с жертвой.

Я хочу — и ненавижу. Я тянусь — и боюсь. Это сводит с ума.

Я снова трусь попкой о его твёрдость. Сама. От отчаяния, от жгучей потребности.

И этот контакт — как искра в бензобак. Меня бросает в жар, я глотаю воздух ртом, будто его мало.

Таир рычит громче, грудью и горлом, и этот звук словно разрывает воздух вокруг нас.

Я чувствую, как его тело отвечает мне, как он весь в напряжении. Его стон — низкий, хриплый, сорванный — бьёт прямо в уши.

В груди разливается не только огонь желания. Там рождается ещё кое-что — дерзкая, безумная идея.

Я упираюсь ладонью в его бедро, ищу опору, чтобы хоть немного отодвинуться, набрать воздуха.

Колени подгибаются, а Таир снова находит мой клитор и ласкает жёстче, грубее. Я давлюсь жалким всхлипом.

Всё внутри тянется к этой вспышке, каждая клетка горит, пульсирует. Это невыносимо сладкая пытка, от которой я дрожу, будто в лихорадке.

Но я не позволяю себе отвлечься. Сосредоточенно, с отчаянной решимостью, скольжу ладонью по его бедру.

Чувствую под пальцами напряжённые мышцы, жар ткани. И медленно нахожу его пах. Накрываю ладонью стояк. Сжимаю, обхватывая пальцами.

Он такой твёрдый, что у меня самой перехватывает дыхание. Я сжимаю сильнее, и в этот миг чувствую, как член дёргается в моей ладони.

Тело мужчины реагирует. Резко, жадно. Придаёт владельца так же, как и моё — меня.

Таир шипит, прикрывает глаза, голова откидывается назад. Его лицо становится ещё жёстче, скулы вырезаются тенью, губы разжимаются в сдавленном стоне.

Мысли мечутся, как вспугнутые воробьи, я хватаюсь за одну, за другую, и все рассыпаются.

Растерянность накрывает, в груди — пустота и жар одновременно. Я то хочу закричать от злости, то зажаться в угол и сделать вид, что меня нет.

Эмоции скачут, как маятник.

Тепло салона убаюкивает. Воздух тяжёлый, согревающий, музыка тихо льётся фоном.

Машина плавно покачивается, и это действует на меня хуже снотворного. После такого эмоционального взрыва я чувствую себя опустошённой.

Сил нет. Тело гудит, но в голове уже только вязкая вата. Веки тяжелеют, дыхание ровнее, и я не замечаю, как проваливаюсь.

Я засыпаю на жёстком сиденье машины. А просыпаюсь — в мягкой кровати.

Глаза распахиваются, и сердце ухает вниз. Комнату я узнаю сразу. Спальня в доме Таира. Его спальня.

Мы вернулись?!

Я подскакиваю на постели. Всё внутри сжимается, сердце колотится до боли.

Смятение обрушивается лавиной. Что это значит? Зачем он оставил меня здесь? Почему снова в эту спальню?

Я подскакиваю на кровати, оглядываюсь по сторонам, будто ищу выход, которого нет.

Первым делом одёргиваю своё платье — мятую тряпку, в которой вчера ещё стояла на празднике.

Я чувствую себя так, словно на мне не смятое платье, а карта позора.

Руки дрожат, приглаживаю волосы, и тут же стону. Пальцы нащупывают на затылке колтун, настоящий клубок. Боже!

Раздаётся стук в дверь. Ровный. Чуть громче с каждым ударом. Ох. Наверное, именно он меня и разбудил.

— Секундочку! — вскрикиваю в панике.

Боже, я ведь выгляжу ужасно. Даже зеркало не нужно. Я чувствую, как каждая секунда вчерашнего вписана в мою кожу.

Наша страсть теперь отпечаток на мне, будто чужая подпись на документе, который я даже не читала.

И стереть невозможно.

Я подскакиваю к двери, открываю её чуть-чуть, выглядываю одним глазом. На пороге стоит один из амбалов Исмаилова.

— Завтрак, — чеканит он. — Вас ждут внизу.

— Ага… — сглатываю, а потом в голове всплывают слова Таира: «Нужно просить». — Мне нужна одежда. И… Различные принадлежности. Расчёска хотя бы. Принесите.

Морщусь. Просьба у меня выходит как судебное постановление. Ничего не могу поделать — привычка.

Но и что теперь? Пусть знают. Мне нельзя давать власть в руки — потому что я превращусь в ту самую злую королеву из сказочек.

Усядусь на трон и буду наслаждаться влиянием.

— Вещи в шкафу, — кивает охранник. — В ванной есть всё базовое. Если понадобится ещё что-то…

— А. О, — сглатываю, едва успевая сообразить. — Хорошо, я посмотрю.

— Таир сказал…

— Ага-ага. Пойду на завтрак, когда буду готова.

И захлопываю дверь прямо перед носом у растерянного амбала. Всё внутри переворачивается.

Я не готова к встрече с Таиром. Как можно быть готовой после того, что произошло? Мы же должны это обсуждать, да?

А если он не собирается? Если просто сделает вид, что ничего не было? Или хуже — решит повторить?

Я спешу в ванную, которую раньше тут не замечала. Просторная, строгая, в тёмных плитках, подсвеченных золотистой линией.

Всё минималистично, стильно и слишком по-мужски.

Но именно в этой мужской строгости особенно бросается в глаза то, что я замечаю дальше.

На полочке в душе стоят баночки. Девичьи. Не шампунь два-в-одном, а целый арсенал: кондиционер, маска, гель с нежным ароматом, лосьон.

Разные, с этикетками, явно выбранные не наугад. Для меня? Это купили специально?

Внутри что-то ворочается. Грудь сжимает, дыхание сбивается. От этой мелочи становится приятно.

Тепло разливается, будто он действительно позаботился.

Таир, который вчера рвал на мне платье, сегодня позаботился, чтобы у меня был шампунь?

Это невозможно. И именно поэтому так странно приятно.

Я встряхиваю головой, отгоняя эти мысли. Нельзя. Никакой благодарности. Никакой слабости.

Я стягиваю с себя платье, бросаю его на пол и включаю горячую воду.

Пусть всё смоет. Пусть уберёт с кожи вчерашнее.

Поток воды обрушивается на плечи и голову, и я впервые за последние часы выдыхаю.

Кожа горит, но это уже приятный жар, не тот, что оставили его руки.

Струи стекают по телу, уносят с собой остатки паники, следы его прикосновений, моё собственное смятение.

Закрываю глаза, подставляю лицо под воду. Кажется, что если продержаться так ещё минуту, сомнения растворятся в паре.

Но мысли всё равно жгут: образ его взгляда, его слова, его прикосновения.

Я тру кожу до красноты, но изнутри не очистишься.

Тело расслабляется, дыхание становится ровнее. На секунду появляется иллюзия спокойствия. Будто жизнь можно собрать заново, как мыльные пузыри в ладонь.

Я выбираюсь из душа. Намеренно прохожу мимо огромного зеркала, не задерживая взгляд.

Не могу. После того, что устроил Таир, я вряд ли вообще смогу нормально смотреть на себя.

Отражение выдаст правду: дрожащую, слабую, ту, что кричала его имя. Я не готова к этой встрече с самой собой.

Открываю шкаф — и замираю. Там целый набор одежды. Всё новое, с бирками.

Многое явно покупали в спешке, наугад, но выбор широкий. Я вытаскиваю белый домашний костюм.

Простая мягкая ткань. Кашемир обволакивает кожу, греет, успокаивает. Я вдыхаю запах новизны, и внутри становится легче.

Стук в дверь. Ровный, требовательный. Я вздрагиваю, кашемир перестаёт греть.

— Чёрт…

Шепчу, прижимая руки к груди. Мне явно не дадут здесь отсидеться и спрятаться.

Придётся выйти. И встретиться лицом к лицу с моим кошмаром.

Я иду по коридору, и волнение роится под кожей, как осиный улей. Каждый шаг отдаётся гулом в висках.

Ладони влажные, сердце то ускоряется, то срывается. Хочется сбежать обратно в комнату, закутаться в одеяло и не выходить.

Но ноги несут вперёд, уже поздно поворачивать.

Захожу в гостиную, подмечая уже знакомые детали. Всё тот же огромный стол на двадцать персон.

И снова — наши тарелки стоят на разных концах. Как нож под рёбра.

Словно между нами километры, и он сам эти километры прокладывает специально. Внутри ёкает. Неприятно, остро.

Как будто меня без слов поставили на место.

Таир сидит во главе. Неспешно завтракает, терзая несчастную яичницу ножом так.

Он собранный, холодный, спокойный. Ни один мускул не дрогнул. И от этого ещё сильнее колотит: вечером он сжимал меня, а сейчас — ледяная стена.

Его волосы аккуратно уложены, рубашка сидит идеально, взгляд сосредоточен на тарелке.

Я шумно вдыхаю. Горло обжигает, грудь сжимается. Он даже не удосуживается бросить короткий взгляд! Как будто меня нет.

Как будто вчера ничего не случилось. И это обижает сильнее, чем если бы он снова оскорбил.

Тревога вьётся в животе змейкой: а вдруг для него это действительно ничего не значит? А вдруг я для него — пустое место?

Я встряхиваю головой. Ну и прекрасно! Хочет играть в ледяного короля? Отлично. Я тоже умею игнорировать.

Я гордо выпрямляю спину и иду к своему месту. Медленно шагаю, не спеша, словно скольжу по паркету. Плыву, как королева, уверенная в своей короне.

Прохожу мимо него. Даже не удостаиваю взглядом. О, это сложно.

Под кожей горит так, что хочется обернуться. Каждая клетка тянется глазами к нему, но я держусь.

Огонь врезается прямо между лопаток. Он смотрит. Я чувствую это. Его взгляд прожигает насквозь, скользит по телу, как раскалённый металл.

От него хочется свернуться, но я, наоборот, выпрямляюсь сильнее. Сердце колотится до боли, кровь звенит в ушах.

Главное теперь — не запнуться. Не опозориться.

Но до своего места я добираюсь без эксцессов. И сажусь, стараясь не выдохнуть слишком громко.

С преувеличенным интересом утыкаюсь в стол. Изучаю, что накрыто: свежая выпечка, золотистые булочки, круассаны, джем в маленьких баночках, тарелка с фруктами, сырная нарезка.

Всё идеально, как на рекламной картинке. Я делаю вид, что ничего интереснее в мире не существует.

Но взгляд всё же предательски скользит в сторону мужчины.

— О, доброе утро, — произношу максимально безразлично.

Он лишь кивает в ответ. Кивает! Вот же гад! В груди всё сжимается, кровь бросается к лицу.

Я готова швырнуть в него этим круассаном. Такое чувство, что я — пустое место.

Да будь я хоть стеной, он и тогда отнёсся бы ко мне внимательнее!

Обиды во мне столько, что её можно было бы подавать к столу вместо десерта.

— Хорошо празднование прошло? — уточняю спокойно, будто вопрос пустяк.

Внутри же сердце гремит так, что его стук, кажется, слышен по всему залу.

Я понимаю: ступаю по зыбкой тропе. Ещё миг — и всё сорвётся в пропасть. Неверный шаг — и мы начнём обсуждать то, что случилось в уборной.

А мне этого одновременно и хочется, и страшно до дрожи. Как будто сама тянусь в огонь и отдёргиваю руку.

— Да, — сухо отвечает Таир, отпивая кофе. — Мы с Эмином обсудили много полезного.

— Неужели? А Дина с вами не была?

— Зачем ей?

И тут на его лице мелькает что-то. Тень удивления. Чуть приподнятая бровь, едва заметный сдвиг в глазах.

Мгновение — и маска возвращается. Снова камень.

— Почему о Дине спрашиваешь? — уточняет он.

Я вспыхиваю внутри, будто зажгли спичку прямо под рёбрами.

Да потому что я ревнивая идиотка!

— Да просто, — нервно дёргаю плечом, отводя взгляд. — Мы с ней хорошо сдружились. Такая тяжёлая судьба… Ты знал, что Эмин украл её со свадьбы?

— Да, — коротко, будто это не стоит обсуждения.

— И представляешь! Там был какой-то ужасный жених! Имени она не называла, но всё равно… Столько плохого ей сделал…

— Не забивай себе голову лишним. Её неудавшийся жених давно в земле.

Я внутри сдуваюсь. Ох… Облегчение накатывает волной. Плечи, словно до этого стянутые железными обручами, расслабляются.

Я даже не сразу замечаю, как выдыхаю — длинно, с тихим шорохом. Значит, не он.

Не Таир был женихом Дины.

Глупая я. Накрутила сама себя до дрожи, и ради чего? Логика твердила это сразу, но мной управляли эмоции.

Становится легче. В груди вместо колючего клубка — тёплый воздух.

— Эмин узнал несколько мест, где бывал Сивый, — Таир переводит тему. — Нужно будет их проверить.

— Конечно, — киваю слишком часто, будто марионетка. — Без проблем. Я ещё книгу читаю его и…

— Та есть что-то интересное?

— Нет, но…

— Значит пустая трата времени. А я достаточно уже времени потратил не туда.

Укол. Резкий, под рёбра. Я замираю. Становится неприятно, будто ледяной нож вошёл прямо в грудь.

Он же не о нас? Не о том, что было в уборной? Или именно об этом?

Слова крутятся в голове, а сердце всё сжимается сильнее.

Мне тяжело глотать, горло сухое. Обидно до слёз, но я держусь. Его безразличие режет сильнее, чем ревность или злость.

Вчера он был огнём, бурей, сводил меня с ума. А сейчас — холодный приговор.

Я будто снова лишняя за этим длинным столом. Ненужная. И это ощущение невыносимо.

— Значит, поеду туда, — сглатываю, стараясь звучать спокойно. — Когда?

— Позже. Эмин так же даст своего проверенного человека, который займётся данными со складами.

— Мгм. Отлично. Так… Ладно. Серьёзно?! Мы ни словом не обмолвимся о том, как ты меня… Лапал?!

Я делаю вид, что всё в порядке, но внутри меня будто рвёт изнутри. Слова сами выстреливают, я не успеваю их удержать.

Меня распирает. Любопытство, злость, желание услышать хоть что-то. Объяснение. Намёк.

Я задыхаюсь от этих мыслей. Внутри всё клокочет, будто я кипящий чайник. И вот-вот взорвусь.

Я не могу просто сидеть и делать вид, что мы обсуждаем дела. Хочу докопаться. Хочу услышать его версию. Хочу знать, что это значило!

Таир поднимает взгляд. Смиряет меня этим тяжёлым, давящим взглядом, от которого мурашки бегут по коже.

— А надо? — хмыкает он.

Мир рушится. Я будто сжимаюсь в точку. В одно мгновение превращаюсь в глупую девчонку, которая открыла рот не там и не тогда.

Его безразличие давит сильнее, чем ярость. Словно я и правда пустое место.

Больно. Горечь поднимается к горлу, глаза щиплет. Я сглатываю, разглаживаю салфетку на коленях, лишь бы не выдать дрожь в пальцах.

— А знаешь, я даже рада, что мы это не обсуждаем, — чеканю, не позволяя губам дрожать. — Лучше не говорить об этом.

— Рад, что мы в этом сошлись, — соглашается Таир.

— То есть… Конечно, было бы это феерично — можно было бы обсудить. А так… Было просто «сносно». Не стоит лишних слов.

Глава 36

Внутри всё сладко вспыхивает. Ух. Как хорошо! Словно я швырнула ему это «сносно» прямо в лицо.

На душе становится легче, будто вытащила занозу. Даже дыхание выравнивается.

Я ловлю момент — и впитываю реакцию мужчины. Каждое движение, каждый вздох. Хочу увидеть, как хотя бы на миг его идеальная маска треснет.

Время словно растягивается, замедляется, как тугая резинка. Я успеваю заметить всё.

Как рука мужчины застывает в воздухе, сжимая нож, прекращая терзать завтрак.

Как правая бровь медленно ползёт вверх, губы дёргаются в недовольном оскале.

Как лицо становится жёстче, скула играет, будто там сталь под кожей.

Таир поднимает на меня глаза. Не просто смотрит — стреляет. Прожигает. Я сглатываю, горло пересыхает, но держусь.

Держусь, чтобы не поддаться вперёд. Не рассмотреть ближе то, что скрыто за его зрачками. Какие эмоции в его глазах.

Таир смотрит прямо на меня. Ни моргания, ни движения — только взгляд.

Тишина такая плотная, что кажется, будто воздух застыл. Даже часы звучат громче, чем дыхание.

Тик-так. Тик-так.

Каждый щелчок стрелки врезается в виски, отбивая ритм моего собственного сердца.

Я будто в капсуле тишины. В ней невозможно спрятаться — каждое движение громом отдаётся.

Я даже дышать не смогу нормально — боюсь, что рваный вдох заглушит ответ Таира. Или, наоборот, вызовет его раньше чем нужно.

Ожидание тянется, вязкое, томительное. Как будто мы оба зависли между вдохом и выдохом.

Я смотрю на мужчину, а в голове уже пульсируют варианты, как он отреагирует.

Например…

Ух, взорвётся и покажет, как бывает не «сносно». Наглядно покажет, что я врушка?

Я ведь дёрнула его за эмоции сильно. Он сейчас отреагирует, да?

Боже, что со мной не так? Даже когда меня вот-вот испепелят взглядом, я умудряюсь этим наслаждаться.

Тик-так.

Тик-так.

От одной мысли, как он может отреагировать, по коже пробегают мурашки. Невидимые, острые, будто электрические.

Внутри жарко, кровь гудит под кожей.

Я вспоминаю его вчерашние касания, и в животе всё сладостно сжимается.

Тик…

— Хм, — тянет Таир. — Услышал тебя. Отлично.

Так.

— О-отлично? — запинаюсь, язык как в вате.

— Да. Как я и сказал, у меня нет времени обсуждать подобную ерунду. А тем более повторять. Отлично, что с этим мы решили. Заканчивай с завтраком, Валентина. У нас дела.

Таир поднимается из-за стола. Без лишнего жеста, без взгляда. Просто разворачивается и уходит. Даже не оборачивается!

Я остаюсь сидеть, растерянно смотрю ему вслед. То есть… Что? Ерунду?

Он только что назвал всё это — нас, нашу близость, меня — ерундой?!

Голова гудит. Меня колотит изнутри. Ну хотя бы! Хоть как-то отреагировал бы!

Хотя бы взглядом. Хотя бы… Не знаю… Уронил вилку от неожиданности!

А он — ерунда!

Меня трясёт. Это не просто обида — зуд под кожей, который невозможно почесать.

Ну прижал бы к стене, напомнил, кто здесь альфа, показал, что «не феерично» он не умеет!

Хотя бы для галочки, для статистики, чтоб карма выровнялась!

Я с ненавистью смотрю на булочки перед собой. Весь аппетит куда-то испарился.

А виной всему — ледяной великан, который только что назвал нашу ночь «ерундой».

До чего же ужасный человек.

Негодование растёт, как волна: сначала покалывает в животе, затем разливается по груди, потом жар переходит в горло.

Я резко бросаю вилку на тарелку, та звенит, ударяя по барабанным перепонкам противным звуком.

И в ту же секунду в столовую заглядывает девушка — та самая, что когда-то подавала уже завтрак.

Она внимательно, почти робко осматривает помещение и тихо спрашивает:

— Всё хорошо? Если вам что‑то нужно…

Мне нужно, чтобы один мудак стал нормальным человеком!

— Нет, — стараюсь звучать спокойно. — Всё прекрасно. Эм… А как вас зовут?

— Марта. Если что — я всегда к вашим услугам. В любое время.

— Ну, не в любое же…

— Я живу в крыле для работников. Поэтому — в любое. Если что, в комнатах есть кнопки для вызова, и я услышу…

Бедняжка. Это ужасно! Постоянно наготове, без права на собственный распорядок.

Исмаилов — тиран, какого поискать.

Как он умудрился превратить людей в механизм, который всегда должен быть включён?

— Кнопки? — переспрашиваю я, потому что в голове уже зреет целый план. — Кнопки для вызова, говоришь? Боюсь, мне их не показали, Марта… А может, проведёшь мне экскурсию по дому? Покажешь, где эти кнопки прячутся?

И посмотрим, что из найденного в этой крепости, я смогу использовать для своей выгоды.

Марта оказывается удивительно приятной. Без этой вечной каменной строгости, без показного холода.

Просто нормальный человек — редкость в доме Исмаилова.

Мы идём по длинным коридорам, и она рассказывает о доме — спокойно, с какой-то доброжелательной лёгкостью, будто действительно хочет, чтобы мне тут было комфортно.

Я слушаю, киваю, делаю вид, что интересуюсь архитектурой, а сама запоминаю. Каждый поворот. Каждую дверь. Где выходы, где лестницы, где камеры.

Мозг щёлкает, как фотоаппарат — щёлк, щёлк, щёлк.

Не дай бог пригодится, но лучше знать, чем потом лупить головой в стену, стараясь выбраться.

Да и приятно общаться с кем-то адекватным. Не с этим ледяным чудовищем и не с его амбалами, которые при виде меня либо отворачиваются, либо стоят, будто на похоронах.

С Мартой всё по‑другому. Вежливая, спокойная, человеческая. И я впервые за утро чувствую, как плечи чуть расслабляются.

Удивительно, как много значит просто поговорить с тем, кто не орёт, не давит, не считает, что твоя жизнь — это приложение к его.

— Это крыло для гостей, — сообщает девушка.

— Интересно, часто ли у Таира вообще бывают гости? — уточняю. — Хотя сомневаюсь.

— Мне не пристало обсуждать подобное.

— Да я просто как его невеста интересуюсь. Чтобы понимать, как часто ожидать гостей. Как хозяйке, знаешь ли.

— А. Ну… Нет, не часто. Иногда только брат его заезжает. Но в основном господин Исмаилов здесь бывает один.

— Брат?

Слово будто падает в живот камнем. Давит, царапая, заставляя сконцентрироваться.

Таир вовсе ничего не рассказывал про брата. Один раз мельком сказал, что у того «проблемы», и всё.

Я чувствую, как сердце стучит быстрее. Словно открылась ещё одна дверь — не физическая, а та, что ведёт внутрь него.

Внутрь человека, который ни разу не позволил себя по-настоящему рассмотреть.

Я прикусываю губу. Это не просто любопытство — это какая‑то навязчивая, почти физическая потребность докопаться.

Хочется знать, кто такой Таир на самом деле, откуда, что у него за брат. Узнать, почему Исмаилов стал таким.

Интерес растёт, как пламя. Разгорается под рёбрами, пока я делаю вид, что просто иду рядом с Мартой.

Сердце гремит, в голове зудит — нужно узнать. Не ради сплетен. Просто потому, что мне это важно.

Боже, насколько важно — аж противно.

Таир ничего не расскажет, это ясно. Чертов сноб. Холодный, молчаливый, как статуя из гранита, у которой эмоции заменили на протокол молчания.

А у меня теперь зуд под кожей, как у юриста, который чувствует, что в деле есть зацепка.

Я сама себе твержу, что всё это исключительно из прагматизма. Мол, любая информация может пригодиться.

Ведь на юрфаке нас учили — нет лишних деталей. Даже то, что кажется случайной ремаркой, может стать уликой, если правильно преподнести на заседании.

— Брат, конечно, — произношу я с лёгкостью, притворяясь изо всех сил. — Боже, я постоянно забываю его имя… Как же его зовут…

Щёлкаю пальцами, делаю вид, что вспоминаю. Играю невинность, словно просто рассеянная невеста, у которой голова забита нарядами и планами.

Краешком глаза смотрю на Марту. Она, как и положено персоналу, безупречна.

Движется плавно, размеренно, ни одного лишнего шага. Спина прямая, плечи чуть расправлены — будто в ней встроен внутренний метроном, задающий идеальный ритм.

— Блин, — притворно стону я, театрально закатывая глаза. — Не могу вспомнить. А переспрашивать будет так ужасно… Марта, подскажи, пожалуйста.

— Я не знаю, — отвечает она тихо, чуть тушуясь, словно боится сказать что-то лишнее. — Я не присутствую во время их разговоров. Да и обращаться к господину Варису по имени — не в моей компетенции.

Я перестаю слышать. Всё вокруг будто смазывается, звуки растворяются, и я просто замираю посреди коридора, как пригвождённая. Сердце сбивается с ритма. В ушах звенит.

Господин… Варис?

У меня мгновенно пересыхает во рту. В голове щёлкает, потом начинает трещать, будто кто-то ломает старые шестерёнки.

Варис. Тот самый Варис. Варвар. Муж моей сестры. Муж Варвары!

Я даже дышать забываю. Как будто весь кислород вышибли из воздуха. Ноги становятся ватными, руки леденеют.

Это не может быть правдой. Просто совпадение, да?

Ну должно же быть много Варисов на свете! Хотя… Нет. Не в этом мире, где каждый шаг, каждая встреча — какая-то издевательская случайность.

Марта что-то говорит — вежливо, ровно, как будто ничего не произошло. Но я не слышу. Слова пролетают мимо, будто через стекло.

Мой мозг срывается с катушек. Всё крутится, как сломанная карусель.

Варис — брат Таира?!

Варис, который Варвар! Который муж моей сестры! Они братья?! Да как вообще это возможно?!

Я хватаюсь за стену, чтобы не пошатнуться. Всё внутри скрипит, не сходится, не складывается. Картина расползается, как мокрая бумага.

Таир знал, что Варис — муж моей сестры. Что мы связаны. Что всё это важно! И молчал.

Просто молчал, будто это ничего не значит. Как будто он имеет право решать, что мне нужно знать, а что нет.

Я чувствую, как кровь стучит в висках. Руки сжимаются в кулаки. Воздух дрожит от злости.

Ярость поднимается изнутри, как расплавленный металл. Медленно, но неотвратимо. В висках стучит, пульсирует, будто кто-то натянул внутри артерии струнами.

Меня трясёт. Хочется орать, ломать, крушить. Хоть что-то, чтобы дать выход этому безумию. Потому что, если оставить всё внутри, я взорвусь. Просто распадусь на атомы.

Боже! Когда я угрожала Таиру Варваром, этим самым Варваром — он даже бровью не повёл!

Стоял, слушал, холодный, как чёртов айсберг, и ничего не сказал!

Я ощущаю, как меня трясёт от унижения. От того, насколько глупо себя чувствую. Дурой. Слепой. Игрушкой в его руках.

— Господин Варис, да? — цежу сквозь зубы. Голос искрит, будто по проводам пустили ток.

— Да, — тихо кивает Марта, явно настороженная. — Я что-то не так сказала?

— Нет. Нет, всё отлично. Я просто… Вспомнила, что мне срочно нужно поговорить с господином Исмаиловым. Прям очень. Есть убийственно важные вещи, которые я хочу ему втолковать.

— Его кабинет на первом этаже, направо по коридору. Хотите, я провожу вас?

— Нет. Найду.

О, поверь, найду.

Я срываюсь с места, даже недослушав слова девушки. Злость под кожей пульсирует, как ток. Кожу стягивает, мышцы будто под напряжением.

Я иду быстро, почти бегом. Гнев — лучший ориентир, навигатор, внутренний GPS, который ведёт точно к цели.

Внутри гремит ярость, такая концентрированная, что кажется — воздух шипит.

Он обманул меня. Чертов Исмаилов.

Я могла обратиться к Варису, он бы помог. Ради жены — Варис бы помог мне! Тем более, раз это были бы разборки не разных кланов, а между братьями!

Но Таир, холодный и расчётливый, сманипулировал, вывернул всё так, что я даже не поняла, в какой момент сдалась.

Я уже почти у двери, когда изнутри раздаётся резкий, звериный рык:

— Сука! — рявкает Таир. — Блядь!

Я вздрагиваю, останавливаюсь. Из-за двери слышится грохот — будто что-то падает. Мощный, тяжёлый звук.

Сквозь щель слышно, как Таир яростно выдыхает, а потом снова что-то швыряет. Что-то металлическое звякает о стену.

Я прижимаюсь к косяку, стараясь не дышать. Волны его злости буквально вибрируют в воздухе, доходят до меня через дерево двери.

Пульсирует напряжением, электричеством. Даже сквозь преграду чувствуется, как он кипит.

У меня по коже бегут мурашки. Это не страх — это чистая химия, смесь адреналина, злости и чего-то, что я не хочу называть.

Отлично.

Он злой. Я злая. Мы оба готовы взорваться.

Самое время поговорить.

Глава 37

Я стою перед дверью, сжимаю кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Внутри всё кипит — кровь будто кипяток, злость разливается по венам, раздувая грудь.

Меня трясёт. От адреналина. От этого дикого, рвущего изнутри желания вывалить всё ему в лицо.

Я толкаю дверь. Резко, почти с хрустом. Она ударяется о стену, а я врываюсь в кабинет.

Таир стоит посреди комнаты, сжимая в руке стакан. Лёд внутри стукнулся о стекло, когда его пальцы сжались сильнее.

Глаза тёмные, налитые злостью, губы сжаты в тонкую линию. На столе перевёрнуты бумаги, пепельница расколота пополам.

Гул напряжения стоит в воздухе, как после выстрела.

Таир весь — напряжённая сила. Плечи вздрагивают от сдерживаемого яростного дыхания. Челюсть ходит, будто он готов сорваться на любого, кто скажет хоть слово.

И всё это злое электричество, которое от него исходит, ударяет в меня. Прямо в грудь.

Меня обдаёт волной жара, и я ловлю себя на том, что чувствую его злость кожей. Она почти живая.

Меня колотит. Пальцы дрожат, дыхание сбивается, внутри гремит. Хочется кричать, ломать, орать, чтобы хоть немного стало легче.

— Выйди, — чеканит он. — Я тебя не звал.

Я замираю. И на секунду — всего на секунду — мне кажется, что всё во мне рвётся в клочья.

Не звал?

Эти два слова ударяют сильнее, чем крик. Сильнее, чем если бы он разбил этот чёртов стакан мне о голову.

Я чувствую, как внутри что-то вспыхивает — ещё жарче. Злость разрастается огнем, будто подлили бензин.

— О, да? — скалюсь, чувствуя, как внутри закипает кровь. — Ну, мне плевать. Мы поговорим.

— Закрой дверь, Валентина, — рявкает Таир. — С той стороны.

— Конечно!

Разворачиваюсь и с силой хлопаю дверью. Хлопок такой, что стекло в окнах дрожит.

Вкладываю в него всё: обиду, злость, отчаяние. Всё, что накопилось. Воздух дрожит от напряжения, а я едва дышу.

Огнём горят щёки, ладони потеют. В груди всё сжимается, будто кто-то держит меня за сердце и выкручивает.

Хочется швырнуть в него всё что под руку попадётся.

— Ой, — произношу я, поворачиваясь обратно. — Тупая я, не с той стороны закрыла. Переживёшь.

Он вскидывает на меня взгляд. Ледяной. Опасный. Глаза тёмные, сверкают.

— Ты сейчас нарываешься, — цедит Таир. — Хочешь проблем?

