Собрание стихотворений
Закладка:
ИРИНА ОДОЕВЦЕВА.
СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ
«ДВОР ЧУДЕС»
(Петроград, Мысль, 1922)
(полностью за исключением двух стихотворений)
Сергею Алексеевичу Попову-Одоевцеву
ПАМЯТИ ГУМИЛЕВА
Мы прочли о смерти его,Плакали громко другие.Не сказала я ничего,И глаза мои были сухие.А ночью пришел он во снеИз гроба и мира иного ко мне,В черном старом своем пиджаке,С белой книгой в тонкой руке.И сказал мне: «Плакать не надо,Хорошо, что не плакали вы.В синем раю такая прохлада,И воздух тихий такой,И деревья шумят надо мной,Как деревья Летнего сада».
БАЛЛАДА О ТОЛЧЕНОМ СТЕКЛЕ
Солдат пришел к себе домой –Считает барыши:«Ну, будем сыты мы с тобой –И мы, и малыши.
Семь тысяч. Целый капиталМне здорово везло:Сегодня в соль я подмешалТолченое стекло».
Жена вскричала: «Боже мой!Убийца ты и зверь!Ведь это хуже, чем разбой,Они умрут теперь».
Солдат в ответ: «Мы все умрем,Я зла им не хочу –Сходи-ка в церковь вечерком,Поставь за них свечу».
Поел и в чайную пошел,Что прежде звали «Рай»,О коммунизме речь повелИ пил советский чай.
Прошло три дня, и стал солдатНевесел и молчит.Уж капиталу он не рад,Барыш не веселит.
А в полночь сделалось черноСолдатское жилье.Стучало крыльями в окно,Слетаясь, воронье.
По крыше скачут и кричат,Проснулась детвора,Жена вздыхала. Лишь солдатСпал крепко до утра.
В то утро встал он позже всех,Был сумрачен и зол.Жена, замаливая грех,Стучала лбом о пол.
«Ты б на денек, – сказал он ей, –Поехала в село.Мне надоело – сто чертей –Проклятое стекло!»
Жена уехала, а онК окну с цигаркой сел.Вдруг слышит похоронный звон –Затрясся, побледнел.
Семь кляч влачат по мостовойДощатых семь гробов.В окно несется бабий войИ говор мужиков:
«Кого хоронишь, Константин?» –«Да Глашу, вот, – сестру.В четверг вернулась с имянинИ померла к утру.
У Никанора помер тесть,Клим помер и Фома,А что такая за болесть,Не приложу ума».
Настала ночь. Взошла луна.Солдат ложится спать.Как гроб, тверда и холоднаДвуспальная кровать.
И вдруг… Иль это только сон?Вошел вороний поп.За ним огромных семь воронВнесли стеклянный гроб,
Вошли и встали по углам.Сгустилась сразу мгла.«Брысь, нечисть! В жизни не продамПроклятого стекла!»
Но поздно. Замер стон у губ,Семь раз прокаркал поп,И семь ворон подняли труп,И положили в гроб,
И отнесли его в овраг,И бросили туда,В гнилую топь, в зловонный мрак –До Страшного суда.
«Всегда всему я здесь была чужою…»
Всегда всему я здесь была чужою –Уж вечность без меня жила земля,Народы гибли, и цвели поля,Построили и разорили Трою.И жизнь мою мне не за что любить,Но мне милы ребяческие бредни –О, если б можно было вечно жить,Родиться первой, умереть последней:Сродниться с этим миром навсегдаИ вместе с ним исчезнуть без следа!
«Дрожит и стынет…»
Дрожит и стынетВ твоей руке моя рука.Со мной отнынеТвоя тоска.– О, Мери! Мери!– Прощай, прощай, любимый мой!Открою двери,Уйду домой.В вечернем светеЛевкои на твоём окнеИ губы этиНе видеть мне.И не услышуНад изголовьем голос твой,Когда на крышуСлетит покой.– О, Мери! Мери!– Любимый мой, прощай, прощай!Несчастным двериОткроет рай.
БАЛЛАДА ОБ ИЗВОЗЧИКЕ
К дому по Бассейной, шестьдесят,Подъезжает извозчик каждый день,Чтоб везти комиссара в комиссариат –Комиссару ходить лень.
Извозчик заснул,Извозчик ждет,И лошадь спит и жует,И оба ждут, и оба спят –Пора комиссару в комиссариат.
На подъезд выходит комиссар Зон,К извозчику быстро подходит он,Уже не молод, еще не стар,На лице отвага, в глазах пожар –Вот каков собой комиссар.Он извозчика в бок и лошадь в бокИ сразу в пролетку скок.
Извозчик дернет возжей,Лошадь дернет ногой,Извозчик крикнет: «Ну!»Лошадь поднимет ногу одну,Поставит на земь опять,Пролетка покатится вспять,Извозчик щелкнет кнутомИ двинется в путь с трудом.В пять часов извозчик едет домой,Лошадь трусит усталой рысцой,
Сейчас он в чайной чаю попьет,Лошадь сена пока пожует.
На дверях чайной — засовИ надпись: «Закрыто по случаю дров».Извозчик вздохнул: «Ух, чертов стул!»Почесал затылок и снова вздохнул.Голодный извозчик едет домой,Лошадь снова трусит усталой рысцой.Наутро подъехал он в пасмурный деньК дому по Бассейной, шестьдесят,Чтоб вести комиссара в комиссариат –Комиссару ходить лень.На подъезд выходит комиссар Зон,К извозчику быстро подходит он,Извозчика в бок и лошадь в бокИ сразу в пролетку скок.
Но извозчик не дернул возжей,Не дернула лошадь ногой.Извозчик не крикнул: «Ну!»Не подняла лошадь ногу одну,Извозчик не щелкнул кнутом,Не двинулись в путь с трудом.Комиссар вскричал: «Что за черт!Лошадь мертва, извозчик мертв!Теперь пешком мне придется бежать,На площадь Урицкого, пять».
Небесной дорогой голубойИдет извозчик и лошадь ведет за собой.Подходят они к райским дверям:«Апостол Петр, отворите нам!»Раздался голос святого Петра:«А много вы сделали в жизни добра?»— «Мы возили комиссара в комиссариатКаждый день туда и назад,Голодали мы тысячу триста пять дней,Сжальтесь над лошадью бедной моей!Хорошо и спокойно у вас в раю,Впустите меня и лошадь мою!»Апостол Петр отпер дверь,На лошадь взглянул: «Ишь, тощий зверь!Ну, так и быть, полезай!»И вошли они в Божий рай.
«Ты заснул тревожным сном…»
Ты заснул тревожным сном.Вьётся белый голубь под твоим окном,И шумит ветвистый кипарис зелёныйВ лёгкой тишине.Мой печальный, навсегда влюблённый,Ты с другой во сне.Ночь, мороз и колкий снег.По Неве замёрзшей узких санок бег;С нею мчишься ты, с бледною и злою,К морю, всё скорей.Но не бойся, милый, я с тобоюВ комнате твоей.
«За старой сосной зеленела скамья…»
За старой сосной зеленела скамья,Дорожки вели неизвестно куда,И детьми мы были – ты да яУ голубого пруда.Ты тихо сказал: «Там за камнем – драконС тремя головами, зелёный и злой.К обеду съедает девочку он,Но ты не бойся – ведь я с тобой».Нет, там не дракон, там добрый медведь.У него медвежата и липовый мёд,Он умеет плясать и любит реветь,С утра он нас в гости ждёт.Я проснулась. Белое утро зимы,Белый, торжественный Петроград.И это сон, что дети мы,И сном оказался драконий сад.И я рада, что храброго мальчика нет,И не нужен мне добрый медведь.Чего мне желать? О чём мне жалеть,Если ты меня любишь и ты – поэт?
«Остроконечные чернеют в небе крыши…»
Закладка:
«Остроконечные чернеют в небе крыши…»
Остроконечные чернеют в небе крыши;Спит город тяжким сном.Шаги мои быстры, и сердце бьется тише.Вот и знакомый дом.Да. Окна пестрые, и на стене распятье,И сад в левкоях сплошь.Повсюду веянье незримой благодати.Ты, милый, здесь живешь.У запертых дверей я громко постучалаТри раза, словно встарь.Ты вышел медленно, походкою усталой,Неся в руке фонарь.Ты на меня взглянул внимательней и строжеИ не узнал меня.Сказал: «Нехорошо людей во сне тревожить,Вам разве мало дня?»
Баллада о Роберте Пентегью
Возле церковной ограды дом,Живёт в нём весёлый могильщик ТомС женой своей Нэнси и чёрным котом.
Если звонят колокола –Новая к Богу душа отошла.Роет могилу весёлый Том –Мёртвому строит уютный дом.Кончив работу, идёт он домой,Очень довольный своей судьбой –Могильное любит он ремесло.Быстро проходят зимние дни,Вот уже вечер и солнце зашло.В сумерках зимних мелькнули огни,Словно сверканье церковных свечей.Том прошептал: «Господи, сохрани», –И меж могил зашагал скорей.Кто-то зовёт его: «Том! Эй, Том!»В страхе он огляделся кругом –На свежей могиле уселись в рядДевять котов и глаза их горят.Том закричал: «Кто меня зовёт?»«Я», – отвечает тигровый кот.Шляпу могильщик снимает свою –Никогда не мешает вежливым быть:«Чем, сэр, могу я вам служить?»«Скажите Роберту Пентегью,Что Молли Грей умерла!Не бойтесь – вам мы не желаем зла!»И с громким мяуканьем девять котовИсчезли между могильных крестов.Нэнси пряжу прядет и мужа ждет,Сонно в углу мурлычет кот.Том, вбегая, кричит жене:«Нэнси, Нэнси, что делать мне?Роберту Пентегью я должен сказать,Что Молли Грей кончила жизнь свою.Но кто такой Роберт ПентегьюИ где мне его отыскать?»Тут выскочил чёрный кот из углаИ закричал: «Молли Грей умерла?Прощайте! Пусть Бог вам счастье пошлёт!»И прыгнул – в камин горящий – кот.
Динь-дон! Динь-динь-дон!Похоронный утром разнёсся звон.Девять юношей в чёрных плащахБелый гроб несут на плечах.«Кого хоронят?» – Том спросилУ Сэма, уборщика могил.«Никто не слыхал здесь прежде о ней,Зовётся она Молли Грей,И юношей этих не знаю совсем», –Ответил Тому уборщик СэмИ плюнул с досады. А Том молчал.О котах он ни слова ни сказал.
Я слышала в детстве много разФантастический этот рассказ,И пленил он навеки душу мою –Ведь я тоже Роберт Пентегью –Прожила я так много кошачьих дней.
Когда же умрёт моя Молли Грей?
«Облаками, как пушистой шалью…»
Облаками, как пушистой шалью,Зябкая укуталась луна.Эта осень началась печалью,И печалью кончится она.Осень – это время расставанья,Но никто не скажет мне – прости!Говорят чужие: – До свиданья! –И ещё: – Счастливого пути!
Только как счастливый путь найти?
«Январская луна. Огромный снежный сад…»
Январская луна. Огромный снежный сад.Неслышно мчатся сани.И слово каждое, и каждый новый взглядТревожней и желанней.Как облака плывут! Как тихо под луной!Как грустно, дорогая!Вот этот снег, и ночь, и ветер над НевойЯ вспомню умирая.
«Он сказал: – Прощайте, дорогая!..»
Он сказал: – Прощайте, дорогая!Я, должно быть, больше не приду.По аллее я пошла, не зная,В Летнем я саду или аду.
Тихо. Пусто. Заперты ворота.Но зачем теперь идти домой?По аллее чёрной белый кто-тоБродит, спотыкаясь, как слепой.
Вот подходит ближе. Стала рядомСтатуя, сверкая при луне,На меня взглянула белым взглядом,Голосом глухим сказала мне:
– Хочешь, поменяемся с тобою?Мраморное сердце не болит.Мраморной ты станешь, я – живою.Стань сюда. Возьми мой лук и щит.
– Хорошо, – покорно я сказала, –Вот моё пальто и башмачки.Статуя меня поцеловала,Я взглянула в белые зрачки.
Губы шевелиться перестали,И в груди не слышу тёплый стук.Я стою на белом пьедестале,Щит в руках, и за плечами лук.
Кто же я? Диана иль Паллада?Белая в сиянии луны,Я теперь – и этому я рада –Видеть буду мраморные сны.
Утро… С молоком проходят бабы,От осенних листьев ветер бур.Звон трамваев. Дождь косой и слабый.И такой обычный Петербург.
Господи! И вдруг мне стало ясно –Я его не в силах разлюбить.Мраморною стала я напрасно –Мрамор будет дольше сердца жить.
А она уходит, напевая,В рыжем, клетчатом пальто моём.Я стою холодная, нагаяПод осенним ветром и дождём.
«С луны так сладостно и верно веет…»
С луны так сладостно и верно веет Торжественным предчувствием любви.Но верить радости печаль не смеет.Печальных, Господи, благослови!
Качая крылья, пролетает птица,Благоуханно дышит резеда,Любовь и радость могут только сниться.Не видела тебя я никогда.
И все напрасно здесь, на этом свете.Когда-нибудь найдешь ты мой портрет,— Кто это? — спросишь ты. Тебе ответят,Что я была и что меня уж нет.
Задумаешься ты и тихо скажешь:— Вот эту женщину я б мог любить…Я знаю — это будет, знаю даже,Что ты потом уж не захочешь жить.
САЛАМАНДРА
С неба луна светила,Я тихо в постель легла,Подушку перекрестилаИ все четыре угла.Тепло и спокойно было в спальне,Давно стоял за дверьми сон,Но, когда надо мной наклонился он,Легкий и беспечальный,Саламандрой красной из моей грудиВыскользнула моя душа.Я вскочила, от страха чуть дыша,Вскрикнула «Погоди!»И за ней побежала.Гулкий длинный коридор,По лестнице темной во двор,Мимо черного канала.На улицах было пусто совсем.Маленький город казался нем.Кой-где поблескивали фонари,Где-то часы пробили три.Саламандра бежала скорее, скорее,Город уже миновали мы,Садом бежали по узкой аллееТуда, где зеленые холмы.Сердце глухо и громко стучало,Я так боялась ее потерять.За Саламандрой я бежала —Она мне дороже, чем друг, чем мать.Холм высокий и серые кущи,Отсюда вся окрестность видна —Озеро и луг цветущий,В зеленом небе медовая луна,На лугу тритоны, лягушки и змеи,Веселые крики услышала я,И крики стали еще звончее,Когда к ним подошла она,Саламандра, огня краснее,Саламандра, душа моя.Занялась веселой игроюТолпа картавых лягушатИ прыгала под луною,Саламандру мою тормоша.Какая милая у меня душа!Она носится, словно летая.Вот свернулась кольцом и ловит хвост,
Вот во весь выпрямляется рост.Милая, смешная,Как я люблю ее, Боже мой!
Внезапно луг огласился криком.Души помчались гурьбойВ ужасе диком.Медленно выйдя на луг, крокодилЗубастую пасть разинул,Маленькую лягушку проглотил,Расправил зубчатую спинуИ оглянулся кругом.
Странное, смутное было потом,Что-то холодное по мне пробежало.Я испугалась, я закричала:По мне карабкался тритон,Ища от врага защиты.Прыгнул в рот мой открытыйЧерный и мокрый тритон…
Я проснулась. Солнце светило.Возле постели стояла сестра.«Который час?» — я спросила.«Одиннадцать, вставать пора.Вставай скорей, дорогая!»Я сказала: «Сегодня я злая,Не лезь. Надоела мне».Как болезнь, мучила телоТяжелая мутная лень.Я поздно встала и наделаСерое платье на каждый день.Отец с газетой сидел в столовой,Я не подошла его поцеловать:Он был какой-то чужой и новый,Я спросила его, где мать,«Мама с Ниной в церкви давно:Сегодня — Троица», — он ответил.Я сказала, глядя в окно:«Надоели мне праздники эти.Я никуда не пойду,Я буду читать в саду».
Весело было в саду и тихо,Вокруг жасмина летала пчела,В гнезде на яйцах сидела грачиха,А я была беспокойна и зла.В сад пришел любимый мною,Тот, кого я ждала,И сказал мне: «ГолубоюВы сегодня снилися мне.И вот я вижу вас такою,Какою я видел вас во сне.Ваши глаза, как озера,Как лилии — руки.Скоро Вы мне дадите ответ?»Я вскричала: «Да вы эстет,Как я раньше не замечала?Эстет — это слишком мало!И потом прибавила: «Нет».Он сказал: «Вы сердце разбили».«Сердце на то, чтоб его разбить, —Ответила я. — И вы говорили,Что высшее счастье несчастным быть».Он побледнел: «Прошу вас, не надоСмеяться надо мной!»И зашагал по дорожкам сада,А я вернулась домой.
У мамы за чаем в гостинойДве старые дамы сидели в гостяхИ вели разговор бесконечно длинныйО городских новостях.
Мама скучала с воскресной улыбкой,Нина чай разливала за круглым столомИ казалась особенно тонкой и гибкойВ белом платье кружевном.У нее забавный испуганный вид,Словно зяблик она и сейчас улетит,Синие глаза и нежный рот,Она вечно твердит: «Я не смею!» —И ей только семнадцатый год.
Я позвала ее с порога зала,Она прибежала ко мне сейчас,Я обняла ее и поцеловала —Никто не видел нас —Розовый рот, и тонкую шею,И веки испуганных глаз.Она прошептала: «Как я рада,Ты не сердишься больше, но идти мне надо».Я коснулась маленькой груди,Она испугалась: «Оставь, уйди!»Краснели пятна на белой шее,Рука моя стала смелее,Она убежала, вскрикнув слегка.Острая влюбленная тоскаСердце мое ущемила.
Вечером я не крестила,Ни подушки своей, ни углов,Мне не надо веселых снов,Не страшна мне темная сила.Спящим городом шла я во сне,Шаги мои быстры и гулки.Куда я иду? Как страшны мнеУзкие, темные переулки.Растет и ширится испуг.Садом я иду, спеша,Ах, я вышла на луг,Где меня покинула душа.Да, это здесь. Вот и холм зеленый,Пролетел испуганный грач,Вдруг воздух, теплый и сонный,Жалобный прорезал плач,А тогда я ее увидала,Саламандру, душу мою,И тогда я на миг узналаРадость блаженных в раю.Она на холме сидела,Мордочку подняв к луне,Как огонь сверкало ее тело,И она плакала по мне.
Я проснулась еще печальней.Ночь… Далеко до утра.За стеной соседней спальнейСонно и ровно дышит сестра.Я бесшумно встала с постели,Я пробралась к сестре босиком.О любимом – о нем, о немДвери жалобно заскрипели.Лампадка горела в углу…Но душа моя там, на лугу…
ПОЭТ
Закладка:
ПОЭТ
Белым полем шла я ночью,И странник шел со мной.Он тихо сказал, качаяБелоснежной головой:— На земле и на небе радость —Сегодня Рождество!Ты грустна оттого, что не знаешь, —Сейчас ты увидишь его.