— Ой, нет, — выплёвываю, чувствуя, как голос дрожит от злости. — Хочу, чтобы ты всё-таки позвал сюда Варвара. То есть Вариса. То есть… Мудак ты такой, твоего брата!

Меня клокочет, трясёт. Грудь сжимается, дыхание рваное. Кажется, я сейчас лопну от злости.

На лице Таира — удивление. На миг он теряет контроль над своим лицом. А потом снова эта маска, каменная, непроницаемая.

И именно это бесит меня ещё сильнее.

Какого чёрта он может выглядеть спокойно?! Почему я — взорванная, горящая, а он — ледяной?!

И всё, чего я хочу в этот момент — чтобы этот лёд, наконец, треснул.

Я кружусь, хватая со стола ближайшее, что попадает под руку — вазу. Холодное стекло бьётся о пальцы, тяжёлое, неуклюжее, но злость сильнее.

Я поднимаю её и со всего размаху бросаю. Ваза летит дугой, но до стены не долетает — падает на пол, с глухим треском разбивается.

Осколки разлетаются в стороны, словно мои мысли — хаотично, остро, больно.

Каждый блестящий кусок — это часть меня. Раздроблённая злость. Разбитое доверие. Глухой звук падения отзывается эхом в груди.

И вдруг во мне вспыхивает странное, мрачное удовольствие. Да, мне нравится бить. Нравится разрушать.

Хочется, чтобы что-то треснуло, кроме меня. Желательно — лицо Таира. Но и так сойдёт.

— Завязывай, нахуй! — рявкает Таир, резко поворачиваясь. — Охуела?!

— Да! — рявкаю в ответ, не чувствуя уже ничего, кроме жара в венах. — От того, что ты мне соврал! Ты не сказал, что он твой брат! Ты ничего не говоришь, ничего не рассказываешь! Я тебе не кукла, которую выставляют по желанию!

— Когда решаю я — кукла.

— Ну значит, из фильмов ужасов!

Я шиплю, хватая статуэтку с тумбы. Бросаю. Она летит по воздуху, красиво, почти в замедленной съёмке.

Таир успевает отклониться, и статуэтка пролетает в сантиметре от его плеча, разбиваясь об стену позади него.

Мне нужно остановиться. Я понимаю это умом. Но не могу. Меня рвёт изнутри.

Злость бьёт током по коже, пульсирует в висках, дрожит в кончиках пальцев. Всё внутри вибрирует от напряжения. Я вот-вот взорвусь.

Дело даже не в том, что Таир соврал о родстве с Варваром. Плевать. Нет, он манипулировал мной! Столько раз!

Решал, приказывал, обманывал! Он разыгрывал всё так, чтобы я подчинялась. В то время, как я пыталась выстроить нормальные отношения.

Ублюдок!

Я бросаюсь в сторону мини-бара. Рай для бросков!

Полки заставлены бутылками, бокалами, графинами — настоящий арсенал для человека, у которого сорвало крышу.

Вот где должна проводиться терапия гнева! Не в спортзале, не у психолога, а вот — среди стекла и алкоголя.

Меня трясёт от напряжения. Кровь кипит, дыхание обжигает. Всё внутри сжато до предела, будто каждая клетка готова рвануть.

Я хватаю стакан. Гладкое стекло холодит пальцы. Секунда — и он летит в стену.

— Ты выдернул меня из жизни! — кричу я, голос срывается. — Лишил меня всего! Общения, учёбы, хобби!

На каждое слово — новый бросок. Стекло звенит, как музыка злости.

Комната наполняется звоном, треском, эхом. Воздух вибрирует, пахнет спиртом и дымом.

Свет от лампы отражается в осколках, будто в зале вспыхивают молнии.

Я дышу часто, губы дрожат. Сердце гремит. Злость, обида, бессилие смешиваются, вспениваются, рвутся наружу.

И когда я поднимаю взгляд, вижу Таира. Он взбешён как никогда.

Глаза — чёрные, острые, будто сейчас прожгут дыру в воздухе. Скулы напряжены, губы сжаты до белизны.

Пальцы стиснуты в кулаки, жилы проступают на руках. Он весь — хищная сила, сдержанная только на волоске.

— Ещё раз, блядь, — рычит он, делая шаг вперёд и наступая ботинком на стекло. — Кинь, и тебе пизда.

— И что ты сделаешь?! — я кричу, сжимая бокал в ладони. Руки дрожат, но я не отпускаю. — Не выпустишь меня никуда? Так ты и не выпускаешь!

Я швыряю.

Бокал летит и разбивается рядом с Таиром. Брызги стекла отскакивают от его ботинка.

Таир подаётся вперёд. Лицо вспыхивает злостью. Скулы режут свет, челюсть ходит, глаза вспыхивают почти красным.

И у меня внутри — ответный взрыв. Не страх. Не сожаление. Только жар.

Сильный, дикий, неуправляемый.

Мы оба горим. И кто первым сгорит — уже неважно.

— Ты меня всего лишил! — рявкаю, срываясь на крик. Пальцы хватают первую попавшуюся бутылку. — Всего! И я старалась вести себя разумно. Я, твою мать, лучшая заложница в мире! Примерная! А ты меня ни во что не ставишь!

Слова вырываются, будто из груди рвут куски. Они острые, горячие, и мне уже неважно, что я несу. Всё, что накопилось, должно выйти.

— Ты лишил меня всего, что у меня было! — продолжаю, почти не дыша. — Друзей, жизни, привычек, учёбы! Даже одежду за меня здесь выбирают! Я не живу, я существую! Как будто я предмет, вещь, твоя собственность! А я… Я хочу хотя бы выбирать, чем дышать! С кем говорить! Что читать!

Слёзы обжигают глаза, дыхание сбивается, перескакивает, как будто в груди мотор барахлит.

— Даже про Вариса ты не сказал! — выкрикиваю я, глотая воздух, будто его не хватает. — Заставил считать, что вы просто знакомые! Что он не пойдёт войной! Но с братом он бы поговорил! — голос ломается. — Ты вечно манипулируешь! Врёшь! Унижаешь! Я устала быть игрушкой в твоих руках!

Пальцы дрожат, бутылка почти выскальзывает. Горло сжимается, и в груди что-то рвётся.

Я всхлипываю — рвано, тяжело, как будто задыхаюсь от собственного крика.

И в этот миг — бросаю. Бутылка вылетает из рук, описывает дугу в воздухе и со звоном ударяет по плечу мужчине.

Звук — глухой, короткий. Таир дёргается. Я замираю.

Всё вокруг будто схлопывается. Тишина такая плотная, что я слышу собственный пульс.

— Ох, чёрт, — выдыхаю я, прижимая ладони ко рту. — Я… Я не…

Я не хотела. Не думала, что попаду. Не целилась. Просто… Просто бросила.

Шок пронзает током по венам, выжигая нервы. Внутри всё обрывается. Колени подкашиваются.

— Я случайно! — визжу я, слова сбиваются, хрипнут, но Таир уже рядом.

Мир сжимается. Пространство будто исчезает, остаётся только он — огромный, чёрный, грозовой.

Мужчина хватает меня за плечи, рывком прижимает к стене. Воздух вылетает из груди, будто ударили.

Холод стены и жар его тела сталкиваются во мне, взрывая каждый нерв.

Пальцы зарываются в мою кожу через ткань, дыхание — хриплое, прерывистое, и я чувствую, как его ярость буквально пульсирует, прожигая всё между нами.

— Сука бешеная, — рычит Таир.

Его ладонь с глухим хлопком врезается в стену рядом с моим лицом. Вибрация проходит по бетону, отбивая в моём позвоночнике.

Я вздрагиваю, задыхаясь от всплеска адреналина. Сердце колотится бешено. Неистово.

Я не знаю, где страх, где злость, где то другое, что просыпается внутри — дрожь, жара.

Ощущение, будто всё тело — провод, по которому идёт ток.

Лицо Таира напротив — как из камня, черты обострены. Желваки ходят, словно поводок зверя.

Которого не удержали.

— Как же ты заебала!

Пальцы Таира сжимаются в кулак. И я ощущаю, как пол уходит из-под ног. Я задыхаюсь.

На секунду уверена — он ударит. Сейчас. И даже не успею закрыться.

Грудь сжимается, дыхание рвётся. Но адреналин не даёт отпрянуть.

Таир тянется ближе. Настолько, что я чувствую жар его дыхания на лице. Мир звенит.

Точно ударит.

И Таир бьёт. Не кулаком. Губами.

Поцелуй — как взрыв. Как молния в замкнутом пространстве. Резкий, хищный, с горечью ярости. Воздух исчезает, дыхание обрывается.

Он целует яростно, будто между нашими губами горит пламя, которому некуда деваться.

Воздуха не хватает, сердце колотится, грудь вздрагивает — и в этой буре ярости, злости и чего-то необъяснимо тянущегося внутри — я теряюсь.

Губы Таира жёсткие, требовательные, настойчивые. В каждом его движении — сила, нетерпение, жажда.

Моё рваное дыхание рвётся наружу вместе с дрожью.

Мир вокруг становится глухим, будто стены, стеллажи, разбитое стекло теряют форму.

Я пытаюсь отстраниться, но его рука ложится мне на талию, сжимает крепко, до боли, и прижимает к стене сильнее.

Всё трещит: воздух, напряжение, наше дыхание.

Моя злость смешивается с жаром. Сердце бьётся в бешеном ритме — будто сама ярость внутри пульсирует и разливается по венам, сливаясь с чем-то другим.

Горячим, животным.

Я чувствую, как от Таира исходит злость — будто горячие волны обжигают кожу.

И вместе с этим — тяжесть его тела, силу рук, твёрдость линии плеч. Давление, запах, дыхание, всё становится одной невыносимой точкой.

Я закрываю глаза, и кажется, что падаю — прямо в это пламя, которое сама же и разожгла.

Глава 38

Жар проникает в каждую клеточку, раскаляет кровь, изнутри выворачивает нервные окончания.

Таир прижимает меня к стене, впечатывая всё плотнее своим телом. Его хватка на талии жёсткая, как будто пытается раздавить меня в ладонях.

Его бедро упирается между моих, грудь — в грудь. Давление мощное, не даёт ни двинуться, ни выдохнуть.

Ярость и возбуждение не просто переплетаются — они будто высекают друг друга.

Каждое прикосновение мужчины провоцирует во мне вспышку. Сердце бешено колотится, тело дрожит.

Я чувствую, как кровь стучит в ушах, как в животе свивается всё в тугой, но сладкий ком. Я и злюсь, и хочу.

Таир давит своим телом, как хищник, лишая воздуха, контроля, выбора. И я сама тянусь к нему, выгибаюсь, словно этого мало.

Я будто чувствую, как каждый его мускул пульсирует под одеждой. Как пальцы, впившиеся в талию, дрожат от сдерживаемой ярости.

Таир резко сжимает мой подбородок пальцами, горячими, твёрдыми. Поднимает моё лицо, приближает к себе, взгляд выжигает.

У меня перехватывает дыхание, как будто весь кислород исчезает.

Меня пробирает дрожь — от его близости, от силы, от этого невыносимого напряжения, которое пульсирует между нами.

Таир целует меня. Резко. Зверски. Схватывает мои губы так, будто хочет сжечь меня поцелуем.

Я ахаю, но не успеваю даже вдохнуть — его рот наваливается на мой, сметает, пожирает.

Его губы грубые, жаркие, двигаются властно, требовательно. Я отвечаю жадно, яростно, с таким отчаянием, будто внутри что-то надрывается.

Я кусаю его в ответ. Царапаю плечи через ткань, как будто пытаюсь вогнать ногти поглубже, чтобы и он почувствовал, насколько нестерпимо это всё.

Язык мужчины врывается в мой рот. Он ведёт, навязывает ритм.

Это не просто поцелуй — это поединок, в котором невозможно победить, можно только сдаться.

И я сдаюсь. Горю. Вся внутри, без остатка. Пульсация внизу живота становится глухой, навязчивой. Всё внутри кричит от желания и бешенства.

Я не успеваю ни вдохнуть, ни понять, ни даже выдохнуть, когда Таир резко дёргает меня в сторону, как будто сорвав с места.

Мир — взрывается. Пол уходит из-под ног, потолок опрокидывается, сердце выскакивает из груди.

Поцелуй не разрывается. Его губы всё ещё на моих. Он целует меня жадно, грубо.

Он тянет. Снова. Только теперь — вниз. Резко. Без предупреждения. Я падаю. Лечу. Вжимаюсь в него, всем телом врезаюсь.

И только потом осознаю, что мы на кресле. Я сижу верхом на нём. Бёдра по обе стороны от его.

Моё лоно вжимается в его стояк. И я чувствую, как крепко стоит у Таира. У меня всё тело вспыхивает от этой точки касания.

Я ёрзаю, не специально, но не могу остановиться. Пальцы вцепляются в его плечи.

Я чувствую, как ткань подо мной натягивается, как член Таира упирается прямо туда, где и так всё горит, пульсирует, тянет.

Я не могу дышать. Там, между бёдер, всё налито жаром.

Таир не отпускает мои губы. Его ладонь на затылке, давит, сжимает, будто удерживая мою голову — не давая отстраниться.

И он целует сильнее. Жёстче. Глубже. Как будто наказывает. Требует. Забирает.

Его вторая рука — на бедре. Хватка железная. Словно держит, чтобы я не сбежала.

Я таю на нём. Плавлюсь. Стону, будто рвёт изнутри. Вжимаясь в него бёдрами, чувствуя, как всё пульсирует, просится, тянется, умоляет.

— Как же ты, блядь, бесишь, — рычит Таир.

Каждой клеточкой напряжённого тела он передаёт ненависть. Я её чувствую. И плавлюсь в ответ.

Он рычит — а у меня щекочет в животе. Он сжимает мою челюсть — а я тону.

Так нельзя. Но мне безумно нравится.

— Взаимно, — стону ему в губы. — Бесишь. Раздражаешь.

— Бесячая сучка.

Сквозь зубы выдыхает он и зарывается в мои волосы. Я зажмуриваюсь. Пряди натягиваются, кожа горит. Сердце вылетает из груди.

Жар струится по внутренней стороне бёдер. Я вспыхиваю вся.

— Забыла, блядь, где твоё место, — цедит он.

— Моё? Ох! Моё… — я тяжело дышу. — Явно не в подчинении тебе, Таир.

Он отстраняется на долю секунды. В его глазах вспыхивают искры злости. В них тлеет что-то звериное. Жгучее.

Я восхищаюсь его яростью. Моей яростью в ответ. Как же прекрасно бесить его до исступления.

Как же сладко разрушать его хладнокровие.

Я словно наркоманка на дозе — упиваюсь этой реакцией. Его желанием вцепиться, подчинить, уничтожить — и сломаться сам вместе со мной.

Таир срывается. Снова целует. Я откидываю голову, жадно ловлю губами его губы.

Я понимаю, что возненавижу себя после. Буду сто раз жалеть, что не остановилась. Но сейчас — не могу.

Я целую его в ответ, срываясь в стон. Я шепчу что-то бессвязное. А внутри — будто комета проносится.

Каждая клетка тела кричит: ещё. Ещё. Ещё.

Его ладони жадно скользят по моему телу, будто вот-вот разорвут меня на части. Плотно, нагло, так будто я — его собственность.

Пальцы впиваются в кожу, оставляют пульсирующие следы жара, от которых у меня перехватывает дыхание.

Жар нарастает, взрывается волнами, накрывает голову, сбивает с мыслей. Я извиваюсь в руках мужчины. Тело само прижимается к нему, выгибается навстречу, просится ближе.

Таир вдавливает меня в свой пах — и я задыхаюсь. Его член — твёрдый, налитый, готовый.

Я стону, а мужчина собирает эти звуки губами. Целует меня, заставляя кожу вспыхивать.

Мои губы пульсируют, болят от давления Таира. От того, как сильно и долго он кусает.

Каждая складочка, каждый миллиметр пульсирует от натиска, от зубов, от этого безумия. Но эта боль — сладкая.

— Нарвалась, — цедит Таир, отрываясь от меня.

— Разве? — выдыхаю я, задыхаясь, и смотрю на него.

О, Боже, я обожаю это. Эту вспышку. Эту ярость. Его злость. Его эмоции.

Он такой живой в эти моменты, такой опасный, безжалостный, разрушительный.

И всё во мне поёт. Пульс рвётся наружу. Голова кружится. Я чувствую себя на краю пропасти, и, чёрт возьми, мне не страшно.

Я люблю нарываться. Люблю дёргать его за нервы.

Таир с силой сжимает мои ягодицы, продолжая целовать, будто врывается в меня через губы, жадно, неумолимо, как хищник, нашедший свою добычу.

Его пальцы впиваются в кожу — жгут, держат, словно предупреждают: ты не вырвешься.

Внутри всё сгорает. Каждое прикосновение отзывается внизу живота горячей волной.

Сердце колотится, грудь подрагивает. Я не могу дышать — не от страха, а от этого безумного жара между нами.

И вдруг Таир рывком стягивает с меня домашние штаны, и вместе с ними — трусики. Быстро, без предупреждения.

Ткань шуршит по коже, сползает вниз, оставляя меня обнажённой снизу. Холод обрушивается на ноги и бёдра.

Кожа покрывается мурашками, я резко втягиваю воздух. Стыдно, до боли. Я сжимаю бёдра, но это не помогает.

Возбуждение предательски сочится между ног, не оставляя шансов притвориться, что я равнодушна.

Я задыхаюсь в его поцелуе, стон рвётся из горла, грудь прижимается к его торсу, а живот сводит от накатывающей волны желания.

Я ненавижу, как он на меня влияет. И в то же время — жажду каждого его прикосновения.

— Потекла уже? — ухмыляется Таир, проводя языком по моей губе.

— Нет, — цежу сквозь зубы.

И намеренно, дерзко — провожу лоном по его члену через штаны. Медленно, с нажимом.

Он твёрдый. Очень. И от этого у меня перехватывает дыхание. Потому что чувствую — я тоже ломаю его.

Я улыбаюсь. Расплываюсь во всей своей наглой, самодовольной, чуть дерзкой красе.

Я вижу, как челюсть у него ходуном идёт, как будто он сдерживает рык. Вижу, как пальцы сжимаются в кулак, а потом снова расслабляются.

Наслаждаюсь каждым этим признаком — как будто взрываю динамит под его сдержанностью.

Я горжусь собой. Удовольствие внутри пульсирует волнами — я могу его доводить. Я могу его раздражать.

Маленькая девочка против крупного, опасного хищника — и она побеждает. Ну, хотя бы чуть-чуть.

Но удовольствие тут же схлопывается, как мыльный пузырь. Потому что Таир тянется к своему ремню.

Щелчок. Один. Глухой. Грозный. С металлическим эхом.

Я замираю. Пульс в ушах срывается в тревожное уханье. Всё внутри обрывается.

Таир расстёгивает ремень. Не торопясь, но резко. Чётко.

Пряжка лязгает, кожа ремня шуршит — и я ощущаю каждый звук, будто он скребётся по моей нервной системе.

Я не ожидала, что Таир так быстро перейдёт к этому. Что я никак не успею среагировать.

Всё, хватит играть. Хищника подразнили, пора бежать!

Я пытаюсь спрыгнуть с колен мужчины, но не успеваю. Таир перехватывает, сильнее вжимая в себя.

— Куда? — рычит он. — Пора отвечать за свои проёбы, кис.

— А ты за свои когда будешь, а?! — вспыхиваю в ответ. — Это ведь ты ничего не сказал! Ты тут главный негодяй!

— Заебись. Никогда и не стремился быть героем.

Таир обрывает нашу перепалку очередным поцелуем. Нет ни шанса на то, что будет разговор.

Нет, только жаркие, адские, невыносимо сладкие поцелуи. В голове шумит, будто меня затянуло в вакуумную воронку.

Таир целует глубоко, требовательно, так, будто срывает с меня остатки здравого смысла.

У меня всё дрожит. Тело будто распадается на искры. Сердце срывается с ритма. Таир не даёт мне передышки.

Целует снова и снова, сдавливая мои губы, вжимая меня в себя всем телом.

Руки Таира опускаются вниз, и он жадно сдавливает мои бёдра. Пальцы вонзаются в кожу, сильные, жёсткие.

Он приподнимает меня, а потом резко опускает вниз, и мой клитор скользит по всей длине его члена.

Я вскрикиваю. Как будто огненная волна слизывает кожу изнутри. Лоно пульсирует, становится влажным, ноет в ожидании.

Это соприкосновение как удар током. Я чувствую, как мой клитор резко напрягается, как всё внутри сжимается, как сладкая дрожь пронзает до позвоночника.

Таир повторяет движение — вверх и вниз. Каждый раз я словно врезаюсь лобком в его плоть. Возбуждение взрывается.

Я уже не дышу — я только стону. Коротко, хрипло, глухо.

— Таир, — выдыхаю я ему в губы. — Стой…

Но он не останавливается. Он тянет меня снова и снова, прокатывая лоно по всей длине, а потом замирает, прижимая меня сильнее, чуть смещая угол — и головка его члена давит точно в клитор.

Я вскрикиваю от неожиданного удара наслаждения. Всё тело подрагивает.

В глазах мигает, будто вспышки света. Пульсация внутри становится бешеной.

— Нет, — стону я, сжимая его плечи. — Мы не можем повторить! Это же… Это было… Сносно… Терпимо… И…

— Значит, потерпишь ещё раз.

Таир сжимает мою ладонь, а потом ведёт её вниз — опускает прямо на свой член. И я вздрагиваю.

Под пальцами — пульсирующая, горячая плоть. Нежная кожа, натянутая, как струна, словно таит в себе всю ярость мира.

Я будто прикасаюсь к оружию. К чему-то живому, дикому и опасному.

Мои пальцы судорожно сжимаются — инстинктивно, неосознанно.

Таир сдавленно шипит сквозь зубы, и от этого звука у меня внутри будто пузырится кислота.

Горячая, едкая. Она растекается по венам, разъедая остатки страха. И есть что-то такое неправильное в этом. Такое безумно приятное.

Я дышу прерывисто. В голове звон. У меня между ног жарко до боли, но я не отстраняюсь. Нет.

Я чуть сжимаю пальцы сильнее, и у меня внутри взрывается восторг, когда слышу, как Таир снова выдыхает сквозь зубы.

Я буквально держу в своей ладони его контроль. И это невероятно манящее ощущение.

Я веду пальцами по стволу. Медленно, будто изучаю рельеф.

Чувствую, как он становится ещё твёрже, как будто напряжение сконцентрировалось в этом единственном месте.

Под моей ладонью Таир будто каменеет всем телом. Дыхание становится рваным, хватка — жёстче.

Мне нравится это. Мне нравится, что от моих движений у него перехватывает дыхание. Что каждая моя ласка — как выстрел. Что я могу доводить его.

Я глотаю воздух ртом, чувствую, как жар стягивает кожу, и не знаю, с ума ли схожу — или только начинаю.

Я веду ладонью по его члену. Осторожно, медленно. Словно проверяю, как нужно.

Он такой горячий, тяжёлый, гладкий от моей же смазки, и ладонь скользит легко.

Я сжимаю. Слишком сильно? Или слабо? Я не знаю, как нужно, как правильно. У меня не было таких уроков.

Только догадки, фантазии и сейчас — реакция Таира. Я наблюдаю за его лицом. За тем, как он откидывает голову, как стонет где-то внутри, как подрагивает его живот от моего касания.

Значит, правильно. Значит, я делаю хорошо. Значит, мне позволено продолжать.

Я пробую двигать рукой — то быстрее, то медленнее. Как будто учусь управлять машиной без инструкций. Как будто у меня в руках коробочка управления.

И если выучить схему… Если запомнить, что особенно приятно, где пульсирует сильнее…

То всё становится просто. Почти естественно. Как дыхание.

Я ловлю ритм. Приглядываюсь. Поджимаю пальцы чуть сильнее. Провожу большим пальцем по головке — и Таир гортанно, громко стонет.

Ох, это сносит крышу. Мурашки по коже, дрожь в животе, сердце колотится, как бешеное. Я упиваюсь этим.

Я чувствую власть. Настоящую. Потому что даже самый жёсткий и непроницаемый мужик сейчас теряет контроль. Из-за меня.

Это прекрасно! Чудесно! И…

Пальцы Таира оказываются у меня между ног. И вся моя власть летит к чертям.

Его пальцы уверенные, жёсткие, горячие. Он надавливает на чувствительный бугорок — и весь контроль, всё торжество, всё ощущение победы стирается, словно его и не было.

Таир словно подаёт импульс, и он проносится по позвоночнику, скручивая каждую вену в узел возбуждения.

Мужчина не гладит — он давит. С нажимом, с хищной концентрацией. Словно решает, ломать меня или просто разбить на куски.

Его большой палец давит точно по центру, чуть-чуть — и у меня уже звёзды мелькают перед глазами.

Я вцепляюсь в его член — крепче, инстинктивно, чтобы не утонуть в этом нарастающем безумии.

Он горячий, тугой, живой в моей руке. Дёргается от прикосновения, как будто и ему сложно сохранять контроль. Я чувствую каждую прожилку, пульсацию, тяжесть.

Таир в ответ только сильнее давит на меня — и тут же круговыми, почти мучительно медленными движениями начинает ласкать.

То точечно, то по всей поверхности. Он чередует: давит — водит — надавливает — скользит. Я не знаю, как не потеряла сознание от этого безумия.

Тысячи невидимых иголок одновременно вонзаются в меня, передавая ток от его пальца — в каждый участок кожи.

Я дёргаюсь, запрокидываю голову, выгибаюсь, но Таир не останавливается.

— Не с тем играть решила, кис, — шепчет он мне в ухо. — Не доросла ещё.

— Да? — стону я, дёргаясь в его пальцах, словно на грани. — Уверен?

Он не отвечает. Только меняет темп. И силу. Двигается по-другому.

Я не могу, боже, не могу больше терпеть — и в то же время нужно ещё, ещё, ЕЩЁ!

Пальцы мужчины работают как машина пыток и наслаждения одновременно.

Таир давит по краям, потом скользит, потом сжимает, потом чуть подушечкой — и каждый раз моё тело дёргается, как на высоковольтном токе.

Меня трусит. Колени подгибаются, живот судорожно вздрагивает. Я как будто не в себе.

Я стону и начинаю ему дрочить сильнее. Неосознанно. Просто в ответ.

Потому что невыносимо, потому что мне нужно хоть что-то делать, хоть как-то вернуть равновесие.

Моя ладонь скользит по его стволу — сжимает, тянет вверх и вниз, со всей нежностью и яростью, которые есть во мне.

— Таир… — всхлипываю я. — Я…

— Молчи.

Он толкается в мою ладонь, живот у него подрагивает, и я чувствую, как его возбуждение сталкивается с моим.

Как будто мы взрываемся вместе.

Я дрожу. Меня трясёт. Я не могу… Не могу…

Меня подбрасывает. Дёргает. Всё тело пронзает разряд. Я кричу.

Оргазм накрывает с головой. Не вспышкой — цунами. Он накатывает, захлёстывает, трясёт меня до слёз.

Я крепко сжимаю его член, будто хочу раствориться в этом касании. Тело дёргается. Всё сжимается внутри.

Мой крик срывается на хрип, колени предательски подгибаются, я вся сжимаюсь, будто стараясь удержать ощущения внутри, но нет — меня рвёт на части.

Оргазм проходит по телу вспышками — как фейерверк. В голове — белый шум. Я растворяюсь в этом пике.

— Твою мать… — низко, почти с рычанием выдыхает Таир. — Сучка…

Меня обжигает. Становится горячо и липко. Таир выпускает сперму на мою кожу. Горячие всплески, будто ошпарили.

Запах секса заполняет комнату, вытесняя и так выжженный кислород. Он оседает на коже, щекочет между ног.

Я сжимаю бёдра, чувствую, как всё пульсирует внутри — остаточные спазмы.

Проходит полминуты. Может, больше. Я возвращаюсь в себя медленно, как из-под воды. Будто заново собираю своё тело.

— Ох… — хриплю. — Это… Нам надо… А я лишь хотела с тобой поговорить.

— А нам есть что обсуждать? — лениво цокает он, не поднимая головы.

Боже, дай мне сил не убить этого мудака.

Он это специально, да? Вот точно специально! А между прочим, вон там, в углу, стоит вазочка. Такая тяжёлая, красивая.

Я её с самого начала приметила — точно фарфор, глазурь в голубых разводах, ручки такие удобные…

Прямо для убийства фиктивных женихов после секса.

Глава 39. Таир

Валя суетится. Подскакивает, поправляя штаны. Лицо горит, волосы сбились в хуй знает что, губы припухли.

Я застёгиваю ширинку, не поднимаясь с кресла. Рука тянется за сигаретой.

Хорошо.

Блядь, как же хорошо. В теле всё разжато. Будто струны перерезали. Кровь не бурлит, а тихо перекатывается, как тёплая волна по венам.

Оргазм у мужика — как откат снайперской винтовки. Гулкий, точный, расслабляющий. Огонь был — но теперь только тишина.

Я курю. Втягиваю, ощущаю, как лёгкие обжигает, как тлеет на губах фильтр.

Вижу, как девчонка оглядывает себя в отражении окна. Как дёргает рукав. Как старается не встречаться взглядом.

Блядь, я этого не планировал. Трахать её — ошибка.

Она просто ключ к тому, что оставил Сивый. Инструмент, что неосознанно может вывести меня на нужную тропу.

Заебись.

Трахаться с той, с кем у тебя деловые отношения — это пиздец.

Не просто плохая идея. Хуже. Это как засунуть руку в капкан и надеяться, что он тебя пожалеет.

Не пожалеет. Схлопнется. По самую кость.

Такие игры заканчиваются одинаково — либо ты получаешь проблемы, либо — бабские истерики.

А оба варианта — нахуй не нужны.

Мне не нужна девчонка, которой надо подтирать сопли, если что-то пойдёт не по её сценарию.

Не нужна истерика, не нужны бабские схемы с «я думала, ты чувствовал».

Мне нужен результат. Нужна победа.

И при этом как же она бесит, сука. Стоит этой девке что-то ляпнуть, как у меня внутри всё срывает резьбы.

Вспышка — и понеслось. То тянет придушить. То, наоборот, втащить к себе и трахнуть так, чтобы ни одна мысль в голове больше не помещалась.

Это бесит. Она — как спичка к канистре. Чирк — и я горю. А не должен.

Не. Должен.

Я мужик, у которого всё по полкам. Я просчитываю, я решаю, я жму. А не мечусь по эмоциям, как долбаный подросток.

Не теряю контроль. Не зацикливаюсь на губах, которые ещё пару минут назад шептали моё имя.

— Фух, — выдыхает она, встряхивая волосы. — Ты…

— Быстрее мысль формулируй, кис, — произношу. — У меня дела.

— Во-первых, ты теперь точно должен мне поход в салон. Ты видел, что ты сделал с моими волосами? Снова!

— Это все требования? Если да — свободна.

И вот в этот момент она взрывается. В глазах вспыхивает ярость, лицо наливается краской. Подбородок дёргается.

Она шипит недовольно, фыркая в мою сторону. И какая после этого не кошка?

Охуенно нравится то, как она бесится. Я затягиваюсь. С дымом в лёгкие втекает власть. Равновесие. Контроль.

Вот так, пора восстановить статус-кво. Напомнить кто и кем тут рулит.

— Ты отвратительный! — морщится она, в голос, с выражением. — Фу!

— А ты кончила, потеревшись об меня, — стряхиваю пепел. — Кем это тогда тебя делает?

— Твоим будущим киллером! Клянусь, Таир, я когда-то тебя придушу!

— Не заигрывайся, Валентина. Чувствуй грань между тем, что забавляешь меня и бесишь.

— О, ну знаешь, как говорят, два сапога пара и всё такое. Ты граней не чувствуешь — вот и я.

Усмехаюсь. И пока затягиваюсь, наблюдаю, как девка крутит головой, будто ищет, за что зацепиться.

А потом вдруг резко идёт к креслу напротив. И начинает его толкать.

Маленькая, тонкая девчонка упирается в кресло бедром, дышит тяжело, морщит нос и пытается его сдвинуть.

— Ты что творишь? — рычу. — Валентина, блядь.

— Я? — она сжимает спинку кресла, толкает. — Перестановку организовываю.

— Я заметил, что ты в херовы дизайнеры заделалась. Прекращай.

— Нет. Пф-ф. Нам надо поговорить. И, ох, я планирую это сделать. Ты не хочешь помочь?

Она облокачивается на спинку кресла, дышит часто. Грудь ходит ходуном, щёки горят, волосы в беспорядке.

Взгляд — недовольный, прищуренный, как у кошки, которую обрызгали водой, но она всё равно вот-вот прыгнет с когтями.

Раскраснелась. Губы припухли. Шея в следах — моих.

Блядь.

Кровь идёт в пах, пульсирует там. Напоминает, как совсем недавно я метил её кожу засосами.

Она вся сплошной триггер, сплошной раздражитель. Умеет, сука, даже не стараясь.

Становится в определённую позу — и я уже думаю не о переговорах, а о том, как бы её нагнуть.

— Алло, — она щёлкает пальцами. — Помощь будет?

— Нет, — отсекаю. — Могу помочь выйти из кабинета.

— Это потом. Ну и ладно! Чёртов ледышка!

Фыркает. Пыхтит. Трясёт волосами, будто и вправду думает, что может меня этим пробить.

Смешная. Но охуенно красивая. Слежу за каждым движением. Как дёргается под глазом от злости. Как губы сжимаются.

Как на шее темнеет то, что я оставил. Засосы. Мои метки. Мои.

Собственническое внутри взвыло. Проснулось. Напоминает: это моё. Моя девка.

И только я решаю, что с ней будет.

— Не-а, — цокает она, дерзко, с вызовом. — Не смотри так на меня.

— Как? — я поднимаю бровь.

— Как будто снова планируешь… Ну… Не мечтай о повторном половом взаимодействии!

Я ржу. Голова откидывается, грудь вибрирует.

Она тут же краснеет. Щёки заливает. Глаза в пол. Волосы за ухо. И как-то сразу становится меньше.

Съёживается. Замирает. Отворачивается, будто ей воздух понадобился с другого угла.

Смущается.

А внутри у меня — разливается удовольствие. Плотное. Плотоядное.

Она может не признаваться, крутить носом, строить из себя невинность — но факт остаётся фактом.

Ей зашёл наш недотрах. Так-то, блядь.

И никакого ебучего «сносно» больше.

— Ты пиздец как нарываешься, — цежу. — В шаге от того, чтобы выхватить.

— Больше шагать не буду, — парирует. Подхватывает стопку бумаг с моего стола. Ручку. — Всё, теперь я готова.

— К чему?

— К переговорам!

Я медленно провожу языком по внутренней стороне зубов. Ноздри раздуваются.

Переговоры. С девкой, которую пять минут назад хотел выебать в кресле.

Смотрю на неё — и не понимаю, с какого момента моя жизнь превратилась в фарс.

Девка, которую я похитил, теперь садится в кресло, как будто мы тут на совете директоров.

Волосы заправлены за уши, бумага на коленях, ручка в руке — почти, сука, юрист.

И злость — как пламя. Не яркое, а медленное. Такое, что ползёт по внутренностям, поднимается к горлу.

— Это нужно было сделать ещё давно, — говорит она, усаживаясь поудобнее. — А ты даже нормально брачный контракт не обсудил.

— У тебя был шанс написать что-то, — отсекаю. — А ты хуйню накалякала на картонке.

— Я была в стрессе! Тебя когда-то похищал крупный скалящийся мужчина? Нет? Тогда не осуждай! Знаешь ли, если законы с тобой не работают, то почему мои мозги должны?

Она дует губы. Фыркает. А я ухмыляюсь.

Эта девка — одновременно ебанутая и охуенная.

Она ёрзает в кресле. Бумага хрустит, ручка щёлкает. Сосредоточена. Сука, сосредоточена, как будто сейчас подпишет судьбу мира.

— Итак, — говорит твёрдо. — Пора обсудить всё нормально.

— Решила соглашение набросать? — я затягиваюсь. — Мне стоит бояться и адвоката звать?

— Нет, — фыркает. — Это просто договор между нами. Он всё равно без юридической силы будет, но…

— Но?

— Но это считай твоё слово. И если ты его нарушишь… То кем тебя можно тогда считать?

Я закатываю глаза. Пиздец. Ну просто пиздец.

Я-то думал, что лак в глаза — это был финальный аккорд её долбоебизма. Апогей. Выше не прыгнуть. Но нет.

Эта девка живёт, чтобы удивлять. Она будто каждый день встаёт с мыслью: «Как бы ещё поебать Таиру мозги, пока он жив?»

— Меня не устраивает постоянно жить в доме, — выдаёт.

— Предпочитаешь сарай? — тушу сигарету.

— Предпочитаю выходить из темницы! У меня учёба. И даже если предположить, что я возьму больничный… Мне всё равно нужно уладить дела!

— Я уже говорил, что на тебя открыта охота. Хочешь по городу бегать с мишенью?

— А ещё ты говорил, что ты меня защитишь! Если вся твоя защита — это запереть меня в доме, то это фиговая защита, Таир. Может, мне тогда поискать другие варианты?

— Что, блядь?

Гнев вскипает мгновенно. Грудь сжимает. Затылок будто прошивают гвоздём.

Всё скручивает внутри, обливая кислотой. Жжёт, желанием разорвать любого, к кому она уйдёт.

Что за хуйня?

Медленно сжимаю пальцы в кулак, но это лишь усиливает пульсацию ярости.

Вены на шее надуваются. В глазах темнеет.

— Есть Варвар, к примеру! — добавляет Валя. — Он муж моей сестры и может…

— Варвару сейчас не до тебя, — рычу. — У него и так пиздец.

— Что? Какой?

Блядь.

Я прикрываю глаза. Раз. Два. Глубже вдох. Глубже. Загоняю эмоции обратно.

То, что кипит в груди, заталкиваю под рёбра. Как гремучую змею в коробку.

Она там шипит, извивается, бьёт хвостом — но я держу крышку. Молча. Без права на срыв.

— Занят он, — бросаю. — Так что не получится. А до остальных защитников ты не доживёшь.

— Отлично, уже готов следующий пункт, — она дует губы. — Никаких угроз. Но первый всё ещё обсуждаем. Моя связь с внешним миром. Я хочу телефон, нормально связываться с друзьями. Хочу выходить из дома без твоего разрешения.

— Сразу в подвал для пыток?

— С твоей охраной, естественно, — парирует. — И с предупреждением. Но я не буду ждать твоего одобрения.

Блядь, она серьёзно. Руки на подлокотниках. Подбородок задран. Бумага на коленях, как у бизнес-консультанта.

Вынос мозга: уровень бог.

— И какую ещё хуйню ты хочешь? — спрашиваю, скрипя голосом.

— Ну… эм… — она кашляет. — Было бы не плохо получить финансовое обеспечение.

Она выпаливает всё на скорости пулемёта. Я сижу, смотрю — и нихуя не понимаю.

Слов много, смысл где-то между строчек. Мозг, вроде, работает, но как-то плавно сходит с ума.

Подаюсь вперёд. Локти — на колени. Прищуриваюсь. Смотрю, как губы у неё шевелятся, как она складывает фразы, как важничает.

И, сука, не могу отрицать. Такой вид заводит.

Собранная. Сосредоточенная. Говорит, будто на пресс-конференции. Щёки розовые, глаза сверкают, руки чуть дрожат, но голос держит.

Пробивается через страх, через стыд. И вот сидит передо мной — не игрушка, не заложница, а, сука, опытный переговорщик.

Пиздец, как хочется её нагнуть.

Вытрахать из неё эту уверенность. Напомнить, кто тут главный.

— Чего, бля? — переспрашиваю, чуть морщась.

— Финансовое обеспечение, — сглатывает она. — Учитывая, что я не могу сейчас работать… Мои финансы сейчас не в лучшем положении…

— Бабок просишь?

— Да. Но я не хочу тебе быть должной! Поэтому предлагаю временное целевое финансирование с последующим возвратом из наследства.

— Бляха. Ты ночью умных книг начиталась? Погуглила, как переговоры вести?

— Я умная, чтоб тебя! Ты даже не представляешь, какая я на самом деле умная, когда меня не похищают! И я умею думать. И говорить. Я одна из лучших на моём курсе!

Медленно киваю. Усмехаюсь. Без издёвки. По-настоящему. Потому что уважаю.

Нет сомнений, что Валя из тех, кто сама себе этот путь выгрызала. Добивалась успеха.

— И… — она вздыхает. — Если у тебя есть условия, то их мы тоже можем обсудить…

— Всего одно, — усмехаюсь. — Одно моё условие в обмен на все твои.

— Какое?

— Минет по утрам.

Глава 40

— Минет по утрам, — ухмыляется Таир.

Горло перехватывает. Грудь подаётся вперёд — будто воздух выбили. Я вскипаю. Молниеносно. Не как чайник, а как кипяток на голую кожу.

Кожу терзает смущение, как наждаком. Он всерьёз?!

Я едва собрала знания по крупицам. Вытащила из себя эту чёртову формулировку про финансовую независимость.

Подготовила речь. Думала. Переживала.

А он…

Я задыхаюсь от неловкости. От злости. От желания удушить его прямо здесь. Убить.

Какого чёрта?!

Один. Два. Проклятье. Вдох через нос. Выдох через стиснутые зубы.

Вспоминаю, как нас учили. Как вести себя, если на переговорах собеседник провоцирует.

Не повышать голос. Сохранять равновесие. Давать чёткий ответ.

Пусть они попробуют вести переговоры с Таиром! Да все мои преподаватели в слезах убегут.

— Так значит? — цежу я сквозь зубы. — Отлично.

— На этом с переговорами закончили? — усмехается. — Заебись.

— Нет. Почему? Ты ведь сам сказал. Одно твоё условие — все мои. Я пока с моими не закончила.

— Ты согласна?

Он щурится. Глаза темнеют. Челюсть чуть двигается, будто пережёвывает воздух.

Я всматриваюсь в выражение удивления на его лице. В эту микросекундную трещину на его вечной уверенности.

И, чёрт подери, внутри разливается торжество. Ха, кто тут молодец? Кто справился?

Настолько удивила мужчину, что он, бедненький, аж за второй сигаретой потянулся.

Я задерживаю воздух, как будто от этого прояснится голова. Нельзя сейчас оступиться.

Я не должна показать, что это была ловушка. Маленькая, милая провокация.

— Собралась по утрам в болоте прятаться? — прищуривается.

— Нет, — качаю головой. — Я не буду прятаться или куда-то сбегать по утрам.

Напускаю на себя самое невинное выражение лица. Типа: я девочка-припевочка. Я ни при чём. У меня глаза — честнее некуда.

Чёрт! Он не дурак. Он чувствует, что я завожу какую-то свою игру. И пытается разломать мою схему.

Хрупкая конструкция может рухнуть от одного его рывка. От одного прямого вопроса.

Мне нужно срочно сворачивать с этой темы, пока Таир не понял, насколько плохо я блефую.

— Так, — постукиваю по листу, собирая остатки храбрости в кулак. — Давай вернёмся к главному. К моим пунктам.

— И дохера их у тебя? — он затягивается, скалится.

— Нет. Ещё пара. Вопрос финансирования мы решили… С телефоном и прогулками тоже… О! Я хочу сама выбирать себе одежду наконец!

— Исключено. Моя невеста должна выглядеть достойно и подобающе статусы.

— У меня нормальный вкус!

— Исключено, — повторяет, уже с нажимом.

Как с ним разговаривать? Он кидает «нет» так, будто я тут вообще никто.

Я откидываюсь на спинку кресла. Глубоко вдыхаю, прикрывая глаза на секунду.

— Ладно, — выдыхаю. — Плевать. О, и я хочу иметь возможность ездить в свой родной город.

— Это вроде уже решили, — цокает Таир. — Или начала теряться в переговорах, кис?

— Ничего не начала! Просто лучше повторно озвучить требования, чем потом ты будешь на свою глухоту всё скидывать. Тогда остался всего один пункт.

Он смотрит. Молча. Выжидающе.

А я сижу, как на экзамене. Как будто сейчас от решения Таира зависит вся моя жизнь.

И я боюсь, что Таир просто скажет «нет». И всё. Без объяснений. Без права на апелляцию.

Я лихорадочно думаю: может, впихнуть ещё пару пунктов? Небольших. Чтобы он устал говорить «нет», и к главному притупился.

Типа техника разбавления требований. Два заведомо провальных — и один нужный. Классическая стратегия давления на согласие.

Но Таир скалится, явно теряя терпения. В любой момент он может закончить наш разговор.

Чудо, что у меня вообще получилось затянуть его в это обсуждение!

— Я не хочу, чтобы ты скрывал от меня информацию, — произношу тихо. — Я хочу знать всё, что происходит с делом Сивого.

— Нет.

Резко. Жёстко. Без паузы.

— Тебе незачем знать всю ту хуйню, — добавляет Таир. — Ты замешана лишь частично.

— Но мне не нравится, когда ты утаиваешь информацию от меня, — поджимаю губы. — Как ты молчал, что Вар — твой брат…

— Ты не спрашивала.

— Ну, сейчас спрашиваю! Ладно. Мне не нужно знать всего о Сивом. Или о тебе. Ты прав. Но… Моё последнее условие — это быть в курсе всего, что касается меня.

Таир сжимает челюсть. Я вижу, как резко двинулась мышца у скулы. Как чуть подался вперёд подбородок. Как дыхание стало тише, но тяжелее.

Таир недоволен. Зло клокочет в нём, отбивая по мне мрачной энергетикой.

— Только про меня, — добавляю тише. — Я ведь имею на это право? Это минимум. И я не откажусь от этого условия.

— Я могу отказаться от сделки вовсе, — бросает он.

— Почему? Ты что-то не хочешь рассказывать мне? Что-то случилось?!

Тело захватывает паника. Холодная, липкая, вязкая. Как паутина, обмотала за секунду.

Я вжимаюсь взглядом в его лицо. В каждую линию, в каждый миллиметр кожи.

Ищу там правду. Ответ. Подтверждение или опровержение. Хоть что-то.

Онемение расползается от кончиков пальцев по телу, скручивает всё тихим ужасом.

Почему он молчит?

Что такого страшного могло произойти?

— Всё нормально, — он морщится. — Но не собираюсь идти на поводу у девчонки.

— Ох, — я выдыхаю от облегчения. — Пожалуйста, Таир. Там же и так ничего не происходит… Просто если будет какая-то информация, касающаяся меня…

Пауза. Тишина. Его взгляд — острый. Тяжёлый. Долгий.

— Ладно.

Я едва не взвизгиваю от радости. Очень непрофессионально. Но он согласился! Я готова прыгать от счастья.

Внутри всё взрывается салютом моей маленькой победы. Тепло разливается по венам, вселяя уверенность.

— Отлично, тогда я пошла, — выдыхаю и поднимаюсь на ноги. — Там куда-то ехать надо было… Пока.

— Стоять, — бросает Таир. — Сюда иди.

— Зачем?

— У нас вроде уговор, кис. А сейчас — утро.

О боже.

Щёки начинает жечь. Покалывание пробегает от ушей до шеи. Горю. Вся. Я понимаю, на что он намекает.

На этот его ублюдочный, пошлый, мерзкий пункт.

Мозг перегорает. Не могу собраться. Только что я чувствовала себя такой уверенной, такой победившей — и всё треснуло.

Я прижимаю к себе бумаги. Смотрю на него растерянно, стараясь сформулировать правильный ответ.

Но после смущения приходит самодовольство. Оно вспыхивает, обжигая языками пламени.

И это чувство невероятное. Как будто я сдвинула гору. Смогла выстроить паутинку своих игр, чтобы оказаться победительницей.

— Конечно, — киваю, улыбаясь. — Сейчас позвоню кое-кому — и будет минет.

— Чего, блядь? — Таир выгибает бровь.

— Мы не обсуждали, кто тебя будет ублажать. А раз ты обещал дать мне денег… То я легко приглашу для тебя девочку по вызову. Хорошо тебе развлечься, Таир.

И сбегаю из кабинета, пока меня не придушили.

Глава 41

Поездка — пшик. Очередной. Мы проверяем место за местом. Квартиру, подвал, гараж. Какую-то стройку на окраине. Всё — пусто.

Никаких наводок. Никаких следов.

И всё это начинает напоминать бег за собственным хвостом. Мы носимся кругами. Ищем. Предполагаем. Строим теории.

А по факту — пшик номер два, три, пятнадцать.

Может, этого хранилища и не было вовсе?

Может, всё это — просто красивая сказка, которую Сивый запустил в мир ради интриги? Или чтобы посмеяться с того света?

Беспомощность медленно ползёт под кожу. Впитывается, как яд.

Я опускаюсь на табуретку. В той самой квартире, где когда-то жил Сивый. Ну, как жил — числился.

Сейчас здесь пусто. Даже пыль будто искусственная — как на экспонате в музее.

Ничего.

Никакого намёка. Ни одной фотографии. Ни клочка бумаги. Ни того, что можно было бы случайно выронить. Он будто специально всё вычистил.

— Кукушка пуста, — бурчит охранник в трубку. — Да, никаких следов. Да, ведёт себя без эксцессов.

Я фыркаю. Серьёзно? Прямо вот здесь, рядом со мной?

Уважаемый товарищ охранник, может, вы хотя бы ради приличия в туалет отойдёте? Сделаете вид, что у девушки есть право на отчаяние в приватной обстановке?

Я понимаю, что мужчина говорит с Таиром. Этот гадкий сноб специально о моём поведении спрашивает, да?

Я ангелочек. Да-да. С белыми крылышками. Такая лапочка, что в суде докажу — безупречна.

Особенно после того, как свидетелей не останется.

Я со вздохом оглядываю крошечную кухню. Внутри — как в этой комнате: пусто. Холодно, тускло, мёртво.

Никакого духа Сивого. Никаких легенд. Только облупленная плитка, заевший кран и запах сырости.

Ну хоть пол не проваливается — и то радость. Хотя, по состоянию квартиры, не удивлюсь, если где-то под ванной прячется портал в ад.

Один из амбалов, кстати, в спальне так наступил, что я реально подумала: всё, теперь он провалится до первого этажа. А мы, так-то, на пятом!

Хм. Я хмурюсь. Мозг щёлкает. Что-то начинает складываться. Мелочь. Незаметная. Но цепляется.

Но если квартира старая. Если пол давно не ремонтировали. Если тяжесть…

Я вскакиваю с табуретки. Сердце ударяется о рёбра. В груди — вспышка надежды. Как будто кто-то спичку чиркнул во тьме.

Бегу в коридор. Выхватываю у охранника телефон. Смотрит на меня ошарашенно.

— Таир, смена планов, — произношу я. — Мне нужно снова покомандовать твоей охраной. Если в тебя не стреляют — они тебе потом перезвонят.

— Ты совсем охерела, кис.

— Ни капли. Просто веду себя, как подобает жене Исмаилова. Пока-пока.

В трубке раздаётся рычание. Но я уже нажимаю «отбой». Разворачиваюсь к охраннику.

У меня нет времени на разговоры. У меня идея выжигает мозг, вибрирует и зудит.

— Эльдар, — я улыбаюсь. — Нужно позвать остальных. Здесь нужна сила.

— Что нужно? — он уже в движении, будто только и ждал, чтобы ему дали команду. — Что-то сдвинуть?

— Снять. Несите лом. Будем снимать пол.

Внутри всё искрит. Как будто кровь вдруг поменяли на электричество.

Пол в других комнатах — ужасен. Реально. Как будто термитами подгрызли. А здесь — ну, вполне терпимо. Подозрительно терпимо.

И либо здесь делали частичный ремонт…

Либо кто-то поменял доски, а потом их состарил. Специально. Чтобы не привлекало внимания. А поверьте мне — это делается легко.

Никогда не зажигайте бенгальские огоньки в доме с адовой матерью. Или зажигайте — если хотите узнать интересные способы выживания.

Вот за что я обожаю людей Таира — так это за то, что они не задают лишних вопросов. Вообще. Ни одного.

Волшебные люди.

Никакого «а зачем?», «а уверены?», «а Таир в курсе?». Просто кивнули и начали ломать пол в чужой квартире.

Немного варварски? Может быть. Но, чёрт подери, как же полезно. Я чуть упиваюсь этой властью.

Стою, как дирижёр перед оркестром. Надежда колотит в рёбра. Что я окажусь права, что мы что-то найдём.

Но проходит пять минут. Десять. Доски летят в сторону, открывая голую бетонную плиту. Пустую. Сырую.

Никаких ниш. Никаких люков. Никаких «вот это поворот».

Я начинаю сомневаться. Что, если я ошиблась? Что, если это просто угол с неудачным ремонтом?

Сомнения начинают жевать изнутри. Медленно. Жёстко. Я не выдержу быть неправа. Не сейчас. Не так.

Я стою в углу. Кусаю костяшку пальца. Зрачки бегают от одного охранника к другому. Они молчат, но я чувствую: тоже уже думают, что я не в себе.

Волнение трясёт изнутри. Лёгкие не наполняются.

Каждая секунда длится, как вечность. И каждая снятая доска — будто очередной гвоздь в крышку моей «гениальной идеи».

— Что-то есть, — внезапно произносит Эльдар. — Подсвети фонариком. Да, есть коробка.

Мы что-то нашли!

Меня будто током прошибает. Я на месте пританцовываю, едва сдерживая крик радости.

Горячо внутри, огни фейерверков бьют по всем сосудам. Кажется, если сейчас меня ткнуть — взорвусь от эйфории.

Я не ошиблась! Не дура! Не фантазёрка! Я, чёрт подери, гений!

— У-у-у! — я чуть не визжу, пока охранники вытаскивают из груды железный ящик.

Он огромный. С навесным замком, весь в пыли, но видно — тяжёлый. Прочный.

— Давайте, — хлопаю в ладоши. — Открывайте!

— Не разрешено, — чеканит мужчина. — Таир дал распоряжение на такой случай. Всё при нём вскрывать.

Я морщусь, как будто лимон кусаю. До чего же заносчивый мерзавец. Всё портит. Как всегда.

Не даст мне первой открыть, первой получить наслаждение от победы.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на ящик с видом обиженного гения.

Таир — невыносимый гад. Не даёт мне в полную силу командовать.

А у меня только диктаторская натура проснулась, такая бодренькая, энергичная, прям ручки чешутся раздавать приказы!

— Тогда поехали обратно, — киваю я. — Быстро-быстро. Разрешаю даже гнать.

Потому что я взорвусь, если в скором времени не узнаю, что там храниться.

Хорошо хоть с этим никто не спорит. Но Таир даже ящику не разрешил ехать со мной в одной машине.

До чего параноидальный тип.

Мы за час добираемся до особняка. Меня потряхивает от предвкушения. В голове шумит.

— Давай быстрее, — вскрикиваю, залетая в кабинет.

— Никакого воспитания, да? — цедит Таир, поднимаясь из кресла.

— Ноль. Только маме моей не говори. Я тебя не сдаю полицейским, ты — ей. Считаю, отличный обмен.

— Ты слишком много себе позволяешь, Валентина. Придёт момент, когда это ударит по тебе.

— Ну… А ты не слышал? Мой будущий муж — Исмаилов Таир. Он обещал меня защищать!

Когда заносят ящик — я едва не взвизгиваю от восторга. Радость колет в груди, как иголочки.

В голове только одна мысль: сейчас, сейчас, сейчас!

— Быстрее, быстрее, — бормочу я, будто от этого замок сам испарится.

Пока мужчина с инструментом сбивает замок, я нервно кусаю костяшки пальцев.

Щелчок.

Я бросаюсь вперёд, чтобы заглянуть внутрь, и цепляюсь о собственную ногу.

Реальность слегка накреняется, железо ящика катастрофически приближается к моему носу.

Ну, тоже неплохой вариант, как поближе всё рассмотреть.

Но столкновения не происходит. Таир реагирует быстро, хватая меня за талию.

Тепло от его пальцев ползёт по коже, как волна, заставляя мелко дрожать всё внутри.

— Аккуратнее, — цедит он.

— Я же говорила, — хрипло выдыхаю я, не в силах смотреть ему в глаза. — Что будущий муж отлично меня защищает.

— Я обещал от врагов охрану, а не от твоего долбоебизма.

— Если так посмотреть, то моя неловкость тоже враг.

Таир закатывает глаза. Рычит себе под нос что-то, что наверняка в приличном обществе не повторяют. Но руку с моей талии не убирает.

Наоборот. Придерживает крепче. Словно боится, что снова рвану — и разобьюсь, если не будет его рядом.

Я не шевелюсь. Просто стою, поглощённая ощущением его тепла. Как будто всё в мире остановилось.

Пульсация внутри нарастает. Кожа вспоминает каждое наше прикосновение. Я чувствую его запах — пряный, терпкий. Опасный.

— Свободны, — бросает Таир, и охранники растворяются в воздухе, будто их и не было. — Пока не убилась — посмотри. Возможно, что-то значащее там есть.

— Конечно, — я киваю и, не удержавшись, парирую: — И как мило, что ты не забываешь о словах вежливости. Например, пожалуйста.

— У меня другой словарь, кис.

— Какой это?

— Быстро.

Я прыскаю, качаю головой. Ну а чего я, собственно, ожидала?

Я опускаюсь в кресло возле стола. Медленно. Почти благоговейно. Передо мной — ящик. Открытый. Вроде бы простой.

Но ощущается, будто это портал. Или гробница Тутанхамона. Сейчас я туда загляну — и либо обрету свет истины, либо проклятие всех забытых семейных тайн.

Я склоняюсь над ним. Сердце стучит с каким-то нервным зудом. Как будто внутри него таймер, а я даже не знаю, на сколько он поставлен.

Пожалуйста, пусть там будет что-то осмысленное. Хоть один ключ. Хоть полузагадка.

— Да чтоб тебя, — стону я, заглянув. — Опять бумажки?! Мой отец вообще слышал о существовании шредера, а?!

Содержимое ящика — хаотичная археология бюрократии Пальцы подрагивают. Я аккуратно беру первую папку. Открываю.

Глаза бегут по строкам. Слишком быстро, чтобы что-то уловить, но мозг отчаянно ищет: названия, адреса, что-то личное!

Но сосредоточиться сложно из-за того, что Таир стоит рядом с креслом, за моей спиной. Нависает, давит своей энергетикой.

Моя спина горит от его присутствия. Лопатки пульсируют. Дыхание сбивается.

Я чувствую, как тяжелеют пальцы. Как бумага шуршит громче, чем должна. Как в ушах отдаёт каждый вдох.

— Здесь только непонятные записи, — бормочу я себе под нос. — Чек какой-то… Коробок спичек… Опять листы… И… Фото.

Пальцы замирают. Я вытаскиваю его медленно. Словно боюсь потревожить покой прошлого.

Старый снимок. Чуть пожелтевшие края. И маленький ребёнок на фото. Совсем кроха. Грудничок.

В тёплой пелёнке. С большими глазами.

Я замираю. Даже сердце, кажется, делает паузу. Пальцы сжимаются на снимке. Он такой тонкий, почти невесомый — но ощущается как гиря, падающая в грудную клетку.

Внизу выведена дата. Через месяц после моего рождения.

Я больше не дышу. Просто не могу. Как будто кислород вытянуло вон этим чернильным росчерком.

Сивый хранил моё фото? С самого начала?

Губы дрожат. Глаза щиплет, будто в них кто-то высыпал соль. В груди поднимается волна — тёплая, жгучая, свинцовая.

Он был рядом. Он знал. Он помнил. Он… Хотел сохранить.

Меня. Малышку. Снимок.

Внутри всё дрожит. Как при высокой температуре, когда тебя лихорадит. Тело не слушается. Спина напрягается. Пальцы белеют.

Готово. Переписано строго от первого лица, в настоящем времени, без изменений смысла.

— Папа хранил его, — выдыхаю я, шумно втягивая воздух. — Таир… Он…

— Не реви, — цокает он.

И в тот же миг его ладонь ложится на моё плечо. Тяжёлая. Тёплая. Надёжная.

Я не ожидала, но именно от этого прикосновения — простого, сухого, но очень реального — меня начинает отпускать.

Как будто кто-то ослабил ремни, сжимавшие грудную клетку. Как будто можно вдохнуть чуть глубже.

Я не благодарю. Только киваю. Медленно, будто боюсь вспугнуть эту тонкую нить между нами.

— Я пока не вижу здесь ничего полезного, — выдыхаю я, снова вглядываясь в кипу бумаг. — Кроме фото.

— Ошибаешься, — хмыкает Таир. — Здесь достаточно подсказок.

— В плане?! Где?

— Думаешь, кто-то станет прятать такой ящик в пол, и набьёт его бесполезными вещами? К примеру, чек? Вместо урны использовал?

— То есть…

Я зависаю, чувствуя, как в груди начинает шевелиться неуверенное, но горячее «а вдруг?».

— Чек с заправки — важен. И мы съездим туда, — произносит Таир. — Посмотрим, что ещё спрятал Сивый.

Глава 42

— Знаешь, — фыркаю я, уставившись на переднюю панель. — Обычно в долгую дорогу надевают что-то удобное. Например, футболку. Джинсы. Ну, максимум худи. А не костюм.

Голос звучит нарочито спокойным. Как будто я не пялюсь в двадцать третий раз на его руку, держащую руль.

Как будто не замечаю, как рубашка в обтяжку подчёркивает мышцы под плотной тканью. Как будто не улавливаю каждый постукивающий тик часов о пластик панели.

Таир словно вообще не обращает внимания на сказанное мной. Продолжает уверенно вести машину.