И поэт прошел предо мною,Сердцу стало вдруг горячо.И тогда сказал мне странник:— Через правое взгляни плечо.
Я взглянула — он был печальный,Добрый был он, как в стихах своих,И в небе запели звезды,И снежный ветер затих.
И опять сказал мне странник:— Через левое плечо взгляни.Я взглянула. Поднялся ветер,И в небе погасли огни.
А он стал злой и веселый,К нему подползла змея,Под тонкой рукой блеснулаПятнистая чешуя.
Год прошел и принес с собоюМного добра и много зла,И в дом пять, по Преображенской,Я походкой робкой вошла:
Низкая комната. Мягкая мебель,Книги повсюду и теплая тишь –Вот сейчас выползет черепаха,Пролетит летучая мышь.Но все спокойно и просто,Только совсем особенный свет:
У окна папиросу куритНе злой и не добрый поэт.
ТРИ СОВЕТА
Что будет, Господи, теперь?А сердце бьется глухо-глухо,Егоровна стучится в дверь,И отворяет ей старуха,Кивнула вещей головойИ говорит: — Иди за мной!Взъерошенная кошкаВскочила на окошко.
Они уселись у огня.– Печалит что тебя, сударка?– Муж бросил для другой меня,Сапожник он, а я кухарка.С тех пор прошло уж десять лет,А для меня всё счастья нет.Грызет меня досада:Вернуть его мне надо.
– Ну, что же? Маленький разлад.Позволь-ка рублик для начала. –В стеклянный шар вперяя взгляд,Старуха быстро зашептала:
– Я вижу треугольник, круг,Вот ты, а вот и твой супруг.Лишь не теряй терпенья,Вернется муж в Крещенье.И хорошо всё будет вновь,Удачлива твоя планета:Узнаешь радость и любовь,Коль три исполнишь ты совета.
Егоровна пришла домой,Кряхтит за печкой домовой,В углу горит лампадка,На сердце сладко-сладко.
И вовсе ей не жаль рубля,Рубля для мужа мало,Вот пикового короляОна средь карт сыскала.Протяжно тикают часы,Топорщит таракан усыИ прячется за гири,И бьют часы четыре.
На карту дунула онаИ к маятнику прицепила,Чтоб муж, помаявшись без снаВернулся бы к жене постылой.Раскачивается король.— Ах, скоро муж узнает боль,И скуку, и тревогу.Найдет к жене дорогу.
Но в этот день сгорел пирог,К жаркому не было салата,Клялась кухарка: – Видит Бог,Я, барыня, не виновата. –Сердита барыня с утра:– Вам отказать давно пора!Кухарка шепчет, плача:– От карты неудача.
Молящимися полон храмАрхистратига Михаила.С тоской взглянув по сторонам,Егоровна свечу купила.Рождается небесный царь,Поют Рождественский тропарьУгрюмые монахи…
Идет кухарка в страхеВ притвор, где нарисован ад,И ставит вверх ногами свечкуТому, кто черен и рогатИ грешников сажает в печку.Ему кладет земной поклон,Но к ней бегут со всех сторон:– Ах, ведьма, вон скорее!Не то дадим по шее.
А время всё идет-идет,Не зная промедленья.Отпраздновали Новый год,Настал канун Крещенья;Давно уж съедена кутья,Легла господская семья.В людской темно и жарко.Во двор спешит кухарка.
Чернеет ночь, белеет снег,Крещенская крепчает стужа.Ночной проходит человек,Вот, наконец, и домик мужа.И потихоньку, словно вор,Прошла Егоровна во двор…К стене бревно приперто:Уж это дело черта.
Егоровна, как будто зверь,По нем ползет всё выше, выше.Внизу скрипит входная дверь.Егоровна дрожит на крыше.Но нет, повсюду тишина.И крикнула в трубу она:– Зачем жену оставил?Вернись к супруге, Павел!
Ползет, споткнулась о карниз,Не удержалась и с размахаНа камни полетела вниз,Крича от боли и от страха.
Она сломала три ребра.Ах, не дожить ей до утраИ не увидеть мужа!Всё злей и злее стужа.
Чу… Скрипнул снег. Еще. Шаги:Шаги всё ближе и слышнее.Кричит кухарка: — Помоги!Сюда, скорей. Я коченею. —Над ней склонился кто-то вдруг,Она глядит: пред ней супруг.— Ой! — и душа из телаНавеки улетела.
«Окрепли паруса. Отрадно кораблю…»
Окрепли паруса. Отрадно кораблюПлыть к золотому краю.Но для чего мне плыть, когда я так люблю,Люблю и умираю?
– Нет, чувства этого любовью не зови,Ещё лукавить рано.Ещё живёт рассказ о смерти и любвиИзольды и Тристана.
«Под окном охрипшая ворона…»
Под окном охрипшая воронаГлухо каркнула. Взошла луна.Город спит. Ни шороха, ни звона.И не сплю теперь лишь я одна.
И теперь тебе, я знаю, снится,Что ты в комнате своей сидишь,Смотрят со стены родные лица,И тебя оберегает тишь.
Вот вхожу к тебе я рыжей кошкой,Мягкою, пушистою, большой.Вспрыгнула бесшумно на окошко,Зорко наблюдая за тобой.
Как иголки, ранят злые взглядыНемигающих зеленых глаз,И ты знаешь, нет тебе пощады:Все окончится теперь, сейчас.
Не уйти тебе от кошки рыжей –С рыжей женщиной ты был жесток.Вот я подползаю ближе, ближе,Вот сейчас я сделаю прыжок!
БАЛЛАДА О ТОМ, ПОЧЕМУ ИСПОРТИЛИСЬ В ПЕТРОГРАДЕ ВОДОПРОВОДЫ
В контору ДомкомбедаЯвляется едок.«Зашел я вас проведать.Нельзя ли ордерок.»
– «Вот, гражданин хороший,Вы распишитесь тут,А ордер на калошиСейчас вам принесут».
Он подписал с начала,Потом не стал читать,Но в памяти застрялаОгромная печать.
Идет гулять, погожийПохваливая день;Как вдруг кричит прохожий:«Вы потеряли тень».
Едок в оцепененьи:«Ах! Буду я в аду:Коль человек без тени,То с чертом он в ладу».
Сошлась народу сила.Глядят на едока,И ордер уронилаДрожащая рука!
Бежит он, что есть мочи,Торопится домой.С тех пор и дни, и ночиОн бродит сам не свой.
И дом родимый тошен,И с близкими разлад,А новые галошиНасмешливо блестят.
Едок таит заботу,И молчалив, и тих,Как вдруг в одну субботуЕго уносит тиф.
Вдова лежит, рыдая,Не в силах слез унять.– «Сходи в Комбед, родная, –Советует ей мать.-
Возьми там разрешеньеНа гроб и три свечи,На вынос, погребенье –О всем похлопочи».
Контора очень близко,Но заперт Домкомбед,И на дверях записка:«Приема в праздник нет.»
Но председатель ГроманЖивет в квартире два,И, может быть, он дома!К нему идет вдова.
Как видно, председательБыл дома очень прост:Сидит в цветном халате,Расчесывает хвост.
«Спасите! Злая сила!Рассыпься. Сатана!»И с воплем закрестилаНечистого она.
Он стал белее снега;Разинув дико рот,Взревел и вдруг с разбегаВскочил с водопровод.
Из крана пламя пышет,От грома дрогнул домВесь от земли до крыши,И смолкло все кругом.
Но с той поры на годыНам не избыть беды:Хоть есть водопроводы,Но нет и нет воды.
ЛУНА
Закладка:
«Окрепли паруса. Отрадно кораблю…»
Окрепли паруса. Отрадно кораблюПлыть к золотому краю.Но для чего мне плыть, когда я так люблю,Люблю и умираю?
– Нет, чувства этого любовью не зови,Ещё лукавить рано.Ещё живёт рассказ о смерти и любвиИзольды и Тристана.
«Под окном охрипшая ворона…»
Под окном охрипшая воронаГлухо каркнула. Взошла луна.Город спит. Ни шороха, ни звона.И не сплю теперь лишь я одна.
И теперь тебе, я знаю, снится,Что ты в комнате своей сидишь,Смотрят со стены родные лица,И тебя оберегает тишь.
Вот вхожу к тебе я рыжей кошкой,Мягкою, пушистою, большой.Вспрыгнула бесшумно на окошко,Зорко наблюдая за тобой.
Как иголки, ранят злые взглядыНемигающих зеленых глаз,И ты знаешь, нет тебе пощады:Все окончится теперь, сейчас.
Не уйти тебе от кошки рыжей –С рыжей женщиной ты был жесток.Вот я подползаю ближе, ближе,Вот сейчас я сделаю прыжок!
БАЛЛАДА О ТОМ, ПОЧЕМУ ИСПОРТИЛИСЬ В ПЕТРОГРАДЕ ВОДОПРОВОДЫ
В контору ДомкомбедаЯвляется едок.«Зашел я вас проведать.Нельзя ли ордерок.»
– «Вот, гражданин хороший,Вы распишитесь тут,А ордер на калошиСейчас вам принесут».
Он подписал с начала,Потом не стал читать,Но в памяти застрялаОгромная печать.
Идет гулять, погожийПохваливая день;Как вдруг кричит прохожий:«Вы потеряли тень».
Едок в оцепененьи:«Ах! Буду я в аду:Коль человек без тени,То с чертом он в ладу».
Сошлась народу сила.Глядят на едока,И ордер уронилаДрожащая рука!
Бежит он, что есть мочи,Торопится домой.С тех пор и дни, и ночиОн бродит сам не свой.
И дом родимый тошен,И с близкими разлад,А новые галошиНасмешливо блестят.
Едок таит заботу,И молчалив, и тих,Как вдруг в одну субботуЕго уносит тиф.
Вдова лежит, рыдая,Не в силах слез унять.– «Сходи в Комбед, родная, –Советует ей мать.-
Возьми там разрешеньеНа гроб и три свечи,На вынос, погребенье –О всем похлопочи».
Контора очень близко,Но заперт Домкомбед,И на дверях записка:«Приема в праздник нет.»
Но председатель ГроманЖивет в квартире два,И, может быть, он дома!К нему идет вдова.
Как видно, председательБыл дома очень прост:Сидит в цветном халате,Расчесывает хвост.
«Спасите! Злая сила!Рассыпься. Сатана!»И с воплем закрестилаНечистого она.
Он стал белее снега;Разинув дико рот,Взревел и вдруг с разбегаВскочил с водопровод.
Из крана пламя пышет,От грома дрогнул домВесь от земли до крыши,И смолкло все кругом.
Но с той поры на годыНам не избыть беды:Хоть есть водопроводы,Но нет и нет воды.
ЛУНА
Ночью, когда наступает тишь,К жабе прилетает летучая мышь.Говорит о том, что мертва луна,И о том, что ночь темна и длинна.Пресвятая Дева, помилуй нас!Добрый сон бежит от испуганных глазОттого, что ночь длинна и страшна.А дурного не надо сна.
Далеко в темный лес заехал граф,Преследовал вепря он.Перед ним душистое море травИ старые сосны со всех сторон,А вепря запутался след.Уж луна с небес льет холодный свет –Граф обратно скачет на резвом конеВдоль узких лесных дорогТуда, где звенит охотничий рог.Два зеленых глаза горят в вышине…Он взглянул и видит рысь на сосне!А за ней на небе круглая луна.Шкура рыси, как медь, красна.На него спокойно глядит онаИ кажется кошкой большой,Рыжей кошкой, совсем не злой.Тогда граф берет арбалет,И в голову рыси летит стрела:Рысь упала на землю. Лунный свет;Вдруг погас. Настала черная мгла.Тишину прорезал в тот же мигЧеловеческий отчаянный крик:– Луна!.. Луна умерла! —И стало так тихо потом,Что слышно, как шепчутся лист с листом.Граф рыси нигде найти не мог,И, крестясь, он поехал своим путемТуда, где звенел охотничий рог.
Но странный графу приснился сонВ ту ночь, как с охоты вернулся он.Будто в спальне он и стоит у окна,Большая, круглая в небе луна…Кто-то тихо-тихо ступил на балкон(Так бесшумно ступать может только зверь)И к нему вошел сквозь закрытую дверь.И видит он: дева пред ним стоитТакой удивительной красоты,Что сердце графа громко стучит,Когда он спрашивает: — Кто ты?Печально дева молчит в ответ,А косы ее красны, как медь.– Ты грустна? Позволь за тебя умереть!И пред ней на колени став,В любви клянется ей граф,В зеленых глазах мерцает свет,На щеках ее краска стыда.Она не сказала ни разу «нет»,Хотя не сказала и «да».Она так прекрасна и так нежна,И так упоительно-покорна она:И впервые граф блаженство узнал,Целуя рот, что печален и ал.Слезы текли из зеленых глаз…И графу деву было мучительно жаль.Но желания наши сильнее нас,И прекрасна в любви печаль.Сон этот снился ему до утра,А когда проснулся он,Была подушка от слез мокра,И страшный он помнил сон.
В герцогском замке одна и грустнаПрелестная Виолетта сидит у окна,Смотрит в вечернюю синюю тьму,Песни поет и графа ждет…Ах, не едет он к ней почему?Прежде он был так нежен и мил,А теперь, наверно, ее разлюбил.Но вот проходит двенадцать дней —Виолетта графа видит из башни своей,И вниз спешит по ступеням онаОттого, что в графа она влюблена.Он в залу входит, и смутен он,Изысканно вежлив его поклон,Но поднять на нее он не смеет глаз.И смертельно бледнеет ее лицо.- Я давно уже, граф, не видела вас. —Виолетта встает, холодна и горда.- Наверно, другую любите вы.Тогда прощайте, граф, навсегда.Я отдаю вам ваше кольцо. —И чуть слышно вздохнула: — Увы! —- Я люблю ту, – был графа ответ, –Прекрасней которой на свете нет.Но свободы моей не надо мнеОттого, что это было во сне.А вам, госпожа моя, я жизнь отдамИ покорным слугою буду вам. —Виолетта подумала: «Бредит он,И это грешно влюбляться в сон.Когда я стану его женой,Узнает он верное счастье со мной»Граф от невесты едет домойПолночной, тихой порой.За графом скачет его слуга.Дремучий лес сменяет луга…Но странно, что нет луны, хоть с небесОгромные звезды смотрят в лес.Два зеленых глаза горят в вышине.И видят они — рысь сидит на сосне,Шкура ее, как медь, красна.На графа спокойно глядит онаИ кажется кошкой большой,Рыжей кошкой, совсем не злой.Граф шпоры вонзает в коня:– Пресвятая Дева, помилуй меня! —Шепчет он, и мчится стрелойКонь его по тропинке лесной.А граф белей полотнаИ всё повторяет: — Луна… луна…
Тускло сверкает жабий взор,Жаба и мышь ведут разговор.– Если бы звезды съесть,Стало б еще темней.Жаль, что на небо никак не взлезть.У звезды, должно быть, вкус светляка,Головка так же жирна и мягка,Только еще вкусней.– Девять раз в лесу прокричала сова,Я понять не могу слова.Слушай, сталь звенит и льется кровь.Навсегда я с тобой, моя любовь.Нет, нет, ты — летучая мышь,И ты мне изменишь, и ты улетишь,Как сладко пахнет свежая кровь…Слушай, сова закричала вновь.
В капелле ярко свечи горят,Виолетта и граф под венцом стоят.Да поможет им в жизни Бог!Виолетта — нежный, хрупкий цветок,Дрожит под белой своей фатой,И крестится трепетною рукой,И шепчет патеру: — Да.– Да, — громко граф повторяет за нейИ мыслит: «Теперь навсегда!»Пост торжественно свадебный хор.Рассеянно граф поднимает взорИ видит: вдали от гостей,Белой одежды своей белей,Стоит у колонны однаГрустная дева странного сна.И это не сон, и это не бред…Она живая, это она.Теперь Виолетта его жена.А там, у колонны, стоит она,Та, прекрасней которой на свете нет,И косы ее красны, как медь.Ах, лучше бы графу вчера умереть.Гнутся столы под тяжестью блюд,Гости смеются, едят и пьют,И все довольны, и весело всем.Один новобрачный грустен и нем.Подняв на графа взор голубой,Виолетта шепчет: — Любимый мой! –И во взоре от счастья блестит слеза,И она опускает глаза.Но в сердце графа смерть и ад.Он слов не находит в ответ,И на ту устремляет он страстный взгляд,Прекрасней которой на свете нет,На ту, что слишком поздно пришла.Она так печальна и так светла,И первого снега она белей.И видит граф, что рядом с нейСуровый, черный рыцарь сидит,Глаза его черной ночи черней,И на графа он мрачно глядит.
Гости встают из-за стола.— Граф, я к матери пойду моей,Я с вами сегодня ехать должнаИ с ней расстаюсь на много дней. –И с улыбкой Виолетта от мужа ушла,И рядом с матерью села она.В зал входят жонглеры, певцы и шут.Сейчас представленье они начнут.Вдали от гостей сидит однаГрустная дева из странного сна.Граф к ней подходит. Низкий поклон.И руку ей предлагает он.И тихо с кресла она встает,Рука ее холодна, как лед;Но по жилам графа пробежал огонь,Когда он тронул ее ладонь.Он говорит: — Я давно вас ждал.Но я думал, вы — только сон! —Она молчала, и он продолжал:— Здесь душно, выйдемте на балкон. —И они покинули праздничный зал.– Отчего вы не приходили ко мне,Спрашивает граф, — как тогда, во сне?Граф, я не понимаю вас,Я сегодня вас вижу в первый раз.– Но ваш рот, что печален и ал,Ваше нежное тело я уже целовал,И в страхе шепчет она, задрожав:– Вы бредите, граф.Я маркиза de Saim-Arlatte,Вот там, у окна, стоит мой брат, —Граф обернулся и встретил взорЧерных глаз, что глядели в упор,И черного рыцаря он увидал,И холод по телу его пробежал.Она говорила: — Далеко мой дом,Много дней и ночей плыть пришлось кораблю.Он тихо сказал: — Я вас люблю! —И еще тише: — Дорогая, уйдем. —И вниз по ступеням, мимо окон,В темный сад ее уводит он.Луны нет на небе, хоть в тихий садЗвезды огромные глядят.И покорно с графом идет она,Грустная дева из странного сна.Он приводит ее на цветущий луг;На милом лице ее испуг,А косы ее красны, как медь.-Ты грустна? Позволь за тебя умереть! —Пред ней на колени став,О любви умоляет граф.В зеленых глазах мерцает свет,На щеках ее краска стыда,Она не сказала ни разу «нет»,Хотя не сказала и «да».Но когда ее уст коснулся он,Она испустила чуть слышный стон,И стон этот сразу напомнил емуРысь, и луну, и ночную тылу,И жадные пасти свежих могил.Но граф сейчас же о всём забылОттого, что так она нежна —И так упоительно-покорна она.Слезы текли из зеленых глаз,И графу деву было мучительно жаль.Но желания наши сильнее нас,И прекрасна в любви печаль.Вдруг с цветущего ложа встала она.– Милая, уходишь ты отчего?– Прощайте, граф, я идти должна. —И она ушла от него.Он умолял ее: — Вернись, вернись;– Милая, нежная, без тебя я умру. —Меж низких кустов проскользнула рысьИ спряталась в черную нору.