Быстро, но без резкости. Ладонь крепко держит руль, будто подчёркивая: он управляет всем — дорогой, машиной, ситуацией…

Всё в нём какое-то напряжённо-мужское. Даже взгляд, брошенный мельком на зеркало, отдаёт приказом.

Радует то, что мы поехали вдвоём. Без охраны. Без свидетелей. Никто не увидит моё новое безумие.

Плохо другое.

То, что мы — вдвоём.

Потому что если я в этой жизни что-то и поняла, так это то, что нельзя оставаться с Таиром наедине.

Это заканчивается… Руганью. Оргазмами. Именно в таком порядке, да.

Не всегда оба пункта, конечно, но я не азартный человек, чтобы играть в русскую рулетку с собственным самоконтролем!

— Технически, — хмыкает Таир. — Пиджак я не надевал. Так что это не костюм.

— Звучишь, как сноб! — я закатываю глаза. — И выглядишь так же!

— Выглядеть как сноб предпочтительнее, чем как плебейка.

Я фыркаю. И закатываю глаза ещё раз, теперь с особым артистизмом, повернувшись к нему — чтобы точно заметил.

Таир отрывает взгляд от дороги. Всего на секунду. Но этого хватает, чтобы его глаза скользнули по мне — медленно, демонстративно, с этим своим фирменным, раздражающим до дрожи прищуром.

Я вспыхиваю. Ну да! Обычный спортивный костюм. Свободный. Мягкий. Возможно, немного мешковатый.

Но удобно же! Не на бал едем, а на чертову заправку искать наследие криминального призрака прошлого!

И потом — нам ещё переться туда не меньше четырёх часов. Если кто тут и неадекватен, то явно не я!

Внутри всё гудит. Он бесит. Как же он меня бесит.

Если я всё же убью его когда-то — пожалуйста, зачтите, что это была самозащита!

— Зато мне удобно, — вздёргиваю подбородок, вцепившись взглядом в его профиль. — А тебя твоя же рубашка задушит. И я буду свободна. Ах, скорее бы.

— Свободна? — Таир цокает, чуть склонив голову. — Тебя тут же приберёт к рукам любой другой, который хочет добраться до хранилища Сивого.

— А никто не задумывался из вас, что его просто может и не быть? Ну, знаешь… Просто как сказка. Или блеф, чтобы держать всех в страхе!

— Сивый не из тех, кто блефовал. Он многих довёл до кровной мести. И явно должен был иметь козырь в рукаве.

Я поджимаю губы. Кажется, в Таире больше веры в моего отца, чем у меня самой.

Но ведь он хотя бы знал его. Видел. Общался. А я? У меня — только призрак. Отголоски. Шорохи.

Хотя бы какую-то записку оставил, ну хоть каракулю на салфетке!

А в итоге — лишь фото в старом ящике, как намёк, что он помнил о моём существовании.

— И что потом? — прикусываю губу, резко поворачиваясь к Таиру. — Ты заберёшь компромат и начнёшь размахивать им перед всеми?

— Зачем? — скалится он. — Лучше сохранить на будущее. Для особого случая, если прижмёт.

— Козырь в рукаве, да?

— Именно.

Я постукиваю пальцами по ручке дверцы. Ритмично, как метроном, который сбивается на каждом вдохе. Бросаю взгляд в окно.

Трасса. Машины мимо. Чуть пыльное стекло. Краски размазаны, как в акварели. Мир уносится назад, а я — застряла в этом странном «между».

Между вопросами и ответами. Между тем, чтобы кричать — и молчать. Между желанием оттолкнуть Таира — и вцепиться в него.

Я не знаю, о чём с ним говорить. Но при этом и молчать мне не хочется.

Хочется что-то обсудить, узнать мужчину лучше. Понять, что у него в голове творится.

Да и к тому же мы никогда не обсуждали, что будет потом. Когда найдём это мифическое «сокровище»

Таир обещал защиту. Да. Вплоть до брачного контракта и тени за спиной. Но есть вещи куда более глобальные. Масштабные. Стратегические.

Потому что, если слухи — правда, и мой отец действительно держал в руках такой компромат… То это уже не наследство.

Это оружие массового поражения.

Это как иметь при себе валидированный архив судебных повесток, договоров с дьяволом и список грязного белья, заверенный нотариусом.

— А разве не будет соблазна? — хмурюсь я, сжав пальцы в кулак. — Ну, знаешь, использовать это сразу. Поквитаться с кем-то. Или просто доказать силу, показать, на что ты способен…

— Я умею терпеть, — усмехается Таир, глаза всё так же устремлены на дорогу. — И хранить «сокровища» тоже.

— Никогда не узнаешь, пока не получишь. Возможно…

— Хранилище Сивого не первое, которое попадёт в мои руки.

Я замираю.

Потом подскакиваю на сиденье, разворачиваясь корпусом к нему, почти влепляясь плечом в спинку. Сердце бухает.

— Что?! — срывается с губ. — Что ты сейчас сказал?

Любопытство выстреливает прямо в черепную коробку. Мозг вскипает от догадок.

Мне одновременно хочется его уговаривать, пытать и лезть в бардачок за сывороткой правды.

— Ну?! — стону я, задыхаясь. — А дальше рассказать?!

— Кто сказал, что я планировал это делать? — усмехается он самодовольно.

— Таир! Ты не можешь просто сказать такое и…

— И что? Промолчать? Могу. Иного договора у нас не было, кис. Так что — обойдёшься.

Я замираю. Потом выдыхаю. Потом замираю снова.

Он. Просто. Меня. Изводит.

Я пыхчу. Я рычу. Я вся целиком — буря, сжатая в полтора кубических метра кожаного сиденья.

Внутри всё чешется, как будто под кожу кто-то засунул наждачку. Хочется ногтями расцарапать подлокотник в поисках ответа.

Злость царапает грудную клетку, как застрявшая птица: рвётся наружу, колотится, не даёт дышать. Я прикусываю щёку изнутри.

— Между прочим, я не нарушала договор, — бухчу я, с вызовом уставившись вперёд.

— И я тоже, — спокойно парирует он. — Так что придётся смириться с этим.

— Мы могли бы договориться…

— Мою ставку ты знаешь, кис. Всё ещё минет.

Я уже поднимаю глаза, чтобы возмутиться, но он не даёт мне ни шанса.

— И зная твой изворотливый мозг, на этот раз я уточню. Минет в твоём исполнении. Мне. Доходчиво?

Я вспыхиваю. Моё лицо горит. Кожа пылает от шеи до ушей. Я отворачиваюсь к окну, стараясь скрыть смущение.

Потому что внутри вскипает всё. Стыд, перемешанный с искрами. С дурацким жаром внизу живота, который не должен был активироваться.

Таир, словно алхимик, смешивает во мне желания и злость, стыд и возбуждение, логичность и чистую, первобытную жажду.

Я ёрзаю. Потому что сидеть спокойно уже невозможно. Я не знаю, куда деть руки и куда засунуть свою взбесившуюся нервную систему.

Зачем он так со мной поступает? Почему каждое его слово — как крючок, за который цепляется моя фантазия?

Я жму на кнопку стеклоподъёмника, и окно чуть опускается, впуская в салон поток ледяного воздуха.

Он врывается внутрь с хрустом, будто ломает раскалённое напряжение в клочья. Я делаю глубокий вдох.

Мне нужно взять себя в руки. Срочно. До того, как эти руки сами потянутся к Таиру.

Я должна научиться игнорировать его. Его фразы. Его намёки. Его хищные интонации, от которых у меня подкатывает жар к шее и дрожат бёдра.

Но это же невозможно!

Он — как парадокс. Как математическое уравнение с двойной дерзостью. Он бесит меня до изнеможения. И при этом он так же сильно заводит.

Я вздрагиваю, когда горячая ладонь опускается мне на бедро.

— Что ты… — я захлёбываюсь воздухом. — Таир, убери.

— Прекрати ёрзать, — чеканит мужчина. — Твою нервозность видно невооружённым взглядом.

— Всё. Я прекратила. Не буду ёрзать. Можешь убирать.

— Кто сказал, что я планирую это делать?

И прежде чем я успеваю открыть рот, он ведёт ладонью по моему бедру. Медленно. Жгуче. Так, что дыхание срывается.

Мурашки — не просто по коже, они будто вспыхивают под ней. Огонь. Волны жара. В животе всё сжимается.

Внутри — ураган. Всё горит. Пульсирует. Рвётся наружу. И я не понимаю, откуда берётся это желание.

Это безумное, невыносимое, неудобное, неправильное — но такое отчаянно притягательное — желание.

Каждая клеточка пульсирует, дёргается, словно под напряжением. Я не могу сосредоточиться. Вообще.

Ни на дороге, ни на мыслях, ни на чём, кроме его ладони. Она по-прежнему лежит на моём бедре. Просто лежит. Без движений. Без слов.

Но именно это и хуже всего.

Потому что Таир ничего не делает, а я уже вся — как оголённый нерв. Как будто изнутри раскалённый металл касается кожи, не обжигая снаружи, но сжигая изнутри.

Каждая минута его касания — это пытка. И чем дольше он держит, тем жарче становится. Тем сильнее зудит под кожей.

Лёгкая поездка? Ха. Это уже не дорога, а ад на колёсах. Возбуждение тянет нервы, как струны.

Всё остальное — фон. Пейзажи? Туман. Разговоры? Нет. Есть только его рука и мой мозг, который вот-вот расплавится.

К моменту, когда мы подъезжаем к нужной заправке, я буквально взрываюсь.

Рывком отстёгиваю ремень, дёргаю ручку двери и вылетаю из машины, как будто за мной гонится стая демонов.

Ноги подкашиваются, сердце стучит на пределе, и я почти врезаюсь лицом в асфальт.

Плевать. Главное — подальше от него. Я выпрямляюсь. Поднимаю голову.

Стараюсь сфокусировать внимание на заправку. Только выглядит здание так себе.

Словно вырезанное из какого-то убогого фильма ужасов нулевых. Пыльное, облезлое здание, покрытое трещинами.

В углу стоит автомат с кофе, от которого, я уверена, можно словить дизентерию одним взглядом.

— Нам точно сюда? — морщусь я, глядя на облупленные стены и ржавые потёки по стеклу. — Ты не перепутал? Может, следующая заправка, без зомби и запаха сырости?

— Я уверен, — отрезает Таир. — Пошли. Я не собираюсь тратить на эту поездку весь день.

— Учитывая время в дороге…

— Вперёд, Валентина.

Я прикусываю язык. Потому что знаю — спорить сейчас бесполезно. Я двигаюсь следом, щурясь на свет заправочного павильона.

Мы входим. И я сразу чувствую, как у меня начинается внутренняя аллергия на всё происходящее.

Я осматриваюсь. Медленно. Внимательно. И ничего не понимаю. Ну вот серьёзно — что здесь могло быть важного?

Что, по мнению моего дорогого и таинственного отца, стоило сохранить в виде чека?

Но, чёрт возьми, Таир прав. Это не случайно. Отец хранил этот чек. Значит — тут что-то было.

Я снова осматриваю помещение. И — ничего. Только витрины с подозрительными снэками, криво выставленные бутылки с водой и заспанный кассир, выглядящий так, будто его разбудили из глубокого анабиоза.

Зачем ты привёл меня сюда, папа? Что, чёрт возьми, ты хотел, чтобы я увидела? Поняла? Найти что?

Секретное послание, замаскированное под кетчуп? Карту, выжженную на обёртке от жвачки?

Я слышу, что Таир уже разговаривает с кассиром. Направляюсь поближе к ним, не желая упустить ни словечка.

Старик за стойкой держит в руках распечатанную чёрно-белую фотографию.

— Был, значит? — цедит Таир. — И что оставил?

Я ахаю, когда до меня доходит, что Таир показывает фото моего отца. Получается, он был здесь?

Внутри всё вспыхивает от надежды. Я буквально ощущаю, как сердце подскакивает в горло, расталкивая рёбра изнутри.

И, может быть, это всё не напрасно. Может, наконец, хоть что-то сложится. Я почти чувствую, как пальцы слабеют от этой надежды.

— Он ничего не оставлял, — пожимает плечами кассир, глядя на фото. — А чевой это вы его ищете? Вы кто такие?

— Мы… — начинает Таир срывающимся рычанием.

— Я его дочь, — перехватываю я, делаю шаг вперёд и цепляюсь за руку Таира. — А это мой жених. Милый, ты не сказал, что мы ищем моего отца? Понимаете, он пропал. И мы очень волнуемся. Вот, ищем.

— Ишь даёте… Так сто лет назад его тут видел.

— Да. И чек у нас давний. Но папа… Он хранил чек с этого места вместе с важными для него вещами. Поэтому мы решили, что, может быть, здесь что-то было важное. Или кто-то…

Я пытаюсь состроить самое искреннее, самое наивное и обеспокоенное лицо. Такое, чтобы даже скептик дрогнул.

Я смотрю на кассира с надеждой. Почти не дыша. Потому что понимаю: это поворотный момент.

— Да чем я помогу, — старик чешет затылок, небрежно пожимая плечами. — Не было ничего особенного. Катался тут иногда, заправлялся…

— Один? — Таир прищуривается, его голос становится чуть острее.

— Да. Да и всё. Воду иногда покупал. Не более того. А, ну как-то инструменты просил… Чинил свой жигуль, что ли.

— Жигуль?! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю отфильтровать эмоции.

Я в полном ступоре поворачиваюсь к Таиру. Понимаю, что он тоже слегка удивлён. Но ровно на полсекунды. После чего его лицо каменеет.

А у меня в голове начинает гудеть. Отец, человек, который после смерти оставил мне миллион разной недвижимости — ездил на жигуле? Один? Без охраны?

Что-то не сходится.

Он ведь прятался. Избегал внимания. Пытался не попасться на глаза своим врагам.

Не мог он ездить на обычной машине без охраны. Разве что он хотел что-то спрятать ото всех.

Я кручу глазами по помещению, сердце стучит гулко. Мозг работает на пределе, собирая обрывки логики и паранойи в один дикий пазл.

Он не стал бы доверять людям. Он не стал бы просто класть что-то за кассу. Он оставил это в доступе. Где-то рядом.

Где-то, что не меняется. Что останется на месте. Что-то неприметное.

Бах!

Осознание ударяет о стенки черепа. Я вся покрываюсь ледяной дрожью, словно меня окунули в холодную воду.

Плечи замирают. Губы размыкаются сами по себе.

Я знаю, где отец спрятал подсказку!

Глава 43

Как будто кто-то в голове включил свет, и всё встало на свои места. Пазл щёлкнул. Замок провалился. И на место унылой, вязкой неуверенности приходит восторг.

Горячий, пьянящий, как первый глоток крепкого кофе после бессонной ночи.

Гордость за свой мозг расползается по телу, как электричество. Я знаю, где отец мог спрятать подсказку.

— А у вас есть уборная? — оборачиваюсь к кассиру, делая самое невинное лицо на свете.

— Да, за углом здания, — безразлично кивает он.

— Отлично. Дорогой, ты купи что-то в дорогу, хорошо? А я быстро.

Таир еле заметно кривится. Его губы дёргаются в знакомом «я знаю, что ты что-то задумала, зараза». Но мне плевать.

Предвкушение колотит в груди, как пульс при панической атаке, только это — приятное.

В животе скручивается тёплый клубок адреналина, ноги едва не бегут вперёд.

Я выскакиваю на улицу, оборачиваюсь за угол. И вот она — уборная. Дверь облупилась. Табличка «WC» держится на одном ржавом гвозде.

Конечно, ты папа стал бы прятать что-то под полом — его вскроют при первом ремонте. Не в кассе, не под стойкой — слишком на виду.

А вот в сортире? Гениально. Потому что никто, в здравом уме, не станет что-то искать в подобной дыре.

Что может быть более отпугивающим, чем уборная на сомнительной заправке?

Я залетаю в эту проклятую уборную, задерживая дыхание, как будто от этого спасусь от всех микробов.

Это маленькая кабинка. Очень маленькая. Как гроб с плиткой. И я была права.

Здесь никогда не было ремонта. Кажется убитую кабинку вообще заказали в таком виде. Чтобы подчеркнуть антураж.

Я натягиваю рукава кофты на ладони. Ни к чему тут прикасаться я не собираюсь.

Я осматриваюсь. Медленно. Внутри всё гудит, как трансформатор. Где бы ты спрятал, папа? Как бы ты это сделал?

Я смотрю на бачок.

Если завернуть в пакет? Засунуть за механизм? Хм. Нет. Нет. Слишком очевидно.

Если бы что-то сломалось — сантехник бы полез. Кто-нибудь бы нашёл. Случайно.

Мой взгляд падает на пол. Под ногами — старая плитка. Сколотая, с пятнами.

Нет.

Дважды проворачивать один и тот же трюк — это слишком просто и глупо.

Да и по времени долго… Нет, он бы не стал. Не стал бы копаться, прятать, отковыривать плитку, рисковать.

Отец бы сделал это быстро. Чётко. Без суеты. Чтобы не привлекать внимания. Хочется в это верить. Что он был умным.

Глупый человек не строит криминальную империю, которую потом даже после смерти боятся шептать в голос.

Да и вообще… Есть у меня ощущение, что сообразительностью я в отца пошла.

Мама, кстати, любила этим упрекнуть. Особенно в моменты, когда я умудрялась выкрутиться из самой идиотской ситуации.

Она тогда поджимала губы и кидала фразу с ядом:

— Вся в отца. Такая же скользкая.

Тогда я думала, что мой отец — капитан. Такой правильный, в форме, с галстуком. А по факту…

И выходит — я пошла в Сивого?

Зная его бэкграунд, это не совсем комплимент. Скорее даже — проклятие. Но если уж пошла — пусть это значит, что он был умный.

— Куда бы я спрятала всё? — шепчу я себе под нос, делая ещё один круг глазами.

Унитаз. Бачок. Плитка. Крюк под сумку. Вентиляционная решётка. Старая, пыльная, с засохшей паутиной.

Потолок. Квадратные панели. Белые, чуть пожелтевшие по краям, с пористой поверхностью, будто вспененный пластик.

У меня внутри всё дёргается. Словно короткое замыкание между нервами. Сердце толкается в грудную клетку, будто хочет само вскарабкаться и заглянуть туда первым.

Опускаю локтем крышку унитаза. Становлюсь сверху, балансируя, как на подиуме.

Голова почти упирается в потолок, и я вытягиваюсь, встаю на носочки. Пальцы тянутся к пластине.

Я толкаю её вверх. Жёсткая. Будто привинчена. Не поддаётся. Сердце колотится. Нет, я не сдамся. Я не ради эстетики на унитаз залезла.

Надавливаю на соседнюю. Поскрипывает. Ходит. Чуть-чуть, но ходит. Толкаю сильнее.

Вскрикиваю — острым краем царапает запястье. Замираю, затем резко поддеваю пластину вверх.

Поддалась. Пыль осыпается, я прикрываю рот. Неприятный запах бьёт по рецепторам.

Морщусь. Чёрт, только бы там не тараканы. До кончиков пальцев. Кожа покрывается мурашками. Меня аж скручивает внутри от этой липкой брезгливости, но я продолжаю шарить.

Мои пальцы натыкаются на что-то, и я вскрикиваю, резко отдёргивая руку. Сердце шмякается в пятки. Тело дрожит.

Но потом доходит, что я дотронулась до картона, а не чего-то мерзкого.

Медленно, сдерживая дрожь, я снова тянусь внутр. Стоит только пальцам ухватиться за уголок, как всё внутри съёживается.

Достаю коробку, доставая её к себе. Хочется завизжать от радости — правда. Вот он. След. Улика.

Я обнимаю её, прижимаю к груди, наплевать на пыль.

Коробка легко поддаётся. Щёлк — крышка в сторону. Я чуть не всхлипываю, когда вижу внутри эту бумажную мешанину.

Опять? Что за нездоровая тяга к бумаге?

— На могилку тебе шредер принесу, — бурчу, роясь.

Пальцы судорожно перерывают слой за слоем. Бумажки царапают, пыль лезет в нос, глаза щиплет, но я не останавливаюсь.

Нахожу что-то крошечное, пластиковое вроде. Достаю, понимая, что это карта памяти.

Внутри всё обрывается, чтобы через секунду взорваться. Господи. Я нашла!

Ток будто прошивает кожу. Я поднимаю руку, смотрю на неё, как на святыню. Задыхаюсь от восторга.

Я крепче сжимаю карту памяти, будто она может выпрыгнуть из руки и заорать правду во весь голос.

Внутри крутит. Скручивает. Вьётся тугим узлом где-то между рёбер, как если бы я заглотила змею.

Я крепче сжимаю пальцами карту, а внутри всё скребёт от мысли, что я не хочу отдавать её Таиру.

Пока мы работаем вместе, да. Пока он помогает, да. Пока не отдал меня каким-то ублюдкам — да, я рядом.

Но не союзники мы. Он думает о своём успехе, а не моем. Надо вбить это себе в голову.

Надо выжечь. Выжечь любое влечение. Любой трепет, когда он смотрит. Любое желание спрятаться в его руках, когда страшно.

Потому что он сам — и есть страх.

Пока что я замираю, ощущая, как она царапает кожу через тонкую ткань рукава. Микроскопический предмет. Но ощущение — будто держу гранату.

И в голове гудит. Планы сталкиваются, ломаются, путаются.

Правильно ли будет самой посмотреть? Или безопаснее сразу отдать Таиру? А если он заберёт, и я никогда не узнаю, что там?

Что, если он решит, что «не твоего ума дело» — и всё? Что, если это и есть ключ, и я отдам его в чужие руки?

Что, если я потом себе не прощу?

Чёрт, я не знаю!

Я не знаю, как правильно. Я не знаю, как быть.

Пах! ПАХ! ПАХ-ПАХ!

Я дёргаюсь, как от удара. Колени предают. Раздающиеся выстрелы взрывают мой мозг.

Грохот такой, будто рядом рушат небоскрёб.

Кто-то стреляет!

Руки сами действуют. Инстинктивно. Прячу карту в лифчик. Поглубже, чтобы никто не нашёл.

Я прижимаю к себе коробку, как младенца. Как последнюю соломинку. Как всё, что у меня есть.

БУХ-БУХ-БУХ! — новое эхо выстрелов.

А после — кто-то дёргает дверь в уборную. И я проклинаю себя за то, что не заперлась.

Инстинктивно бросаю коробку вперёд, и я успеваю только зажмуриться и всхлипнуть.

По глухому шлепку и сдавленному мату, понимаю, что попала в яблочко.

— Какого хера, Валь?! — рявкает Таир.

— Ой, — я хлопаю ресницами. — Это ты?

— Нет, блядь. Убийца, которого ты решила коробкой вырубить. Это послание Сивого?

— Наверное? Я пока не осматривала подробно.

— Времени нет. Бери и держись за мной.

Таир отрезает, не оставляя места для возражений. Да мне и не хочется спорить, когда он такой напряжённый.

Я хватаю коробку, почти прижимаю её к себе, будто в ней мой спасательный жилет, и кидаюсь за ним.

Таир выходит, сжимая в пальцах пистолет. Паника поднимается изнутри, будто рвотный рефлекс. Всё дёргается. Воздуха мало. Голова кружится.

— Таир, кто стрелял? — сиплю почти беззвучно.

— Я, — рявкает он. — Ёбаный старик оказался засланным.

— Ч-что? Как? А…

— Меньше вопросов. Сейчас его банда подъедет, и заебись как сможешь с ними побазарить.

Божечки-кошечки. У меня рот пересыхает. Нет, он просто моментально исчезает, как будто меня в духовке сушат.

Я двигаюсь за Таиром, будто на автопилоте. Пригнувшись. Панически дёргаю головой, как голубь под спайсом.

Таир идёт быстро, почти бежит, а я стараюсь не отставать, но ноги предательски дрожат, будто стали ватными.

Мужчина даже не оборачивается. Только напряжённо оглядывает периметр, сжимая пистолет.

— Блядь!

Резкий, с хрипотцой голос Таира рвёт пространство, как кнут. Я вздрагиваю всем телом, едва не теряя равновесие.

Раздаётся глухой рык. Шумят двигатели чьих-то машин, которые приближаются к нам.

Мир вокруг будто сжимается. Звук шин по асфальту — как скрежет когтей по бетону. Ужас пронзает.

Я цепенею. Хочется закричать, но рот будто замер, и только шум крови в ушах давит, как сирена.

— Стрелять не научилась? — Таир поворачивается.

— В компьютерных играх разве что… — лепечу.

— Водить умеешь?

— Ну…

— Отлично.

Таир разворачивается, рывком толкая меня вперёд, направляя в сторону машины.

Я не успеваю понять, что происходит. Только понимаю: он вручил мне ключи. На ладони — металл. Острый. Реальный.

Шок захлёстывает. Кровь пульсирует в висках. Я не понимаю, я не верю. Я? За руль? Под пули?

ПОЧЕМУ Я?!

— Таир, — мямлю я, заикаясь на вдохе. — Я не…

— Быстро!

Таир рявкает, и протесты, сомнения, здравый смысл — всё сгорает в горле, как бумага в костре.

Я заскакиваю в салон. С глухим щелчком хлопает дверь, и в следующее мгновение всё внутри превращается в скачущее сердце и ватные конечности.

Пальцы не слушаются. Ключ… Где… Вот. Я всаживаю его в зажигание. Жужжание системы, цикады под капотом. Всё вокруг дрожит.

Или это я дрожу?

Колени стучат о корпус, как зубы от холода. Подушечки пальцев липкие.

Хлопает задняя дверь. Таир заваливается на заднее сидение, а после…

Мамочки! Он достаёт автомат!

Я глотаю воздух. Стараюсь выдохнуть. Получается всхлип. Холодный пот стекает по спине.

Всё нутро сжимается в узел: липкий, пульсирующий, рвущийся наружу. Я не дышу.

— Нижняя кнопка на ключе, — бросает он. — Езжай и после нажимай. Поняла?

— За…

— Зачем, блядь, на том свете спросишь, если не пошевелишься.

Мои пальцы вцепляются в руль. Я давлю на педаль газа резко. И меня вжимает в кресло.

Машина взрывается с места так, что мир расплывается. Воздух словно вылетает из лёгких.

Машина ревёт, под колёсами визжат камни. В боковом зеркале мелькает силуэт, кто-то поднимает оружие — я не разбираю, я просто давлю сильнее.

Вдавливаю педаль, как будто от этого зависит жизнь. Потому что да. Зависит.

Я еду прямо по центру дороги, наплевав на разметку. Белые линии пляшут, я бы и так не смогла придерживаться.

Я то хватаюсь за руль, то отпускаю его, потому что руки скользкие от пота. Потому что пальцы скрючены.

Страх пульсирует в крови. Внутри всё искрит, будто от удара током. Руки дрожат. Глаза вылезают от напряжения.

Кнопка! Точно!

Я жму на кнопку, надеясь, что это правильная. А не какая-то бомба, которая нас разнесёт к черту.

И вдруг дверца багажника начинает подниматься.

Нет! Господи!

Потому что у нас джип. А у джипа багажник прямо с салоном. И если он открыт, и если по нам стреляют — а по нам стреляли! — то…

Ой. ОЙ.

Меня трясёт. В буквальном смысле. Я сжимаю руль, чуть не кусаю его. Словно сама смогу остановить этот металлический люк, распахивающийся в ад.

— Молодец, кис, — звучит из-за спины.

Без сарказма на минуточку!

ЧТО?!

Я моргаю. Раз. Два. Всё ещё жму на газ, но одним глазом косясь в зеркало. Таир делает вид, что всё нормально.

Грохот выстрела разрывает воздух.

Я вздрагиваю так резко, что едва не вылетаю вперёд. Кажется, не только звук — сам воздух вспыхивает и вспенивается от этой взрывной волны.

В ушах звенит, будто кто-то со всей силы засадил по барабанным перепонкам молотком. В нос бьёт запах гари и металла.

Бросаю взгляд на Таира. Он укладывает автомат на верх сидения, через открытый багажник стреляет в преследующее машины.

Меня трясёт от адреналина. Ладони будто срастаются с рулём, я давлю, вцепляюсь, будто вожжи держу, чтобы не сорваться с обрыва.

Пальцы ноют, кожа натянута, мышцы сведены, боль идёт в плечи и спину, но отпустить — значит погибнуть.

Машину швыряет. Я пытаюсь держать ровно, но бессмысленно: дорога не слушается, колёса цепляются за разметку. Нас мотает от одной полосы к другой.

Я не вижу границ. Только мрак, вспышки фар и вон тот ад кувыркающихся теней в зеркале заднего вида.

— Я не могу! — кричу, хотя не слышу своего голоса. — Я не могу, Таир!

В ответ — новый залп. Автомат гремит выстрелами, как будто сам рвётся, дёргается, рвёт пространство.

Стук гильз, визг металла, будто дьявол играет в кости за моей спиной.

У меня колени подрагивают, хотя я давлю на педаль до пола. Живот сжался до точки, внутри всё холодное, как будто кусок льда запихали под рёбра.

Следующий выстрел почти по барабанной перепонке. Мелькает мысль, что я глохну. Всё внутри как в вате, будто звук проходит через воду.

— Заебись, — бросает напряжённо Таир. — Так и виляй. Не тормози.

Ой, он думает, я это специально?! Какой, мать его, оптимист.

Верит в меня, как в грёбаного Шумахера, а я, между прочим, на грани инфаркта и забыла, где тут тормоз, где газ!

Не тормози. Конечно. Можно подумать, я помню как!

Эта бешеная махина, которую я сейчас вожу, живёт своей жизнью. И ей, кажется, плевать, что у меня сердце вот-вот выстрелит через глотку.

Запах пороха будто врывается даже сюда, в салон. Горячий, противный, обжигающий.

Таир кричит, но я не различаю слов. Всё смешивается: вой шин, выстрелы, лязг металла, собственное сердце, которое стучит в ушах.

Пуля попадает в зеркало. Оно разлетается, осколки летят внутрь. Один царапает мне шею

Взвизгиваю, дёргаю руль. Машина на мгновение теряет курс.

Слёзы подступают к глазам. Не от боли. От страха. От ужаса. От перегруза. Всё дрожит.

Всё рушится в один момент. Руль словно перестаёт слушаться. Машина едет, как хочет.

Я жму на педаль, дёргаю руль, кричу, но она будто глуха. Больше не моя.

— Таир!

Слишком поздно. Колёса срываются с асфальта. Рывок. Взлетаем. Бам!

Мы пересекаем обочину, и машина с подпрыгом вылетает в поле. Рёв мотора сливается с моим визгом.

Подвеска жалобно хрустит. Кажется, мои внутренности поменялись местами. Меня колотит.

Я держу руль так, будто он — моя последняя связь с жизнью. Краем глаза ловлю профиль мужчины — напряжённый, как натянутая струна.

Скулы будто вырезаны ножом. Глаза сверкают так, что, кажется, вспыхни кто-то рядом — и он их голыми руками потушит.

— Тормози, — бросает Таир. — Мы оторвались.

— Я… — сглатываю.

Нет, ну как признаться, что нога не двигается? Что она как будто ушла в отпуск и не предупредила?

Машина, к счастью, постепенно сама сбрасывает скорость. Я слышу, как шины шуршат по траве. И кажется, впервые за всё время — дышу. Впервые.

— Бля, — выдыхает Таир, откидываясь назад. — Ты неплохо справилась. Где так рулить научилась?

— Ну… Я фильмы про гонки смотрела?

Глава 44

Я падаю на кровать как мертвец. Мягкий матрас с предательским вздохом прогибается подо мной, будто жалуется.

Ни один мускул не хочет шевелиться. Всё — болит. От копчика до подушечек пальцев. Будто я не по полям гнала, а под танк легла добровольцем.

Какое счастье, что Таир в итоге отобрал у меня управление. Просто вырвал из рук руль и решил отвезти нас в отель.

Иначе я бы прямо сейчас выбросилась в окно. Хотя нет, не выбросилась бы. Слишком лень шевелиться.

Я медленно выдыхаю. Дышать глубоко — единственное, на что меня хватает.

Дрожь внутри не уходит. Такая, тонкая, тянущая. Как после удара током. Тело дёргается от любого звука.

Таир ушёл. Вышел встречать своих людей. Каких-то там охранников, союзников, чёрт знает кого.

Я даже не дослушала. Только кивнула, как будто в коме. Потому что, слава всем силам, он дал мне остаться одной.

Отельный номер просторный, тёплый, тихий. А внутри меня будто пепел.

Всё, что было за последние часы — мелькает картинками. Руки на руле. Рёв мотора. Земля, летящая из-под колёс. Крики. Выстрелы.

Это должна была быть обычная поездка! Ну серьёзно. Обычная. Прогулка практически.

Я прикрываю глаза, но не надолго. Потому что в следующий момент раздаётся сухой щелчок.

Я сажусь резко, когда открывается дверь. Колени тут же подтягиваю к себе, кутаюсь в них, как в броню.

На пороге — Таир.

— Что происходит? — выдыхаю я, голос дрожит. — Кто это был?

— Сама как думаешь? — скалится он, ведёт головой, будто я совсем тупая.

— Но как они узнали, где мы будем?!

— Ты же не думаешь, что всё пиздец как на жопе ровно сидят, ожидая, пока компромат в моих руках окажется?

— В наших.

Я поправляю автоматически, сверля его взглядом. Таир даже не мигает. Только кривится, словно я глупость сказала.

— Наследство моё, — чеканю я. — И я поделюсь. Но…

— Не перебарщивай, — резко, коротко рубит он. — И не наглей. Это плохо закончится.

— Я ведь не претендую, знаешь ли, на титул королевы криминального мира. Но мне не помешает что-то, что может меня защитить.

— Я — твоя защита.

И тишина. На секунду. Потому что в груди у меня от этих слов что-то щёлкает. Как выключатель. Вскипает недовольство в крови.

Желание этого мужчины единолично распоряжаться всем, что касается этого дела, — выворачивает меня наизнанку.

Да, раньше мне было всё равно. Раньше я и понятия не имела, во что ввязалась. Но теперь?

Теперь в меня стреляли. Меня гнали по полям. Меня посадили за руль, чёрт возьми!

Я вложилась. Я не просто наблюдатель. Я не помеха, которую нужно прикрыть и заткнуть. Я часть этой истории.

— Знаешь, это мало похоже на защиту! — вскакиваю я на ноги. — Ты меня за руль посадил! И я нас увезла оттуда!

— Не забывай, кто отстреливался, — цедит он.

— Ага. Ну, знаешь ли, защитой там не пахло. Потому что безопасность — это когда я вообще в такие ситуации не попадаю!

Всё внутри пульсирует. Каждая клетка горит. Вены будто раскаляются. Меня трясёт — от гнева, от ярости, от бессилия.

Моё тело буквально вибрирует от стресса. Волнами. Как будто внутри кто-то раскачивает маятник, и каждая его качка отдаётся в нервах, в мышцах, в животе.

Адреналин не отпускает, он продолжает разноситься по сосудам, придавая мне этот безумный, дрожащий жар.

А злость только подпитывает это ощущение. Раздувает его. Подливает бензина в уже пылающий костёр.

— Доведёшь, кис, — рычит Таир. — И тогда пожалеешь.

— Да? — я кривлюсь. — И что ты тогда сделаешь? Стрелять заставишь?! О, или…

Я не успеваю договорить. Мужчина резко, без предупреждения, обхватывает пальцами мою шею.

Я вскрикиваю — от неожиданности, от резкого ощущения чужой хватки, от паники, которая просыпается в одно мгновение.

Таир дёргает меня на себя, врезаясь поцелуем в мои губы. Мужчина набрасывается. Рвёт губы поцелуем, как хищник.

Его рот давит, губы терзают мои, как будто он хочет стереть с них всю злость, весь протест, все слова.

Я горю. Вспыхиваю. Не от нежности — от злости, от обиды, от желания, которое заполняет всё внутри.

Гнев и возбуждение сливаются. И в этом ударе, в этом накате — нет логики. Только жар. Только бешеная дрожь в пальцах.

Таир впечатывает меня в своё тело. Ладонью удерживает затылок, не давая ни шанса вырваться.

Его запах — тёплый, терпкий, обжигающий — накрывает меня волной. А рот продолжает терзать мой, будто ему мало. Всегда будет мало.

Его губы двигаются по моим, будто впечатывают каждое движение внутрь. Я ощущаю, как кожа под его прикосновениями начинает покалывать, будто оживает.

Возбуждение извивается под кожей, расползается по телу горячими волнами, вызывая трепет. Грудь поднимается в резком вдохе, спина выгибается.

Таир толкает меня, резко, уверенно. Я падаю на кровать, с глухим вздохом матрас прогибается под моим телом.

Мужчина сразу же накрывает меня собой — тяжёлый, горячий, ощутимо настоящий. Его вес давит, не давая возможности убежать. Но я и не хочу.

Всё плывёт. Картинка, воздух, ощущения — всё сливается в одно. Кожа пылает, будто её обожгли изнутри. Каждый нерв натянут, каждый мускул дрожит.

Желание, подпитываемое адреналином, взрывается во мне, срываясь в жар, в лихорадку, в безумную жажду.

Таир продолжает целовать меня. Его ладонь забирается под мою кофту, обжигающе уверенная, наглая.

Пальцы сжимают мою грудь, и я резко выгибаюсь навстречу. Тело само тянется к нему, словно притягиваемое магнитом.

Ток проходит по позвоночнику, выбивая стон с губ.

Таир трогает меня уверенно, хищно. Ладонью, губами, дыханием. Скользит по моей коже, будто она его собственность.

А я — горю. Возбуждение усиливается, срывается с тормозов. Оно уже не горячее — оно раскалённое, нестерпимое.

Мозг отключается. Остались только прикосновения. В которых я растворяюсь.

Ладонь Таира забирается в мои штаны. Уверенно. Медленно. Он оттягивает резинку, будто нарочно даёт мне секунду осознать, куда лезет.

Но я и так знаю. И ничего не делаю, чтобы его остановить. Не хочу. Не могу. Потому что вся горю.

Мужчина проводит пальцами по моим трусикам. Намокшим. Горячим. Его прикосновение — едва-едва, будто дразнит.

Но этого достаточно, чтобы всё внутри сжалось. Скрутило. От смущения. От стыда. От желания, которое подступает так быстро, что становится страшно.

— Потекла, кис, — ухмыляется он, прикусывая мою губу. — Только пальцы засунул, а ты уже взмокла.

Я задыхаюсь от того, как его пальцы сдвигают край трусиков и касаются моего лона.

Он гладит медленно, размеренно, будто исследует. И с каждой секундой я таю всё сильнее.

Внутри пульсирует. Подрагивает. Я тянусь сама, не осознавая. Навстречу. Ближе. Сильнее. Хочу.

Сжимаю его предплечья. Крепкие, тугие. Скольжу по ним ладонями, ощущая, как они натянуты под кожей.

Пальцами скольжу по его торсу, изучаю рёбра, грудь, напряжённый пресс. Он как скала. Как глыба, на которую можно вцепиться, чтобы не утонуть.

Таир продолжает ласкать меня. Его пальцы находят клитор. Коснулись — и всё сжалось.

Меня пронзает ток. Я выгибаюсь. Всхлипываю. Всё сводит внизу живота. Ломает изнутри. Волнами.

— Нравится, кис? — шепчет он прямо в ухо. — Моя грязная девочка.

Я не отвечаю. Не могу. Рот приоткрыт, но из него вырывается только стон. Потому что мужчина ласкает, гладит, надавливает, играет.

Он ломает меня этими неспешными и нежными прикосновениями.

Возбуждение вспыхивает ещё сильнее. Оно не просто жар — это пожар. Оно захватывает всё тело.

Таир двигает пальцами по моему клитору уверенно, нахально, будто знает каждую точку, каждую реакцию. Его ласка не мягкая — нет.

Она сводит с ума. Давит, скользит, дразнит, не давая ни секунды отдыха. Я захлёбываюсь в ощущениях.

Возбуждение становится невыносимым. Пульсирующее, плотное, как если бы всё тело сжали изнутри.

Я уже не дышу — я глотаю воздух. Хватаюсь за него, как утопающая. Сердце бьётся так громко, что я слышу его в висках.

Каждое движение его пальцев — как удар молнии. Меня выгибает, дрожь проносится по спине. Стон срывается с губ, срывается без позволения.

Но я тоже хочу. Хочу его. Хочу сорвать этот чёртов контроль с его лица.

Хочу, чтобы он забыл, как его зовут. Чтобы потерялся во мне так же, как я сейчас теряюсь в нём.

Я скольжу ладонью по его торсу. Каменные мышцы под пальцами, будто натянутые струны. Иду ниже, цепляю ремень.

И чувствую. Этот тугой, напряжённый бугор в его брюках.

Боже. От одного этого у меня всё сжимается внизу живота. Он такой большой и твёрдый.

Из-за меня.

Я провожу пальцами по его возбуждению. Медленно. Давяще. И Таир хрипло рычит.

— Хочешь играть, кис? — шипит он. — Проиграешь ведь.

Его пальцы трут мой клитор ещё сильнее. Быстрее. С напором. Мне уже не просто тяжело — мне больно сдерживаться.

Всё сжимается, дёргается, как будто я вот-вот…

Я хватаюсь за ремень мужчины. Дёргаю. Почти срываю с него пряжку. Пальцы дрожат, путаются, но продолжают.

Я расстёгиваю брюки. Слышу, как металл пряжки лязгает. Как Таир выдыхает — тяжело, низко, хрипло.

И всё во мне дрожит. От желания. От смущения. От того, как я теряюсь между «хочу» и «боюсь».

Между тем, кем я была… И кем становлюсь под его пальцами.

Я стягиваю молнию. Медленно. Слишком медленно. Сердце гремит где-то в горле. Но потом — замираю. Потому что чувствую.

Чувствую его стояк через ткань боксёров. Тяжёлый, напряжённый, будто пульсирует от нетерпения. Я сглатываю.

— Ну? — ухмыляется Таир. — Струсила, кис?

— Ещё чего! — выстреливаю в ответ, и внутри загорается новый пожар.

Злость. Возбуждение. Дерзость. Обида. Желание. Всё одновременно. Внутри — ураган.

Ураган, который требует выхода. И выхода ему достаточно одного — поставить этого наглого, самодовольного, сводящего с ума мужчину на место.

Показать, что я не просто девочка, которой можно командовать. Я — огонь. И он сам его разжёг.

Медленно. С вызовом. Я засовываю пальцы под резинку его боксёров и аккуратно стягиваю ткань вниз.

Его плоть вырывается наружу — горячая, тугая, тяжёлая. Я провожу ладонью по члену.

Напряжённая плоть давит весом на ладонь, обжигает. Член мужчины дёргается от моих прикосновений.

Это заводит. Потому что чувствовать, насколько Таир хочет меня — сводит с ума.

Возбуждение внутри крепнет. Оно уже не волна — это грёбаный цунами. Хочется всё. Здесь. Сейчас. Без пауз. Без «а вдруг».

Таир снова целует меня. Глубоко. Смачно. С хрипом в груди, с жадностью зверя. Одной рукой удерживает затылок, а другой…

Его пальцы снова скользят между моих ног. По влаге. По пульсирующему клитору. Надавливают. Трут. А потом — ниже. Касаются входа. Медленно, с нажимом.

Я вскрикиваю прямо в его рот. Всё внутри натягивается, будто стальная струна. Я дрожу.

Пульсирует всё — грудь, живот, бёдра. Таир надавливает чуть сильнее, а у меня захватывает дыхание.

— Пиздец как течёшь на мои пальцы, — выдыхает он. — Твоя киска буквально просит трахнуть её.

Я задыхаюсь от этой пошлости. Вздрагиваю в руках мужчины, пока он надавливает пальцами на мою дырочку.

Два его пальца проникают внутрь, наполняя. Меня распирает от ощущений, сжимаюсь.

В ответ я веду ладонью по его члену. Горячая плоть отзывается пульсацией, сжимается под пальцами.

Я чувствую, как Таир напрягается. Дышит тяжелее. Смотрит — как хищник. Губы приоткрыты, глаза чёрные от желания.

Я дрочу ему — и это разрывает на кусочки. Скользящими движениями, мягко сжимаю, веду вверх-вниз.

А потом пальцем провожу по его головке.

Таир рычит. И тут же усиливает нажим на мой клитор. Его пальцы трут сильнее, смелее.

И я не выдерживаю — стону. Высоко, резко, почти всхлип.

Меня трясёт. Приближение оргазма накатывает, как волна. Тянет живот, сдавливает бёдра, сводит мышцы. Всё тело вибрирует.

Я продолжаю двигать рукой. Веду по его члену, всё увереннее. Мне нравится. Нравится чувствовать его реакцию.

Нравится, как он дрожит, как зажмуривается, как пальцы вонзаются в мою кожу от напряжения.

А потом Таир резко меняет ритм. Его пальцы скользят глубже, надавливая на пульсирующие стеночки.

Мужчина продолжает ласкать клитор, при этом двигая пальцами внутри. Внутри всё распахивается, натягивается.

Он растягивает меня, и от этого жар усиливается. Он держит меня за край. За грань.

Я срываюсь. Дрожу под ним. Ощущаю каждый миллиметр внутри. Каждое движение вызывает вспышки, как ток по нервам.

Возбуждение становится невыносимым. Оно давит изнутри, словно внутри растёт пульсирующий комок жара, который вот-вот разорвёт меня на части.

Я теряюсь в ощущениях, полностью. Нет мыслей. Нет слов. Только дыхание. Только жар. Только его пальцы, его тяжесть, его запах.

Я сжимаюсь вокруг пальцев Таира, как будто инстинктами пытаюсь удержать его в себе.

Срываюсь на хныканье — короткое, рваное, почти жалобное. Потому что я больше не могу сдерживаться.

Всё внутри будто распухло от желания. С каждой секундой оно разрывает меня всё сильнее.

Я сжимаю его член в ладони крепче. Скользящий жар в пальцах, его плоть — жёсткая, тугая, звенящая от напряжения.

Я двигаюсь быстрее, злее, будто хочу добить его первым, сорвать самоконтроль.

Таир ускоряется в ответ. Его пальцы врываются глубже, сильнее. При этом он яростно трёт мой клитор, будто хочет дожать, довести, взорвать.

Я дёргаюсь под ним, втягиваю его запах, дышу им, будто он кислород. Комната гудит от наших звуков.

— Ты слышишь, как ты хлюпаешь на мои пальцы? — рычит он. — Вся растеклась, кис.

Я больше не могу. Не могу. Всё внутри горит. Пульсирует. Я буквально ощущаю, как возбуждение бьёт в каждую клетку.

Тело стягивает спазмами, бёдра дрожат, грудь вздымается резко и болезненно. Пальцы Таира толкаются внутри, резко, слаженно, как будто знают, где моя кнопка

Мир исчезает. Я захлёбываюсь.

Оргазм ощущается взрывом, разносящим меня на кусочки. Я выгибаюсь, замираю на секунду — а потом срываюсь в судорогах.

Кончаю. Сильно. Ярко. С громкими криками, вырывающимися из груди. Выгибаюсь, содрогаясь на пальцах Таира.

Мужчина держит меня, пока я дёргаюсь. Пока моё тело дрожит под его пальцами.

Я лежу, прижимаясь к простыням, будто к спасительному берегу. Дышу так, словно проплыла сквозь ураган.

Всё во мне — тяжёлое, горячее, но растекающееся. Эйфория медленно накрывает.

Оргазм тянется остаточными дрожами в животе, покалыванием в пальцах, влажным жаром между ног.

Я ощущаю, как кожа покрывается горячими, липкими каплями. Таир покрывает мою кожу своим семенем.

Его член расслабляется в моей ладони, пульсирует, оседает, а мне всё равно.

Запах секса висит в воздухе. Терпкий, насыщенный, неумолимый. Я задыхаюсь, втягивая глубже.

Влажные простыни под спиной. Ещё более влажная я — внутри и снаружи.

Я размазана. Вся. Эмоциями, оргазмом, его словами. Веки тяжёлые. Голова гудит, как после вина.

Именно поэтому, когда Таир стягивает с меня кофту, я не сопротивляюсь. Я таю. Под его руками. Под его прикосновениями.

А потом — движение. Рывок.

— Нет! — вскрикиваю я.

Но слишком поздно. Таир уже стянул с меня лифчик. Но его глаза — не на моей груди. Не на сосках, покрытых мурашками.

Он смотрит чуть ниже. И в его пальцах — чёрная карта памяти.

— Так-так, — цедит он. — И что это такое, кис?

Глава 45

Упс.

Ой.

Внутри меня всё обрывается. Паника влетает, как клин ледяного ветра. Я резко вздрагиваю, отшатываюсь назад, будто Таир только что вытащил не карту памяти, а гранату из моего тела.

Я цепляюсь за покрывало, резко натягиваю на себя, отползаю до изголовья, спиной упираясь в подушки.

Мысли мчатся, сшибая друг друга, разгоняются и рассыпаются в пыль. Нужно как-то выкрутиться!

— Как хорошо, что ты нашёл, — выпаливаю, пытаясь сделать вид, что это вообще-то он герой дня. — А то я даже забыла…

— Забыла, что решила подсказку спиздить? — рычит Таир, и у меня по коже бегут мурашки.

— Что спрятала! Когда я доставала коробочку — карта выпала. Ну я и спрятала. На стрессе! Чтобы не потерять! А потом — стрельба, пыль, кровь, адреналин… Ну ты понял.

Я хлопаю ресницами. Почти невинно. Склоняю голову, делаю большие глаза.

Всё внутри корчится, но внешне я стараюсь выглядеть максимально убедительно. Типа вот она я — маленькая, глупенькая, напуганная, но такая честная.

Таир не улыбается. Его лицо каменеет, губы растягиваются в скал, в котором нет ни грамма веселья.

Он смотрит так, будто пытается просверлить во мне дыру. Как будто видит всё, что я думаю.

Вместе с паникой поднимается злость. Резкая, мучительная. Зудит внутри, как укус под кожей, до которого не дотянуться.

Как я могла?! Как я могла забыть, что спрятала?!

Как можно было поддаться? На этого тирана. На его руки. Его рот. Его жар. Потерять голову, слиться, позволить себе таять под ним — когда у тебя в лифчике чертова карта памяти!

Оргазм променяла на улику!

В груди сдавливает от обиды на саму себя. Челюсть сводит от напряжения.

— Надеюсь, у кого-то из твоих людей есть старый ноутбук? — пытаюсь перевести всё в другой регистр. — Или куда они вообще вставляются? Надо посмотреть!

— Думаешь, что самая умная? — выдыхает он.

Не громко. Но я бы предпочла, чтобы Таир кричал. Потому что это хуже.

Его злость вибрирует в воздухе. Густая, вязкая. Давит. Прижимает

Таир тянется ко мне, нависает. Я вжимаюсь в изголовье, крепче хватаясь за одеяло.

Мужчина не трогает меня. Но его тело близко. И этого хватает. Его энергия давит.

Я смотрю в его глаза. В эти тёмные, почти чёрные бездны, в которых больше нет даже искры тепла.

Внутри дрожит. Не просто — вибрирует, как струна, натянутая до предела. Как будто даже сердце боится биться громко, чтобы не спровоцировать его.

Таир в ярости. Его злость — холодная. Колющая. Сдержанная до жути. Как нож, что касаются горла — не порезал, но уже ожёг кожу.

Таир тянется ко мне. Его пальцы резко сжимаются на моих скулах. Я вскрикиваю от боли — коротко, глухо. Кожа под пальцами горит, натягивается.

— Не играй со мной, — цедит Таир. — Попробуешь наебать — получишь проблем.

— Я не… — пытаюсь выдохнуть, но его пальцы сжимаются сильнее.

— Пыталась. Глупо. Потому что здесь решаю я. В том числе, что будет с тобой. Я был добр к тебе, Валентина.

— Похищение…

— Было максимально мягким. Несмотря на твои выебоны. Доведёшь — получишь прописку в подвале. Хочешь?

Я мотаю головой. Горло сжимается, глаза щиплет. Страх проступает на коже, становится осязаемым. Кажется, даже волоски на руках шевелятся от напряжения.

Таир смотрит на меня. Несколько долгих, выматывающих секунд. Ни слова. Ни вздоха.

А потом — резко убирает руку. Я выдыхаю с шумом. Кожа щёк пылает. Покалывает, будто туда впились тысячи иголок.

— Не нарывайся, — бросает Таир. — Хорошее отношение сложно заслужить повторно.

— Ты параноик, — мой голос дрожит. — Но… Раз сам себя убедил, что я обманщица — пусть. Переубеждать не буду. Но можем вернуться к карте? Посмотрим её?

Таир бросает взгляд. Резкий, короткий. А потом молча натягивает одежду, подбирает карту, открывает дверь и выходит.

Я остаюсь. Один на один с пустотой и дрожью в груди. И эта тишина — самая громкая из всех. Она давит. Тянет. Убивает своим весом.

Собираюсь кое-как с мыслями. Иду в душ, моюсь быстро. Одеваюсь. Двигаюсь, будто ноги ватные.

И с ума схожу от этого ожидания.

Когда я уже готова сдохнуть от неизвестности, от этой тянущей, ледяной тревоги — дверь открывается.

Таир входит с ноутбуком в руках. Я подскакиваю. Сажусь, как будто меня пружиной вытолкнуло.

Смотрю на него — с надеждой, с тревогой, с глупым облегчением. И с неуверенностью.

Он ведь знает, что я играла против него. Пусть и по-глупому. Пусть и на панике. Но играла.

Он ведь даст мне посмотреть? Или накажет?

Страх, вина, надежда, злость на саму себя — всё перемешано. Тело напряжено.

— Нашёл что-то полезное? — выдыхаю, стараясь говорить ровно.

— Там только одно видео, — отрезает мужчина.

— Пожалуйста, скажи, что это видеоинструкция, как найти тайник. Или хотя бы где искать лопату.

Таир не отвечает. Просто бросает ноутбук на кровать. С глухим стуком. А потом… Выходит. Хлопает дверью.

Я замираю. Несколько секунд смотрю ему в спину — и только потом понимаю, что он оставил меня. С ноутбуком.

Но зачем? Он дал мне самой посмотреть? Внутри — сплошная растерянность.

Как будто я стою перед минным полем и не знаю, куда поставить ногу. Сердце бьётся где-то в горле.

Ощущение, что это какая-то жестокая подстава. Но я всё же тянусь к ноутбуку.

Сажусь на край кровати. Простыня холодная. Ноги поджимаются. Открываю крышку, видеофайл уже выбран.

Фон — серая стена. Кирпич. А спереди… Мужчина. Сивый.

Лицо сухое, словно высушенное. Волосы густые, с ниточками седины. Глаза — серые, тяжёлые, цепкие.

Он словно смотрит сквозь объектив прямо в душу. Всё внутри обрывается. Щемит. Жжёт.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю на «плей».

— Ну здравствуй, — хрипит он. — Моя любимая дочка.

Голос Сивого — хрипловатый. Сухой. И в этом хрипе — жизнь, которой я никогда не касалась.

У меня срывается дыхание. Грудь вздымается резко. Руки холодные, но горят.

— Любимая и единственная, — с усмешкой добавляет он, и по коже бегут мурашки. — Обойдёмся без банальных фраз. Ты уже знаешь, что я мёртв.

Я втягиваю воздух с шумом. Знаю, конечно. Но смотреть на этого мужчину — слышать его — невыносимо.

Проще было, когда он был мифом. Легендой. Далёким, чужим незнакомцем с длинной тенью и краткой биографией.

А теперь… Теперь он реальный. Смотрит в камеру. Словно прямо в мои глаза.

Я не отрываю взгляда от экрана. Не могу. Подмечаю всё: седые виски, складки у рта, которые остались даже в спокойствии. Пальцы, сложенные в замок.

Сердце ноет. Тянет вниз, к желудку. К горлу. Дышать тяжело. Внутри будто пусто и слишком много всего одновременно.

— Мне нужно, чтобы ты нашла моё оружие, — чеканит он. — Данные. На многих плохих людей. Это — твоя главная защита. Не обменивай её. Не продавай. Во время войны никто не продаёт единственный пистолет. Поняла?

Я киваю. Словно он может увидеть. Словно мы говорим по видеосвязи, а не через письмо мёртвого.

Сглатываю. С трудом. Потому что понимаю: он просчитался. Он оставил пистолет. Но тот окажется у Таира.

С тем, кто всегда держит палец на спусковом крючке. С тем, кто не спросит. Кто решит за меня — что, кому, когда и зачем.

Я не смогу противостоять Исмаилову. Не сейчас. Не так. Не с этим грузом.

— Будет сложно, — продолжает отец. — И многие захотят воспользоваться тобой, чтобы добраться до хранилища. Но я знаю, что ты сильная девочка.

Я фыркаю. Глухо. Кривлюсь, будто вкус железа на языке. Сильная?

Он не знал меня. Ни в детстве. Ни в подростковом возрасте. Ни в тот день, когда мне впервые понадобилась защита, а её не оказалось.

Он не водил в школу. Не встречал после кружка. Не держал за руку, когда я болела. Как он смеет?

Злость поднимается, как пар изнутри. Горечь царапает горло. Как будто я сглотнула что-то острое.

Он не имел права говорить мне такие вещи. Он не имел права вообще говорить.

— Знаю, — продолжает он, и голос становится мягче. — Ведь если ты нашла это видео, то ты такая же умная, как и раньше. Я наблюдал за тобой. Видел, как ты росла. Сильной. Умной. Находчивой. Я хотел для тебя другой жизни… Но ты точно смогла бы стать достойной наследницей моей империи.

Я резко втягиваю воздух. Лёгкие будто сжались. Как после удара. Он видел меня? Наблюдал?

Внутри что-то рвётся. Больно. Как ржавый гвоздь, выдранный из груди. И теперь в душе хлещет кровь.

С губы срывается короткий всхлип. Сдавленный, болезненный. Я прижимаю руку к губам.

Слёзы накатывают. Режут глаза. Сердце словно переломилось. Он знал меня.

Меня начинает потряхивать, желудок сводит спазмами, пока я сдерживаю рыдания.

Видел? Знал? Он был рядом?

Как он… Почему не…

Вопросы вырываются рваными всхлипами, похожими на стон боли. Давлю на губы, заглушая звук.

— Но я хочу для тебя другой жизни, — продолжает Сивый, не отводя взгляда. — Поэтому моё наследие — твоя бронь. Используй его как защиту. Начни новую жизнь.

— У меня была жизнь! — срываюсь. — Пока ты не обрушил на меня свою!

Он, конечно, не слышит. Но я не могу больше молчать. Не могу держать всё это внутри.

— В хранилище будет не только компромат, — произносит Сивый. — Но и полезные контакты. Свяжись с номером «сорок восемь» — он даст тебе новые документы. Деньги у тебя тоже будут.

Я стараюсь уложить это в голове. Повторяю про себя, но мозг не слушается. Тело дрожит. Руки трясутся. В ушах шум.

Он всё продумал. Оставил инструкции. Шаги. Чёртов план на случай, если я найду видео.

В груди пульсирует. Как от удара. Сердце колотится быстро-быстро. Я не дышу — я глотаю воздух. И чем больше слушаю, тем хуже.

— Уверен, что ты разберёшься, — говорит он, и на губах появляется едва заметная, почти тёплая гордость. — Ты умница. Я не дам подсказок в этом видео — если его получат другие. Но ты знаешь, что делать.

— Откуда мне знать?!

Я подскакиваю с кровати, как будто ожог получила. Волна поднимается изнутри, вырывается. Всё гудит. Всё.

Хочется орать. Ломать. Плакать. Стирать этот голос. Эту запись. Этот факт, что он был рядом, а я ничего не знала.

В висках пульсирует злость, обида, любовь, которой не было, но почему-то всё равно болит.

Я просто хотела знать, как звучит его смех. Просто хотела, чтобы он однажды пришёл домой.

Но его не было.

Вместо того чтобы появиться — он оставил мне подсказки. После смерти.

У меня никогда не будет возможности узнать отца. Потрогать его руку. Спросить — почему он ушёл.

Внутри будто кислотой заливает. Я вдыхаю боль — едкий, обжигающий пар, который разъедает лёгкие. Жжёт внутри. Раскалывает.

Душа сжимается. Как будто всё внутри выкрутили. Пустота набирается под рёбра, гудит.

Дурацкие, блин, подсказки. Как в квесте. Как будто моя жизнь — это игра, а он гейм-мастер из загробного мира.

Лучше бы он просто хоть раз пришёл на день рождения. Или просто сказал — в лицо, не через экран — что гордится мной.

— Потому что ты умная, — его голос становится тише. — Невероятно сильная. Неостановимая. Ты всегда была той, кто идёт до конца. Ты найдёшь путь, как всех поставить на колени. Это врождённое. Это моё в тебе. И я чертовски горжусь этим.

Он смотрит прямо в камеру. Прямо на меня. И это не монолог. Это — как будто он держит меня за плечи и говорит в глаза.

— Ты умная. Ты быстро думаешь. Ты никогда не сдавалась. Даже когда тебя никто не поддерживал. Даже когда было одиноко. Я верю в тебя. Потому что ты — не просто моя дочь. Ты моя лучшая часть.

Смотрю в экран, в эти мутные, дрожащие от плохого сигнала пиксели, в которых всё равно будто проступает взгляд. Его взгляд.

Тот, что я не знала. Тот, от которого теперь хочется зажмуриться, чтобы не видеть.

— Если ты ещё не нашла место, — он вздыхает. — То это — лето.

— Какое ещё лето? — ничего не понимаю.

— Надеюсь, ты вспомнишь. Я верю в тебя, дочь. Единственное, чего я для тебя хотел — безопасности и счастливой жизни. Я люблю тебя.

Я замираю. Экран гаснет. Чёрный прямоугольник. Пустота.