Граф вернулся в праздничный зал,И всюду ее он искал,Ту, прекрасней которой на свете нет,И спрашивал всех, но был общий ответ:Девы такой никто не видал.И нигде он не мог ее найти.И тогда он решил: «Это был сон,Что приснился мне средь душистых трав.Пресвятая Дева, сон грешный прости!»И к Виолетте вернулся граф.Нежной улыбкой был встречен он;Виолетта сказала: — Я давно вас жду.Не было ли холодно вам в саду?
К отъезду трубят рога,Уж дверцу кареты открыл слуга.Граф с молодой женойИ пышной свитой едет домой.Вдруг черный рыцарь к нему подошел,И был он бледен, мрачен и зол.– Граф, два слова сказать вам надо мне,Но не при графине, вашей жене. –Он низкий Виолетте отвесил поклон,И в сторону быстро отходит он.– Виолетта, я к вам возвращусь сейчас.Простите, что ждать заставляю вас. —И к черному рыцарю граф идет.На графа смотрит с презреньем тотИ говорит: — Вы забыли, граф,Что сестры рыцарей не для забав.– Маркиз, не надо напрасных слов, —Ответил граф, — идем, я готов! —И в сад идут они на зеленый луг.На луг, где графу явилась любовь,Неужели же здесь прольется кровь?Раздастся мечей лязг и стук?Огромные звезды смотрят в сад,Но странно, что нет луны.На сук высокой сосныУселась рыжая рысь,И злобой горит зеленый взгляд.Вдруг черный рыцарь крикнул: — Молись!Сейчас твою душу примет ад! —Звон стали, короткий стон,И раненый граф на луг упал.И луг под ним стал влажен и ал.Склонились сосны со всех сторон…Так тихо стало кругом,Что слышно, как шепчется лист с листом.И граф простонал: — Луна…Луна умерла! — И умер сам…Рысь бесшумно подкралась к его ногамИ лизала из раны теплую кровь,А на небе засияла вновьБольшая, круглая луна.
Жабе говорит летучая мышь:— Хорошо цепляться за выступ крышИ висеть вниз головой.Хочешь, полетим со мной!– Я нашла на кладбище человеческий зуб,Ответила жаба, — там, где старый дуб.В полночь зарою его, тогдаСтанет отравой в колодцах вода,И много новых будет могил;А звон похоронный мне очень мил,И много жирных будет червей.Пойдем, помоги мне в работе моей! —И с жабой уходит летучая мышь.
Ночь, только ночь, и ночная тишь.Пресвятая Дева, молитву услышь!Я лишилась покоя и снаОттого, что ночь длинна и страшна,Оттого, что мертва луна.
«КОНТРАПУНКТ»
Закладка:
«КОНТРАПУНКТ»
(ПАРИЖ, Рифма, 1951)
«…Я сегодня с утра весела…»
Я сегодня с утра весела,Улыбаются мне зеркала,Олеандры кивают в окно.Этот мир восхитителен… Но
Если-б не было в мире зеркал,Мир на много скучнее бы стал.
Если-б не было в мире стихов,Больше было бы слез и грехов
И была бы, пожалуй, грустнейНевралгических этих днейКошки-мышкина беготня –Если б не было в мире меня.
«По набережной ночью мы идем…»
По набережной ночью мы идем.Как хорошо – идем, молчим вдвоем.
И видим Сену, дерево, соборИ облака…А этот разговорНа завтра мы отложим, на потом,На после-завтра…На когда умрем.
«Все о чем душа просила…»
Все о чем душа просила,Что она любила тут…
Время зимний день разбилоНа бессмыслицу минут,На бессмыслицу разлуки,На бессмыслицу «прости».
…Но не могут эти рукиОт бессмертия спасти…
«На дорожке мертвый лист…»
На дорожке мертвый листЗашуршал в тоске певучей.Хочется ему кружиться,С первым снегом подружиться,Снег так молод и пушист.
Неба зимнего созвучья,Крыши и сухие сучьяПокрывает на вершокСеребристый порошок.
Говорю на всякий случай:– Память, ты меня не мучай.Все на свете хорошо,Хорошо, и будет лучше…
«Ночь глубока. Далеко до зари…»
Ночь глубока. Далеко до зари.Тускло вдали горят фонари.
Я потеряла входные ключи,Дверь не откроют: стучи, не стучи.
В дом незнакомый вхожу не звоня,Сколько здесь комнат пустых, без огня,
Сколько цветов, сколько зеркал,Словно аквариум светится зал.
Сквозь кружевную штору окна,Скользкой медузой смотрит луна.
Это мне снится. Это во сне.Я поклонилась скользкой луне,
Я заглянула во все зеркала,Я утонула. Я умерла…
«К луне протягивая руки…»
К луне протягивая руки,Она стояла у окна.Зеленым купоросом скукиСветила ей в лицо луна.
Осенний ветер выл и лаялВ самоубийственной тоске,И как мороженное таялИзмены вкус на языке.
«Сквозь музыку и радость встречи…»
Сквозь музыку и радость встречиБанально-бальный разговор –Твои сияющие плечи,Твой романтично-лживый взор.
Какою нежной и покорнойТы притворяешься теперь!
Над суетою жизни вздорной,Ты раскрываешь веер черный,Как в церковь открывают дверь.
«В этот вечер парижский, взволнованно-синий…»
В этот вечер парижский, взволнованно-синий,Чтобы встречи дождаться и время убить,От витрины к витрине, в большом магазинеПомодней, подешевле, получше купить.
С неудачной любовью… Другой не бывает –У красивых, жестоких и праздных, как ты.В зеркалах электрический свет расцветаетФантастически-нежно, как ночью цветы.
И зачем накупаешь ты шарфы и шляпки,Кружева и перчатки? Конечно, тебеНе помогут ничем эти модные тряпкиВ гениально-бессмысленной женской судьбе.
– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..
– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..– Ты должно быть смеёшься! Конечно любила.– Что? – Постой. Дай подумать! Духи, и цветы,И ещё зеркала… Остальное забыла.
«Все снится мне прибой…»
Все снится мне прибойИ крылья белых птиц,Волшебно-голубойВесенний Биарриц.
И как обрывок сна,Случайной встречи вздор,Холодный, как волна,Влюбленный, синий взор.
«Над водой луна уснула…»
Над водой луна уснула,Светляки горят в траве,Здесь когда-то утонулаЯ, с венком на голове.
…За Днепром белеет Киев,У Днепра поет русалка.Блеск идет от чешуи…Может быть, меня ей жалко –
У нее глаза такиеГолубые, как мои.
«В такие вот вечера…»
Но кто такой Роберт Пентегью,
И где мне его отыскать?
Баллада о Роберте Пентегью.
И. О.
В такие вот вечераЦветут на столе георгины,А в окнах заката парча.Сегодня мои именины(Не завтра и не вчера).
Поздравлять приходило трое,И каждый подарок принес:Первый – стихи о Трое,Второй – пакет папирос.
А третий мне поклонился:– Я вам луну подарю,Подарок такой не снилсяЕгипетскому царю…(Ни Роберту Пентегью).
«В легкой лодке на шумной реке…»
В легкой лодке на шумной рекеПела девушка в пестром платке.
Перегнувшись за борт от тоски,Разрывала письмо на клочки.
А потом, словно с лодки весло,Соскользнула на темное дно.
Стало тихо и стало светло,Будто в рай распахнулось окно.
«Потомись еще немножко…»
Потомись еще немножкоВ этой скуке кружевной.
На высокой крыше кошкаГолосит в тиши ночной.Тянется она к огромной,Влажной, мартовской луне.
По кошачьи я бездомна,По кошачьи тошно мне.
«Сияет дорога райская…»
Сияет дорога райская,Сияет прозрачный сад,Гуляют святые угодники,На пышные розы глядят.
Идет Иван ИвановичВ люстриновом пиджаке,С ним рядом Марья ФилиповнаС французской книжкой в руке.
Прищурясь на солнце райскоеС улыбкой она говорит:– Ты помнишь, у нас в КургановкеТакой-же прелестный вид,
И пахнет совсем по нашемуЧеремухой и травой…Сорвав золотое яблоко,Кивает он головой:
Совсем как у нас на хуторе,И яблок какой урожай.Подумай – в Бога не верили,А вот и попали в рай!
«Я помню только всего…»
Я помню только всегоВечер дождливого дня,Я провожала его,Поцеловал он меня.
Дрожало пламя свечи,Я плакала от любви.– На лестнице не стучи,Горничной не зови!
Прощай… Для тебя, о тебе,До гроба, везде и всегда…
По водосточной трубеШумно бежала вода.Ему я глядела вслед,На низком сидя окне…
…Мне было пятнадцать лет,И это приснилось мне…
«Каждый дом меня как-будто знает…»
Каждый дом меня как-будто знает.Окна так приветливо глядят.Вот тот крайний чуть-ли не кивает,Чуть-ли не кричит мне: Как я рад!
Здравствуйте. Что вас давно не видно?Не ходили вы четыре дня.А я весь облез, мне так обидно,Хоть бы вы покрасили меня.
Две усталые, худые клячиКатафалк потрепанный везут.Кланяюсь. Желаю им удачи.Да какая уж удача тут!
Медленно встает луна большая,Так по петербургски голуба,И спешат прохожие, не зная,До чего трагична их судьба.
«Теперь уж скоро мы приедем…»
Закладка:
«По набережной ночью мы идем…»
По набережной ночью мы идем.Как хорошо – идем, молчим вдвоем.
И видим Сену, дерево, соборИ облака…А этот разговорНа завтра мы отложим, на потом,На после-завтра…На когда умрем.
«Все о чем душа просила…»
Все о чем душа просила,Что она любила тут…
Время зимний день разбилоНа бессмыслицу минут,На бессмыслицу разлуки,На бессмыслицу «прости».
…Но не могут эти рукиОт бессмертия спасти…
«На дорожке мертвый лист…»
На дорожке мертвый листЗашуршал в тоске певучей.Хочется ему кружиться,С первым снегом подружиться,Снег так молод и пушист.
Неба зимнего созвучья,Крыши и сухие сучьяПокрывает на вершокСеребристый порошок.
Говорю на всякий случай:– Память, ты меня не мучай.Все на свете хорошо,Хорошо, и будет лучше…
«Ночь глубока. Далеко до зари…»
Ночь глубока. Далеко до зари.Тускло вдали горят фонари.
Я потеряла входные ключи,Дверь не откроют: стучи, не стучи.
В дом незнакомый вхожу не звоня,Сколько здесь комнат пустых, без огня,
Сколько цветов, сколько зеркал,Словно аквариум светится зал.
Сквозь кружевную штору окна,Скользкой медузой смотрит луна.
Это мне снится. Это во сне.Я поклонилась скользкой луне,
Я заглянула во все зеркала,Я утонула. Я умерла…
«К луне протягивая руки…»
К луне протягивая руки,Она стояла у окна.Зеленым купоросом скукиСветила ей в лицо луна.
Осенний ветер выл и лаялВ самоубийственной тоске,И как мороженное таялИзмены вкус на языке.
«Сквозь музыку и радость встречи…»
Сквозь музыку и радость встречиБанально-бальный разговор –Твои сияющие плечи,Твой романтично-лживый взор.
Какою нежной и покорнойТы притворяешься теперь!
Над суетою жизни вздорной,Ты раскрываешь веер черный,Как в церковь открывают дверь.
«В этот вечер парижский, взволнованно-синий…»
В этот вечер парижский, взволнованно-синий,Чтобы встречи дождаться и время убить,От витрины к витрине, в большом магазинеПомодней, подешевле, получше купить.
С неудачной любовью… Другой не бывает –У красивых, жестоких и праздных, как ты.В зеркалах электрический свет расцветаетФантастически-нежно, как ночью цветы.
И зачем накупаешь ты шарфы и шляпки,Кружева и перчатки? Конечно, тебеНе помогут ничем эти модные тряпкиВ гениально-бессмысленной женской судьбе.
– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..
– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..– Ты должно быть смеёшься! Конечно любила.– Что? – Постой. Дай подумать! Духи, и цветы,И ещё зеркала… Остальное забыла.
«Все снится мне прибой…»
Все снится мне прибойИ крылья белых птиц,Волшебно-голубойВесенний Биарриц.
И как обрывок сна,Случайной встречи вздор,Холодный, как волна,Влюбленный, синий взор.
«Над водой луна уснула…»
Над водой луна уснула,Светляки горят в траве,Здесь когда-то утонулаЯ, с венком на голове.
…За Днепром белеет Киев,У Днепра поет русалка.Блеск идет от чешуи…Может быть, меня ей жалко –
У нее глаза такиеГолубые, как мои.
«В такие вот вечера…»
Но кто такой Роберт Пентегью,
И где мне его отыскать?
Баллада о Роберте Пентегью.
И. О.
В такие вот вечераЦветут на столе георгины,А в окнах заката парча.Сегодня мои именины(Не завтра и не вчера).
Поздравлять приходило трое,И каждый подарок принес:Первый – стихи о Трое,Второй – пакет папирос.
А третий мне поклонился:– Я вам луну подарю,Подарок такой не снилсяЕгипетскому царю…(Ни Роберту Пентегью).
«В легкой лодке на шумной реке…»
В легкой лодке на шумной рекеПела девушка в пестром платке.
Перегнувшись за борт от тоски,Разрывала письмо на клочки.
А потом, словно с лодки весло,Соскользнула на темное дно.
Стало тихо и стало светло,Будто в рай распахнулось окно.
«Потомись еще немножко…»
Потомись еще немножкоВ этой скуке кружевной.
На высокой крыше кошкаГолосит в тиши ночной.Тянется она к огромной,Влажной, мартовской луне.
По кошачьи я бездомна,По кошачьи тошно мне.
«Сияет дорога райская…»
Сияет дорога райская,Сияет прозрачный сад,Гуляют святые угодники,На пышные розы глядят.
Идет Иван ИвановичВ люстриновом пиджаке,С ним рядом Марья ФилиповнаС французской книжкой в руке.
Прищурясь на солнце райскоеС улыбкой она говорит:– Ты помнишь, у нас в КургановкеТакой-же прелестный вид,
И пахнет совсем по нашемуЧеремухой и травой…Сорвав золотое яблоко,Кивает он головой:
Совсем как у нас на хуторе,И яблок какой урожай.Подумай – в Бога не верили,А вот и попали в рай!
«Я помню только всего…»
Я помню только всегоВечер дождливого дня,Я провожала его,Поцеловал он меня.
Дрожало пламя свечи,Я плакала от любви.– На лестнице не стучи,Горничной не зови!
Прощай… Для тебя, о тебе,До гроба, везде и всегда…
По водосточной трубеШумно бежала вода.Ему я глядела вслед,На низком сидя окне…
…Мне было пятнадцать лет,И это приснилось мне…
«Каждый дом меня как-будто знает…»
Каждый дом меня как-будто знает.Окна так приветливо глядят.Вот тот крайний чуть-ли не кивает,Чуть-ли не кричит мне: Как я рад!
Здравствуйте. Что вас давно не видно?Не ходили вы четыре дня.А я весь облез, мне так обидно,Хоть бы вы покрасили меня.
Две усталые, худые клячиКатафалк потрепанный везут.Кланяюсь. Желаю им удачи.Да какая уж удача тут!
Медленно встает луна большая,Так по петербургски голуба,И спешат прохожие, не зная,До чего трагична их судьба.
«Теперь уж скоро мы приедем…»
– Теперь уж скоро мы приедем,Над белой дачей вспыхнет флаг.И всем соседкам и соседям,И всем лисицам и медведямИзвестен будет каждый шаг.
Безвыездно на белой дачеМы проживем за годом год.Не будем рады мы удаче,Да ведь она и не придет.
Но ты не слушаешь, ты плачешь,По-детски открывая рот…
«Как неподвижна в зеркале луна…»
Закладка:
«Как неподвижна в зеркале луна…»
Как неподвижна в зеркале луна,Как будто в зеркало вросла она.
А под луной печальное лицо,На пальце обручальное кольцо.
В гостиной плачет младшая сестра:От этой свадьбы ей не ждать добра.
– О чем ты, Ася? Отчего не спишь?– Ах, Зоя, увези меня в Париж!
За окнами осенний сад дрожит,На чердаке крысиный яд лежит.
Игру разыгрывают две сестры,Но ни одной не выиграть игры.
На свадьбе пировали, пили мед,Он тек и тек, не попадая в рот.
Год жизни Зоиной. Последний год.
«Облокотясь на бархат ложи…»
Облокотясь на бархат ложи,Закутанная в шелк и газ,Она, в изнеможеньи дрожи,Со сцены не сводила глаз.
На сцене пели, танцевалиЕе любовь, ее судьбу,Мечты и свечи оплывали,Бесцельно жизнь неслась в трубу,
Пока блаженный сумрак сценыНе озарил пожар сердецИ призрак счастья… Но изменыПростить нельзя. Всему конец.
Нравоучительно, как в басне,Любовь кончается бедой…
– Гори, гори, звезда, и гасниНад театральной ерундой!
«В руках жасминовый букет…»
В руках жасминовый букетИ взгляд невинно-удивленный,И волосы, как лунный свет,Косым пробором разделенный.
Сквозь тюлевый туман фатыДевическое восхищенье…Но неужели это ты,А не твое изображенье
На полотне за гранью лет,В поблекшем золоте багета,Воображаемый портрет,«Банальная мечта поэта»?
«Летала, летала ворона…»
Летала, летала ворона.Долетела до широкого Дона,А в Дону кровавая водаНе идут на водопой стада,И в лесу кукует не кукушка,А грохочет зенитная пушка.
Через Дон наводят мостыИ звенят топоры и пилы,Зеленеют братские могилы,На могилах безымянные кресты…
А вороне какое дело —Вильнула хвостом и домой улетела.
«Угли краснели в камине…»
Угли краснели в камине,В комнате стало темно…Все это было в Берлине,Все это было давно.
И никогда я не знала,Что у него за дела,Сам он рассказывал мало,Спрашивать я не могла.
Вечно любовь и тревога…Страшно мне? Нет, ничего.Ночью просила я Бога,Чтоб не убили его.
И уезжая кататьсяВ автомобиле, одна,Я не могла улыбатьсяВстречным друзьям из окна.
«Серебряной ночью средь шумного бала…»
Серебряной ночью средь шумного бала,Серебряной ночью на шумном; балу,Ты веер в волненьи к груди прижимала,Предчувствуя встречу к добру или злу.
Средь шумного бала серебряной ночьюИз музыки, роз и бокалов до дна,Как там на Кавказе когда-то, как в СочиВолшебно и нежно возникла весна.
Серебряной ночью средь шумного балаКружилась весна на зеркальном полу,И вот эмигрантской печали не стало,И вот полудетское счастье сначала,Как в громе мазурки на первом балу,
Как там на Кавказе когда-то, как в СочиСредь шумного бала серебряной ночью…
«Далеко за арктическим кругом…»
Далеко за арктическим кругом,Распластав поудобней хвосты,Рассуждали тюлени друг с другом,Называя друг друга на ты.
Согласились разумно тюлени:Жизнь спокойна, сытна, веселаИ полна восхитительной лени,Много холода, мала тепла,Ни надежд, ни пустых сожалений.
Жизнь от века такою была…
А про ландыши, вешнее таянье,Исступленное счастье, отчаяньеСумасшедшая чайка врала,Перед тем, как на льду умерла.
«За окном сухие ветки…»
За окном сухие ветки,Ощущенье белки в клетке.
Может быть я, как и все,Просто белка в колесе?И тогда мечтать не в правеЯ о баснословной славе?
Слава, все равно, придет,Не сейчас, так через год.
«Клочья света, обрывки тепла…»
Клочья света, обрывки тепла,Золоченой листвы фалбала,
Сад в муаровой шумной одежде,Легкомысленно верит надежде,
Что не будет от осени зла,Что она как весна весела.
Вспоминаю насколько я преждеРассудительней, старше была
И насколько печальней жила.
«Банальнее банального…»
Банальнее банального,Печальнее печального,Умильнее умильного,Под гром оркестра бального,А дальше право сильного,Без разговора дальнего.
А там совсем банальщина,Шампанское, цыганщина.
Банальнее банального,«Прости» свистка вокзального,Печальнее печального,В купэ вагона спального,В ночи с огнями встречными,С цветами подвенечными,
Железа бормотание«В Ис-панию, в Ис-панию»…
«В белом дыму паровоза…»
В белом дыму паровоза,Возле вагонных колес,Были улыбки и розы,Не было правды и слёз.
Так в этот час расставанья,В час умиранья душиОн говорил: «До свиданья,Ведь ненадолго. Пиши…»
Сердце царапают кошки.Все утешенья — вранье.…Белый платочек в окошкеДелает дело свое.
«Прощанье на вокзале…»
Прощанье на вокзале,Прощальные цветы.
На «вы», или на «ты»?..
— Зачем вы не сказали?Ведь я простить могла,Ведь я не помню зла…
— Не надо расставаться,Двенадцать, нет — тринадцатьМинут еще осталосьИ можно все решить…
— Мне больно. Я устала,И времени так, мало,Так трудно говорить…
Широкая перчатка,Дорожное пальто.…В Берлине пересадка…
Ах, это все не то!Осталось восемь, семь…И нет минут совсемИ все-же надо жить…
Свисток И говор шведский…
Навек твой, профиль детский,Навек твой детский рот…
…А поезд уж идет.
«Из счастия не вышло ничего…»
Из счастия не вышло ничего –Мы елки не зажгли под Рождество,Не встретили мы вместе Новый Год,На лыжах мы не бегали. И вотНа счастие поставить надо крест…
Как театрально суетлив отъезд!Опять разлука. О, в который разМужские слезы из холодных глаз!В который раз «навеки», «навсегда»!Слова, как ветер, слезы, как вода.
– Так до весны, не забывай… Свисток.Летает голубем в руке платок.Все кончено. И все же надо жить.Сесть у окна. На столик положитьСвой похоронно-свадебный букет.
…Ни прошлого, ни будущего нет…
«Ни дни, ни часы, а столетья…»
Ни дни, ни часы, а столетьяВ разлуке до тла сгорев…И вот наконец Венеция,Дворцы и Крылатый лев.
Стеклянные воды канала,Голубизна голубей.Ты плакала: — «Мне этого мало.Убей меня лучше. Убей!..»
Казалось, что даже и смертьюНичем уж тебе не помочь.Не в первую, нет, а в третьюВенецианскую ночь…
— Послушай, поедем в Венецию!..
«Весной в лесу таинственном…»
Закладка:
«Ни дни, ни часы, а столетья…»
Ни дни, ни часы, а столетьяВ разлуке до тла сгорев…И вот наконец Венеция,Дворцы и Крылатый лев.
Стеклянные воды канала,Голубизна голубей.Ты плакала: — «Мне этого мало.Убей меня лучше. Убей!..»
Казалось, что даже и смертьюНичем уж тебе не помочь.Не в первую, нет, а в третьюВенецианскую ночь…
— Послушай, поедем в Венецию!..
«Весной в лесу таинственном…»
Весной в лесу таинственном,Булонском, восхитительном…О, этот день таинственный,Блаженный, светлый, длительный.Трубит труба победная,Труба автомобильная.
Весна такая бледная,Бессильная, холодная.А платье очень бедное,(На медные гроши),И сумочка не моднаяЧулки не хорошиИ даже шляпка пыльная.
В Лоншане скачут лошади,Конечно — страшно нравится,До одури, до зависти…О, только бы прославиться,Чтобы на круглой площадиМне памятник стоял!
— Но разве можно выиграть?— Попробуй. Ведь игра.Теперь как раз пораПобить удачу козырем.С победой по путиИ в дом над белым озеромХозяйкою войти.
Женою? Нет, вдовою,С влюбленностью, с тоскою(Пока шумит гроза),И слабою рукоюЗакрыть ему глаза…
«Все на земле кончается…»
Все на земле кончается,Теряется, находится…Волна с волной встречается,Волна с волной расходится…На мачте флаг качается,А в трюме крысы водятся.
Растрепанная, шумнаяДуша по горю треплется,Высоко в небе теплетсяЗвезда зелено-думная.
Бессонница… Несносица…Соленый бром… Истерика…Тоски разноголосица.Ни отдыха, ни сна.А сердце в омут просится…— Привет тебе, Америка,Чужая сторона!Но если в волны броситься,Не доплывешь до берегаИ не достанешь дна…
«Под лампой электрической…»
Под лампой электрической,С улыбкой истерической,В подушку толовой.
По полю, под луной,Летит стрелой лисица…Нет, это только снится.Нет, это скверный сон —И казино, и Ницца,И лунный Пантеон.
И все ж юна гордитсяБогатством и собойИ горькою судьбой.
Она такая странная,Прелестная и пьяная,И — вдребезги стакан…
— Вы из далеких стран?Вам хочется любить?Вам хочется пожитьНа маленькой землеВ печали и тепле?…
«В аллеях бродят сумерки…»
В аллеях бродят сумеркиТоскливо, будто умер кто-то.Жасмин под ветром ежитсяИ сыплятся цветы.Опять мелькает рожицаНесбыточной мечты.
Как за решеткой пленникаГорит звезда изменница,И в радио-приемникеЛюбовь зовет и пенится.
Истасканное, пошлоеХрипит чужое прошлое,Любви мешая петь, –Про встречи и разлуки,– О, перестань храпеть!Про плечи, губи, руки,О сладостном грехеИ прочей чепухе.
Но зябнущее сердцеУже попалось в сеть.О, только бы согреться,Согреться и сгореть.
«Было счастье подвенечное…»
Было счастье подвенечное,Было платье бесконечное,Шлейф, как млечный путь.Звезды, розы и приветствияИ классически — Венеция.
Все причины и все следствия,Вся земная суть.С океанскою безбрежностью,С восхищеньем, с нежной ревностью,С праздничною повседневностьюНочи до утра…
Это все вчера,А теперь пораДнями жить, а не ночами,Стать портретом в пышной раме,От тоски и от удушьяНаучиться равнодушью,Одиночеству вдвоем.Принимать, вести свой дом.Быть женою экономной,Томной, скромной, вероломной…Вся земная суть,Вся земная жуть.
БАЛЛАДА О ГУМИЛЕВЕ
На пустынной ПреображенскойСнег кружился и ветер выл…К Гумилеву я постучала,Гумилев мне дверь отворил.
В кабинете топилась печка,За окном становилось темней.Он сказал: «Напишите балладуОбо мне и жизни моей!
Это, право, прекрасная тема»,-Но я ему ответила: «Нет.Как о Вас напишешь балладу?Ведь вы не герой, а поэт».
Разноглазое отсветом печкиОсветилось лицо его.Это было в вечер туманный,В Петербурге на Рождество…
Я о нем вспоминаю все чаще,Все печальнее с каждым днем.И теперь я пишу балладуДля него и о нем.
Плыл Гумилев по БосфоруВ Африку, страну чудес,Думал о древних герояхПод широким шатром небес.
Обрываясь, падали звездыТонкой нитью огня.И каждой звезде говорил он:– «Сделай героем меня!»
Словно в аду полгодаВ Африке жил Гумилев,Сражался он с дикарями,Охотился на львов.
Встречался не раз он со смертью,В пустыне под «небом чужим».Когда он домой возвратился,Друзья потешались над ним:
– «Ах, Африка! Как экзотично!Костры, негритянки, там-там,Изысканные жирафы,И друг ваш гиппопотам».
Во фраке, немного смущенный,Вошел он в сияющий залИ даме в парижском платьеРуку поцеловал:
«Я вам посвящу поэму,Я вам расскажу про Нил,Я вам подарю леопарда,Которого сам убил».
Колыхался розовый веер,Гумилев не нравился ей.– «Я стихов не люблю. На что мнеШкуры диких зверей»…
Когда войну объявили,Гумилев ушел воевать.Ушел и оставил в ЦарскомСына, жену и мать.
Средь храбрых он был храбрейший,И, может быть, оттогоВражеские снарядыИ пули щадили его.
Но приятели косо смотрелиНа георгиевские кресты:– «Гумилеву их дать? Умора!»И усмешка кривила рты.
«Солдатские – по эскадронуКресты такие не в счет.Известно, он дружбу с начальствомПо пьяному делу ведет.!..»
...Раз, незадолго до смерти,Сказал он уверенно: «Да.В любви, на войне и в картахЯ буду счастлив всегда!..
Ни на море, ни на сушеДля меня опасности нет…»И был он очень несчастен,Как несчастен каждый поэт.
Потом поставили к стенкеИ расстреляли его.И нет на его могилеНи креста, ни холма – ничего.
Но любимые им серафимыЗа его прилетели душой.И звезды в небе пели: –«Слава тебе, герой!»
«ДЕСЯТЬ ЛЕТ»
(ПАРИЖ, Рифма, 1961)
Вот наша жизнь прошла,
А это не пройдет.
Георгий Иванов
СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ВО ВРЕМЯ БОЛЕЗНИ
1. «Мне казалось всегда, что писатель…»
Мне казалось всегда, что писательОчень нужен на этой земле,И что я для Вас, мой читатель,Как тепло, как еда на столе.
Но какое Вам в сущности делоДо того, что я стать хотелаДругом Вашим, опорой в борьбе,Утешеньем в горькой судьбе.
Вот пишу я черным по белому,По щемяще до слез сожалелому,Без утайки и без прикрас,Откровенно, как в смертный час —
Обо всем, что я не сумела,Как горела душа и болела,Как томилась и как всецело —Вами, с Вами, о Вас, для Вас.
2. «Помурлычь, Королевна-Краля…»
Закладка:
2. «Помурлычь, Королевна-Краля…»
Помурлычь, Королевна-Краля,Уложив на макушке ушки,Помурлычь на моей подушке,Отгони болезнь и печали.
С каждым вздохом глотаю бритву,Ненавижу Блеза ПаскаляЗа его дурную молитвуОб использовании болезни.Что болезни еще бесполезнейИ бессмысленнее страданья?
«До свиданья, ночь! До свиданья!»Как шальные, кричат петухи.
В этот час таинственно-ранний,В час ненужных воспоминанийЗаклинаю страданье — исчезни!И чтоб мне простились грехи,Превращая болезнь в стихи.
3. «Вам надо уехать в Египет…»
– Вам надо уехать в Египет —Вам вреден Париж весной,Вам это совсем не по силам.
Ах, доктор, старик смешной!За окнами дождик сыплетС упрямою косизной.Как скучно лежать одной…
… А ласточки в теплом ЕгиптеВ шуршанье стотысячекрылом,С мечтою на каждом крылеНа север готовы лететь,И Нил плодотворным иломРазлился на целую треть.
– О, любите меня, любите,Удержите меня на земле,О, любите меня, любите,Помешайте мне умереть!
4. «Вот палач отрубил мне голову…»
Вот палач отрубил мне голову,И она лежит на земле.И ни золотом, и ни оловом…Кончен спор о добре и зле.И теперь уже, плачь не плачь,Не пришьет головы палач.
Посмотри, какая красивая,Косы черные, как смоль,А была гордячка спесивая,Презирала бедность и боль.
Только как же… Позволь, позволь.Если это моя голова,Как могла я остаться жива!И откуда черные косыИ глаза лукаво-раскосые?И какая же я гордячка?
Вьются вихри. Несется конница,Пол вздымает морская качка,В лоб стучится, в сознанье ломитсяБалаболка — ведьма — бессонница
— Надоела! Которую ночь…Убирайся отсюда прочь!
Убирайся. Все это бред —Уголек, залетевший из ада,Лепесток из райского сада,Никакой головы здесь нет.
Никакой головы. Ничего.Беспощадно метет метелка,Полнолунным светом звеня,Выметая в пространство меня.
Дверь распахнута в праздничный зал,Сколько там позолоты и шелка,И гостей, и цветов, и зеркал!В зеркалах отражается елкаОттого что всегда Рождество —Вечный праздник на Божьем свете.
В хороводе кружатся дети.Кто же я? Одна из детей? Снова детство.Как скучно…А еслиЯ одна из старушек гостей,Прапрабабушка в шелковом кресле…
— Замолчи, замолчи, балаболка.Замолчи, не трещи без умолка!Ты же видишь прекрасно: я — елка.Я вот эта елка зеленая,Блеском свечек своих ослепленная.Как волшебно…Как больно…Огонь.
5. «Подушка, тетрадь, чернила…»
Подушка, тетрадь, чернила,Жасмин и солнце в окне.Ленора, Сольвейг, Людмила,Русалка на лунном дне.
… О том, как я жизнь любила,Как весело было мне.О том, что моя тоскаТяжелее морского песка…
6. «Я все понимаю и слышу…»
Я все понимаю и слышуНе хуже, чем кто другой:Вот падает снег на крышу,Бубенчик поет под дугой —
И мчатся узкие санкиВдоль царственно белой Невы.… Потом я жила на ЗванкеВ гнезде у вдовой совы.
О том, что было когда-то,Мне лучше не помнить совсем —Глазастых собак и солдатаИ дочек. Их было семь.
Ах, дочки мои — цветочкиВ сияющем райском саду(…А вдруг они тоже в аду?..)
Довольно! Дошла я до точкиВ беспамятстве и бредуИ дальше, нет — не пойду.
Пожалуйста, сердце, не охайИ воздуха не проси —Пойми, что не так ведь и плохоС тобой нам в Монморанси.
7. «В окнах светится свет аптеки…»
В окнах светится свет аптеки,Цвет зеленый — надежды цвет,Мой пушистый зеленый плед.Закрываю, как ставни, веки.Может быть это счастье навеки,А совсем не жар и не бред.
Разбиваются чайки о снасти,Разбиваются лодки о льды,Разбиваются души о счастье.Расцветают крестами сады,Далеко до зеленой звезды…Как мне душно.Дайте воды…
8. «Над зеленой высокой осокой скамья…»
Над зеленой высокой осокой скамья,Как в усадьбе, как в детстве с колоннами дом.Возвращается ветер на круги своя,В суету суеты, осторожно, с трудом.
Возвращается ветер кругами назадНа пустыню библейских акрид и цикад,На гору Арарат, где шумит виноградИудейски картаво. На Тигр и Евфрат.
Возвращается ветер, пространством звеня,На крещенский парад, на родной Петроград,Возвращается вихрем, кругами огня…
— Ветер, ветер, куда ты уносишь меня?
9. «Началось. И теперь опять…»
Началось. И теперь опятьДважды два не четыре, а пять.
По ковру прокатился страхИ с размаха о стенку — трах.Так, что искры посыпались вдругИз моих протянутых рук.
Все вокруг двоится, троится,В зеркалах отражаются лица,И не знаю я сколько их,Этих собственных лиц моих.
На сосну уселась лисица,Под сосной ворона стоит.Со щитом. На щите. Нет, щитНа вратах Цареграда прибит.
Как в лесу сиротливо и сиро,До чего можжевельник сердит!
Бог послал мне кусочек сыра,Нет, совсем не мне, а вороне,Злой вороне в железной короне,Значит ей, а не мне повезло.
Но лишившись царского трона,Трижды каркнула злая воронаПролетающей тройке назло.Кучер гикнул. Взметнулись кони.Берегись! Сторонись, посторонний!Сном и снегом глаза занесло.
Соловьиная трель телефонаВдруг защелкала звонко:
— Алло… —
Сразу все в порядок пришло.Из прозрачно-зеркального лонаНереальность скользнула на дно,Там где рифмы коралловый риф,Там где ритмов отлив и прилив,Там где ей и лежать суждено.
Легкий месяц сияет в эфире,Уводя облаками на юг.Лампа светит уютней и шире,Образуя спасательный круг.
И теперь, как повсюду в мире,В эмигрантской полуквартиреДважды два не пять, а четыре.
Значит кончено. Спать пора.Спите, спите — без снов — до утра.
«Дождь шумит по грифельной крыше…»
Дождь шумит по грифельной крыше,Еле слышно скребутся мышиТам внизу этажом пониже —Очень много мышей в Париже…
Снова полночь. Снова бессонница,Снова смотрит в мое окно(За которым дождь и темно)Ледяная поту сторонница.
Как мне грустно… Как весело мне!Я левкоем цвету на окне,Я стекаю дождем по стеклу,Колыхаюсь тенью в углу,Легким дымом моей папиросыОтвечаю на ваши вопросы —Те, что вы задаете во сне.О вчерашнем и завтрашнем дне.
«В этом мире, слезами воспетом…»
В этом мире, слезами воспетом,С каждым зверем и каждым предметомОщущаю я братство-сестричество,Неразрывное с миром родство.Но не знаю сама отчего,Хоть и странно сознаться мне в этом,Мне роднее всего электричество.
Я одна по аллее идуВ черном, пышном приморском саду.Искрометно, как смех истерический,Рассыпается свет электрический,Лиловея, как роза на льду.Нет, пожалуй еще лиловей,Как над розой поет соловейИсступленно, в небесном аду.
«Средь меланхолических ветвей…»
Закладка:
«В этом мире, слезами воспетом…»
В этом мире, слезами воспетом,С каждым зверем и каждым предметомОщущаю я братство-сестричество,Неразрывное с миром родство.Но не знаю сама отчего,Хоть и странно сознаться мне в этом,Мне роднее всего электричество.
Я одна по аллее идуВ черном, пышном приморском саду.Искрометно, как смех истерический,Рассыпается свет электрический,Лиловея, как роза на льду.Нет, пожалуй еще лиловей,Как над розой поет соловейИсступленно, в небесном аду.
«Средь меланхолических ветвей…»
Средь меланхолических ветвейСеребристо плещущей ольхиВдохновенно, в совершенстве дикомТрелями исходит соловейНад шафранною китайской розой.Восхищаясь собственною позой,Тень играет дискобольным бликом,И роса на бархатные мхиКапает жемчужинами слез.