Боль подступает сразу. Резко, будто кто-то загнал иглу под рёбра. Не просто боль — огонь.

Который прожигает изнутри, крушит всё: дыхание, мысли, опору под ногами. Как будто кто-то выдрал сердце и оставил дыры, в которые теперь проваливаюсь.

Я сжимаю руки в кулаки. Ногти впиваются в ладони, чтобы не закричать. Чтобы не разреветься окончательно.

Он был моим отцом. Настоящим. И он умер. До того, как я узнала, кем он был.

Мне больно. Как никогда.

И внутри всё горит.

Глава 46

— Значит, слушай сюда, — Таир заходит в комнату. — Дальше ты…

Я слышу его, но слова — будто через воду. Я не понимаю. Я не могу. Меня рвёт изнутри.

Я всхлипываю. Где-то внутри ещё теплится надежда, что я смогу сдержаться, но тело не слушается.

Под глазами жжёт. Вся кожа словно натянута, будто её ошпарили кипятком, и теперь она болит от любого касания воздуха.

Я резко прижимаю ладони к губам, затыкаю сама себя. Но ничего не выходит.

Отец знал, что умрёт. Знал и записал это видео. И всё равно оставил меня. Всё равно бросил.

И я не знаю, что делать с этим чувством. С этой пустотой, что разверзлась внутри.

Слёзы текут по щекам, горячие, жгущие. Кровоточит душа. Кровоточит сердце. Оно бьётся и ломается одновременно.

Я захлёбываюсь рыданиями, утыкаюсь лицом в подушку, стараясь заглушить звуки собственного позора.

Я хотела его знать. Хотела его понять. Хотела просто хоть немного почувствовать, что Сивцев — мой отец.

Боль выжигает. Медленно, глубоко, точечно. Как будто остриё паяльника вставили прямо в душу.

— Валя, — зовёт Таир.

— Я услышала, — шмыгаю носом. — Я… Ага. Окей. Как скажешь.

Я сама не понимаю, на что сейчас соглашаюсь. И плевать. Лишь бы он больше ничего не говорил.

Лишь бы не видел меня. Такой. Разбитой. Растёкшейся. Несобранной.

Лишь бы не бросил какой-нибудь колкий комментарий, от которого я просто сломаюсь окончательно.

Я натягиваю одеяло на голову, стараясь спрятаться. Но даже сквозь ткань я чувствую его взгляд.

В комнате — тишина. Натянутая, как струна. Такая, что едва дышать можно.

Я задерживаю дыхание, стараясь не расплакаться. Не хочу, чтобы он услышал.

Пальцы судорожно цепляются в одеяло. В груди всё дрожит, будто там спрятан тихий, но неукротимый мотор боли.

Раздаются шаги. Я сжимаюсь, подтягивая колени ближе к груди, будто так можно стать меньше.

Матрас прогибается рядом. Настолько близко, что я чувствую, как кровать, одеяло, воздух — всё проминается, меняется под весом мужчины.

Я жду, что он скажет что-то жёсткое. Или язвительное. Или… Просто правду, от которой станет ещё хуже.

Я вздрагиваю, когда ладонь Таира касается моего плеча. А после мужчина тянет меня к себе.

— Нет… — всхлипываю я, упираясь в его грудь, в плечо, пытаясь оттолкнуть.

Сопротивление — жалкое. Я брыкаюсь, но попадаю пяткой в матрас, не в него.

Он даже не напрягается. Просто притягивает меня ближе. И всё. Я уже прижата к нему.

Я чувствую, как его тело подо мной твёрдое, тёплое, надёжное. Его запах — терпкий, спокойный, узнаваемый — бьёт в голову. А я всё равно не могу расслабиться.

Я жду удара. Слова. Плевка. Ещё одного ранения. Всё тело сжато в ожидании боли.

Я не хочу, чтобы он делал мне ещё больнее. Не хочу, не могу, не выдержу.

Но вместо этого Таир берёт меня за подбородок.

— Это что ещё такое? — цедит.

Голос сухой. Жёсткий. Но пальцы странно мягкие. Тёплые. Большие. Обхватывают подбородок аккуратно. Как будто опасается сломать.

Я не дышу. Не знаю, что сейчас будет. Таир наклоняется. Смотрит.

Выражение лица — нечитаемое. Ни жалости. Ни злости. Ни насмешки. Я не понимаю, о чём он думает.

Подушечка большого пальца мужчины начинает неожиданно поглаживать мою кожу. Медленно, легко.

Я чувствую этот жест каждым нервом. Он — как нож и как спасение одновременно. Тёплый. Неожиданный. Ужасающе бережный.

Слеза исчезает под его пальцем, но внутри становится только больнее. Воздух между нами будто потрескивает.

Я знаю, что Таир не знает о жалости. Что сделает больно. Но я всё равно смотрю на него.

С надеждой. Чёртовой, нелепой, предательской надеждой. Что в нём есть что-то человеческое. Что-то мягкое. Хоть одна черта, которая способна не ранить.

— Из-за чего? — коротко спрашивает Таир.

— Это не важно, — шмыгаю носом, стараясь говорить ровно, но выходит сорвано. — Просто… Уйди.

— Так это не работает, кис.

— Работает! Я ничего у тебя не просила! НИЧЕГО! Сколько всего происходило — но я ведь НИЧЕГО не просила! Ничего…

Грудь сдавливает. Боль расползается, как кислота. Жжёт изнутри, разъедает рёбра, лёгкие, горло. Я всхлипываю, снова, глухо, беспомощно.

Душу будто топят в чёрной жиже. В чём-то едком, от чего хочется царапать себе грудь изнутри, лишь бы стало легче. Но не становится.

— Я знаю, — медленно кивает Таир. — Не просила.

— А вот сейчас прошу, — снова всхлипываю я, и слова тонут в этой дрожи. — Просто уйди. Я так многого прошу? Просто… Оставь меня одну. Сейчас. Я хочу… Я не могу…

Голос ломается. На последнем слове он просто исчезает. Я закрываю глаза. Дышу рвано. Лицо мокрое. Тело дрожит.

Меня сковывает. Рыданиями, судорогами, рвущимися изнутри криками. Я не понимаю, что со мной.

Не понимаю, почему мне так плохо, почему всё так ноет, жжёт, разламывается.

— Уйди, — хриплю я и толкаю Таира в грудь. — Просто оставь меня одну. Дай мне… Дай мне это одной пережить!

Но Таир не уходит. Наоборот. Его пальцы обхватывают мои запястья. Твёрдо, но не больно. Контролирующе. Уверенно. И тянут.

Я падаю вперёд, заваливаясь на мужчину. Окончательно прижимаюсь к его груди, устроившись сверху.

И я, почему-то, больше не пытаюсь сбежать. А наоборот — прижимаюсь к нему. Сжимаю в пальцах ткань его рубашки.

Грудь вздрагивает от рыданий. Щека прижата к его коже — и она горячая. А я — холодная вся, внутри.

— Рассказывай, — приказывает Таир. — Что не так. Я всё решу.

Вместо ответа из меня вырывается новый всхлип. Резкий, хриплый, будто кто-то внезапно сжал горло изнутри.

Волна рыданий захлёстывает меня, как цунами. Грудь сжимается, живот судорожно подрагивает, плечи поднимаются и опускаются слишком быстро.

Я не хочу рыдать. Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Но ничего не получается сдержать.

— Не решишь… — выдавливаю я, глотая слёзы. — Это н-н-нельзя р-р-решить…

Голос рвётся. Слова — сквозь всхлипы, рывками. Я заикаюсь, и от этого только хуже.

Рыдания становятся почти истеричными. Как будто всё, что я сдерживала — теперь вырывается наружу, топчет меня.

Нервы вспыхивают, когда горячая ладонь Таира опускается на мой затылок. Я вздрагиваю от неожиданности.

А потом — ещё больше теряюсь. Таир начинает гладить меня!

Пальцы проходят по моим волосам, медленно. Ладонь двигается размеренно, уверенно. Тепло. Спокойно.

Даже всхлипывать перестаю. Словно Таир нажал на невидимую кнопку — и остановил всё внутри меня.

Выжигает любовь удивлением. Потому что Таир не умеет быть мягким! И всё же…

Гладит меня.

— Ещё не поняла? — хмыкает Таир. — Я могу решить всё.

— Мёртвых ты воскресать не умеешь, — выпаливаю. — Никто не умеет. И…

— Блядь, ты из-за Сивого здесь сырость развела?

— Он был моим отцом!

Обида вспыхивает в груди мгновенно. Громкая. Разрастающаяся. Как пожар в сухом поле.

Как он смеет?!

Таир не понимает меня. Никогда не понимал. Он из тех, кто живёт по понятиям, не по чувствам. У него всё решается силой.

Я и сама себя не понимаю сейчас. Не знаю, что со мной происходит. Почему так невыносимо больно.

Эмоции взрываются. Слёзы не капают — они льются, будто из прорванной плотины.

— Был, был… — как-то глухо повторяет Таир. — Я ж нихуя не говорю. Просто уточняю.

В его голосе нет ни жёсткости, ни язвы. Голос звучит иначе. Не так, как всегда. Словно потерянно.

Я запрокидываю голову назад, уставившись на него, будто впервые вижу. Слёзы ещё блестят на глазах, но взгляд уже проясняется.

Замечаю мельчайшую, едва уловимую, но всё же — растерянность. Его брови сведены, губы плотно сжаты.

Таир смотрит с лёгкой растерянностью и непониманием. Словно… Словно он растерян! Не знает, что сказать!

Он что, и правда не знает, что делать с плачущей женщиной?

Какой же он неприспособленный. Профан. В женской боли. В слезах. В мягкости.

И я, выдохнув, падаю обратно на его грудь. Привалившись щекой к его телу, вбираю тепло, как будто это глоток воздуха после погружения.

— Гладь чуть сильнее, — бормочу глухо, прячась в его рубашку. — Это приятно.

— Приказы здесь не ты раздаёшь, — отсекает он мгновенно.

Но его пальцы начинают двигаться. Медленно. С нажимом. Проводят по моей голове, перебирают пряди.

Я замираю от этих движений. Каждое — как прикосновение утюга, но не обжигающее, а согревающее.

Таира проводит пальцами по пробору, у виска, с затылка вниз, чуть-чуть прижимая.

Волосы скользят сквозь его ладонь, а у меня от этого мурашки бегут по спине. Приятные. Успокаивающие.

Это настолько не похоже на него. И оттого — в десять раз сильнее действует.

— Итак? — негромко бросает Таир. — До этого ты не особо сильно страдала по Сивому.

— Он был чужим человеком, — выдыхаю. — Понимаешь? Просто кто-то с частью моих ДНК. Незнакомец. Но ты ведь видел видео. Я уверена, ты первый его просмотрел. Конечно. И он… Он, получается, знал меня. Знал всё. Гордился. Но не подошёл. Не сказал. Не дал мне шанса узнать его.

Я замолкаю, задыхаясь от сказанного. Лежу на мужчине, даже не в силах пошевелиться.

— Тебе не понравится сказанное, — предупреждает Таир, и в этот же момент чуть сильнее надавливает пальцами на мой затылок. — Но то, что Сивый к тебе не подходил — это, возможно, его лучший подарок.

— Таир…

Стону я, сквозь сдавленную горечь, зарываясь лбом в его плечо. Мне больно это слышать.

— Он оставил тебе наследство, — напоминает Таир. — И смотри, в какое дерьмо втянул тебя.

— Это ты, между прочим…

— Не я, так был бы кто-то другой. Менее терпеливый. Родство с Сивым — хуёвая вещь. А теперь представь, что он бы подошёл к тебе, когда ты была ребёнком. Представила? Угадаешь, что с тобой сделали бы его враги?

Я шмыгаю носом. Молча. Не всхлипываю больше, но сдавленно дышу. Знаю, что Исмаилов прав. Прекрасно знаю.

Уже сама всё не раз прокручивала. Да, безопасность. Да, враги. Да, защита через молчание.

Но от этого не легче.

— Умом я понимаю… — сиплю. — Но душа болит. Это ведь мой папа. Понимаешь? Я так долго его искала.

— Не всех родственников нужно находить, — бросает Таир.

— Разве? — шепчу. — Разве у тебя никого нет, кого бы ты хотел найти? Или представь, что ты рос без отца…

— Я и рос. И рад, что этого ублюдка не было рядом.

Мои глаза распахиваются. Я вскидываюсь, приподнимаюсь на локтях, уставившись на мужчину, будто вижу впервые.

Моё сердце сжимается, а внутри вдруг вспыхивает любопытство. Острое, жгучее, необузданное.

Я хочу знать. Я вдруг остро хочу узнать, что он имел в виду. Кто был его отец. Почему он говорит с такой тенью в голосе.

Что там случилось?

Глава 47

— Без отца? — шмыгаю я носом. — Расскажешь?

— Нет, — отрезает он сразу.

— Ну, если ты пытаешься меня успокоить… То лучший способ — это привести свой пример. Иначе звучит лицемерно.

Я говорю тихо, стараясь не выдать себя. Не показать, насколько мне хочется услышать правду.

Прикоснуться к тому, что Таир никогда никому не открывает. Это глупая попытка — да. Почти манипуляция.

Тело мужчина напрягается. Он становится жёстче, как будто внутри всё сжалось в один узел.

Пальцы замирают в моих волосах.

— Моя мать — та ещё блядь, — вдруг резко бросает Таир. — Её главной целью всегда было найти кошелёк потолще.

— Ох… Но она всё равно…

— Скрути свою защиту в её сторону. Она прыгала по койкам и хуй забивала на детей. Мы с Варом всегда были предоставлены самим себе. С самого, мать его, детства.

Я замираю. Не шевелюсь. Даже дышу осторожно. Чтобы не спугнуть. Чтобы не захлопнулась эта щёлочка, через которую Таир вдруг открылся.

Сердце будто покалывает от сочувствия. Я не говорю ни слова. Только ловлю каждый его звук.

— Когда мне было шестнадцать, — продолжает Таир. — Она окончательно съебалась. Нашла себе нового ёбаря, которому чужие дети были нахуй не нужны.

Я втягиваю воздух, сжимаюсь. Больно слышать. Больно представлять.

— Мне шестнадцать. Вару — тринадцать, — цедит мужчина. — Ни родни, ни денег, ни крыши нормальной. Пришлось самому ебашить, чтобы как-то выжить. Чтобы хотя бы на "доширак" и воду хватило. Где только не работал. Батрачил на стройках, таскал мешки, собирал металл. Потом пошло по накатанной — грабежи, подхватывал за старшими, шестёркой у всяких паханов был. Ни одного не уважал, но терпел. Потому что жрать хотелось и мне, и брату.

Моя грудь сжимается. Под рёбрами всё как будто стягивает. Ком в горле. Я не могу проглотить. Не могу вдохнуть.

Таир лежит подо мной, и я вдруг вижу его не таким, каким привыкла: не огромным, не всесильным, не непробиваемым. А шестнадцатилетним.

Мальчишкой. Сжавшим зубы. Сжавшим кулаки. Прячущим брата за спиной. Грязным. Голодным. Одиноким. В этом чёртовом мире.

Мне хочется разрыдаться. От бессилия. От боли за него. От того, что нельзя откатить время и вытащить его из того ада.

Мои пальцы невольно крепче сжимают его рубашку. Я прижимаюсь к нему щекой. Горло горит.

Мне так жаль его, что не хватает воздуха. И даже дышать становится больно.

Подумать только… Я ведь считала его богатым снобом. Мужчиной с запахом денег, с жёсткими требованиями и глянцевыми привычками.

Уверенным, нахальным, из тех, кто без дорогой воды и утреннего кофе с пенкой просто умирает.

А оказывается… Он выжил там, где дети не должны даже существовать. Он прошёл через ад. Он выгрыз себе эту жизнь.

И теперь просто живёт в том, что сам построил. Имеет на это полное право.

Ни один ребёнок не должен проходить через подобное. Никто.

Я не могу представить, каково это — работать на стройке, пока другие в шестнадцать ходят в кино.

Или таскать мешки, когда на руках одногодок только мозоли от ручек.

Пахать, падать, вставать. Бить и получать в ответ.

— И мой отец, и отец Вара — съебались быстро, — чеканит Таир. — Никому не нужна шлюха в роли жены.

— Но ведь вы их дети…

— Отец Вара сгорел от водяры, вроде как. Не лучшая фигура отца, не находишь? Но тот хотя бы бухал чисто. Мой — любил дерьмо из людей выбивать.

Я замираю. Внутри сжалось всё. Желудок. Сердце. Горло. Грудная клетка.

Я чувствую, как в глазах снова жжёт. Но не плачу. Не хочу добавлять ему своей жалости. Он и так сказал больше, чем должен был.

Просто глажу его по груди. Словно пытаюсь стереть следы прошлого прикосновением настоящего.

— Несдержанный тупорылый ублюдок, — продолжает Таир. — Агрессивный и тупой. Нихуя не умел контролировать себя. Не удивительно, что его пырнули в итоге.

Я поджимаю губы. Не знаю, что сказать. Вообще не знаю, как реагировать. Теряюсь.

Теряюсь в его правде. В его голосе. В его боли, которую он прячет за этим холодом.

— Он… — выдыхаю, сглатывая. — Он бил тебя?

— Я не собираюсь здесь сопли разводить, — Таир хмыкает. — Хуйня. Было — и похуй. Но я тебе так скажу: лучше ебашить и кости себе ломать на подпольных боях и с голоду падать, чем с такими родителями расти. И тебе, кстати, лучше без Сивого было.

— Таир…

Я едва слышно шепчу его имя. Потому что снова не знаю, что сказать. Потому что внутри всё жжёт.

Но он уже идёт дальше. Его голос становится ниже. Хлёсткий. С каждым словом будто вышибает иллюзии:

— Думаешь, мать тебя заебала с правилами жизни? Ты бы с Сивым пожила. Вот там были бы правила. Смотреть, как он семьи другие вырезает. Вариться в его жёсткости. Он держал всех страхом. И ты бы не была исключением. Он бы тебя не спасал — он бы тебя использовал.

Я слушаю Таира — и внутри всё скручивает. От его слов. От правды. От той жестокости, которую он выворачивает, будто гнилую ткань.

Сивый. Мой отец. Мужчина, которого я хотела знать. Искала. Представляла втайне лучше, чем он был.

А он мог бы стать моим кошмаром. Он бы забрал не только меня — он бы отобрал меня у меня самой.

Все эмоции скапливаются в одну точку — тяжёлую, мерзкую, липкую. Тошнит.

Но среди этих слов я слышу правду не только про Сивого. Я слышу — и чувствую — что Таир говорит и о своём отце.

А я не знаю, что сказать. Как поддержать. Какие слова подобрать, когда ничего не залечит старое мясо? Когда шрамы уже стали частью кожи?

Растерянность парализует. Я хочу быть рядом. Хочу сделать хоть что-то. Но что?

И тогда делаю единственное, что приходит в голову. Медленно, без слов, приподнимаюсь. Протягиваю руку. Осторожно запускаю пальцы в его волосы.

Они короткие, густые, чуть колючие у корней, но сверху — мягкие, удивительно мягкие.

Я веду пальцами по ним. Как будто я могу этим прикосновением убрать весь тот ад, который он пережил.

— И чё ты делаешь? — огрызается Таир.

— Мне нравится, когда меня гладят по голове, если мне больно, — я пожимаю плечами. — Это успокаивает.

— Я другой обезбол предпочитаю, кис.

— Какой?

Таир не отвечает. Только ухмыляется — как-то по-хищному, по-мужски. И в ту же секунду его ладонь на затылке становится жёстче.

Давление усиливается — не грубо, но ощутимо. Я сразу понимаю, что он планирует сделать.

Таир тянет меня ближе. И я не сопротивляюсь.

Моя спина чуть выгибается, дыхание замирает. Я подаюсь сама, инстинктивно, будто тело знает быстрее разума, чего хочет.

С моим рваным вдохом наши губы встречаются в поцелуе.

Этот поцелуй не похож ни на один другой. Не яростный, не жадный, не поспешный.

Он — тихий. Медленный. Губы мужчины мягко, но неумолимо сминают мои. Это не натиск, это — поглощение.

Я чувствую прохладу его губ, постепенно сменяющуюся тёплом, которое рождается прямо в точке нашего соприкосновения и растекается по мне густым, тягучим мёдом.

Это лёгкое, едва уловимое движение, заставляющее все нервные окончания на моих губах вспыхнуть и петь.

Это нежное тепло, поднимающееся из глубины груди в ответ на его ласку.

Его губы тёплые. Твёрдые, но осторожные. Он не торопится. Не рвёт. Просто медленно сминает мои губы, втягивает в себя. Наслаждается.

Мои пальцы замирают в его волосах. Веки опущены. В груди всё сжимается и раскрывается одновременно.

Я чувствую, как он касается чуть сильнее, чуть глубже, но всё равно нежно.

Мир переворачивается с ног на голову одним плавным, но непререкаемым движением.

Таир не отрывается от моих губ ни на миллиметр, а его руки, сильные и уверенные, скользят по моим бокам, дёргая меня вверх.

Теперь я сижу сверху, оседлав его бёдра, чувствуя под собой твёрдый мышечный рельеф его тела сквозь тонкую ткань джинсов.

Я усаживаюсь плотнее, инстинктивно находя точку опоры, и чувствую его — твёрдое, тёплое давление в самом чувствительном месте.

Поцелуй становится только глубже, медленнее, осмысленнее. Это полноценный, влажный, исследующий разговор.

Его губы движутся против моих с гипнотической ритмичностью, он то слегка оттягивает мою нижнюю губу, то снова поглощает её полностью.

И каждый раз, когда Таир это делает, по моей спине пробегают крошечные молнии.

Его язык проводит по линии губ, и у меня вырывается влажный стон. Мои пальцы сами тянутся к его лицу.

Я скольжу ладонью по его щеке, чувствую под кожей напряжение скулы, лёгкую, колючую щетину, которая оставляет на моей ладони крошечные жгучие царапины.

Удивительно… Приторно, головокружительно приятно вот так целоваться с Таиром.

Словно у нас впереди целая вечность.

Этот поцелуй — как первый глоток воды в знойный день. Желанный, живительный, проникающий в самую глубь

Внутри меня всё гудит. Этот низкий, вибрирующий гул заполняет каждую клеточку, вытесняя все мысли.

Моё тело становится лёгким, невесомым, оно плавится от его прикосновений, от его губ.

Не отрываясь от моих губ, Таир тянет меня к себе. Его ладонь скользит по спине, подталкивая.

Внутри меня всё гудит, как раскалённый улей, и в этот самый момент Таир прихватывает мою нижнюю губу зубами.

Электрический разряд, острый и мгновенный, пронзает меня от губ до самых пяток.

Лёгкое возбуждение, которое до этого было лишь намёком, фоном, теперь просыпается, потягивается и расправляет крылья.

Пальцы мужчины зарываются в мои волосы глубже, сжимают их у самых корней. Пальцы Он тянет, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы затылок пронзила острая, сладкая боль.

Моё дыхание срывается, становится прерывистым, горячим.

Мои губы оживают под его властью, они двигаются в унисон, они открываются, приглашая, обещая.

Мне это нравится до потери пульса. До полного отключения сознания. Весь мир сузился до полумрака комнаты, до запаха его кожи, до влажного тепла его рта и до этого неспешного, исследующего танца.

Внутри всё плавится — кости, воля, мысли. Остаётся только это томное, тяжёлое, сладкое чувство, которое заполняет меня до краёв.

Я могла бы вот так целоваться с ним вечность.

Каждое прикосновение его губ — это лекарство, горьковато-сладкий бальзам, который вытесняет, стирает всю накопившуюся горечь.

Таир целует меня так, будто мы только что открыли этот способ общения — медленно, глубоко, с полной самоотдачей.

Я вся плыву. Нежность, желание, тепло — всё смешивается в единую волну, и я просто качаюсь в ней, не желая, чтобы она заканчивалась.

Его ладонь, до этого лежавшая на бедре, смещается ниже, и он сжимает мою ягодицу.

Хватка его твёрдая, уверенная, властная. Это не ласка, это — заявление. Прикосновение, от которого по всему телу пробегает мгновенная, жгучая вибрация.

Невозможно сдержаться. Тихий, сдавленный стон вырывается из моего горла и теряется в пространстве между нашими поцелуями.

Таир отвечает на него низким, похожим на рычание звуком. И снова его зубы прихватывают мою губу.

Это боль, которая не ранит, а возбуждает, подливая масла в огонь, полыхающий внутри. Голова кружится, пространство теряет очертания.

Впервые мне настолько хорошо с Таиром. Впервые я рада, что именно он оказался моим похитителем.

Глава 48

Губы Таира — мой единственный ориентир в уплывающей реальности. Они давят, то мягко, то с напором.

Губы начинают покалывать, будто по ним пробежал разряд тока.

Это покалывание растекается по всему лицу, разливается жаркой волной по шее, груди, опускается низко-низко в живот.

Внутри меня колышется что-то огромное, трепещущее и жаркое. Это возбуждение — живая субстанция.

Она пульсирует в такт бешеному стуку сердца, сжимает низ живота тугой пружиной, заставляет пальцы впиваться в его плечи.

Я теряю счёт времени. Дышать не хочется. Хочется только этого — чувствовать, как его язык скользит, как его губы захватывают мои.

Мне так хорошо, что это граничит с болью, с невозможностью вместить в себя весь этот шквал ощущений.

В голове пусто и гудит, будто в ней роятся пчёлы, опьянённые мёдом его губ.

Пальцы Таира впиваются в меня сквозь тонкую ткань одежды, не оставляя места для сомнений.

Мужчина трогает меня так, будто хочет оставить следы, вмятины, отпечататься на моей коже навсегда.

И я хочу этого. Я пылаю. Каждое его прикосновение — это капля бензина в костёр, разгорающийся у меня между ног.

Жар становится невыносимым, он пожирает меня изнутри.

Мои пальцы зарываются в его волосы. Я прижимаюсь к Таиру сильнее, отвечая на его напор своим, безмолвно умоляя не останавливаться.

Из горла вырывается стон, глухой, влажный, прямо ему в губы. Я сама слышу, как он звучит — сдавленно, почти по-звериному.

Это Таир вытягивает его из меня, из самой глубины, где клокочет это возбуждение, ставшее уже физической болью, тугим, сладким узлом.

Мир и правда плывёт, как на карусели, когда ты кружишься-кружишься, а потом останавливаешься, и земля уходит из-под ног.

Только здесь нет остановки. Есть только вихрь, и я в его центре. И вот этот вихрь опрокидывает меня.

Лёгким, одним плавным движением Таир переворачивает наш мир, и теперь уже я лежу на спине.

Таир вдавливает меня своим весом. Ошеломляющее, первобытное ощущение того, что я зажата, поймана.

Моё тело прогибается под ним, матрас становится мягким ложем, повторяющим каждый мой изгиб.

Я чувствую каждым мускулом, каждой клеточкой мощное мужское тело. Дышать тяжело, но это сладкая, удушающая нехватка воздуха.

Его губы не отпускают ни на секунду. Они не целуют — они терзают. Они снова на моих, но теперь с новой силой, с яростной нежностью.

Таир прикусывает мою нижнюю губу, заставляя вздрогнуть всё моё тело, потом сглаживает укус влажным, горячим ласканием языка, а потом снова давит, мнёт, поглощает.

Меня плавит. Буквально. Кости становятся ватными, мышцы превращаются в горячий, податливый мёд.

Приятно до мурашек, бегущих по коже, до дрожи в коленях. Расплывается острыми ощущениями, когда Таир дёргает мою футболку.

Прохладный воздух комнаты обжигающе касается обнажившейся кожи. Секунда неловкости, стыдливого порыва прикрыться…

Но Таир не позволяет. Он сдёргивает с меня футболку, жадным взглядом скользит по моему телу.

Вся кожа покрывается мурашками, мышцы слегка сводят от напряжения и смущения.

Мои ладони вздрагивают в попытке прикрыть. Я понимаю, что Таир видел меня уже такой.

Это далеко не первый раз. Но всё такой же смущающий. И ещё более интимный.

Словно после обнажения души — подобное обнажение тела это последний шаг к необратимому.

Смущение смешивается с желанием, диким, всепоглощающим. Я вижу взгляд Таира. Тёмный, горящий.

И вспыхиваю в ответ.

— Не прикрывайся, — приказывает он хлёстко. — Хочу тебя видеть.

— Я… — рвано хватаю воздух.

— Закроешься — свяжу.

Эта угроза звенит в воздухе, плетью ложится на кожу. Я вздрагиваю, не сомневаясь.

Он действительно это сделает.

Таир перехватывает мои запястья, крепко сжимает их. Жар его прикосновений покалывает кожу.

Мужчина прижимает мои руки к матрасу, а сам прикасается губами к моей шее. Он скользит вниз, оставляя за собой след из огня.

Каждое нервное окончание на моей коже взрывается крошечной звёздочкой.

Его губы двигаются так медленно, так осознанно, будто читают по Брайлю самую сокровенную историю моего тела.

Таир ласкает ключицу, проводит кончиком языка по той чувствительной впадинке у основания горла, и меня буквально подбрасывает на кровати.

Пальцы сами впиваются в простыню, сминают ткань, ища точку опоры в этом уплывающем мире.

Таир движется ниже. К ложбинке между грудями. Дыхание перехватывает. Во мне всё сжимается в сладком, мучительном предвкушении.

А он… Обходит, целует нежную кожу чуть ниже, над рёбрами. Играет со мной. Истязает меня этой медлительностью.

Жар между ног становится невыносимым, пульсирующим, живым существом, требующим внимания.

Я ёрзаю, не в силах лежать смирно. Моё тело изгибается, подставляясь ему, умоляя без единого слова.

Каждый поцелуй Таира — это раскалённая игла, вонзающаяся прямо в нерв.

Кожа на животе невероятно чувствительная, каждый мускул подрагивает, сводится от его прикосновений.

Во рту пересыхает, а между ног — потоп.

Острая, физическая жажда в его прикосновениях раздирает меня на кусочки.

Губы мужчины задерживаются под пупком, в том нежном, уязвимом месте. Горячее дыхание обжигает кожу.

Таир оставляет один-единственный, медленный, влажный поцелуй. Целует так, будто ставит печать.

Возбуждение, и без того зашедшее за все мыслимые пределы, взмывает куда-то в стратосферу.

Низ живота сковывает судорогой сладкого ожидания. Тихий стон, долгий и бесконтрольный, вырывается из моей груди.

Мужчина сжимает пояс моих штанов, и одним резким движением он сдёргивает их вместе с трусиками.

Стыд и страсть прошибают меня, как удар током. И этот стыд странным образом не гасит огонь, а подливает в него масла, заставляя пылать ещё ярче.

Мелкая, неконтролируемая дрожь бьёт во мне, как будто всё моё тело стало одним напряжённым нервом.

Я пылаю. Я таю. Я словно превращаюсь в разогретую глину. Которую Таир может слепить, как захочет.