Розы, розы… Слишком много роз,Слишком много красоты-печали.Было слово (было ли?) вначале,Слово без словесной шелухи.
Светляками, крыльями стрекозНад кустами розовых азалийЗа вопросом кружится вопросЯдовитее, чем купорос:Можно ли еще писать стихи.Можно ли еще писать стихиВсерьез?..
«На заре вернувшись с бала…»
На заре вернувшись с балаЯ усталая легла.В звездной пене, в лунных стружках,Застилая зеркала,Легкий сон на одеялоНаплывает из угла.
От усталости в подушкахДогорая вся дотла —До чего же я устала,До чего я весела!
Если б жизнь начать с началаЯ такой бы не была:Никому бы я не сталаДелать ни добра, ни зла.
А была бы я лягушкой,Квакающей у пруда(Стынет темная вода,Высоко блестит звезда).
Или в крапинку кукушкой,Что усевшись на сукуДень-деньской твердит ку-куВ средних числах сентября,Не пророча, а для смеху,Рыжим листьям на потеху.
Но средь звезд и снов скользяЯсно вижу — стать нельзяНи лягушкой, ни кукушкой.Что ж? Согласна я — изволь —Взять себе другую роль:Стать простушкою-пастушкой,На которой хоть и зряВ сказке женится король.
«Дни считать напрасный труд…»
Дни считать напрасный труд.Дни бегут,Часы летят,Превращаются в года.
В тихий сад на сонный прудПринесли топить котят.Глубока в пруду вода,Хоть котята не хотят,Как уж не утонешь тут?
И кошачая беда,Намяукавшись в эфире,В милосердном этом миреИсчезает без следа.
Разве что блеснет звездаСветляком, скользотой льда,Острым лезвием секирыНад безмолвием пруда.
Мне ж до Страшного Суда(Если будет Страшный Суд)Погрешить еще дадут.
«Сорок градусов в тени…»
Сорок градусов в тени.Душно каждому цветочку,Дурно каждому листочку,Только комары одниДа трескучие цикадыЭтакой жарище рады.
Оборвать? Поставить точку,Потушить навек огни?
Нет, поставлю многоточье…Будут и другие дниИ прохладней и короче,Будут и другие ночи.Ну, и прочее и прочее —Все переживу воочию.
Мне дышать не надоело,Хоть «печален наш удел».Жизнь приятнейшее делоИзо всех приятных дел.
Я во сне и наявуС наслаждением живу.
«Гладью вышитый платок…»
Гладью вышитый платок,Мной подаренный не мне,Мной забытый на окне,Мной потерянный во сне.
Хореический прыжокВ нереальность повседневности,Слез соленый кипятокМежду строф и между строк.От влюбленности? Из ревности?
В небе звезды и гроза,Небо как его глаза.
Беззаконие закона,Произвола благодать.Не понять, не разгадать —Осудить иль оправдать?
Слишком тяжела коронаДля курчавой головы.Окна настежь. Крик совы.
Призрачно сияют свечи,Отражаясь в зеркалах,Как на Волге, как в Венеции,И с трапеции-балконаБез приветствия-поклонаВ спальню тихо входит страх.Дездемона, Дездемона,Прелести живой цветок,Где твой вышитый платок?
Отблеск лунного опала.Обручальное кольцоПадает на покрывало.Как прозрачно, как устало,До чего невинным сталоВ мертвой прелести лицо.
Все, что сердцу было мило,Все, что здесь оно любило,Все, о чем оно просило,Все, чем мучилось оно,Так недавно — так давно,Камнем кануло на дно.
Хорошо ли, Дездемона,Между звезд и молний спатьХрупкогорлой и влюбленной,С ним навеки разделенной?Даже в сновиденьях врозь?
И тебе ли иль ОфелииВ грозно-громовом веселииЗвездометной каруселиВыпало кометой стать?
Если б сердце не болело,Не металось вкривь и вкось,О себе и об ОтеллоПозабыть бы удалось.Как она про иву пелаИ рукою влажной, белой…
Обе плакали и пели —Дездемона и Офелия —Перед тем как умеретьОт любовного похмелия.
Нет, довольно. Хватит. Брось!Ничего мне здесь не мило,Ни о чем я не просила,Ничего я не любила,Кроме лунных ожерелийДа цыганского бездельяИ подснежников апреля.
Обо мне не надо петь,Не за что меня жалеть.
«За верность. За безумье тост…»
— За верность. За безумье тост.За мщенье… Пенных кубков звон.Какой сквозной тревожный сон:Узорчатые рукава,«Дочь пекаря, сова…Слова, слова, слова…»
Белеет мост. Блестит погост,О вихри вздохов, волны слез!Известно все заранее:Средь звездИ розАпофеозНепонимания.
Высокий королевский домВ туманной Дании.И королева с королемИ принц на первом плане.Прожечь вином,Залить огнем,Пронзить рапиры острием —Ни хмеля, ни похмелья.Цветы на память, на потом,Цветы на новоселье.Как тихо спит на дне речном,В русалочьей постели,Как сладко спит бессмертным сномОфелия.
«Это молоточек память…»
Это молоточек память,Искромечущее пламя,Звездноплещущее знамяВ суматохе голубой,Волн ликующий прибой,Струн гитарный перебой,Разговор сама с собой,
То, что скользкой льдинкой тает,То, о чем сосед не знает,То, чем пенится корыто,То, о чем стучат копытаПо торцовой мостовойВ Петрограде, над Невой,То, что пляшет шито-крытоПляскою святого ВиттаВ подсознании, на дне,Что потеряно во сне,То, что белой ниткой сшито,То, что шито красным шелком,То, что рыщет серым волком,Крысою по книжным полкам,То, о чем не скажешь толком,То, чего не объяснить,То, на чем порвется нитьЖизни.И стихов.
«Не во мне, а там вовне…»
Не во мне, а там вовне,В сердце ночи, в глубине,Как на плоском дне колодцаСветлодумная луна.Колкий луч спиралью вьется,Скользкою эмалью льется,Образуя на стенеИскрометного уродца.
В сердце ночи, у окна,Где стихи и тишина,Безысходно, точно встарь,Мутностеклый, длинный-длинныйБлоковский горит фонарь.И в его бессмертном свете,В зеркалах и на паркетеРябь отчаянья видна.
– Друг мой, незнакомый друг,На одной со мной планете…Очень мне «и ску и гру»,Не с кем мне вести игру,Без ухаба, без ушиба,Без цыганского загиба.Некому: пожатье рук,Некому: — За все спасибо.
– Здравствуй, здравствуй! — поутру.Вечером: — Спокойной ночи.Спи закрывши г лазы-очи,Спи до завтрашнего дня…Иль точнее и короче —Нет в лазури одиноче,Белопарусней меня!
НОЧЬ В ВАГОНЕ
Закладка:
НОЧЬ В ВАГОНЕ
У окна качается пальто,Как повешенный.Не о том. Совсем не то.Вместо имени — местоимение.Он. Оно. Растерянность, смятениеС болью-солью смешаны.
Дребезжанье, лязг и треск.За окном рога оленьи,Между рог оленьих крестСветится торжественно-неярко,Как ляпис-лазурная лампадка.
До чего вагонно гадко,До чего вагонно жарко.Не забыть — в Вероне пересадка.
На одной руке перчатка, А другая где?Потеряна.
Все вперед бессмысленно-расчислено,По квадратикам размерено.Прямо под откос —К беде.Не уснуть бы, не проспать, Ведь в Вероне…
Треск колесИ вот опятьКрест мелькает на лесной опушке.
Надоедливый вопрос:Есть ли у кукушки ушки,Больно ль ей на каменной подушкеВ перегаре папирос?А вороне?
Надо помнить, что в ВеронеПересадка. Затекли колени.Лязг и звон.Прыжок оленийПод ритмический уклонВ железнодорожный сон.
Если бы суметь спастиИ другого и себя,Если бы суметь уйти,Не волнуясь, не любя,Без предчувствий, без воспоминаний,Как идут на первое свиданьеВ празднично расцветший сад.
Лунный луч завила повилика,В лунатичности серебряного бликаВоскресает призрачно и дикоПрошлое на новый лад.— Не оглядывайся, Эвридика,
На тобой пройденный ад.Не оглядывайся. Не огляд…Провались поглубже, Эвридика,В белый беспредметный сон,В звон, скользящий под уклон.
Ты проснешься впотьмах,Ты проснешься в слезах,Ты проснешься в тоскеС красной розой в руке,На железнодорожном диване —Ни надежд, ни воспоминаний,Ни прощально-приветных огней.
Лай собак, бегущих за оленем,Все заливчатее, все нежней,Все волшебней в воздухе весеннемВсе прозрачнее, все розовей,Словно трелями исходит соловейИли фавн играет на свирели,Нет, на флейте.
И летят часы, летят неделиМолньеносно, как с горы летелиСаниВ русский лунно-голубой сугроб…
… Это там. А это тутНа заумно-умном плане,На воздушном океане.
Херувимы, лейте, лейте,Исполняйте светлый труд,Лейте ужас с райских облаковВ розами завитый гроб.Лейте, проливайте мимо,Лейте, лейте, херувимы,Как на розы ХирошимыРайский ужас между слов.
«Ты говорил: — На вечную разлуку…»
Ты говорил: — На вечную разлуку. —Мою бесчувственную рукуВ последний, предпоследний раз…Слеза из засиявших глаз,Как синтетический алмаз.Твоя слеза,Моя слеза.Какие у тебя глаза?Такие же, как были?Ты все такой же милый?Не знаю.Если ты теперьТихонько постучишься в дверь —Узнаю? Не узнаю?В преображении потерьТы стал горбатый, лысый,Ты стал хвостатой крысой,Ты стал крапивой иль грибом.А прядка над высоким лбом?А складка на высоком лбу?Но ты давным-давно в гробуНа солнечном погосте —И ты не ходишь в гости.
«О жизни, что прошла давно…»
О жизни, что прошла давно,Бесследно канула на дно,Не надо громкоГоворить,Не надо ломкоВремя лить,И продолжать соломкой питьСлучайность, что зовут судьбой,Ту, что связала нас с тобой.Моя судьба,Твоя судьба,В пустыне неба голубой.О Господи, я так тиха,Я так слаба,Что до грехаНедалеко.Я так изменчиво-нежна(Нежней, чем нежная весна,Изменчивее, чем волна).О Господи, я так честна,Что, веря в грех,Грешу легко.Я, может быть, грешнее всех.
Но осуждающую фразуПо ветру рассыпает смех:
— Неправда. Нет,За столько летНе согрешила я ни разу.Все вздор и бред.Был лучезарным мой позорИ осиянным,Победно-пламенный костер,Шелками вышитый узорНад океаном.
В конце концовНа разговорДвух мертвецовПоставим точку.
А нашу дочку,Дочку нашу,Цветок-Наташу,Подарим мыСнегам зимы.
«Отравлен воздух, горек хлеб…»
Отравлен воздух, горек хлеб —Мир нереален и нелеп,Но жизнь все слаще, все нежнее.…О Дон-Кихоте, об Альдонце,Что притворялась Дульцинеей.
Заходит кухонное солнцеНа фитиле жестяной лампы.В кастрюльке булькает картофель.
Ни занавеси нет, ни рампы,И Хлебникова светлый профильВ пурпурном ящике-гробу.
Приветствую твою судьбу,«Земного шара Председатель»,Приветствую в тебе творца,Я твой читатель — почитательница.
Как «дева ветреной воды»,Забыв озера и пруды,В себя дыхание забрав,До локтя закатав рукав,
Я ложкой по столу стучу,Понять-постичь тебя хочу,Твои пиррихии, спондеи,От вдохновенья холодеяЗаумный твой язык учу.
… Не до Альдонцы-Дульцинеи.
«Ты видишь, как я весело живу…»
Ты видишь, как я весело живуУ горлинкой воркующего моря,Как весело.О будущем не споря.Чужие сны я вижу наяву,Посыпанные едкой солью горяЧужого, чуждого.
Чудовищны — чужбины,Эгоцентричные вращения турбиныПустых сердец,Сиянье раковин, узоры тины,Лучистых облаков ликующий венецИ горизонт с афишею рубинной:Закат. Конец.
В сомнамбулической, подветренной тоскеТоска. (А может быть, вернее, скука.)Танцует босоножкой на пескеПеннорожденная разлучница-разлука,И кораблекрушения волнаВыносит заумь гибели со дна.
Беда-водоворот. Беда-победа.За мраморным плечом обломано крылоЧужого бреда.Да, как назлоТебе не повезло.И все-таки не надо плакать, Леда.О чем печалиться? О чем, о чемПод леопардовой расцветкой пледа?
Взгляни — звездой обманной у водыБлестит кусок слюды —Звезда песочная, звезда воспоминаний,Семирамидины сады,Пласты слезо-серебряной рудыСтраданий.
Ложится время дуновеньем пылиНа праздничные льдыЗаморской были.Ну, кто же спорит! Жили-были,То тускловато, то светло,На свадьбах пировали, ели-пилиИ по усам текло.Но кончилось. Прошло, прошло,Забвением роскошно поросло.
Все корабли отчалили, отплылиК пределам огнедышащей земли,На дно отчаянья навеки отошли.
О, нежностью сводящая с умаМимозоструйная весна-зима!Со дна всплывает лунная ундинаВ соленый хрупкий лед девической любви.— Не прикасайся к сердцу. Не зовиСомнений песней лебединой.
В самоубийственной кровиЧужих страстей, чужого сна,Не слушая, не понимаяЧужого маятника маяния,Я чутко сплю, не достигаяДвойного днаОтчаяния.
«Средиземноморский ад…»
Средиземноморский адВ стрекотании цикад,Пальмоносная гораГумилевского «Шатра».
Ни былинки ни одной,Ни веселого цветка,Концентрированный знойИ такая же тоска.
Броситься бы вниз с горы,Чтобы сразу — трах и нету!Вдребезги! В тартарары!И пойди ищи по свету,Отчего и почему.
Память вечная ему,Память вечная поэту.Так — не доиграв игры —Вдребезги. В тартарары.Рассыпаются миры,Обрываются кометы,И стреляются поэты —От тоски. И от жары.
Прожита всего лишь третьИли даже — меньше трети.Разве можно умеретьВ цвете лет, в прозрачном свете?
Но томленье. Но усталость.Но презрительная жалостьК современникам. И этиСкладки у тяжелых век.
Черный вечер. Белый ветер,Веером ложится снег.Вдоль навек замерзших рекРысаков волшебный бег.В лунно-ледяной каретеГордая Царица Льдов —Покровительница вдовХрупких, нежных, бессердечных,Безнадежно безупречных,Тех, что не дождавшись встречи,Зажигают в церкви свечиИ бесчувственной рукойКрестятся за упокойВсех ушедших слишком рано…
Только как же… Погоди.Выстрел. Маленькая ранаВ левой стороне груди.
Под раскидистою елью,Под зеленой тенью хвой,Упоительно шумящихНад усталой головой…
В абажурно-лунной чаще,В шепотке страниц шуршащихЧище звезд и лиры слащеЛуч струится голубой,Уводящий за собой
В пушкинскую ли Метель,В гоголевскую ль Шинель —Попадает прямо в цельВдохновенья канительГениальности простой.
Погоди. Постой, постой.Было нелегко решитьсяУмудриться застрелитьсяВ сквере на Трокадеро.
И когда дано от БогаЗолота и серебраОчень много, слишком много —Нет от этого добра.
Тише, тише, помолчи,Каблучками не стучи,Воли не давай слезам.В черной воровской ночиВсе подобраны отмычки,Все подделаны ключиК тюрьмам, сейфам и сердцамИ к началам и к концам.
Грохот чичиковской брички,Возглас: Отворись, Сезам!
Берег Сены. Берег Леты.«Мы последние поэты».
«Золотой Люксембургский сад…»
Закладка:
«Средиземноморский ад…»
Средиземноморский адВ стрекотании цикад,Пальмоносная гораГумилевского «Шатра».
Ни былинки ни одной,Ни веселого цветка,Концентрированный знойИ такая же тоска.
Броситься бы вниз с горы,Чтобы сразу — трах и нету!Вдребезги! В тартарары!И пойди ищи по свету,Отчего и почему.
Память вечная ему,Память вечная поэту.Так — не доиграв игры —Вдребезги. В тартарары.Рассыпаются миры,Обрываются кометы,И стреляются поэты —От тоски. И от жары.
Прожита всего лишь третьИли даже — меньше трети.Разве можно умеретьВ цвете лет, в прозрачном свете?
Но томленье. Но усталость.Но презрительная жалостьК современникам. И этиСкладки у тяжелых век.
Черный вечер. Белый ветер,Веером ложится снег.Вдоль навек замерзших рекРысаков волшебный бег.В лунно-ледяной каретеГордая Царица Льдов —Покровительница вдовХрупких, нежных, бессердечных,Безнадежно безупречных,Тех, что не дождавшись встречи,Зажигают в церкви свечиИ бесчувственной рукойКрестятся за упокойВсех ушедших слишком рано…
Только как же… Погоди.Выстрел. Маленькая ранаВ левой стороне груди.
Под раскидистою елью,Под зеленой тенью хвой,Упоительно шумящихНад усталой головой…
В абажурно-лунной чаще,В шепотке страниц шуршащихЧище звезд и лиры слащеЛуч струится голубой,Уводящий за собой
В пушкинскую ли Метель,В гоголевскую ль Шинель —Попадает прямо в цельВдохновенья канительГениальности простой.
Погоди. Постой, постой.Было нелегко решитьсяУмудриться застрелитьсяВ сквере на Трокадеро.
И когда дано от БогаЗолота и серебраОчень много, слишком много —Нет от этого добра.
Тише, тише, помолчи,Каблучками не стучи,Воли не давай слезам.В черной воровской ночиВсе подобраны отмычки,Все подделаны ключиК тюрьмам, сейфам и сердцамИ к началам и к концам.
Грохот чичиковской брички,Возглас: Отворись, Сезам!
Берег Сены. Берег Леты.«Мы последние поэты».
«Золотой Люксембургский сад…»
Золотой Люксембургский сад,Золотой, золотой листопад,Силлабически листья шуршат.
Мы идем, и по нашему следуУдлиняясь тени идутИ таинственную беседуШепотком золотистым ведут:
– Я устала по саду метаться,Я устала на части ломаться,Становиться длинней и короче…
– Не хочу я с тобой расставаться!Не расстанусь с тобой никогда.За твои ненаглядные очиВсе мои непроглядные ночи…Отвечай, ты согласна? Да?
– У теней нет очей и ночей,Тень как воздух, как дым, как ручей, –Тень отчаянья, тень свечей…Я устала быть тенью ничьей.Ах, устала, устала я очень,Этот мир так порочно-непрочен.
Золотой, золотой листопад,Силлабически листья шуршат.Бьют часы — с расстановкою — семь.Потемнело. Пусто совсем.
— До свиданья. Пора домой,В светлый дом, где пылают свечки,Где томительно-звонкий покойПеремешан с гитарной тоской,Ну совсем как — подать рукой —На цыганской, на Черной речке.
«Человек человеку бревно…»
Человек человеку бревно,Это Ремизов где-то давноНаписал. И как правильно это.Равнодушье сживает со светаОдиноких и плачущих. НоДля бродяги, глупца и поэта,У которых мозги набекрень,Одиночество — чушь, дребедень,Трын-трава. Им участье смешно,Им не надо привета-ответа.
Вот окончился каторжный день,Не оставив и воспоминанийПо себе.Серебристые лани,Запряженные в лунные сани,Под окном. Только где же окно?Где окно и оконная штора?Где же дверь? Так темно и черно,Так черно, что не видно ни зги.
— Зазвени зга. Сиянье зажги!Озари эту темь-черноту,Искрометно звеня на лету,Молньеносно метнись в высотуИ обрушься пожаром на дом,Огнедышащим дымным столбом,Красным ужасом, черным стыдомСправедливейшего приговора.
… Так погибли когда-то СодомИ Гоморра.
«Скользит слеза из-под усталых век…»
Скользит слеза из-под усталых век,Звенят монеты на церковном блюде.О чем бы ни молился человек,Он непременно молится о чуде.
Чтоб дважды два вдруг оказалось пять,И розами вдруг расцвела солома,Чтобы к себе домой придти опять,Хотя и нет ни у себя, ни дома.
Чтоб из-под холмика с могильною травойТы вышел вдруг веселый и живой.
«Верной дружбе глубокий поклон…»
Верной дружбе глубокий поклон.Ожиданье. Вокзал. Тулон.
Вот мы встретились. Здравствуйте. Здрасьте!Эта встреча похожа на счастье,На левкои в чужом окне,На звезду, утонувшую в море,На звезду на песчаном дне.— Но постойте. А как же горе?Как же горе, что дома ждет?Как беда, что в неравном спореПобедит и с ума сведет?
Это пауза, это антракт,Оттого-то и бьется так,Всем надеждам несбывшимся в такт,Неразумное сердце мое.Полуявь. Полузабытье.
Как вы молоды! Может ли быть,Чтобы старость играла в прятки,Налагала любовно заплаткиНа тоски и усталости складки,На бессонных ночей отпечатки,Будто не было их.Не видны.И не видно совсем сединыВ шелковисто-прямых волосах.Удивленье похоже на страх.Как же так? Через столько лет…Значит правда — времени нет,И уводит девический следБашмачков остроносых назад,Прямо в прошлое — в Летний сад.
По аллее мы с вами идем,По аллее Летнего сада.Ничего мне другого не надо.
Дом Искусств. Литераторов Дом.Девятнадцать жасминовых лет.Гордость студии Гумилева,Николая Степановича…— Но постойте, постойте. Нет,Это кажется так, сгоряча.Это выдумка. Это бред.
Мы не в Летнем саду. Мы в Тулоне,Мы стоим на тютчевском склоне,Мы на тютчевской очередиРоковой — никого впереди.
Осторожно из-за углаНаплывает лунная мгла.Ничего уже не случится.Жизнь прошла. Безвозвратно прошла.Жизнь прошла. А молодость длится.Ваша молодость.И моя.
РАЗНОСТОПНЫЕ ЯМБЫ
Лазурный берег, берег Ниццы.Чужая жизнь. Чужие лица.Я сплю.Мне это только снится.До смерти так недалеко.РукойПодать.
Я погружаюсь глубоко —С какой сознательной тоской —В чудовищную благодатьДурного сна.Его бессмысленность ясна:
На койке городской больницыСтрадания апофеозИ унижения.Но розы, розы, сколько розИ яркий голос соловьяДля вдохновенияВо сне.
Я сплю — все это снится мне,Все это только скверный сон,Я сознаю, что я — не я,Я даже не «она», а «он» —И до чего мой сон нелеп.О, лучше б я оглох, ослеп,Я — нищий русский эмигрант.Из памяти всплывает Дант.«Круты ступени, горек хлеб Изгнания…»Так! Правильно!Но о моей беде,О пытке на больничной койкеДант не упомянул нигде:Такого наказанияНет даже в дантовском Аду.
… Звезда поет. Звезда зовет звезду.«Вот счастие мое на тройке…»Ни тройки, ни кабацкой стойки,Ни прочей соловьиной лжи.Ты пригвожден к больничной койке,Так и лежи!
А рядом енчит старичок.В загробность роковой скачокЕму дается тяжело.Ничто ему не помогло,Проиграна его игра,И он уже идет ко дну,Крестом и розою увенчан.И значит стало на однуЖизнь опозоренную меньше.Пора о ней забыть. Пора!Как далеко до завтра… До вчера…
Таинственно белеют койки,Как будто окна на Неву.Мне странно, что такой я стойкийИ странно мне,Что я еще живу,И что не я, а старичокВ бессмертье совершил скачокВ нелепом сне.
«Я не могу простить себе…»
Закладка:
«Я не могу простить себе…»
Я не могу простить себе —Хотя другим я все простила —Что в гибельной твоей судьбеЯ ничего не изменила,Ничем тебе не помогла,От смерти не уберегла.Все, что твоя душа просила,Все то, что здесь она любила…Я не сумела. Не смогла.
Как мало на земле тепла,Как много холода — и зла!
Мне умирать, как будто, рано,Хотя и жить не для чего.Не для чего. Не для кого.Вокруг — безбрежность океанаОтчаяния моего —Отчаяния торжество.
И слезы — не вода и соль,А вдовьи слезы — кровь и боль.Мне очень страшно быть одной,Еще страшнее быть с другими —В круговращенье чепухи —Страшнее. И невыносимей.
В прозрачной тишине ночнойЗвенят чуть слышно те стихи,Что ты пред смертью диктовал.Отчаянья девятый вал.Тьма.И в беспамятство провал –До завтрашнего дня.
«Последнее траурное новоселье…»
Последнее траурное новоселье.Мне хочется музыки, света, тепла,И чтоб отражали кругом зеркалаЧужое веселье.И в вазе хрустальной надежда цвелаБессмертною розой, как прежде.
Смешно о веселье.Грешно о надежде.В холодной, пустой, богадельческой кельеСварливая, старческая тишинаИ нет ни покоя, ни сна,И тянет тоскою из щелей окна,Из сада, где дождь и промозглая слякоть.
Не надо, не надо!Прошу вас не плакать.
«Ни спора с судьбой. Ни укора…»
Все чисто для чистого взора,
Н. Гумилев
Ни спора с судьбой. Ни укора.Жара и усталость. БредуОдна вдоль чужого забора,Одна, как повсюду на свете.
Закатные розы в саду,На небе закатная розаИ те огорченья и этиВ победно-лучистом светеЗаката Апофеоза.
А ветер в асфальтном чадуВздыхает облаком сора: —Все чисто для чистого взораВ земном и небесном аду.
«Все было, было, бы.. Лото под лампой…»
Мы играем не для денег,
А чтоб время провести.
А. Пушкин
Все было, было, бы.. Лото под лампой,Старушки богаделки, старцы богадельцы —От жизни старостью, как театральной рампой.Вечернее лото — приятнейшее дельцеПред тем как спать идти, с восьми до десяти.Ведь «не для денег, а чтоб время провести»,Как черти в дурачки у Пушкина играли.
Телевизьон трещит в полубезлюдном зале.Я в комнате своей у лунного окна.Дверь заперта на ключ. Одна, всегда однаС тех пор, как умер ты — одна на целом свете.
Пора казалось бы и мне ожесточиться,Стать язвой-сплетницей, подслеповатой, злой,Лихой лотошницей, как богаделки эти.
Луна сквозь облаков полупрозрачный слой,Как там, как над Невой, прелестно серебрится.— Луна, далекий друг, сестра моя луна…
… Не то, что молодость спешит, летит стрелойИ падает стремглав подстреленною птицей,А то, что молодость так бесконечно длится,Когда давно она мне больше не нужна.
«Неправда, неправда, что прошлое мило…»
Неправда, неправда, что прошлое мило.Оно как открытая жадно могила —Мне страшно в него заглянуть.- Забудем, забудьте, забудь!..
По синим волнам океанится парус,Налейте вина и возьмите гитару,Давайте о завтра мечтать.
Чтоб завтра казалось еще неизвестней,Еще невозможней, тревожней, прелестней,Чтоб завтра не стоило ждать.
О, спойте скорей «Лебединую песню»И «Белой акации»И «В том саду»,Хоть встретились мы не в саду, а в аду,В аду эмиграции.
А парус белеет навек одинокий,Скользя по волнам в байроническом сплине,В пучине стихов, от шампанского синей.
И вот наконец приближаются срокиИ час расставанья рассветно-жестокий,- Прощайте, прощайте, пора!
Прощайте, желаю Вам счастья!Но разве так поздно? Нет, здравствуйте,здрасьте!Уже не сегодня, еще не вчера,Еще далеко до утра! —
И значит, играПродолжается.
«Банальнее банального…»
Банальнее банального,Печальнее печальногоСознанье — жизнь прошла.
Ну что ж? ПоговоримО подвигах, о славе —Троя, Рим.
Вот дни мои и все мои дела.Как мало доброго. Как много зла.Не то я делала, не так жила,И ясно, что я лучше быть могла.
От одиночества и от усталостиПрилив горячей нежной жалостиК себе и прочим тварям на земле,Как уголек, краснеющий в золе.
Печаль, похожая на вдохновенье,И драгоценно каждое мгновенье,Когда уже отсчитаны они —На счетах звонких и магических —Мои пустынные, торжественные дни.
Но раз в стихах лирическихНельзя без точки зренияИ собственного мнения,Я признаюсь — банальнее банального,Сусальнее сусальногоМне кажется высокий этот тонРаскаяния, просветленьяИ старческого всепрощеньяПредпохоронный звон,Полупоследний стон,Благословляющее — «Ах!»
Нет, старость мудрая, прости,С тобою мне не по путиНи в жизни ни в стихахДо самой смерти.
НОЧЬ БЕЗ СНА
Ледяная луна в ледяной высотеОзаряет озябшие вязы и клены,И на снежной поляне четыре вороны,Как чернильные пятна на белом листе.
Почему их четыре? Не три и не пять?Почему мне опять ничего не понять?Почему все меня до смешного тревожитИ ничто на земле успокоить не может?Если б было ворон или пять или три,
Треугольник или пентагонБез затей и затратПреудобно улегся бы в сон.Но четыре вороны — вороний квадрат —Никуда не уляжется он.
В черной душной ночи горят фонари,Далеко до луны, далеко до зари,Невозможно уснуть и немыслимо спать,Оттого что ворон-то четыре,А не три и не пять.
И кругами, кругами все шире и ширеНаплывает тоска обреченности.
«Я говорю слова простые эти…»
Я говорю слова простые эти,Сгорая откровенностью дотла:Мне кажется, нельзя на светеСчастливей быть, чем я была.
Весельем и волненьем ожиданьяСветился каждый новый день и часБез сожалений, без воспоминаний,Без лишних фразИ без прикрас,Все было для меня всегда как в первый раз.
Всегда ждала я торжества и чуда,Волхвов,Даров,Двугорбого верблюда,Луны, положенной на золотое блюдоИ, главное, читательской любви.
ИЗ СБОРНИКА «ОДИНОЧЕСТВО»
(Вашингтон, 1965)
Одиночество твое,
одиночество мое,
Наше, ваше, их
Одиночество.
Ирина Одоевцева
«В городском саду…»
В городском саду,В теплом свете дня,Лирою скользитЛебедь на пруду.
— Я сейчас приду,Подожди меня.Возле тучки той,Как верблюд, горбатой.
Я сейчас приду,Подожди меняИ побудь со мнойДо заката.
«Сон без начала и конца…»
Сон без начала и конца,Сон в центре звездного кольца,Сон, раскаленный добела.В сияньи тонет голова,Сияньем кружатся слова.
Из лука воина-стрельцаЛетит крылатая стрела,Летит и ранит Льва —Льва или Солнце?
Стон львино-солнечной тоски,Сон раскололся на куски.Но нет. Сон цел.Осколки сна, как голубки,Влетают в круглое оконцеВысокой тесной голубятни.И сон становится понятней,Насквозь, как море, голубой,И можно быть самой собой,Пока я сплю, пока сон цел,Пока божественный прицелСтрелу приводит прямо в цель,И Пана пьяная свирельТревожит легконогих нимф(Пан здесь! О, встретиться бы с ним!),И пенное морское чудищеИз скользких ритмов, хрупких рифмКоралловый возводит риф,Русалочий слагает миф.
Не с Паном, нет, не с пенным чудищем,Не с человеком, не со зверемВсем огорченьям, всем потерямНаперекор,ВедуЯ с небом разговорО будущемВ раю.
«Сердце чужое…»
Закладка:
«Я говорю слова простые эти…»
Я говорю слова простые эти,Сгорая откровенностью дотла:Мне кажется, нельзя на светеСчастливей быть, чем я была.
Весельем и волненьем ожиданьяСветился каждый новый день и часБез сожалений, без воспоминаний,Без лишних фразИ без прикрас,Все было для меня всегда как в первый раз.
Всегда ждала я торжества и чуда,Волхвов,Даров,Двугорбого верблюда,Луны, положенной на золотое блюдоИ, главное, читательской любви.
ИЗ СБОРНИКА «ОДИНОЧЕСТВО»
(Вашингтон, 1965)
Одиночество твое,
одиночество мое,
Наше, ваше, их
Одиночество.
Ирина Одоевцева
«В городском саду…»
В городском саду,В теплом свете дня,Лирою скользитЛебедь на пруду.
— Я сейчас приду,Подожди меня.Возле тучки той,Как верблюд, горбатой.
Я сейчас приду,Подожди меняИ побудь со мнойДо заката.
«Сон без начала и конца…»
Сон без начала и конца,Сон в центре звездного кольца,Сон, раскаленный добела.В сияньи тонет голова,Сияньем кружатся слова.
Из лука воина-стрельцаЛетит крылатая стрела,Летит и ранит Льва —Льва или Солнце?
Стон львино-солнечной тоски,Сон раскололся на куски.Но нет. Сон цел.Осколки сна, как голубки,Влетают в круглое оконцеВысокой тесной голубятни.И сон становится понятней,Насквозь, как море, голубой,И можно быть самой собой,Пока я сплю, пока сон цел,Пока божественный прицелСтрелу приводит прямо в цель,И Пана пьяная свирельТревожит легконогих нимф(Пан здесь! О, встретиться бы с ним!),И пенное морское чудищеИз скользких ритмов, хрупких рифмКоралловый возводит риф,Русалочий слагает миф.
Не с Паном, нет, не с пенным чудищем,Не с человеком, не со зверемВсем огорченьям, всем потерямНаперекор,ВедуЯ с небом разговорО будущемВ раю.
«Сердце чужое…»
Сердце чужое (ваше, читатель?Ваше, мечтатель?Ваше, прохожий?)Бьется в груди моейВсё разностопнее, всё тяжелейНочью, и днем, и даже во сне,Повторяя одно и то же,Непонятное мне.
На стене, на полу, на окне —Серебристолунные блики,И звенит соловьиное пениеПолнолунного наваждения.В зеркалах черномазые рожиИ прелестные нежные лики —Расплываются в лунной дрожи,Хоть они и мое отраженье,Все они на меня не похожи,А за ними, как фон, в зеркалахРассыпается искрами страх.
– Помогите мне! Помогите!Далеко на острове КритеЛабиринт, Минотавр кровожадныйИ ведущая нить Ариадны.
Но найдутся другие нити,Те, что вас приведут ко мне, —Отыщите их, отыщите!
«Как ты любила зеркала…»
Как ты любила зеркалаЛюбовью непонятной с детства,Ты в руки зеркало брала,Не зная, как в него глядеться.
Полуоткрыв от страха рот,Над зеркалом ты наклоняласьИ, как Нарцисс над гладью вод,Вдруг восхищенно улыбалась.
Еще не зная, что себя,Свое ты видишь отраженье,Уже восторженно любяДуши земное воплощенье.
«Над золотою полосой заката…»
Полнеба охватила мгла…
Тютчев
Над золотою полосой закатаТаинственно и чудно за звездой звезда……Да, я, конечно, я когда-тоВ те баснословные года…
Но в установленные срокиВсё унесли сороки-белобоки –И молодость мою, и деньги – на хвосте.И все-таки сознаться мне пора,Нет, никогда,Ни в те года,Ни в те, ни в те,Счастливей, чем сейчас,Вот в этот золотой закатный час,Когда почти доиграна игра,Когда полнеба охватила мгла,Счастливей, чем сейчас,Я не была.
«Я живу день изо дня…»
Я живу день изо дняОкеански одиноко,И не знаю, отчегоНет ни одногоДруга у меня.
И казалось – что грустней,Безнадежней и темнейГорестной моей судьбы?
Ну, а вот, поди,Бьется радостно в грудиСердце.
Если б, если б да кабыУлететь бы мне в Америку,В Тегеран, на Арарат,В Индию, в Китай, и к Тереку,И в Москву, и в Петроград,Чтобы встретиться с тобой.
Друг далекий, друг и брат,Где бы ни жил ты на свете,На одной со мной планете,Разве встрече ты не рад? —Нашей встрече долгожданной,Нам обещанной с тобойНашей общею судьбой?
Ты читаешь строки эти,Ты в глаза мои глядишь,Сонно закрываешь веки —
Остальное свет и тишь,Как в раю —навек,навеки.
ИЗ СБОРНИКА «ЗЛАТАЯ ЦЕПЬ»
(ПАРИЖ, 1975)
И днем и ночью кот ученый
Всё ходит по цепи кругом.
А. С. Пушкин
«Парапсихологическое ощущенье…»
Парапсихологическое ощущеньеРеальной нереальности. И вот,Предчувствуя стихотворенье,Ко мне слетает вдохновеньеИ ямбами мурлычит кот.Мой мудрый кот, мой кот ученый,Суть политических интригИ стихотворные законыМой мудрый кот вполне постигИ в парапсихику проник –Она не для его персоны.
Он потянулся, полусонный,Взмахнул хвостом, в окошко прыг!И побежал на Лукоморье.
«Королевская мантия…»
Королевская мантияИ корона рассыпались в прах.
Надоели мне анти-я,Анти-я, что живут в зеркалах,И в стихах моих, и грехах,Ну, конечно, и в добрых делахТех, что я по ошибке творю.
Лишь под утро, встречая зарю,Расцветающую за окном,Между полусознаньем и сном,Я не больше пяти минутНастоящая. А потом –Ничего не поделаешь тут –
День идет своим чередой,Превращая меня в другую,Иль, точнее, в многих другихАнти-я, мне почти враждебных,Анти-я, обманно волшебных,Лженесносных – как много их!
До него же они, до чего жеНа меня совсем не похожи!