Таир отстраняется на мгновение, и я в полубреду, сквозь затянутую дымкой пелены реальность, вижу, как он срывает с себя рубашку.

Ткань летит на пол. И я просто смотрю. Задыхаюсь и любуюсь. Его тело… Оно не просто красивое. Оно сильное.

Рельеф мышц, играющих под гладкой кожей, шрамы, которые хочется целовать… И всё это — для меня.

Вся эта мощь, вся эта сила сейчас будет принадлежать мне. От этого зрелища возбуждение накатывает новой, ещё более мощной волной.

Перед глазами всё плывёт. Комната, свет, его лицо — всё расплывается в золотистой дымке.

Я почти не вижу. Я — чувствую. Я — ощущаю. Весь мир сузился до тактильных впечатлений: жар, исходящий от его кожи, влажность между моих ног, сладкая, разрывающая жажда внутри.

Обнажённое мужское тело прижимается ко мне. Каждый мускул, каждый изгиб отпечатывается на моей коже.

Я трепещу под ним. Меня буквально колотит — мелкая, прерывистая дрожь. Она отдаётся в пальцах, сжимающих его плечи, стучит в зубах.

Возбуждение достигло такого накала, что стало похоже на болезнь. Сладкую, смертельную болезнь.

Его руки скользят под мои бёдра, его пальцы впиваются в кожу, и Таир разводит мои ноги шире.

Я покорна, как тряпичная кукла. В этом властном движении столько животной уверенности, что у меня перехватывает дыхание.

Я чувствую твёрдое, горячее, упругое давление между моих ног. Головка его члена упирается в мой вход.

Это ощущение заставляет меня выгнуться и застыть одновременно. Таир давит сильнее. Напрягаются все мышцы в моём теле.

— Пиздец ты течёшь, — довольно выдыхаешь мужчина. — Встречаешь меня водопадом.

Он начинает входить. Медленно, неумолимо. Это не боль. Пока ещё нет. Это… Невероятное чувство растяжения, наполнения.

Он раздвигает меня изнутри, его член жжёт, надавливает на каждое нервное окончание.

Это так порочно. Так возбуждающе. Чувствовать, как твоё собственное тело уступает, поддаётся, принимает в себя другого человека.

Но вместе с этим приходит страх. Понимание, что это Рубикон. Этот миг «до» и «после» наступает сейчас.

После этого я буду другой. Навсегда. Навеки его. От этой мысли кружится голова, и желание, и ужас сплетаются в один тугой узел в горле.

Я инстинктивно сжимаюсь. Мышцы внутри резко спазмируют, пытаясь отторгнуть вторжение, сдавливая его головку в себе, не пуская дальше.

— Блядь, — хрипло рычит он. — Сука. Не сжимайся, кис. Расслабься.

— Я не могу, — мой собственный стон звучит жалко и испуганно. — Это… Я хочу. Но не могу. Оно просто… Сжалось. И я не не могу…

Растерянность душит меня. Всё тело — один сплошной камень. Ноги, руки, живот — всё зажато в тиски страха.

А внутри, сквозь этот страх, пробивается огонь. Я разрываюсь. Одна часть меня, животная, жаждет его, хочет, чтобы он заполнил эту пустоту, эту ноющую потребность.

Другая — дико боится этой боли, этого изменения, этого шага в неизвестность.

Ладонь Таира скользит между нашими телами. Его пальцы находят мой набухший клитор. Невероятно чувствительный.

Таир поглаживает. Точными, круговыми движениями скользит. Искры пробегают по всему телу, заставляя вздрагивать.

Жар разливается по жилам, пьянящий и губительный. Я закатываю глаза, издавая тихий, сдавленный вой.

А потом… Потом Таир отвешивает лёгкий, но чёткий шлепок подушечками пальцев прямо по клитору.

Я распахиваю глаза, и из груди вырывается короткий, обрывающийся вскрик.

Яркая, ослепительная вспышка чистого, концентрированного ощущения. Горячо, до жжения, и дико, до головокружения, приятно.

Искры от того шлепка разлетаются по всему тазу, заставляя его дёрнуться, и эта маленькая, порочная боль лишь распаляет меня до безумия.

И в этот миг Таир резко толкается в меня.

Мир взрывается белым светом.

Толстый член одним движением разрывает сопротивление моих мышц, заполняет меня до отказа.

Ощущение растяжения, наполнения, проникновения — оно оглушает. Я чувствую каждую прожилку, каждый сантиметр его внутри.

И сквозь этот шквал ощущений пробивается боль. Острая, режущая, живая.

Она пульсирует между ног, впрыскивает режущие ощущения по всему телу.

Я всхлипываю, и Таир ловит мои звуки губами. Его язык осторожно гладит мои губы, успокаивает.

Мужчина начинает двигаться во мне. Медленно, давая привыкнуть. Миллиметр за миллиметром, подчиняя моё тело себе.

Его стояк, такой большой, такой твёрдый, давит на мои дрожащие, воспалённые стенки.

Я чувствую, как они обхватывают его, пытаются приспособиться к этому чудовищному размеру.

С каждым движением, Таира с каждым мягким толчком, возникает трение. Сначала просто болезненное, а потом…

Потом в нём проскальзывает что-то ещё. Искра. Тёплая, щекочущая волна, которая пытается пробиться сквозь агонию.

— Сука, — рвано выдыхает мужчина. — Как же ты сжимаешь. Пиздец. Идеально обхватываешь меня. Словно твоя киска создана для моего хера.

Пальцы Таира скользят по моему клитору, уже не шлёпая, а лаская. Точные, знающие круговые движения, влажные и настойчивые.

Эта ласка — противоядие. Она плетёт паутину удовольствия поверх боли. Она глушит её, отвлекает, заставляет тело откликаться по-новому.

Боль и наслаждение теперь танцуют внутри меня странный, извращённый танец.

Мои стоны становятся прерывистыми, непонимающими — я сама не знаю, от чего я стону теперь

Мир суживается до трёх точек огня. Его член, движущийся во мне. Его пальцы, растирающие мой клитор. И его губы, прижатые к моим, поглощающие каждый мой стон.

Это слишком много. Слишком интенсивно. Мой мозг отказывается обрабатывать этот шквал ощущений.

Каждый толчок его бёдер отдаётся эхом во всём моём теле — в сведённых мышцах ног, в дрожащих руках, в бешено стучащем сердце.

Возбуждение возвращается, растекается по венам горячим сиропом.

— Шире, кис, — его голос хриплый, прорывающийся сквозь поцелуй. Его руки скользят под мои колени, разводят их сильнее, почти до предела. — Вот так. Покажи, блядь, как сильно ты хочешь меня внутри.

Мышцы на внутренней стороне бёдра протестуют, приятно ноют от натяжения.

Таир подхватывает меня под бёдра, приподнимая, открывая ещё больше, и я чувствую себя полностью обнажённой, беззащитной и порочной в этой позе.

И в этот момент Таир входит в меня с новой силой. Глубже. Жёстче.

Возбуждение накатывает, как цунами, смывая последние остатки боли, стыда, мыслей.

Каждое движение его тела внутри моего — это удар молота по наковальне моего наслаждения, высекающий искры.

И звуки… Боги, звуки. Глухие, влажные шлепки его плоти о мою, сливающиеся в один непристойный ритм.

Хриплое, прерывистое дыхание Таира прямо у моего уха. Мои собственные сдавленные стоны, которые я уже даже не пытаюсь контролировать.

Воздух в комнате густой, насыщенный запахом секса, наших тел, влаги и кожи.

— Да, вот так… — рычит Таир, ускоряясь. — Охуенно обхватываешь меня, кис.

Он вдавливает меня в матрас ещё сильнее, его толчки становятся быстрее, короче, целенаправленнее.

Это невыносимо приятно. Словно тысячи раскалённых иголок впиваются в меня изнутри с каждым движением.

Его губы обжигают мою шею. Таир не целует, он терзает. Губами, зубами, языком.

Он оставляет на коже огненные следы, маленькие метки, которые будут гореть завтра, напоминая об этом.

Лёгкие укусы, от которых всё внутри сжимается в сладком спазме, и я стону, запрокидывая голову, подставляя ему больше, ещё больше.

Тишину разрывает наше учащённое дыхание, влажные хлюпающие звуки и скрип кровати, выбивающей сумасшедший ритм.

Внутри всё сжимается, готовое к взрыву, к тому, чтобы разлететься на миллионы искр. Я ничего не вижу, не слышу.

Я только чувствую этот нарастающий вихрь, эту чёрную дыру наслаждения, что затягивает меня с головой.

Таир чувствует, что я на краю. И вместо того, чтобы сбросить темп, он только усиливает натиск.

Его толчки становятся не просто быстрыми — они становятся сильными, почти яростными.

Каждым таким движением он буквально уничтожает меня. Стирает в порошок.

Это так сильно, что граничит с болью, и так желанно, что я готова умереть от этого.

Из горла вырываются звуки, которых я не узнаю. Я всхлипываю и хнычу. Я ёрзаю под Таиром.

Моё тело выгибается, извивается, ищет то, что вот-вот случится. Мои пальцы впиваются в простыню, потом — цепляются за его широкие плечи.

Меня выворачивает от каждого толчка. Разрывает, доводит до изнеможения.

— Таир… — это даже не имя, а хриплый выдох, мольба.

И он отвечает. Его палец на моём клиторе становится жёстче, быстрее.

Таир не ласкает, а трёт, с почти болезненным давлением, рисуя быстрые, жгучие круги.

Это слишком. Это сносит крышу окончательно. Меня трясёт. Дикая, неконтролируемая дрожь бьёт по всему телу.

Меня ломает — спазмы прокатываются по животу, сводят ноги. Возбуждение достигает такого пика, что становится жарко и больно.

Всё внутри меня сжимается в тугой, горячий узел, готовый взорваться в следующее же мгновение.

Таир трёт мой клитор быстрее, жёстче, с таким давлением, что граница между болью и наслаждением стирается окончательно.

Его толчки становятся быстрыми, дикими. Он бьёт раз за разом по моему центру возбуждения, ломая меня.

— Давай, кис, — рычит Таир. — Кончи на мой член. Покажи, как ты, сука, меня хочешь.

Удовольствие нарастает. Заполняет до краёв, выворачивает нервы и мышцы. Размазывает меня.

И я срываюсь.

Судорожные, сладострастные спазмы прокатываются по телу. Они раскатываются горячими волнами по всему телу.

Я кричу от удовольствия. Моё тело выгибается дугой, отрываясь от матраса.

И на секунду весь мир состоит только из этого белого, ослепительного света у меня под веками.

Это словно миллион маленьких смертей. Каждый мускул внутри меня бьётся в экстазе, сжимая член Таира.

Я падаю на матрас, меня колотит. Дышу прерывисто и чувствую, как последние отголоски оргазма пульсируют глубоко внутри.

Глава 49

Тело кажется чужим. Чувственным. Нежным. Каждое движение — как отголосок. Чуть тянет между ног.

И внутри — тёплая нега. Пульсирующая. Медленная. Расплавленная.

Таир лежит рядом — горячий, тяжёлый. Его бок почти обжигает, но мне это нравится. От его кожи идёт тепло, будто я у костра.

Я слышу, как он дышит. Неровно. Рвано. Как будто не до конца пришёл в себя.

Потом — лёгкая, довольная усмешка. Такая, как у мужчины, который добился того, что хотел. Без слов, но с оттенком собственного триумфа.

И у меня внутри всё путается.

Я… Не знаю, что делать. Голова вообще не работает. Всё затянуто туманом.

Смущение накрывает моментально. Я не знаю, куда смотреть. Что сказать. Что вообще принято делать после… Этого. Особенно с таким мужчиной, как Таир.

Я не знаю, как вести себя. Хочется натянуть одеяло по уши, спрятаться, исчезнуть. Потому что… Это же он. Таир.

С которым всегда либо в аду, либо в леднике. Никогда не угадаешь.

Я боюсь, что он сейчас что-нибудь скажет. Что-нибудь резкое. Или холодное. Или, наоборот, чересчур самодовольное.

Тело гудит после секса — приятно, тихо, как будто внутри кто-то оставил пульсирующую волну.

Я замираю, прислушиваясь к его дыханию, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое, зыбкое перемирие между нами.

Таир умеет разрушать так же искусно, как и целовать.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Как будто стою на краю и боюсь дышать.

Я чувствую себя обнажённой. Не телом, а глубже. До костей. До самого сердца. Как будто я развернула себя ему и осталась такой, без оболочки. Открытой.

И он ведь тоже…

Он ведь был другим. Рассказывал о себе. Раскрывался, позволяя пробраться глубже в его душу.

И мы совпали. Словно что-то замкнулось между нами. Связь. И поэтому всё произошло.

Я ёжусь, когда прохладный воздух скользит по плечам. Простыня чуть влажная, в воздухе витает терпкий запах секса.

Я тянусь за одеялом, сбитым в ногах, и едва дотрагиваюсь до его края, как случайно прижимаюсь к Таиру.

Его кожа горячая, плотная, будто натянутая сталь под обжигающим покрывалом. Вся спина покрывается мурашками, разливающимися волнами.

Таир приподнимается и молча тянет на нас одеяло. Одним движением закидывает его, и я замираю, захлёбываясь этой заботой.

Каждая клетка будто ликует. Бабочки, спавшие где-то под сердцем, не просто расправляют крылья — они взрываются в смерч, закручивая всё внутри в радостную негу.

Как же это глупо и прекрасно. Он заботится. Он подумал, что мне холодно.

Я стараюсь не расплыться в глупой улыбке, хотя уголки губ всё равно предательски подрагивают.

Не выдать себя. Не показать, как сильно меня пронзил этот простой жест. Но внутри… Внутри всё поёт.

Это ведь значит что-то, правда? Это не просто импульс. Это — внимание. Забота.

Надежда робко просыпается, хрупкая, как первый росток через бетон. Может, не всё плохо? Может, я ему всё-таки не безразлична?

Щёлкает зажигалка. Я поворачиваю голову и вижу, как Таир закуривает.

Пламя высвечивает его резкие черты — скулы, напряжённую линию челюсти, тень от ресниц на щеках.

В полутьме тянется тонкая струйка дыма. Пахнет табаком, терпким, сухим, с горчинкой.

Таир делает затяжку, медленно, с наслаждением, будто этот момент принадлежит только ему.

Он откидывается на локоть, глаза полуприкрыты, губы сжаты вокруг сигареты.

Я любуюсь. Не могу остановиться. Его чуть взлохмаченные волосы, щетина, линия челюсти, напряжённая от затяжки…

Он выглядит так спокойно. Словно наш секс — это просто ещё один штрих к вечеру. Один из.

Как будто всё, что во мне сейчас перевёрнуто, смешано, звенит от чувств — его не касается.

Я собираю свою смелость по кусочкам. Словно горсть стекляшек, ранящих ладони.

Не знаю, что скажу, но сказать нужно. Потому что я больше не могу вариться в этой неизвестности.

— Таир, — несмело зову я. — Ты… Мы… А что дальше?

— Дальше? — он выдыхает дым, и струйка плавно ползёт вверх. — Останемся на ночь здесь. С утра — поедем дальше. Поищем, где Сивый мог здесь останавливаться.

— И в-всё?.

Мой голос срывается на едва слышный писк. Внутри что-то царапает, ранит.

Как он может так быстро переключиться на дела? После всего, что случилось между нами!

Я стискиваю губы, чтобы не сказать глупость. Но всё внутри как будто подкашивается.

— И всё, — кивает Таир, стряхивая пепел в пустой стакан. — Видео займутся технари, постараются найти зацепку. Это их сфера деятельности. Наша задача пока поискать, где здесь Сивый обосновался. Явно не просто так ездил.

— Но…

— Остальное будем решать по ходу дела.

Он выбрасывает недокуренную сигарету в тот же стакан, где пепел медленно оседает на стеклянное дно.

Мгновение — и Таир поднимается с кровати. Простыни соскальзывают с его бедра, а у меня перехватывает горло.

Глаза сами скользят по нему — по крепким, загорелым плечам, по мускулистой спине, по линии позвоночника, что прорезает эту безупречную спинку, как будто вырезана из бронзы.

Всё в нём — сила. Сила и власть. Даже сейчас, когда он просто идёт по комнате, не спеша, будто ничего не произошло.

В этом теле — движение тигра. Контроль. Уверенность. Спокойствие, от которого внутри становится только тревожнее.

Я отворачиваюсь. Щёки пылают. У меня всё рушится внутри, а он такой спокойный.

Говорит про технарей. Про Сивого. Про планы. Как будто не было этого. Не было поцелуев, не было дрожи в пальцах, не было боли и ласки. Как будто это вообще неважно.

Я ведь правда ничего не ждала. Никаких клятв, никаких признаний.

Таир — не тот, кто бросается словами. Я знала это. Прекрасно понимала.

Но почему тогда внутри всё царапает? Почему так больно?

Почему хочется вцепиться в его руку и спросить: «А для тебя это хоть что-то значило?»

Почему сердце ноет так, будто я только что отдала не тело, а душу?

Почему это ощущается как предательство — его спокойствие, его деловитость, его невозмутимость?

Я опускаю взгляд. На простыню. На свои ладони. На сжавшиеся пальцы. Глупо. Я глупая. Я же знала, на что иду.

Сама к нему прижалась, сама поцеловала. Никто не тянул.

Я ведь не влюблена в него!

Я не влюблена в этого жестокого, хладнокровного мужчину с ледяными глазами и вечным прищуром, от которого у меня внутри всё съёживается.

Он ведь грубый. Постоянно. Резкий. И нетерпимый, и властный. И ужасно, безобразно прекрасно целуется.

А когда он защищал меня перед мамой… Когда прижимал к себе, когда заботился…

У него скупая, ледяная забота. Но она есть. И оттого воспринимается ещё хлеще, ещё сильнее колет в сердце.

И я же не просила ничего. Только требовала, ладно. Но в плане… Мне и не нужно ничего из этого.

Он не обязан был. И при этом…

Так жадно впитываю всё это. Каждый жест заботы, каждый горящий взгляд.

Каждую его одобрительную ухмылку и похвалу, от которой всё переворачивается внутри.

И я просто…

Боже. Боже мой.

Я вдыхаю, и дыхание сбивается. Сердце колотится. Грудь будто подпёрло изнутри.

Я даже не сразу понимаю, что у меня ладони дрожат. Что я всё сжимаю и сжимаю край одеяла, будто это спасёт.

Нет…

Нет! Нет! Нет!

Я, чёрт возьми, влюблена в него.

Господи, как же это случилось?

У меня внутри паника. Всё кружится. Всё рушится. Как же так? Как я вообще позволила себе…

Он же опасный. Он же… Он же похитил меня! Он держит меня здесь, как вещь, как заложницу. А я…

Я потрясённо смотрю на Таира. Я будто стою на краю чего-то огромного и неизведанного, и земля под ногами мягко дрожит.

Он стоит у окна, натягивает брюки. Движения быстрые, выверенные, как всегда.

Застёгивает ремень, откидывает взгляд на часы. В этом всём — его холодная, привычная рациональность. А у меня внутри…

Мой мозг бьётся в истерике. Моё сердце словно вышло из строя.

Я не знаю, что делать с этой новостью, с этим безумным, нелогичным, почти пугающим открытием.

— Я вернусь позже, — бросает он через плечо. — Есть дела. Обслуживание номеров здесь есть, закажи себе что-то. Сама никуда не выходи.

— Я не хочу… — тяну растерянно.

— Голодать собралась? Закажи. Найди чем себя занять, пока у меня дела. Я вернусь и поговорим.

— О чём?

Я хмурюсь. Смотрю на него в упор. Он уже у двери. Всё тот же, спокойный, жёсткий, непроницаемый.

И всё же — я чувствую, он другой. Чуть другой, когда смотрит на меня.

— О том, — ухмыляется Таир. — Что ты изначально обсудить хотела. Но смелости не набралась.

Он выходит. Я пялюсь ему в спину, ощущая, как губы расползаются в глупой, нежной, невозможной улыбке.

Он собирается говорить о нас. О нас!

Это правда? Или я схожу с ума? Или мне просто хочется верить, что в его холодных глазах тоже что-то дрогнуло?

Я едва не подпрыгиваю на месте. Господи, ну он же может быть нормальным. Может! Просто не всегда хочет.

Или… Боится? Или считает, что это слабость? Или думает, что я слабая и не выдержу настоящего его, потому и отталкивает?

Пусть это всего лишь мираж. Пусть он потом снова оттолкнёт или укусит — я сейчас живу этим мигом.

Этим предвкушением. И в душе уже танцуют тараканчики, радуясь.

Я вскакиваю с кровати. Внутри всё пружинит. Я мечусь по комнате — то к окну, то к зеркалу, то обратно.

Щёки горят, ноги еле держат. Я хочу, чтобы он скорее вернулся. Сказал. Улыбнулся. Просто был рядом.

Я добираюсь до ванной, забираюсь под горячие струи. Смываю остатки тревоги и следы секса.

Я вся красная от смущения, когда провожу губкой по внутренней стороне бёдер. Там немного саднит. Даже не больно — так, непривычно.

Смываю пену. Заворачиваюсь в полотенце. Возвращаюсь в комнату. Кожа чуть влажная, волосы сырые, а внутри — солнце.

И если бы кто-то сейчас заглянул, то увидел бы девочку, которая впервые поверила, что она может быть кому-то нужна.

Я едва успеваю просушить волосы полотенцем, как взгляд цепляется за простыню.

Красное пятно. Мои глаза расширяются, и всё тело обжигает волной стыда. Это моя кровь.

О Господи.

Я покрываюсь пылающими пятнами смущения. Внутри всё сжимается в тугой ком.

Я отворачиваюсь, прикусываю губу и тянусь к отельному телефону. Надо просто попросить поменять постельное бельё.

— Алло? — тяну я, прижимая трубку к уху. — Алло, есть кто-нибудь?

Тишина. Я хмурюсь, нажимаю другую кнопку. Потом ещё раз. Ноль реакции.

Снова поднимаю трубку. Опускаю. Слышу тишину. Только щелчки. И шипение.

Раздражение поднимается волной. Я сжимаю губы, резко выдыхаю и встаю.

Телефон не работает. Придётся идти самой. Прекрасно. Просто восхитительно.

Я быстро одеваюсь. Пыхчу себе под нос, морщась от того, как тянет между ног при движении.

Распахиваю дверь, с удивлением смотря, как клочок бумаги рассекает воздух, опускаясь на пол.

Это ещё что такое? Кто-то подкинул записку?

Насколько глупо верить, что это Таир решил мне милое признание оставить?

Мечты-мечты, я знаю. Но любопытство просыпается, скалится внутри. Вонзает клыки, заставляя наклониться.

Чтобы там не написали — наверняка что-то важное. Просто так подсовывать не будут.

Бумага хрустит в пальцах, словно обжигает хранящейся тайной. И всё внутри горит от желания прочитать поскорее.

Я прикусываю губу, усилием воли отправляю записку в карман. Потом прочитаю. Наверное, лучше вообще в присутствии Таира

Я ускоряю шаг, стараясь переключиться. Хочу всё это поскорее закончить и вернуться обратно.

Желудок болезненно скручивает. Явно не одобряет моё решение игнорировать еду так долго.

Голова чуть кружится, всё тело немного ватное после душа. А может, после секса. Или всего вместе.

Я приближаюсь к углу коридора, когда слышу мужской голос. Грубый, чёткий, с хрипотцой.

— Да, мне нужно это сегодня, — цедит Таир. — Это срочно. Какие нахер задержки?

Я осторожно выглядываю из-за угла. Он стоит у стены, спиной ко мне, одной рукой держит телефон у уха, другой — сигарету.

Он курит прямо в коридоре, без стеснения, будто весь этот отель принадлежит ему. Наглый. До мозга костей.

Я усмехаюсь, прикусив губу. Да, вот он какой. Неуловимо опасный даже в расслабленном состоянии.

И всё же — внутри что-то трепещет. В груди вибрирует тёплое, нежное чувство. Как будто при виде него мне снова шестнадцать.

И он — не бандит, не холодный стратег, а просто человек, которого я хочу.

Я скольжу взглядом по нему. Поджарый, высокий. Футболка натянута на широкой спине.

Я делаю шаг назад. Не хочу мешать. Он сказал: поговорим вечером. Значит, сейчас у него дела.

Но чёрт возьми, как же меня к нему тянет. До боли. До дрожи. Хочу подойти, прижаться к его спине. Обнять.

— Вы там все охерели? — резко рявкает Таир. Я вздрагиваю. — Если я говорю сейчас — значит сейчас. Нет, блядь, Вара вы не трогаете. Любого, кто к нему сунется — я лично нахуй закопаю.

Я замираю. Холодок пробегает по позвоночнику. Голос Таира звучит, как раскат грома, вибрируя в воздухе.

Каждое его слово будто бьёт током по нервам, и от этой злости вокруг всё будто натягивается, как струна, вот-вот готовая лопнуть.

Его злость пугает, конечно. Но и завораживает. Манит. Он весь — сплошная опасность, спрессованная ярость, сила, которая ломает.

Боже, что со мной не так… Почему меня это пленит?

— Нет, ей я не говорил. Потому что нехуй ей знать! — рявкает Таир. — Я сам решу, когда сказать Вале.

Меня прошибает. До самых костей. Как будто гром ударил прямо в меня. Он говорит обо мне.

Кожу покрывают ледяные мурашки, такие острые, будто иголками. Я буквально чувствую, как по позвоночнику спускается дрожь, сковывая мышцы.

— Нет, — отсекает Таир. — Она узнает только то, что скажу ей я.

О…

Внутри всё гудит. Сдавленно, низко, противно натягивается. Любопытство ест изнутри, выгрызает дыру в животе.

Хочется выбежать прямо к нему, вцепиться в грудки и заставить сказать. Что он скрывает? Почему говоритобомне, а несомной?!

Я подаюсь вперёд, будто сама тянусь к огню, зная, что обожгусь. Вжимаясь спиной в холодную стену, затаиваюсь.

Дышу неглубоко, чтобы Таир не услышал. Чтобы не заметил. Но уйти я не могу. Мне нужно узнать. Я должна узнать.

Он ведь обещал мне! Мы договорились, что он не будет скрывать. Что всё, что касается меня — Таир скажет сразу.

И я верю ему. До сих пор верю. Потому что… Ну он же не стал бы лгать? Зачем?

Он же такой прямолинейный, такой грубый, такой честный в своих жестокостях.

— Заебись идея, — цедит Таир кому-то в трубку. — И после этого, думаешь, она станет помогать?

Я замираю. Напряжение тянет мышцы, будто кто-то дёрнул меня за незримую ниточку. Тело звенит, как тонкая проволока.

Горло пересыхает. Кажется, что сердце слышно в пустом коридоре.

— Блядь, — вздыхает Таир тяжело, зло. — Как ты себе это представляешь? Кстати, Валь, твоя сестра умерла пару дней назад.

Мир ломается. Меня просто размазывает. Ноги подкашиваются, и я опираюсь ладонью о стену, иначе рухну. Воздух делает больно.

ЧТО?

Нет. Нет-нет-нет. Так информация не приходит. Так не говорят. Так не узнают.

У меня внутри всё выворачивается. Горько, тошнотно, жёстко. Как будто кто-то сунул руку под рёбра и резко рванул.

Глаза мгновенно наполняются слезами, но я даже моргнуть забываю. Просто стою, раздавленная.

Я не понимаю. Это невозможно. Я же… Я даже не знала, что она… Варя не могла… Она… Нет!

Мозг отказывается принимать. Эти слова — как лезвие по стеклу. По моей коже. По внутренностям.

Всё выворачивает, всё обрушивается, всё крушится внутри. Я не могу дышать. Не могу думать.

Слова Таира будто бы записаны на повтор, и каждый раз, когда они звучат, изнутри вырывается новая волна боли.

— Но да, — хмыкает он. — Погорюешь после. Пока помогай мне дальше в делах Сивого. Ебать как она поможет, да?

Слёзы не катятся — они будто застыли в глазах. Но грудь ноет. Тело будто залито свинцом.

Дышать тяжело. Мир вокруг мутнеет. Меня начинает покачивать, пока крик боли царапает горло.

— Скажу ей, когда посчитаю нужным, — едва слышу голос Таира. В ушах гудит. — Пока мне нужна её башка. С чувствами её буду разбираться потом.

Глава 50

Сестра. Моя сестра. Её больше нет. Я больше никогда не услышу её голос. Не обниму.

Я разрушаюсь. В прямом эфире. В тишине коридора, где запах сигарет смешивается с моим горем.

И ничто, вообще ничто, не способно сейчас склеить меня обратно.

Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это ошибка. Это глупая, жестокая ошибка.

Голова кружится, я хватаю ртом воздух, но он будто не проникает в лёгкие. Горло сжимается. Меня начинает трясти.

Слёзы брызгают из глаз. Грудная клетка судорожно сжимается, словно кто-то снаружи наложил тяжёлую руку, придавил, не давая вздохнуть.

Я сползаю по стене. Колени подкашиваются. В голове пульсирует одно: нет, нет, нет.

Этого не может быть. Это кто-то выдумал. Это заговор. Это манипуляция. Она не могла умереть. Варя не могла просто исчезнуть вот так.

Сердце барабанит в ушах. Я пытаюсь вдохнуть — не получается. Паника накатывает цунами. Волна за волной, и я захлёбываюсь.

Горячо. Холодно. Жжёт. Ломит. Висит плёнка перед глазами. Руки трясутся. Я прижимаю их к груди, но дрожь не уходит.

Я её больше не увижу. Никогда.

И Taир знал. Знал и молчал. Решил, что скажет, когда посчитает нужным. Как будто я вещь. Как будто мои чувства — что-то, что можно вычеркнуть.

Таир что-то говорит. Его голос, вроде бы, грубый, жёсткий, как всегда. Но я не слышу. Не понимаю.

Всё вокруг гудит. Шумит, как в самолёте при резком падении. Только это падение — внутри меня.

Мне кажется, что я сейчас умру. Просто перестану дышать, перестану быть. Вместе с ней. Потому что Варя…

Она не могла. Она не могла умереть. Варя была яркой. Упрямой. Живой, невинной, забавной.

Мы были почти как сёстры-близнецы, хоть и двоюродные. Мы делились всем — книгами, обидами, мечтами. Варя знала мои мысли, а я — её.

А теперь её нет.

Нет.

Боль царапает грудную клетку, как ржавые крючья. Хочется кричать, но вместо крика — только безмолвные рыдания, судорожные вдохи.

И слёзы, слёзы, слёзы… Бесконечные слёзы.

Таир не сказал ни слова. Он сохранил это, как секрет. Как инструмент. Орудием, чтобы манипулировать мной. Использовать.

Он смотрел в глаза. Он целовал меня, трогал, был рядом — и молчал.

Мне хочется завыть. Как животному. По-настоящему, без остатка, так, чтобы стены содрогнулись, чтобы вся эта гостиница провалилась к чёртовой матери в ад.