«Тень пространства, времени тень…»
Тень пространства, времени тень,День сегодняшний, день вчерашний,Ну, конечно, и завтрашний день…
Я живу в поднебесьи, на башне,Неуютно и тесно живуНе во сне, а впрямь, наяву,Как во чреве кита Иона,Без комфорта и телефона,Так, как жили во время оно,А не в атомные года.Прилетает ко мне иногдаВедьма с Брокена для развлеченья,Чтоб со мною писать стихи,
От безудержного вдохновеньяПревращать их в лесные мхи,В мухоморы и лопухи,В отголоски райского пенья —Те, что в памяти прозвучатУ моих нерожденных внучат,Как надежда и как утешенье.
«Снег – серебряный порошок…»
Снег – серебряный порошок –Щедро сыпят добрые тучи,До чего же мне хорошо,Никогда не бывало лучше!..
Твердо помню — теперь девятьсотСемьдесят пятый год —Год всемирного заката, —До которого я когда-тоИ не думала, что доживу,
Только это совсем негоже.Чепуха. Ни на что не похоже.Но со мной — не во сне — наявуОчень странное что-то творится,Будто время идет для меняЧас от часу, день ото дняНе вперед, а назад,Будто я становлюсь моложе,А не старше, чем прежде была.
Я смотрю из окна на сад —Всё в саду на праздничный ладПо-весеннему веселится.Вот, слетев на обрубок ствола,Вдруг запела Синяя Птица,Круглоглазая, как сова, —Птица счастья из сказочной зоны:«Жизнь прошла. Безвозвратно прошла.Жизнь прошла, а молодость длится».И в ответ ей мой кот ученый,Мудрый кот лукоморный мой,Замурлыкал: – Постой, постой.Дай подумать… Эти словаТы когда-то давно написала,Но теперь лишь мне ясно сталоДо чего ты была права.
АНТИТЕЗА
Закладка:
АНТИТЕЗА
Довольно вздор нестиПро ту страну, куда Макар,Кипя, как самовар,Телят, а не котят,Гонял иль не гонял.Из щепетильности я жизень потерял.Но это до меня уже Рембо сказал.Рембо сказал,Я повторила —Чужое часто очень милоИ даже — до чего! — милее своего.
Так вот: под РождествоСлова — не знаю для чего —Бегут, как на вокзалК отходу поезда.
Им Вифлеемская звездаСквозь суть и мутьСтолетий и столетийУказывает верный путь,Ведущий прямо в никуда.
Звонок последний, третий…
Как много надо словНа этом свете,Предлогов, междометий,Недоговорок, строк и строфПред тем,Как, повздыхав дней семь,Спросить свою судьбу —Задать ей напрямик вопрос-табу:— А жил я, собственно, зачем? –Не удостоясь от судьбы ответа,Отнюдь с ней не вступать в борьбу,Но всё же, несмотря на это, —Пустить себя в трубу:С улыбкою на лбуУютно лечь в гробу,Став, наконец, и глух и нем,Исчезнуть насовсем —До перевоплощения,До следующего рожденияВ Египте? Индии? Иль Полинезии?Здесь у Поэзии,Рассчитывая на ее ко мне благоволениеОсмеливаюсь я просить прощенияЗа мной в нее вводимое нововведениеЗа мой
Постскриптум:
Вижу, разумЗашел за ум,Без подготовки, разом,С размаху, наобумРассыпался по фразамПо городским садам,Аэропланным базамИ ординаторам,Повсюду — тут и там, —Пока под утро августа второгоНе докатился вдруг до Пскова…Сомненье — мудрости основа.Поэтому-то я признать готоваМоих неточностей прилив-отливМоих ошибок океанский рифИ всякие там шуры-муры,Хотя в них не участвуют амуры.Особо подчеркнула я бСтроку, где о нововведеньи речь,СиречьТот шестистопный ямб,Который —Подумать страшно — без цезуры!Засим я — ненавидя споры —Согласна: правильно «жизнь», а не «жизень»,Не «насовсем», а «навсегда», —Но, извините, я капризен,Вернее, я капризна. Даже очень.Язык мой ангельски неточен,Акробатичен и порочен,Я сознаюсь в том без труда.Мне нравятся созвучья лиро-лирные,Барокко-рококо-ампирные,Не значащие ничего.Мне нравятся неправильности речи —Я ими щегольнуть не прочь –Они горят, как елочные свечи,Как обещания волшебной встречиВ рождественскую ночь.
Ах, Рождество… На этом «Ах…»И многоточииКончается мое стихотворение —В порыве яростного вдохновенияПарапсихического откровенияНаписанное ретро-авангардно,Гиппопотамно-леопардно,К тому ж гиперреалистично —И не за совесть, а за страх.
Не знаю, как кому,Что до меня – оно мне, лично,И по душе, и по умуИ льстит тщеславью моему –Какой полет! Какой размах!Но, знаю, авторы не вправеСебя превозносить и славить –Недопустимо! Неприлично!И можно многое еще в вину поставитьСтихотворенью моему:Длинноты. Надо бы короче иБез синтаксических истерик,Без «открывания Америк»,И гиперреализм здесь ни к чему.Да, я пишу не то — не так,Как, впрочем, и другие прочиеМне современные поэты.Они подспудно мной воспеты:То, что неясно и темно,Их славою освещено,Сияньем их озарено.Постскриптум лишь для разъясненияЧитателей недоуменья —А может быть, и возмущения —Его принять прошу я какЛюбви и уваженья знакКо всем, кто дышит в мире этом,И ко всему, что в нем растет.А главное — ко всем поэтам.
«Я благодарна небу и судьбе…»
Я благодарна небу и судьбеЗа то, что я так много лет живу на свете,С надеждой ожидая завтраИ не жалея о вчера.
За то, что нежный, снежный вечер жизниПринес с собой мне Лампу Аладдина,Ту лампу, что своим волшебным светомРассеивает мрак, тоску и скукуИ превращает будни в праздник,Очарование и торжество.
«Ненароком…»
Ренэ Герра
Ненароком,Скоком-бокомПо прямойИ по кривойВремя катится назадВ Петербург и в Летний сад.
Стало прошлое так близко,Тут оно – подать рукой –И проходят предо мнойДруг за другом, чередой,«Я» помянутые ниже:«Я – подросток», «Я – студистка»С бантом, в шубке меховой,«Я – невеста», «Я – жена»(Это, впрочем, уж в Париже)И печальна, и грустна,До прозрачности бледна,Молча в чёрное одета,Вот проходит «Я – вдоваЗнаменитого поэта»…
Только было ли всё это?Или это лишь слова?Лишь игра теней и света?
Хоть бесспорно жизнь прошла,Песня до конца допета,Я всё та же, что была,И во сне, и наявуС восхищением живу.
«Он мне полушутя писал из Ниццы…»
О том, что мы живем, о том, что мы умрем
О том, как грустно всё и как непоправимо.
Г. Адамович
Он мне полушутя писал из Ниццы:«Живу как в глупом сне. Неладное мне снитсяИ ясно, что — пора, мой друг, пора! —Тебя уже заждались там!А вот не хочется… А вам?»
Прозрачная, медлительная ночь.И снова мне не спится оттого,Что я не сделала ему добра,Что не сумела я помочьЕго томительному одиночеству.Мы были с ним близки и далекиТак – я всегда звала егоПо имени и отчеству,А он меня «мадам».
Ни разу не сказала я, о, нет!— Жорж, дорогой, единственный, любимыйЧтобы утешить вас, я все отдам……А за окном тоскует лунный светО том, как грустно всё и как непоправимо
«А если нет, а если да?..»
А если нет, а если да?И где, скажите, и когда –Сейчас, сегодня иль потом,В день Страшного Суда?
Луна таинственно блестит,Ночь дышит сном и колдовством,Лисица по полю бежитИ заметает лапок следНа аметистовом снегуСвоим сияющим хвостом:И тихо-тихо всё кругом,И лунный свет. И ни гу-гу…А вдруг пушистый лисий хвост –Он серебристо-черно-бур –Преобразится в легкий мостИ я по нем перебегуДомой, в Россию, в ПетербургИ там останусь навсегда.И что тогда?Нет или да?
«Лунный блик и горсточка пыли…»
Лунный блик и горсточка пыли,Иль точней – уголек в золе.Все мы пишем, чтоб нас не забыли,Чтоб оставить след на земле.
Но в конце двадцатого векаБыть поэтом почти что грешноИ, пожалуй, даже смешно –Этот склад авангардных затей,Эти помехи новых путейС белой палкой, как нищий-кале!«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…»Так теперь не напишет никто.Современники, братья-поэты, –Сколько ни было б нас, хоть сто, –Все ж мы канем в медлительность ЛетыНа земле не оставив следа.
«Я поэт и вдова поэта…»
Я поэт и вдова поэта.Это очень важно. За этоМне, наверно, простятся грехиИ за то, что пишу я стихи,Те, что сводят людей с ума,Как с ума я схожу сама,
Я — поэт и вдова поэта –Беззаконнейшая комета,У которой в поющей кровиМало шариков красных, но много любви,А свободы хоть отбавляй
Мой читатель, мой почитатель,Друг неверный, прощай, прощай!Да, прощай, а не до свиданья.Что мне слава и что почитанья,Что мне Англия или Китай?
Я слагаю в стихи словаТак, что кругом идет голова,Как волчок,И, кружась меж рифмованных строк,Поднимаясь все выше и выше,Вот пробив головой потолок,Разбросав черепицы крыши,Превращаюсь я вдруг в сиянье,В крылья ласточки, в Древо познаньяМирового добра и зла,В длинноухую тень осла.
«Я с юности всегда умела…»
Закладка:
«Лунный блик и горсточка пыли…»
Лунный блик и горсточка пыли,Иль точней – уголек в золе.Все мы пишем, чтоб нас не забыли,Чтоб оставить след на земле.
Но в конце двадцатого векаБыть поэтом почти что грешноИ, пожалуй, даже смешно –Этот склад авангардных затей,Эти помехи новых путейС белой палкой, как нищий-кале!«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…»Так теперь не напишет никто.Современники, братья-поэты, –Сколько ни было б нас, хоть сто, –Все ж мы канем в медлительность ЛетыНа земле не оставив следа.
«Я поэт и вдова поэта…»
Я поэт и вдова поэта.Это очень важно. За этоМне, наверно, простятся грехиИ за то, что пишу я стихи,Те, что сводят людей с ума,Как с ума я схожу сама,
Я — поэт и вдова поэта –Беззаконнейшая комета,У которой в поющей кровиМало шариков красных, но много любви,А свободы хоть отбавляй
Мой читатель, мой почитатель,Друг неверный, прощай, прощай!Да, прощай, а не до свиданья.Что мне слава и что почитанья,Что мне Англия или Китай?
Я слагаю в стихи словаТак, что кругом идет голова,Как волчок,И, кружась меж рифмованных строк,Поднимаясь все выше и выше,Вот пробив головой потолок,Разбросав черепицы крыши,Превращаюсь я вдруг в сиянье,В крылья ласточки, в Древо познаньяМирового добра и зла,В длинноухую тень осла.
«Я с юности всегда умела…»
Я во сне и наяву
С наслаждением живу.
И.О.
Я с юности всегда умелаВ улыбку и веселье превращатьОтчаяньеИ в праздники —Безрадостные будни.И всей вокруг меня —И даже мне самой —Казалось, невозможно бытьСчастливее меня.И долго на земле я так жила,Добра не делая, не помня зла,Гордясь собою и своим уменьемВо сне и наявуЖить с наслажденьем.И вот теперь,Оглядываясь, как с горы,На прошлое мое,Я вижу ясно,Что нет в нем дня,Нет даже часа,Который бы хотелаЯ заново, вторично пережить,И, значит, я всегда была несчастна.Ни в книгах, ни в людских сердцахСледа я не оставлю по себе.И, значит, жизнь я прожила напрасноИ лучше бы мне вовсе не родиться.Да, это так, и это очень больно.И все-таки наперекор всему —Сама не понимая почему —Я продолжаю улыбатьсяИ в праздник будни превращать.
«Как это летний вечер тих…»
Как это летний вечер тих,Как этот летний вечер тих,Как нежно стелится и вьетсяТень будущего здесь, у ног моих.Луна плывет по легким облакам,В ее магическом сияньи,Где будущее стало прошлым,А прошлое воркует голубком,Жасминовым кустом цветут, благоухаяМои надежды и мечты —Те, что меня так горько обманули,Но обернулись все-таки победой,Восточной засияв звездойНад неудавшейся моей судьбой.
– Но погоди, постой, постой!А как же я, а как же ты,Теперь, когда мы встретились с тобойНе в прошлом-будущемА в настоящем?Не там когда-нибудьИ не когда-то там,А здесь — сегодня и сейчас?
О, неужели и для насЕще не кончена играИ будут завтра и вчера —Дни лучезарныеИ ночи до утраНа самом деле?..
«В рассветный час метаморфоз…»
В рассветный час метаморфозШиповник, что здесь ночью рос,Орлицей в тучи улетел,И лепестки ширазских роз —Душистой прелести предел —Как рифмы, падают попарноНа волны озера Локарно,Вернее, на Лаго Маджоре,Вдруг превратившееся в море.
А я — не знаю я иль ты? —С междупланетной высоты,Волнуясь, мучась и любя,Твоими жадными глазамиГляжу, прищурясь, на себя,Как на портрет в зеркальной раме.
«Я в руку камушек беру…»
Я в руку камушек беруИ согреваю его своим дыханьем,И вот он исчезает, он превращается в змею,Свисающую с гибкой ветки ивы,В благоуханное дыханье сонных роз,В прозрачное очарованьеИюльской лунной ночи иШирококрылым вдохновеньемПерелетает океан,Чтоб звёздной музыкой наполнить слухМне незнакомого поэта.А я испуганно гляжуНа узкую свою ладоньИ начинаюВзволнованно, как в полусне,Ритмично повторять слова,Слова, что прозвучатВ ещё никем не созданных стихах,ПреображаяДо дыр и вдрызг изношенную темуО жизни,смертии любви.
«Луна качается на облаках…»
Луна качается на облаках,То умирая, то воскресая.Нет, я в жизни совсем другая,Чем в стихах.Так, скажите, с какой же статиСтану вам я, мой друг читатель,Под обманчивою лунойНазначать свидание с собой?
«Нежданно, хоть, пожалуй, зря…»
Нежданно, хоть, пожалуй, зря,В ночь на восьмое октябряОткрылся мне и стал понятенТот хрупкий параллельный мир,Где вздохи муз, и всплески лир,И много звездных пятен,Где все пути ведут к добру,Где жизнь похожа на игру,На зеркало в хрустальной раме,Где нет ни дерева, ни пня,Три тигры смотрят на меняПочтительно, зелеными глазами.
«Но была ли на самом деле…»
Но была ли на самом делеЭта встреча в Летнем садуВ понедельник, на Вербной неделе,В девятьсот двадцать первом году?
Я пришла не в четверть второго,Как условлено было, а в пять.Он с улыбкой сказал: – ГумилёваВы бы вряд ли заставили ждать.
Я смутилась. Он поднял высоко,Чуть прищурившись, левую бровь.И ни жалобы, ни упрёка.Я подумала: это любовь.
Я сказала: – Я страшно жалею,Но я раньше прийти не могла.Мне почудилось вдруг – на аллеюМуза с цоколя плавно сошла.
И бела, холодна и прекрасна,Величаво прошла мимо нас,И всё стало до странности ясноВ этот незабываемый час.
Мы о будущем не говорили,Мы зашли в Казанский соборИ потом в эстетическом стилеМы болтали забавный вздор.
А весна расцветала и пела,И теряли значенья слова,И так трогательно зеленелаМеж торцов на Невском трава.
«Дни лучезарней и короче…»
Дни лучезарней и короче,Полны тревогой звездной ночи,И снова наступает осеньЗолототканным торжеством.О, до чего же мир несносенВ однообразии своем!Однообразье красоты,Однообразье безобразья,Однообразные чертыВсех этих «я» и этих «ты»,Однообразие веселья,Однообразие тоски,Круговращенье карусели,Взлет и падение качелей,Часы, минуты, дни, неделиГорят, как ночью мотыльки,На белом пламени тоски,На черном пламени похмельяВоспоминаний.
«В чужой стране…»
Я во сне и наяву
С наслаждением живу.
И.О.
Закладка:
«В чужой стране…»
Я во сне и наяву
С наслаждением живу.
И.О.
В чужой стране,В чужой семье,В чужом автомобиле…При чем тут я?
Ну да, конечно, было, былиИ у меняМоя страна,Мой дом,Моя семьяИ собственный мой черный пудель Крак.Всё это так.Зато потом,Когда февральский грянул гром –РазгромИ крах,И беженское горе, иМоря – нет – океаны слез…И роковой вопрос:Зачем мы не остались дома?Давно наскучивший рассказО нас,Раздавленных колесами истории.Не стоит вспоминать о том,Что было. Было, да прошлоИ лопухом забвенья поросло…… Хрустальный воздух Пиренеи.Всё безрассудней, всё нежнейВздыхает сердце.На высоте трехтысячеметровой –Где снег небесно-голубой —Жизнь кажется волшебно новой,Как в девятнадцать летНа берегах Невы.
Орел бесшумно со скалыВзметнулся ввысьИ полетелК Престолу Божьему,Должно быть.
— Мгновение, остановись!Остановись и покатисьНазад:В Россию,В юность,В Петроград!Крик сердца,До чего банальный крик,Лишенный волшебстваИ магии
Ведь знаю я,Что этот мигНе остановитсяИ не покатится назад,
И не вернутся мнеМоя страна,Моя семья,Мой дом,Мой черный пудель Крак.
Я не многострадальный Иов,Который после всех утратСтал снова славен и богат –Славнее и богаче во сто крат.Не будет у меня, как у него,Ни сыновей, ни дочерей,Ни сказочных дворцов,Ни рощ оливковых,Ни аравийских скакунов,Верблюдов, коз, овечьих стад,Ни шелковых ковров,Ни слуг покорных,Ни драгоценностей библейских…
Не будет ровно ничегоИ никого.Не будет даже канарейки,Герани на окне,Зеленой лейки —То, что доступно каждой швейке,Но недоступно мне.
И все-таки наперекор всему –Сама не понимая почему, –Наперекор безжалостной судьбеИ одиночеству,По-прежнему во сне и наявуЯ с наслаждением живу.
«Ожиданье Страшного Суда?..»
Ожиданье Страшного Суда?Страшный суд происходит всегда –Завтра, сегодня, вчера,С вечера и до утра.
Дальше нечего ждать –Ни ангелов, ни чертей,Ни райских, ни адских затейДальше нет ничего.Дальше лишь торжество,Дальше лишь благодатьВечности и бессмертия.
Всё же поверьте,Ангелы и черти,Встретить хотела бы я васХоть мимоходом, случайно, на час,Хоть на минутку крылато-хвостатую.
«Да, бесспорно, жизни начало…»
Да, бесспорно, жизни началоМного счастья мне обещалоВ Петербурге над синей Невой –То, о чем я с детства мечтала,Подарила судьба мне тогда,Подарила щедро, сполна,Не скупясь, не торгуясь: — На!Ты на это имеешь право. —Всё мне было удача, забава,И звездой путеводной — судьба,Мимолетно коснулась славаМоего полудетского лба…
«Сияли фонари. Текла спокойно Сена…»
Что связывает нас, всех нас?