Вместе с ним. С этим человеком, которому я верила. В которого вцепилась, как утопающая.

Как же я хотела верить, что Таир не совсем чудовище. Что в нём есть хоть что-то человеческое.

Что за всей этой угрозой, за тяжестью и мраком скрывается что-то настоящее. Что он способен на нежность

Я же чувствовала… Господи, я чувствовала. Когда он смотрел. Когда касался. Когда вёл меня через весь этот ужас.

Я искала. Я выкапывала в нём крупицы света, вытаскивала, хранила. Цеплялась за них.

А он… Он просто соврал. Всё это время знал, что Варя — мертва. Моя Варя.

Сколько? Сколько времени он носил эту новость в себе? Сколько раз смотрел мне в глаза, зная, что я даже не подозреваю?

А теперь… Теперь я знаю. Знаю, потому что он обсуждает меня по телефону, как… Функцию. Как винтик в схеме.

«Мне нужна её башка».

Ему нужна я. Моя голова. Не душа. Не чувства. Ни страх, ни боль, ни вера — всё похер. Ему нужно, чтобы я была полезной.

Таир воспользовался мной. Снова. Как вещью.

А я надеялась, чёрт возьми. Я позволила себе думать, что между нами есть что-то настоящее. Что он видит во мне человека. Что он тоже чувствует.

Я будто в замедленной съёмке смотрю, как Таир разворачивается. Пелена слёз застилает всё.

Глаза щиплет, лицо горит, а я — как в тумане. Всё мутное, размытое, глухое.

Звук его шагов по плитке отеля отдаётся как под водой.

Я вижу, как Таир идёт ко мне, как меняется в лице, как сначала прищуривается, будто не верит, а потом резко морщится, поджимает губы. Идёт быстрее.

Я знаю, что должна двинуться. Спрятаться. Закричать. Разбить вазу, запустить чем-то в него, выцарапать ему глаза. Что угодно. Но я не могу.

Моё тело будто принадлежит кому-то другому. Сердце трещит. Нет, оно не бьётся. Оно рвётся, ломается на осколки, глухо падает куда-то внутрь меня, распадается, как хрупкая фарфоровая фигурка.

Я дышу рвано. Всхлипываю. Хриплю. Таир идёт ко мне, а я не могу даже отвернуться. Просто стою и смотрю на него.

— Блядь, — рявкает он, резко ускоряя шаг. — Что произошло?

А у меня будто что-то внутри лопается. Последняя ниточка. Последняя жила, на которой держалось всё это.

Я начинаю смеяться. Хрипло. Истерично. Надсадно. Этот смех не похож на смех. Он рвётся из груди, как боль. Как крик.

— Что произошло? — хриплю я, а голос ломается, будто его рвут изнутри. — Что… Боже…

Я смеюсь — и мне больно. Каждая нотка этого смеха режет горло. Надрывает диафрагму.

Внутри будто распарывают ножом то, что ещё удерживало меня на плаву.

Истерика. Холодная, липкая истерика стучит в висках.

Таир ублюдок. Он ведь просто использовал меня. Воспользовался моей доверчивостью.

Моей глупой, нелепой влюблённостью.

Тем, что я увидела в нём человека, а не кукловода.

Но Таир не считал меня человеком. Ему не нужно было моё сердце. Мои чувства. Моя вера. Ему была нужна моя голова.

Моя полезность. Моя роль. Моё место в его схеме. Исмаилов переставлял меня, как фигуру на шахматной доске. Ставил в нужную клетку.

Толкал на нужный шаг. И при этом… При этом позволял мне думать, что он защищает. Что он рядом. Что он, чёрт возьми, может чувствовать.

Манипулятор. Холодный, расчётливый, идеально жестокий. Таир играл мной. Плёл вокруг меня паутину.

Да так аккуратно, что я сама легла в неё. Сама поверила.

— Валентина, — мужчина усаживается на корточки передо мной. — Посмотри на меня.

— Не хочу, — я мотаю головой, резко, больно, так, будто могу вытряхнуть из себя эту реальность. — Не могу. Иначе… Иначе меня стошнит прямо на твой безобразно дорогой костюм. А мы же не хотим этого, да? Нет, твои приоритеты важнее. Не дай бог, что-то пойдёт не так, как нужно тебе.

Меня трясёт. Истерика поднимается, царапает внутри рёбер, будто когтями выдирает воздух из лёгких.

Я не чувствую ног, но чувствую, как дёргается левая щека, как скулы сводит от ярости, как каждое слово внутри будто разрывает меня на части.

— Блядь, — выдыхает Таир сквозь зубы. — Нормально можешь объяснить?

Он тянет ко мне ладонь. Я вздрагиваю. Отклоняюсь. Меня выворачивает. Физически. Как будто сейчас реально вырвет.

Как он вообще может прикасаться ко мне, зная, что я сейчас хороню сестру? Как он может касаться, будто ничего не случилось?

Я резко дёргаюсь в сторону — и в следующую секунду врезаюсь затылком в стену.

Хруст не слышен, но перед глазами вспыхивают звёзды. В ушах звон. В висках — тупая, пульсирующая боль, будто в череп всадили гвозди.

И всё равно — это лучше. Лучше, чем его прикосновения. Лучше, чем чувствовать его пальцы на себе, как клеймо.

— Не трогай, — шиплю сквозь зубы. Воздуха не хватает. — Не смей.

— Кис, ты щас…

— Я что?! Я, твою мать, всё делала как надо. Как договаривались. Я! Придерживалась! Договора! А ты… Господи… Какой же ты ублюдок. Мразь просто.

— Валя.

Моё имя звучит как приказ. Грозно. Властно. Словно он к стене меня прижал не только руками, но и этим словом.

Словом, которое теперь режет. Словом, в котором нет ни сочувствия, ни вины. Только ярость и железо.

Я замираю, как зверь, прижатый к углу. Меня трясёт. Внутри всё дрожит, как натянутые струны.

Таир подаётся вперёд. Сдавливает мои скулы длинными пальцами, удерживает.

Его пылающий взгляд сталкивается с моим. И я понимаю: он даже не жалеет. Ни секунды. Ни грамма сожаления.

Только контроль. Только его вечная тяга владеть всем. Даже моим горем.

— Что не так? — цедит Таир. — Выкладывай.

— Не так? — я хриплю. — Даже не знаю… Как насчёт того, что Варя мертва? А я об этом не знала?!

Я смотрю ему в лицо. Вглядываюсь до боли в зрачках. Жду. Боже, я так жду.

Скажи, что это ошибка. Что я не так услышала. Что это была не та Варя. Что я что-то перепутала, придумала, дорисовала в голове.

Что это всё просто кошмарный, затянувшийся сон.

Что моя сестра жива.

Что ты не предавал меня.

Но Таир молчит. Молчит и смотрит.

А потом его лицо меняется. Я вижу, как гнев медленно поднимается из глубины. Как мышцы напрягаются, как ноздри раздуваются.

Челюсть мужчины сжимается. По знакомому рубцу на щеке видно, как играет под кожей сухожилие. Его глаза становятся темнее, глубже, злее.

Но это не вина. Не боль. Не сожаление.

Это — досада.

Он злится, потому что я узнала. Потому что его план пошёл не по сценарию.

И это ломает меня ещё сильнее. Грудь сдавливает, боль пульсирует во всём теле.

— Тебе было проще не знать, — бросает он глухо.

И это его «проще» вонзается в грудную клетку, как нож. Потому что проще — ему. Не мне.

— Отвали, — шиплю, задыхаясь от злости. — Отъебись от меня! Не трогай! Не смей! Не после того, как…

— Валя, — Таир сжимает мой подбородок сильнее. — Успокойся. Сейчас мы всё обсудим.

— Я не хочу обсуждать! Я тебя видеть не хочу. Меня тошнит. Насколько же ты отвратительный ублюдок…

Мужчина резко выдыхает. Черты его лица меняются. Скулы будто прорезают кожу изнутри, челюсть ходуном ходит.

— Будешь дальше эпитетами разбрасываться? Или обсудим всё нормально? — голос хриплый, но под ним тлеет злость.

Как он может быть таким? Как может стоять передо мной, держа за лицо, сжимая скулы, будто я — игрушка, которую просто нужно приструнить?

Как может говорить «обсудим», когда только что разрушил всё во мне до основания?

Я чувствую, как внутри всё ломается. Как будто кости души трещат, выгибаются. Мне больно дышать. Больно даже просто существовать рядом с ним.

Таир для меня — нож. Каждый его взгляд, каждое слово, каждое движение — режут, царапают, разрывают.

Я больше не верю. Не хочу верить. И не могу уйти.

Таир не отпустит. Я знаю это. Он смотрит так, будто даже мои слёзы ему подконтрольны.

А если даже уйду — станет хуже. Потому что кроме Таира — на меня ведут охоту и другие. И даже сейчас я не уверена, что они лучше Исмаилова.

Любой захочет уничтожить меня.

Просто Таир это сделал первым.

Я не могу уйти. Не могу остаться. И совершенно не понимаю, что делать дальше.

— Ладно, — выдавливаю с трудом. — Поговорим.

Но внутри меня уже нет. Я — обломки. Таир сделал это. Таир сломал меня, как и всех до меня. Хладнокровно.

Я доверчиво вручила ему моё сердце, а мужчина превратил его в пепел.

Глава 51. Таир

Сука.

Валя не должна была узнать об этом так. Не должна была, блядь, услышать новость о смерти сестры в коридоре.

Не так.

Это не то, как я планировал. Вообще нихуя не то.

Внутри зудит. Всё пошло по пизде. Потому что я не предусмотрел, что она будет шляться по коридору, пока я решаю вопросы.

Я хотел сказать позже. Холодно. Чётко. Когда от её реакций не будет зависеть всё дела.

Я-то понимаю. Я не тупой. Сестра умерла — логично, что ей больно. Что душу выворачивает. Да, блядь. Понимаю.

Но не сейчас. Сейчас не до рыданий и беготни по потолку. У нас на кону не похороны. У нас, сука, всё дерьмо, которое Сивый оставил после себя.

И если мы не найдём, где именно он припрятал то, что мне нужно — будет пиздец всем. И ей. И мне. И тем, кто ей был дорог.

У меня нет времени нянчиться. Нет времени быть хорошим парнем. Я никогда им не был. И не буду.

Но, сука, даже я знаю: она заслуживала большего, чем узнать всё подслушанным обрывком фразы.

Девчонка смотрит, как на монстра. Её глаза красные от слёз, блестит ненависть в зрачках.

— Ладно, — выдавливает она с такой ненавистью, что воздух между нами будто крошится. — Поговорим.

Тянусь к ней, чтобы поднять. Но она дёргается. Резко, как от пощёчины. Отшатывается вбок, будто я кислота.

— Не трогай меня! — выплёвывает. — Никогда больше. Мне омерзительны твои прикосновения.

— Раньше нравились, — рычу я.

— Ну, фетиш на близость с ублюдком прошла. Свободен. Не трогай.

Прекрасно, блядь. Я поднимаю руки, отстраняюсь. Показываю — не трогаю. Пожалуйста. Вот, смотри. Сдал назад.

Свобода, как просила.

Похер.

Так похер, что свербит под кожей. Покалывает яростью, которую я глотаю.

Я смотрю, как она поднимается. Пошатывается, как будто у неё подрезали ноги. Ресницы в слезах, под глазами темно, губы прокусаны до крови. Дыхание рваное, плечи дрожат.

Стоит передо мной, как будто каждый вдох ей стоит боли. И это пиздец как сложно видеть.

Сука.

Внутри хрустит. Что-то херачит под рёбрами. Как будто сжал в кулаке лезвие. И держу. Кровь капает — а я держу.

Сам не въебу, почему так хочется её успокоить. Почему, блядь, внутри всё встаёт дыбом, когда вижу, как у неё всё лицо искажает от горя.

Сжимаю пальцы в кулак. Косточки трещат, будто сейчас раскрошатся. Не прикасайся. Не тронь.

— Как давно? — хрипит она. Поднимает глаза. Красные. Блестят от слёз.

— Несколько дней назад, — отвечаю сухо. Глухо. Без прикрас.

— Те проблемы у Вара… Это об этом? Я слышала, что у него проблемы… Из-за того, что его жена умерла, да? Господи… Варя умерла так давно?!

Она прикрывает рот ладонью. Губы дрожат. Глаза распахнуты, как у ребёнка, которому только что показали, как устроена смерть.

Я сжимаю челюсть. Скулит от напряжения.

Сука. Всегда же знал, что Валя — умная девка. Быстро всё складывает, просчитывает.

Она не из тех, кто зацикливается. Она вспоминает детали, она слушает, она связывает.

И сейчас она всё поняла.

— Ты вообще собирался мне рассказывать? — хрипит она. — Или…

— Собирался, — цежу сквозь зубы.

— После клада Сивого? Через год? Два? Как долго ты считал, что имеешь право играть мной?

— Это было необходимо. И ты это поймёшь, когда перестанешь давать эмоциям волю.

Она задыхается от негодования. Видно, как её трясёт. Плечи дёргаются. Грудь резко поднимается — не дышит, а глотает воздух.

Зрачки расширены, руки сжаты в кулаки. Смотрит так, как будто готова вцепиться ногтями в мою глотку.

В её взгляде боль и ненависть. И обида такая, что хрустит в воздухе.

Я рвано выдыхаю. Челюсть сводит. Скулы хрустят.

Сука.

Какого хуя внутри так колбасит?

— Лучше я захлебнусь в своих эмоциях, — цедит она. — Чем буду таким бесчувственным сухарём, как ты.

— И всё же, — говорю, подходя ближе, нависая, давя голосом. — Именно благодаря мне ты ещё не в подвале какого-то психа, а под защитой. Именно благодаря этому моему чертовому контролю.

Девчонка резко разворачивается. Идёт впереди, пыхтит, дышит громко, как будто это поможет ей переварить, что происходит.

Топает пятками, будто каблуками по моим нервам. Спина прямая, подбородок задран, а в каждом шаге — вызов.

У меня внутри кипит. Сдерживаюсь из последних сил, чтобы не подойти и не вдавить её в стену. Не прижать. Не втолковать, сука, реальность.

Чтобы поняла. Чтобы, блядь, вбить в голову — почему я это сделал. Почему ей нельзя было знать. Почему я держал всё в тайне.

Это не про ложь. Это про выживание.

Мой брат, которому срать было на девок, — он, блядь, развалился нахуй. Ломка у него по жене такая, что страшно.

Он не ест. Не спит. Ходит, как тень. Говорит, что она жива. Что Варя где-то есть. Что найдёт. Что вернёт. Что похуй на экспертизы и обломки.

Вар не справляется.

Валя тем более не вывезет.

— Есть надежда, — бросаю, глядя ей в спину. — Варя была в том упавшем самолёте. Её ищут. Так что ещё ничего не известно.

— Да? — охает. — Ты… А было бы известно точно — ты бы сказал? Хотя, о чём это я. Конечно нет.

И резко, со злостью толкает дверь номера. Волосы развеваются. Залетает внутрь, будто хочет отгородиться.

Я захожу следом. Хочется схватить. Зажать. Поставить к стене. Обхватить затылок и врезаться в губы, чтобы знала, чтобы не сомневалась.

Чтобы понимала, чья она, сука.

В пальцах зудит. Хочется коснуться. Сжать бедро. Сдвинуть волосы. Провести рукой по шее, заставить дрожать.

Напомнить, что могу. Что право у меня есть. Что она уже была подо мной.

Всё внутри — кипит, блядь. Не просто злость. Это уже реактив. Давление под кожей.

Адреналин по сосудам, как струя бензина по фитилю. Хочется двигаться, рвать, врезать в стену.

Но я втягиваю воздух. Глубоко. Жёстко. Сквозь сжатые зубы.

Контроль, сука.

В кармане вибрирует телефон. Резко. Навязчиво. Достаю. Экран вспыхивает.

Сука, блядь.

Встреча. Та самая. Которую сам и назначил. Которую нельзя переносить. Нельзя сливать. Не сейчас. Потому что слишком многое на кону.

Даже если внутри всё хрустит из-за этой маленькой истерички, из-за её слёз, фраз, взгляда — надо ехать.

Это, сука, важно.

— Я отъеду по делам, — произношу ровно. — Могу надеяться, что ты будешь умницей и не создашь проблем? Мне нужно, чтобы ты сидела здесь спокойно.

— А у меня есть выбор? — спрашивает устало. — Мы оба знаем, что я в ловушке, Таир. Так что да, я тебя дождусь.

И отворачивается. Медленно. Спокойно. Волосы сдвигаются на плечо. Ресницы опущены.

Как будто меня, блядь, уже и нет в комнате.

Хочется схватить её за подбородок, развернуть, заставить смотреть в глаза. Чтобы не имела права вычёркивать меня так.

— Я вернусь и договорим, — бросаю на ходу.

Но она — ни звука. Даже головы не поворачивает. Даже ресницы не дрогнули.

Внутри взрывается. Такое ощущение, будто мне в грудную клетку вылили кипящее железо и заперли на замок.

Гудит всё. Каждая мышца, каждый нерв. Контроль — плавится, от него идёт вонючая гарь, и мне самому херово от этой вони.

Валя опускается на ту самую кровать, где ещё недавно извивалась подо мной, стонала, цеплялась ногтями за простыни.

Где я чувствовал, как она тает, как ломается, как срывается.

И где, блядь, теперь эта девчонка?

Сидит, ровная, как палка, с каменным лицом. Смотрит в стену, будто ничего не случилось. Будто это был не я. Будто ничего, сука, не значило.

А я стою. Смотрю. И понимаю — ошибся.

Думал, что трах снимет напряжение. Думал, что после этого она будет мягче. Что всё проще пройдёт.

А по факту — новые проблемы.

Вылетаю из комнаты. Внутри — гул. Не просто шум, а как будто внутри моей головы десятки моторов ревут, каждый на своей частоте.

Злость разъедает кости. Прямо физически. Как кислотой под кожу.

— По два человека у каждого выхода, — бросаю своим людям. — Постоянная проверка девчонки. Мне не нужно, чтобы она куда-то дёрнулась сейчас.

— Будет сделано.

Сука.

С радостью не поехал бы сейчас — остался. Разобрался бы со всем, что нужно. Поговорили.

Но, блядь, не могу.

Потому что Тарифов уже здесь. Подъехал. Он и так пошёл навстречу, встречаясь со мной здесь.

Он мне нужен, чтобы организовать дополнительные поиски.

Чистка территории, где разбился самолёт Вари. Будут прочёсывать, поднимать, искать.

Не как те клоуны с формальными отчётами, а по-настоящему. С собаками. С техникой. С допросами.

Это шанс. Последний, сука, шанс вытащить хоть какую-то зацепку. Брат и так помешался уже.

Вар роет землю. Буквально. Сам. Спит в машине. Питается кое-как. Ищет жену как одержимый.

Он — боль в чистом виде.

Если кто и сможет помочь в этой хуйне — так это Тарифов.

С ним встречаемся в рестике неподалёку. Кабинка на двоих. Я зашёл первым. Он через пару минут.

Пожали руки. Без лишних слов. Всё на автомате. Устраиваемся. Я ближе к стене, спина прикрыта. Он — на виду.

Закуривает. Спокойно. Медленно. Уверенно.

Я тоже зажигаю. Затягиваюсь. Курево крепкое, горло дерёт, но голову прочищает. Хоть чуть.

Начинаем обсуждать условия. У него дохера людей. Больше только у пары федералов и у одной старой банды на юге.

Но половина его людей — хуйня полная. Не обучены как надо, в бою — бесполезны. Психику не держат. С пистолетом могут себе в ногу всадить.

Но сейчас мне не бойцы нужны. Сейчас нужна рабочая сила. Руки. Глаза. Ноги.

Каждый, блядь, сантиметр будут прочёсывать. Каждый склон, каждую трещину в скале.

И мне этого достаточно.

Сижу с Тарифовым, по сути, решается судьба всего ебучего процесса, а я…

А я, блядь, слушаю, киваю, считаю — и параллельно вижу эти её глаза. Эти слёзы, эту дрожь губ, этот ненавидящий прищур.

Голова должна работать. Щёлкать. Расставлять задачи: кто куда, когда, на какой квадрат, сколько людей, доступ к спутниковым снимкам.

Я умею это. Я этим живу. Это — моё.

Но, сука, она — влезла. Взломала весь мой чёртов фокус.

Лицо девчонки перед глазами. Её голос — в ушах. Эта оскаленная, сломанная, злая, красивая, блядь, до бешенства девчонка.

И это выводит. Выводит, как ничто до этого.

Зудит внутри. Как комар в черепной коробке. Не даёт забыть. Не даёт сделать вид, будто ничего нет.

Блядь.

Она — просто ебучий элемент задания. Инструмент.

Связующее звено к архивам Сивого, к его тайникам, к тем, кто может вести дальше. Всё. Конец. Не больше.

Всё остальное — нахуй. Не нужно. Ни эти глаза, ни её дрожащие пальцы, ни как она смотрит, ни как извивалась подо мной.

Почему, сука, внутри будто кислоту влили? Почему, когда она рыдает, у меня в груди сворачивается что-то мерзкое и липкое?

Сдерживаюсь. Сдавливаю челюсть, мысленно выжигая девчонку из мыслей.

Контроль.

Это то, на чём я стою. То, чем я дышу. То, что делает меня мной.

То, что сейчас к херам трещит, стоит подумать о Вале.

Глава 52. Таир

Телефон в кармане начинает вибрировать. Игнорирую.

Собираю внимание в точку. Слушаю Тарифова, отвечаю, считаю. Бокал в руке — ледяной.

Алкоголь гладкий, крепкий. Горло прорывает, но в голове становится тише. Тянусь за новой сигаретой. Зажигалка — щелчок, вдох, дым.

Вибрация снова.

Сука.

Не дёргаюсь. Держусь. Говорю про логистику, про маршрут, про координацию.

Вибрация опять.

И опять.

Кто-то, блядь, решил меня закидать.

— Проблемы? — спрашивает Тарифов.

— Нет, — цежу. — По срокам…

И продолжаю. Таблицы в голове щёлкают. Но в кармане, как бомба с отсчётом, телефон вибрирует.

Сука.

Экран вспыхивает. Светит сбоку, по глазам. Вибрация жужжит, как оса. Сообщения льются. Одно за другим.

Дз-з-з. Дз-з-з. Дз-з-з.

Уже не просто отвлекает — раздражает. Режет внимание. Разносит концентрацию.

Я начинаю закипать. Кулак сжимается на коленях. Пальцы скрипят по ткани. Челюсть хрустит.

Глаза смотрят в Тарифова, а внутри — уже мысли, как разъебать этот телефон об стену. Или об чью-то голову.

— Минуту, блядь, — рычу, уже не сдерживаясь.

Хватаю телефон, выдёргиваю из кармана. Заебало.

Я могу вытерпеть многое, но когда кто-то долбит в череп вибрацией, когда я, сука, на встрече, где решается судьба дела — это предел.

Разблокировка. Взгляд на экран. Охереваю.

Мне, блядь, никогда за год столько СМС не приходило, как за эти три минуты.

Экран пылает, список тянется вниз бесконечно. Один за другим. Номер — неизвестный.

«Ты редкостный ублюдок, Исмаилов. Ненавижу тебя».

«Надеюсь, ты подавишься своим контролем.»

«С меня хватит».

«Жаль, что не придушила тебя ночью».

Сука. Валя.

Не ебу, как она развела охрану на телефон. Но, блядь, она это сделала. Предприимчивая девочка. Мать её.

И теперь заваливает мой телефон проклятьями, угрозами и своей, блядь, яростью.

И вот что бесит больше всего — я не блокирую телефон. Смотрю. Читаю.

Какого-то хуя я — Таир Исмаилов, человек, который может снести голову за лишнее слово — сижу и вчитываюсь, что там эта девчонка мне наяривает.

Бесит, как пиздец.

Злюсь на себя так, что вены пульсируют. Потому что должен был отрубить. Вышвырнуть её из головы. Удалить. А вместо этого — пальцем листаю экран.

«А мне вот интересно…»

«Ты переспал со мной, чтобы приручить? На поводке держать?»

«Не удивлюсь, если да. Потому что ты ублюдок».

Челюсть сжимаю. Скулы каменеют. Хрустит. Волна гнева встаёт внутри, поднимается от солнечного сплетения к горлу. Жжёт, как плеснули кипяток.

«Но зря. Не получилось. Кисы, Таир, гуляют сами по себе.»

Сука. Скалюсь. Холодно. Жёстко. Убить хочется.

Она, блядь, строчит СМС быстрее, чем пулемётчики стреляют. Сообщение за сообщением. Без остановки.

— С девчонкой проблемы? — хмыкает Тарифов.

— С невестой, — цежу в ответ. — Сейчас решу.

Решу, сука. Лично.

И чтоб эта кошка больше не царапалась без спроса.

«Кстати, секс такой себе был. Врут люди. Размер имеет значение».

Виски пульсируют. Взгляд темнеет. Дыхание сбивается. В груди, будто, граната без чеки.

«А у тебя такие себе сантиметры».

Такие себе, блядь?

Челюсть хрустит. Кулак сам по себе сжимается на столешнице. Стекло бокала звонко дрожит, чуть не лопается под пальцами.

Эта девчонка сейчас, сука, дразнит меня.

Осознанно. Намеренно. Тычет в самое ебучее — самолюбие.

Знает, как действует. Знает, как раздражает. Знает, как взорвать меня, будто динамитом изнутри.

Я, сука, разорвусь, если не отвечу.

Перед глазами — она. На мне. Подо мной. С выгнутой спиной. С прикушенной губой.

С теми стонами, от которых у любого бы крышу сорвало.

Она кричала моё имя. Дрожала, как будто током било. Цеплялась, будто жизнь от меня зависела.

А теперь — «такие себе сантиметры»?

Серьёзно, кис?

Я щас, блядь, вернусь.

И насажу тебя на эти «такие себе» двадцать сантиметров так, что ты орать начнёшь.

«И вообще, я симулировала. Ясно? Из жалости!»

Грудь выпирает от злости, как будто сердце само сейчас вырвется и разнесёт всё нахуй.

Жар пульсирует в венах, злость — в висках. Словно меня облили бензином и кинули спичку.

Да я, блядь, каждую мышцу чувствовал, как она сжималась, когда я входил в неё.

Я нахуй щас встану и поеду обратно. Хрен с этой сделкой, с Тарифовым, с поисками. Она хочет войны? Будет.

Поставлю её на место. Притяну за волосы, уроню на колени, заставлю каждым сантиметром тела вспомнить, кому она принадлежит.

Заставлю молить, чтобы не останавливался.

«Но даже хорошо, что всё сейчас выплыло».

«Не нужно больше притворяться. Ты мне отвратителен».

«Всегда был, просто нужно было играть. Но мы в этом оба отличники, да?»

«Невеста с женихом — один бес под венцом. И всё такое. Оба умеем притворяться».

Экран дрожит в руке. Так же, как мышцы на челюсти. Так же, как контроль, что на грани взрыва.

Сейчас. Ещё одно сообщение. Одно слово — и я сорвусь. Встану. Оставлю деньги на столе. Поеду.

И разъебу.

А потом — сделаю, чтобы стонала. Чтобы рыдала. Чтобы сама забыла, зачем пыталась меня задеть.

Потому что я не прощаю. Ни лжи, ни дешёвых манипуляций.

И точно не прощаю, когда такая девочка думает, что может трахать мне мозги.

Сжимаю телефон так, что он скрипит в ладони. Пластик, стекло, металл — всё под пальцами будто гнётся, ломается, готово к чертям разлететься.

Контроль?

Нахуй контроль.

Я зол. До костей. До жжения в груди. До звона в ушах. Бешенство в чистом виде.

«Кстати, хочешь раскрою секрет?»

Я замираю. Всё тело — как струна. Напряжение — как перед выстрелом.

Каждая мышца дрожит. Пульс скачет. Дыхание поверхностное, рваное.

«Оказывается, в тайнике Сивого так мно-о-о-ого компромата на тебя».

ЧЕГО, БЛЯДЬ?!

Цепенею. Как будто по венам ледяную кислоту влили. Холодная. Вязкая. Ужасающая.

У меня перед глазами будто занавес рухнул. Пелена. Шум. Мир скосился. Мысли — стоп. Всё нахуй.

Если она нашла что-то, если увидела… Если реально знает, что именно хранил Сивый на меня…

Как?!

«Да. Я нашла тайник».

— Чё там? — хмыкает Тарифов, но я уже не слышу. Слова тонут в гуле крови.

Как, сука?!

Как она смогла?

Как эта девчонка, которую трясло от истерики час, блядь, назад, — нашла тайник, который я искал месяцами?

Лёд стекает по позвоночнику, смешиваясь с жаром ярости. Я поднимаюсь так резко, что стул отъезжает и бьётся о стену.

Тарифов вздрагивает, но мне похуй.

Грудь вздымается, как будто я отработал трёхчасовой бой. Внутри всё хуярит.

Не просто злость — это нахуй буря. Проваливающееся дно. Рвущиеся связки.

Она нашла тайник. Тайник Сивого.

Тайник, блядь, который я должен был открыть первым.

Сука.

Я даже не успеваю сделать вдох — прилетает следующее сообщение:

«Попробуешь меня найти — я солью всё это твоим врагам».

Что за нахуй?

В ушах звенит. Словно гранату кто-то взорвал у виска.

Меня не просто херачит. Меня, блядь, выворачивает.

Каждый вопрос — новый разряд ярости. Грудную клетку будто ломают ломом.

Воздух становится тяжёлым, металлическим. Хочется рычать, крушить, разматывать всех, кто попадётся под руку.

Пульс долбит так, будто сердце собирается выстрелить наружу. Вены на руках вздуваются, кулак дрожит. Сука, я давно так не выходил из себя.

Её СМС — как ножи. Мелкие, сука, точные.

И каждый попадает.

Я пытаюсь собрать мысли, но они носятся, как бешеные псы, рвут друг друга.

Пальцы сами летят к экрану. Собираюсь набрать главу охраны — и в ту же секунду телефон начинает вибрировать.

Звонок. Он.

Отвечаю на грани срыва:

— Что за нахуй у вас происходит?!

— Валентина пропала, — звучит из динамика. — Мы не знаем как. Она исчезла. Просто…

— Какое, нахер, просто?! Найти её! Сейчас же!

В ушах звенит. Меня рвёт.

Валя. Исчезла. Сбежала.

Сучка.

Добралась до тайника. Утащила инфу. И съебалась.

Быстро. Чётко. Хладнокровно.

Как? Как, блядь, она это провернула?

Я ощущаю, как контроль рвётся последней ниткой. Как внутри — апогей.

Пик. Точка слома.

«Я ушла, Таир. И не вздумай меня искать».

О, нет, кис. Нет, блядь. От меня не уходят, пока я сам не отпущу.

Я тебя найду.

Найду и заставлю заплатить за всё. Научу, что бывает, когда переходят черту.

Ты пожалеешь, девочка, что решила играть против меня.