Взаимное непониманье.
Георгий Иванов
Сияли фонари. Текла спокойно Сена.Я не предчувствовала зла.И вдруг…Нет, это не любовная измена,Не африканской ревности недуг.Нет, это проще и больней во много раз.Я плачу. Слезы катятся из глаз:– Прощай – прощайте, мой последний.Сомкнулся навсегда порочный кругОбиды, одиночества и тьмы,И больше «я» и «вы» не составляем «мы».
Взаимное непониманье,Смущенное пожатье рук.Прощенье это иль прощанье?Не всё ль равно, ведь навсегда.Без обещанья: – До свиданья.
Что делать мне теперь? Идти куда?О если б зло предчувствовать заранее.
Сократ когда-то говорил(Сократ? А может быть, Эсхил?):«Друзья мои, нет на земле друзей».И с этим надо помириться.
«Неволя ты, невольница…»
Неволя ты, невольница,Разлука ты, разлучница,Чужая сторона!Так еженощно мучитьсяУ лунного окна.
Царапается, колетсяБесовская бессонница,Бесовская тоска.Хоть на луну завой,Хоть закричи совой,Взлети до потолка!
Но нет, постой, постой,Постой и помолчи —«В муку всё перемелется»(Не мука, а мука,Та, что нужна для хлеба) –Ты видишь там, в ночи,В апофеозе неба,Скрестились, как мечи,Победные лучи.
За лунною оконницей,За городской околицейНесутся тучи конницейВ июньском небе вскачь,В победоносном шелесте,В победоносной прелестиВсех будущих удач.Играй зарю, трубач!
«Волшебная, воздушная весна…»
Волшебная, воздушная весна.На глади золотисто-голубойЛуна,Как лотос на воде.Звезда поет, звезда летит к земле…
Не всё ли мне равно, весна или зима?О, Господи, что делать мне с собой,Чтоб не сойти с ума?
Совсем не то. Не то, не тоИ не о том.Тревожно спит усталый домКряхтящим, стариковским сном.На вешалке висит пальто.Не помню где,Не помню ктоСравнил висящее на вешалке пальтоС повешенным.Но надо быть слегка помешаннымДля этакого вот сравненья.
Ах, вспомнила. Ведь это я самаВ моем стихотворенииС названьем «Ночь в вагоне».В нем всё качанье и движенье,В нем о кукушке и вороне,О фантастической погонеЗа призрачным оленем,В нем волны вдохновения с волнением,С тоской железнодорожнойСмешаны.В нем о веронской пересадкеИ о моей потерянной перчатке –Ее искать придется мнеВо тьме кромешной и огнеВ аду,Как предсказал мне критик и поэт.Но нет,Не ада я, а рая жду:Я твердо верю, что в раюЯ родину найду свою,Что там, в раю, я буду дома.
Я на земле всегда была изгнанницей,Бездомной босоножкой-странницей,Ходившей – весело – по мукам.
«“Островом может стать каждый!”…»
Островом может стать каждый.
Имп. Елизавета Австрийская
«Островом стать может каждый!»Это сказала однаждыВ час огорченья и гнева —Странствований королева —Елизавета Австрийская.«Островом стать может каждый…»Островом? Что это значит?Сердце вздыхает и плачет,Слезы по ветру летятИ улетают назадБрызгами волн океанскихНа океанское дно.Знать никому не надоТо, что судьбой суждено.… Нож. И смертельная рана…
Стройность прекрасного тела,Нежная прелесть лица…Плана она не имела,Счастья найти не умелаВ долгих скитаньях своих,Вечно томимая жаждойДальних, чужих горизонтов,Очень боялась конца.И умерла, не поняв, не заметив,Что умирает.
Может ли каждыйОстровом стать?Вряд ли мне это удастся узнать –Вряд ли я островом стану.
«За прозрачной сквозной занавеской окна…»
И опять в романтическом Летнем саду
Закладка:
«За прозрачной сквозной занавеской окна…»
И опять в романтическом Летнем саду
В голубой белизне петербургского мая
По пустынным аллеям неслышно пройду
Драгоценные плечи твои обнимая.
Георгий Иванов
За прозрачной сквозной занавеской окна…Голубиной дорогой летитГолубая луна.Бьет двенадцать. Кругом всё безрадостно!Я не сплю. Мне совсем не до сна.Завтра утром… Но как далеко до утра!Разве было вчера или позавчера,Будни, праздники, всякие там вечера,Дни и полдниС той самой поры,Как, не кончив игры,Словно камень с горы,Словно камень, упавший в колодец забвенья.
Я не помню, не помню и помнить не надо,И деревья чужого, французского садаСеребристой листвой в забытьи упоеньяЛегким отзвуком ангельски-райского пеньяШироко шелестят под луной…
– Ты вернулся. Ты снова со мной,Мы выходим из спящего домаИ по набережной над Невой…Белой ночью, волшебной веснойВ тихий-тихий, таинственный час…
Как мне всё здесь до боли знакомо!..Ты со мною – веселый, живой,Взлет бровей, очерченный четкоНад мерцаньем насмешливых глаз.
Летний сад. Кружевная решетка…Навсегда, неразлучно вдвоемМы с тобою, обнявшись, идемПо аллее Летнего сада.
– Ты вернулся. Я страшно рада!Я не помню ни горя, ни зла,Я счастливой такой, как сейчас,Никогда еще не была.Всё как будто бы в первый раз.Видишь, в небе звезда упалаИ за нею другая опять.Ничего я не пожелала —Больше нечего нам желать.
Ты не веришь? Поверь мне, поверь,Навсегда всё прекрасно теперь!..Видишь, видишь, луна участливоРаспахнула нам вечности дверь,Стелет ковриком Млечный путь.
Но с тобой мне и вечности мало!..Ах, я счастлива, счастлива, счастлива!Я устала, устала, устала!
Спать!Скорее, скорее уснуть!Так уснуть, чтоб уже не проснуться…
«Еще один окончен день…»
Еще один окончен день,Ненужный и неповторимый.Таинственно, как в сказках Гримма,Прозрачная ложится теньНа дольней жизни дребедень:На книги, на постель, на двери,На бархатные лапки кошки,На огорченья и потери,На бледность вдовьего лица,На боль, которой нет конца.
В незанавешенном окошке,Скользя по тучам, как ладья,Располагая рот к зевоте,Луна поет на светлой ноте:– А вот и вечер. Вот и я,Вот будет ночь и вы уснете!..
«У зеркального пруда…»
«Звезды, звезды,
Откуда такая тоска?»
А. Блок
У зеркального прудаБелая томится лилия.Кто занес ее сюда,В мировое одиночество?
Адрес, возраст, имя, отчество и фамилия…
Одиночество мое,Одиночество твоеНаше, ваше, их одиночество.Вечер благостен и тих,В небе празднично-прозрачномПервая зажглась звезда,А за ней вторая, третья,Сотни, миллиарды звезд.
Звезды — древнее пророчество,Музыка астрологическаяИ тоска,тоска магическая —«Звезды, звезды, откуда такая тоска?»Кто услышит, кто опишетОдиночество звезды,Одиночество мое,одиночество твое,Наше, ваше, иходиночество?..
«Лепестками вечности…»
Лепестками вечностиВьются мотыльки,Холодком беспечностиТянет от реки.
Квакают лягушки наТопком берегу.Вспоминаю Пушкина.Вспомнить не могу,Что, зачем и почему,С целию какойВ роковой его судьбе.Ты о нем с тоскойБредил, умирая.Неужели ни ему,Ни ему и ни тебе,Не увидеть рая?
«Уже не в Йере, а в Ганьи…»
Уже не в Йере, а в ГаньиХолодной, западной веснойВ круговращеньи чепухиНе розы, пальмы, соловьи,А клены, жабы, лопухи –Свидетели тоски дневной,Участники ночной тоски.Но одиночества тиски…С какою пыткою, с какойСравниться может одиночество?
Сбылось извечное пророчество,Зловещая насмешка рока, до срока,Несправедливо и жестоко.Ведь жизни светлое началоМне столько счастья обещало,А я теперь одна стоюНа скользком, гибельном краюобрыва.
Нет в мире дружеской руки,Которая бы удержалаВ час огнедышащей тоскиМеня от гибели — паденья.Томленье, головокружениеНад страшной бездною.И вот
Паденье это иль полет?..В сумасводящем вдохновенииИзнемогая, я пою —Так, как поет пред смертью лебедь, –Отчаянье, тоску мою.
И ангел смерти в звездном небеСмущенно слушает меня.
ИЗ СБОРНИКА «ПОРТРЕТ В РИФМОВАННОЙ РАМЕ»
(ПАРИЖ, 1976)
Основной массив стихотворений данного сборника был взят из сборника «Контрапункт», поэтому такие стихотворения не воспроизводятся повторно.
«Я не только в стихах живу…»
Я не только в стихах живу,Я живу и впрямь, наявуИ меня нетрудно увидетьРазглядеть, по статьям разобрать,Чтобы после другим рассказатьОбо мне какой я былаВ те года, что я здесь жилаВместе с вамиНа этой земле.Но, конечно, как все очевидцыНе запомните вы ничего.
Вот я шлю вам привет из НиццыИ подарок на Рождество —Мой портрет в рифмованной раме —Сохраните на счастье его.
«И вот слова…»
И вот слова —Волнуясь и стыдясь —Ложатся будто в первый разНа белый лист бумаги,ОбразуяВолшебные узоры.
Слова соединяются влюбленно,Как некогда в РаюАдам и ЕваВ блаженной, первозданной чистоте.И музыка созвездий —Таинственно и чудно —Слова лишает будничного смыслаИ превращает ихВ стихи.
«Я всегда была такой…»
Я всегда была такой:Ни с другими, ни с судьбой —Временами очень злой—Не вступала в пререкания —Это ведь напрасный труд.
А в саду прозрачный прудИ живет в нем золотая рыбкаТа, что исполняет все желания.
Да, я вижу — рыбка тут,Вот ее волшебный следВ глубине жемчужно-зыбкойЛунною блеснул улыбкой.
Наклоняясь над водой,С чувством радостной беспечности,Я прошу у рыбки золотой:— Рыбочка, дружочек мой,
Дай дожить мне до ста летИ прибавь еще кусочек вечности!
«Нет, я не нахожу свои стихи прекрасными…»
Нет, я не нахожу свои стихиПрекрасными.Как далеки они от техСтихов грядущих летГорящих звездами в моем воображении.
Я не воздвигла памятник себеИ даже эмигрантской, нищей славойУвенчала я не была…
Я лишь беспомощно бросаю зернаНа тернии сегодняшнего дня,Я только сею,Жать придут другиеТе злаки, что произрастут из зеренПосеянных моей рукой.
И значит все-такиЖила я не напрасно —Здесь на земле —Стараясь в звезды превратитьСтихи.
«Пустыня. Двугорбый верблюд…»
Закладка:
«Пустыня. Двугорбый верблюд…»
Пустыня. Двугорбый верблюд.И мы на верблюде вдвоем.И сфинкс в песчаной далиИ голос твой шопотком:– Пойми, я тебя люблю,Мы счастливы быть моглиТогда, и теперь и потом.Но ты виновата кругом,Но ты виновата во всем!..– О чем ты толкуешь тут?Я не виновата ни в чем —Во всем виноват верблюд.Отдать верблюда под суд!
«Открытка — море и скала…»
Открытка — море и скалаИ на скале три пеликана.И я подумала:Бодлер не прав,Поэт не альбатрос, а пеликан —Ведь отрывает он от сердца своегоКуски, сочащиеся, кровью,Звенящие живою больюИ превращает их в стихи,Кормя свои стихи собою,Как кормит пеликан своих птенцовСвоею плотью.
Мне это ясно стало,Так ясно, что себя я вдруг —На мимолетное мгновенье —Увидела зобастым пеликаном,С широковейными крыламиСредь моря, на скале.
Со мною рядомУвидела я тоже пеликаномВас, Игорь Чиннов, Вас недавноПриславшего открытку эту мне.
И тут же рядом, на скале —Совсем как на открытке —Сидел и третий пеликанТочь-в-точь такой же, как мы с вами
Но не поэт, а птица пеликан.
«Об Офелии, о фее…»
Об Офелии, о фееЛира-Лир, о ЛорелееИ еще о той кометеХвост раскинувшей по небу.И еще об этом лете,Что уходит на потребуКатастрофы бытия…
Я… Но что такое я?..До чего мудреный ребус!Мне не разгадать егоДаже в ночь под Рождество.
Но уже готов ответГлубочайшего прозренья,Соломонова решенья —В этом и сомненья нет:«Я — строка стихотвореньяПосвященного судьбой —С уваженьем — мне самой».
Вот я что! А я не знала,Даже не предполагалаИ теперь горжусь собой!..
«Птица самолет. Светлая истома…»
Птица самолет. Светлая истома,Сдвиг во времени-пространстве.Хоть гораздо лучше мне жилось бы дома«Муза дальних странствий»Ты и мне знакома.
Беззакатный день. Вечер длинный-длинныйИ пропеллера голос лебединый.Звук звенит за звуком и за словом слово,Как в стихотвореньях ГумилеваИз «Чужого Неба»…
СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ
«Нет, я не буду знаменита…»
Нет, я не буду знаменита.Меня не увенчает слава.Я — как на сан архимандритаНа это не имею права.Ни Гумилев, ни злая прессаНе назовут меня талантом.Я — маленькая поэтессаС огромным бантом.
«Вьется вихрем вдохновенье…»
Николаю Гумилеву
Вьется вихрем вдохновеньеПо груди моей и по рукам,По лицу, по волосам,По цветущим рифмами строкам.Я исчезла. Я — стихотворенье,Посвященное Вам.
«А ко мне в полуночном сне…»
А ко мне в полуночном снеПрилетала рыжая сестра,И со мной пробыла до утра,И в подарок оставила мнеУголек своего костра,Чтобы помнила я о сестре,Чтобы косы стали моиКрасны, как медь,Чтобы мне, как и ей, сгоретьНа костре.
«В городе не знаешь даже, что зима…»
В городе не знаешь даже, что зима,В городе большие, мрачные дома,И живут в домах расчетливые люди,Вечно беспокоясь: что-то завтра будет?
А в лесу морозно, солнечно и тихо,Выйдет на прогулку круглая ежиха,На снегу блестящем колыхнется тень,Из еловой чащи выглянет олень,Вьется грациозно рыжая лисицаИ поводит носом — чем бы поживиться?
Звери ищут корма, на небо глядятНа морозно-райский, розовый закат,И в глазах их мысли ясные простые,И совсем небесные, и совсем земные.
«Любовь. Как изучать ее законы?..»
Любовь. Как изучать ее законы?О чудо из чудес — счастливей брак!Бывают изумительные жены —Бывают и бывали — это так.Да, это непреложный факт.
Вот Пенелопа или Андромаха,Покорные и мужу, и судьбе…Но я скажу без гордости и страха,Без преувеличенья о себе:
Я строю замки на песке сыпучем,Слова любви пишу я на воде,Но если даже улетишь ты к тучам,И там – ни на луне, ни на звезде –Ни в мире том, что называют лучшим, –Такой жены ты не найдешь нигде.
«Летят на юг соловьи…»
Летят на юг соловьиДорогой певучей и дальней.Улыбаются губы твои,Но сердце мое печально.
Откуда печаль моя,Хотя бы лишь на мгновенье?Ведь мне улыбка твоя —Как соловьиное пенье.
«Луна. Новогодняя ночь…»
Луна. Новогодняя ночь.Ворона сидит на окне.– Ворона, прошу вас убраться прочьИ не возвращаться ко мне!– Ворона зловещее каркнула «Кра!»И, стукнув клювом в окно,В сиянии лунном исчезла, ноТеперь не уснуть до утра.
А время идет.И вот настаетТысяча девятьсотДвадцать первый год.– Не жди от него добра!..
«Я знаю…»
Я знаю,Что в море плавают большие рыбы,Спокойно плавниками шевеля,И в девственных лесах бредут стадамиСтолетние слоны на водопой,И пестрые летают попугаи,Гортанным криком воздух наполняя.И где-то там, на севере, медведиГлядят на белое сиянье ночи,И глупые моржи заводят пляски,А в городах спешат, толкаясь, люди,И трудятся, и проклинают труд —У всякого своя любовь и злоба,И собственная горькая судьба.И в небе над усталою землеюОгромные стоят в молчаньи звездыИ обещают каждому, кто хочет,Спокойствие и исполненье снов.
БАЛЛАДА О ПЛОЩАДИ ВИЛЛЕТ
Ложатся добрые в кровать,Жену целуя перед сном.А злые станут ревноватьПод занавешенным окном.А злые станут воровать –Не может злой не делать зла.А злые станут убивать –Прохожего из-за угла.И, окровавленный, полой,Нож осторожно вытрет злой.
А в спальню доброго – лунаГлядит, бледна и зелена.И злые сняться сны ему –Про гильотину и тюрьму.Он просыпается, крича,Отталкивая палача.
А злой сидит в кафе ночномЗа рюмкой терпкого вина.И засыпает добрым сномХотя ему и не до сна.Во сне ему двенадцать лет,Он в школу весело бежитИ там, на площади ВиллетНикто убитый не лежит.
«Вечность? Но вечности нет…»
Вечность? Но вечности нет.Счастье? Но счастья не будет.Мы прожили столько лет,А жизнь нашу всякий осудит.
Осудит сейчас и потом,Когда нас не будет на свете.За сложное в самом простом,За музыку в каждом предмете,За верность везде и всегдаИ даже за детскость нрава.
– Судите же нас, господа.Судить вы имеете право.
«Прозрачный, светлый день…»
Закладка:
«Прозрачный, светлый день…»
Прозрачный, светлый день,Каких весной не мало,И на столе сиреньИ от сирени тень.Но хочет Гумилёв,Чтобы без лишних словЯ б ямбом написалаОб этой вот сирениНе более трех строфСтихотворенье.
«Фотография, книжная полка…»
Фотография, книжная полкаИ болезни моей протокол,Одеяло, сбитое с толка,Улеглось на холодный пол,Но в пуховой подушке иголка,И в груди отдается укол……Тень охотника проскользнулаЗа косматою тенью льва,Ледяная звезда блеснулаСквозь оконные кружева…Я спросила у книжной полки: —Как зовут звезду?.. — Орион.…Тени пальцев тенью иголкиВышивают счастливый сон…
ВО ВРЕМЯ ОБЕДНИ
Завтра праздник первопрестольный.Мысли мечутся. Сердцу больно.Тяжело и трудно дышать.До чего я собой недовольна –Хоть бы сброситься вниз с колокольни,Чтобы только другою стать!
Ясно вижу свои недостатки —Я челнок без руля и весла,Я с собою играю в прятки,Оттого-то я так веселаИ так много делаю зла.Я хотела бы, если могла,Убежать от себя без оглядки!
Лучезарно сияет дорога,Уводящая в рай голубой.Попрошу-ка у Господа Бога,Чтоб Он сделал меня другойИ чтоб я не встречалась с собойТой веселой и злойНикогда.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге