Сны

Сон 1

Проснувшись утром в сумерках закрытых штор, я не обнаружил бутылки пива на столе. Перед погружением в полупьяную дрёму, она там была. Других людей в квартире нет, после развода, предпочитаю пить в одиночестве.

Эти выходные все проводить, под алкоголем, я не планирую, только субботу. А завтра прогуляюсь по набережной, полюбуюсь на речку, может в кафешку схожу, июнь всё же, надо витамином D запасаться.

Благо затарился и на субботу с запасом, а значит под столом меня ждет пара бутылок водки, и несколько баклажек пива.

Немного повалявшись на не расправленной кровати, поднялся и двинулся к столу. Сказать что я удивился, ничего не сказать. Ни под столом и негде вокруг алкоголя не было. Голова начинала побаливать. Сама же квартира представляла из себя, помойку. Единственное что от помойки её отличало отсутствие тошнотворного запаха, пахло чем то кислым.

- Что за херня, – произнес я не ожидая ответа. Ладно, придется пройтись в магазин, в голове неприятно и резко кольнуло. Накинул сланцы и двинулся в ближайший пункт за живительной влагой. В нашей хрущёвке лифта нет, потому я на все выходные и запасаюсь, чтоб походом с пятого этажа и обратно, настроение не портить. После того как покуражились в нашем подъезде некие имбецилы и выбили все окна в подъезде, местный жэк, не мудрствуя заколотил их фанерой. И наш подъезд уж пару лет добивается, повторного остекления, но пока без успеха.

Спускаясь по лестнице, встретил Зинаиду Михайловну старосту подъезда почему то одетую в теплую куртку, на моё приветствие, пенсионерку передернуло и сделав брезгливое лицо, она демонстративно отвернулась. Вроде всегда такая вежливая интеллигентная старушка, что на бабку нашло. Продвигаясь дальше в направлении на выход, добравшись до второго этажа встретился мне Сенька, местный пьянчужка с соседнего подъезда, неопределенного возраста, одетый в своё извечное пальтишко в котором он прибывал и в сорока градусную жару и в тридцати градусный мороз.

-Привет Витек, а я к тебе,– лицо пьянчужки выражало радость.

-Ко мне? Ты нечего не попутал, какой я тебе Витек, – меня эта фамильярность очень разозлила.

-Прошу прощения Виктор Игнатьевич. – С ещё еще более довольной рожей произнес он, – я в исполнение вашего поручения немного задержался, на вашей карте денег не оказалось, пришлось посуетиться, но я достал.- Одновременно с этими словами он достал из запазухи литровую пластиковую бутылку заполненную на половину прозрачной жидкостью.

И тут я вскипел и кинулся на Сеньку, – где взял мою банковскую карту, какого распоряжения, какой я тебе Витек, – зажал я его в угол.

Рожа алкаша изобразила удивление, всё также прикрывая руками голову, он начал причитать, – Ну как же Витюня, ты ж мне сам её дал, сказал чтоб каждое утро к тебе с парой бутылок приходил и закусью. Я сегодня задержался, ты прости меня. На карточке деньги кончились, но я же нашёл.– и вновь продемонстрировал пластиковую бутылку.

-Карточку сюда живо,- рявкнул я.

Он дрожащими руками полез в карман штанов, и протянул её мне. Выхватив пластик, я ринулся вон из подъезда, оставляя Сеньку стоять в углу.

На улице моросил дождь, а по всему двору была разбросана желтая листва. Я стоял пораженный этим, и единственная мысль промелькнувшая в мой голове: «в понедельник на работу мне не надо».

А сзади раздался, голос Сени,– Витюнь, пойдем опохмелимся.

Сон 2

Сон 2

Вид прекрасной девушки, с мягкими чертами лица, в деловом костюме и на высоком каблуке, что вышла в лифтовой холл, почти вскружил мне голову. Лишь напоминание себе, что эта миловидная девица, послужила причиной многих перестановок и сломанных карьер в нашем славном предприятии, и за спиной имеющую прозвище «паскуда», произвело отрезвляющее действие.

Сегодня её жертвой должен был стать и наш отдел. Глава службы, старый пройдоха, сумел организовать себе служебную командировку. Завхоз, срочно заболел, и я стажер на испытательном сроке, оказался единственным, кто не нашёл неотложных дел, и должен был представлять наш отдел. У меня по прежнему, остался открытый вопрос, какая командировка может быть у главы службы клининга. Но на суть происходящего сегодня, это никак не влияло. Вместо работы на поломоечной машине, оператором которой меня и брали на стажировку, я предстал в роли мне неведомой и мало понятной.

«Что мне терять в свои восемнадцать, я итак к жизни без амбиций»,— подумал я, и сделав максимально дружелюбную улыбку отправился навстречу неизбежному.

— Приветствую на нашем скромном цокольном этаже, меня зовут Максим,— максимально дружелюбно произнес я подойдя.

Миловидная девушка обдала холодным взглядом, разглядывая мой застиранный бледно-зелёного цвета комбинезон.

— А по приличнее одеться сложно было Максим, — произнесла красотка.

— Позвольте уточнить как к вам обращаться, — стараясь быть при этом максимально дружелюбным я улыбнулся.

— Для вас Ольга Николаевна.

— Рад знакомству с вами. Ольга я предоставлен сегодня вам.... .

— Для вас Максим, Ольга Николаевна!

— Ну что ж Ольга Николаевна, сегодня я представлен вам, буду показывать наши помещения, оборудование и что вы там ещё захотите осмотреть.

— Предоставьте отчет по расходу материальных средств. — перебирая что-то в папке, неглядя в мою сторону, заявила О. Н. .

Подумав решил что это про тетрадку на складе, в которую записывают средства для уборки что нам выдают, и направился туда, жестом приглашая следовать за мной.

Цокольный этаж напоминал лабиринт, а их у нас было два и ещё целая подземная парковка, на которую получить пропуск не представлялось возможным, нам простым смертным.

Ведя О.Н. по лабиринту этажа, попутно соображал, тот ли это этаж. По какой то неведомой причине, все служебные помещения отдела клинига помещались на разных этажах, но лабиринт цокольных этажей был идентичен, и помещения нашей службы тоже совпадали. Пройдя запутанным путем, я всё же понял, что с этажом я ошибся. Сделав вид что примерно так и задумывалось, предложил провести осмотр оборудования, по наличию и ведущемуся ремонту. Глаза О.Н. вспыхнули и она произнесла,— Существует установленный порядок, в начале материальная ответственность, потом остальное.

— Так всё равно потом возвращаться, что два раза ходить.

— Существует установленный порядок, — с холодком в голосе произнесла О.Н.

— Порядок так порядок, — согласился я. И направился к лестничному пролету, к нему и ближе, и от него и склад недалеко.

***

Сухой обдирающий кашель вновь меня разбудил, не сразу поняв где нахожусь. Огляделся и сумраке комнаты увидел седящую рядом старшую дочь, которая поднесла мне попить и помогла присесть.

Сделал глоток, кивнул в благодарность, а она принялась попровлять подушку и помогла снова лечь. И чего мне приснилась эта Ольга, как давно это было. Лучше б мне приснилась моя Самира, ведь я с ней на той работе и познакомился. Юная, изящная, с приятным голосом, скромница, мне понадобилось два года тогда, чтоб прозреть и понять вот девушка, что мне нужна. Моя любимая Самира, как давно ты покинула этот мир. Подарив мне двух прекрасных дочерей и сына. Как ты в меня верила, я в себя так не верил, а ты верила. Глаза вновь стали слипаться, немного себя пересилив, обратился к дочке, — Доченька иди отдохни. Намаялась со мной.

Немного по возражав дочь всё же удалилась, я вновь погрузился в дрему и увидел Самиру.

— Здравствуй родная, как я соскучился. Ты так быстро ушла, легла спать и не проснулась. Я же уж третий месяц мучаюсь, и всё никак не уйду. Дочки наши и невестка по переменке, сидят со мной, а мне не удобно. Как там, где ты сейчас.

Самира улыбнулась и вдруг из почтенной старушки вновь превратилась в молодую девушку, и так мне хорошо стало и я почувствовал себя вновь молодым, улыбнулся в ответ. Самира встала и побежала, я понёсся за ней, было невообразимо легко и весело и я догнал её и крепко взял за руку, — Теперь тебя не отпущу.

***

Над телом старика стоял молодой врач, заканчивая проводить необходимые процедуры.

— Света запишите, смерть зафиксирована в 4:20.

Совсем рядом стояла дочь старика, утирая слезы глядела на тело отца и ей почему-то казалось, что он улыбается... .

Сон 3

Отработав на заводе день, неспеша вернулся домой. День сегодня выдался хороший, по лету такие редкость. Летом обычно план, кипиш, бардак, а тут — тихо, тепло, солнце садится за гаражи, и даже пыль на дороге кажется мягкой. Я шёл и думал, что неплохо бы так каждый день, но знал: завтра опять начнётся.

Сегодня приперли мне двадцать заготовок какой-то новой гайки. У нас на основном производстве, да ещё и сказали: «СРОЧНО!». Гайки большие, резьба мелкая, и ещё зачем-то девять канавок разной ширины начертили. В общем, как всегда: чего-то пробуют, думают, а потом кидают нам на основное производство. Хотя завод у нас большой, есть цех малых серий, прям так и называется. Но туда, видимо, нести неудобно, ближе до нас.

Станок у меня старенький, 1К62. На сколько лет он меня старше — даже не знаю. Помню, когда устроился, у него на валу передний подшипник так гудел, что каждый раз, когда я уходил на перекур, мастер слышал это. Цех мехобработки, конечно, не самый громкий в производственных цехах, но мой токарный станок всех громче был. Потом обжился, познакомился со слесарями-ремонтниками, ребята душевные оказались. После проведённых процедур он таким тихим стал — заглядение.

Так вот, взялся точить эти гайки. И тут прибегает Дима, наш мастер, и говорит: «Это потом, держи», — протягивает новый чертёж, — «заготовку уже рубят. Давай быстрей, конвейер встал». Повозмущавшись бардаку, творящемуся в нашем цехе, попёрся на участок заготовок. Прихожу, а там мужики с новенькой ОТКшницей воркуют. Девчонка молодая, студентка, летом поработать решила. Показываю чертёж, а они лыбятся и разводят руками: нет нужного прутка. Иду к ихнему мастеру, он за стенкой. Мастер ржёт: «Иди в сборочный цех, смотри по мультам, эту фигню неделю назад отправляли полную мульту. Они там к комиссии готовятся, засунули куда-то».

Бред. Я токарь, а не снабженец. Попёрся к своему мастеру, рассказал. Он поржал: «Пошли искать», — говорит. А я послал его. Я сдельщик, время скоро обед, а я ещё ничего не заработал. Как же они меня бесят, сидят на окладах и командуют. Побурлило говно во мне, и попёрся я работать дальше.

Начал точить, и что-то не то. Почему-то стружка не идёт. Да куда же она делась? Остановился, осмотрел. А вместо резца уже змея извивается. Вдруг всё затихло. А затем запел Высоцкий: «Если друг оказался вдруг…». Чего происходит? Оглядываюсь, а там мастер Дима скачет на месте и блеет.

И тут до меня дошло: я сплю. И что ж за напасть, и во сне эта чёртова работа. Заиграла музыка, на телефоне сработал будильник. Вот так отработал смену ночью, теперь ещё и днём пахать.

Подхожу к остановке, а там вместо автобусов повозки подходят, люди в них садятся. Вновь пришло осознание, что это сон. Что ж за сон такой, и уже бы наконец проснуться. Слышал где-то, если во сне с кем-нибудь начать драться, то неизбежно проснёшься. А на остановке остались две старушки. Я, конечно, понимаю, что это сон, но как-то не очень идея бить старушек.

А вот и подошла очередная повозка. Решил докопаться до ямщика: «Эй, любезный», — говорю ему и начинаю размахиваться. А он усмехнулся и обращается к лошади: «Эй, Сонька, у нас залётный». Лошадь глянула на меня да встала на ноги. Уже она в трусах, на передних копытах боксёрские перчатки, мы на ринге, а вокруг толпа. Толпа скандирует: «Буди! Буди!», и лошадь мне как даст.

Я проснулся, ощущая, что по лицу мне прилетело, но вокруг никого. Бред приснился. Ладно, может, что нормальное приснится. Только закрыл глаза, как телефон включил будильник. Отключил его и только тогда понял: какой завод? Я там уже шестнадцать лет не работаю.

Сон 4

Матильда

Осень выдалась сырой и промозглой. Дождь то принимался моросить, то стихал, оставляя после себя лишь тяжёлую, липкую сырость, пропитавшую всё вокруг. Вдоль обочины, по размокшей от влаги траве, медленно брела маленькая собачка. Когда-то белая, теперь она была серой от грязи и пыли, шерсть свалялась колтунами, а задняя правая лапа, повреждённая в драке, причиняла боль при каждом шаге. Болонка хромала, но продолжала идти прямо — просто потому, что не знала, куда ещё идти.

Она не всегда была бездомной.

Память уносила её в те далёкие дни, когда мир был тёплым и полным запахов. Она помнила себя крошечным щенком — слепым, беспомощным, тыкавшимся носом в тёплый бок матери. Помнила, как играла с братьями и сёстрами, как кувыркалась в траве, кусала их за уши, а они отвечали ей тем же. Тогда весь мир был игрой, и не было в нём ни страха, ни голода.

Потом появился он. Старый мужчина с добрыми глазами и руками, пахнущими табаком и хлебом. Он долго смотрел на щенков, выбирал, а она забилась в угол и дрожала — незнакомец пугал её. Но когда он взял её на руки, она вдруг поняла: он друг. Не хозяин, не повелитель — друг. И с того дня они были вместе.

Она росла игривой и непоседливой. Обожала прогулки, носилась по парку, гоняла голубей, играла с другими собаками, а он стоял в сторонке, улыбался и ждал её. Она прибегала к нему, запыхавшаяся, счастливая, и он гладил её по голове. Это были лучшие годы.

Но время шло. Друг её стал тяжелее передвигаться, ходил медленнее, часто останавливался, чтобы отдышаться. И тогда она сама изменилась — перестала носиться, стала степенной, неторопливой. Она подстраивалась под его шаг, чтобы ему не было грустно оттого, что она убегает вперёд. Она просто хотела, чтобы ему было хорошо.

А потом его не стало.

Пришли какие-то люди, чужие, равнодушные. Они вынесли вещи, что-то говорили, а потом просто выставили её за дверь. Она ещё какое-то время жила в подъезде — ждала у знакомой двери, спала на коврике, но жильцы прогнали её. Мир без друга оказался жестоким. Бродячие собаки гнали её от каждой помойки, и однажды, когда она пыталась найти хоть какую-то еду, они набросились на неё и повредили лапу. С тех пор она хромала.

Голод стал постоянным спутником. Она покинула городок, где прошла её жизнь, и побрела вдоль трассы — без цели, без плана, просто потому что нужно было куда-то идти.

Воспоминания нахлынули все разом, и отчаяние накрыло её тяжёлой волной. Она остановилась, подняла голову и увидела, как из-за поворота вынырнула фура. Большая, тёмная, гудящая. И тогда она решила: хватит. Пусть всё закончится. Она приготовилась, напрягла лапы...

Но фура стала прижиматься к обочине. Заскрипели тормоза, и многотонная машина, взвизгнув, остановилась метрах в пяти от неё. Мужчина вылез из кабины и направился к болонке. Рядом с ним бежал маленький терьер. Болонка замерла. Она узнала этого терьера — одну из тех собак, с которыми она когда-то беззаботно играла в парке. И хвост её, сам собой, непроизвольно начал вилять из стороны в сторону.

Мужчина подошёл, присел на корточки и, глядя на неё удивленно, с теплотой в голосе, тихо спросил:

— Матильда? Что ты тут делаешь? Иваныч наверно обыскался?

Он подхватил её на руки, прижал к себе и пошёл к фуре. И впервые за долгое время ей стало тепло. Спокойно. А за ними неспешной походкой трусил терьер.

Сон 5

Невероятно крутой склон нашего нового дома приводил к тому, что по территории участка можно было передвигаться только ползком. Однако это не мешало местному табуну лошадей носиться по участкам — и нашему, и соседским. Эти лошади никому не принадлежали. Старожилы рассказывали, что как-то они сами пришли на гору и с тех пор живут.

Диву даюсь, как на подобном крутом склоне построили наш домик. А ещё больше удивляюсь, зачем я с женой купил это счастье.

Не знаю почему, но мы были жутко довольны. Родственники, приезжавшие в гости, открыто нам сочувствовали. Мы же радовались, как дети.

— Смотрите, как удобно спускаться, — говорили мы.

Что парковка находится на вершине горы, нас не смущало. За исключением идущей с парковки дороги, по периметру горы был обрыв метров в десять-пятнадцать, и это нас даже радовало.

— Мы с лёгкостью выдержим любую осаду, у нас такой ров, — отвечали мы на возражения.

Всё изменилось спустя пять лет. В тот прекрасный, поначалу, день мы, довольные собой и субботой, решили пожарить мясо. И вдруг в горе что-то забурлило, а соседи ниже вместе со своим участком поползли вниз и свалились в обрыв. Не гора обвалилась, а участок — с землёй, с посадками, с домом — пополз и упал. Там, где минуту назад был участок соседей, осталась лишь гладкая гранитная поверхность. Я не знаю, гранит ли это был, но сосед сверху так крикнул. А потом громко добавил: «Теперь ты!»

И наш участок пополз. Я с супругой, насколько позволял крутой склон, пытался выбраться с участка. Спустя минуту жена крикнула мне:

— Подожди, я калитку забыла закрыть, — и поползла обратно, к открытой калитке, что разделяла нас и соседский участок, которого уже не было.

— Таня, стой, это уже не нужно, — пытался остановить её словами, всё больше ощущая, как меня сантиметр за сантиметром парализует страх.

— Участок упадёт, люди увидят, калитка не закрыта, что о нас подумают, — ответила она.

Участок продолжал ускоряться, но как-то уж больно долго он полз, хотя скорость была приличная, а до обрыва и раньше было недалеко. Страх всё нарастал, я пытался ей что-то ответить, но слова терялись по дороге от мыслей к языку. Мысль пришла неожиданно: «Если всё равно умирать, хоть на солнце взглянуть ещё разок и полной грудью вздохнуть». Вздох меня разочаровал: вместо свежего, приятного воздуха воняло хлоркой.

«Солнце, милое солнце, хоть ты не разочаруй», — подумал я. Найдя в себе силы, взглянул на светило, и страх враз отступил. А рядом заржал один из коней, или это была лошадь, я не разбираюсь.

— Он сказал: не бойся, прорвёмся! — крикнула жена.

— Ты их понимаешь?!

— На нашей горе только ты их не понимал!

— Бред, лошади не говорят! — крикнул я, приходя буквально в гнев: она меня за дурака считает.

— Лошади не говорят! — улыбнулась Таня. — А они! Ангелы!

Я ещё что-то хотел ей возразить, но ведь мы уже должны были упасть. Начал оглядываться: мы на нашем участке, наш дом стоит на месте, а вокруг звёзды. Звёзды и сверху, и по бокам. Подойдя к забору, я вижу, что и внизу тоже звёзды.

— Как, зачем это? — спрашиваю, подойдя к жене.

Взяв меня за руки, мило улыбнулась и, смотря мне в глаза, ответила:

— Ты так и не понял, почему мы так счастливы?

— Нет.

— Нам никто не завидует, нас оберегают ангелы.

«Наверное, это и есть счастье», — подумал я и проснулся.

Весь день на работе я пытался вспомнить, закрыла ли Таня калитку. Вечером, дома, рассказал ей сон. Она сказала: — Закрыла, не сомневайся.

Сон 6

Мы смертны, мы — песчинки, распыляемые мирозданием, которому плевать на наши планы и желания. Говорят, на всё воля Бога, но порой и нам, песчинкам мироздания, случается почувствовать себя богами.

Мир, в котором я оказался, — это мир жёлто-фиолетовых Гун, они себя так называют. Они прямоходящие, имеют четыре руки — а это очень удобно, и две ноги. Они все покрыты жёлто-фиолетовыми пятнами на короткой шёрстке. Они знают одежду, активно используют её для защиты от агрессивных сред или на работе, а в быту предпочитают головные уборы, и тут их фантазии нет предела. В создании всяких кепочек, шапок, шляп, чепчиков и даже париков они проявляют себя: я долго всматривался, но так и не нашёл ни одного одинаково украшенного головного убора. Каждая особь может быть матерью и вынашивать плод, так и делится генами с другой особью, выступая в роли отца.

Их социальное устройство различно: есть монархи, есть республики, даже один диктатор присутствует. Они делятся на более чем пятьсот народов и семьдесят четыре государства, населяя два континента, которые разделяет небольшой океан, есть и большой и мало интересный им океан, который занимает семьдесят процентов поверхности планеты.

И над этим мирком кто-то неизвестный дал мне абсолютный контроль. А я, невероятно обрадованный этим могуществом, решил построить идеальное общество.

С кого начать, я думал недолго. Решил найти группы притесняемых и гонимых и обеспечить им безопасность.

И таки нашёл — народ, называемый Ургас. Этот народ жил в различных локациях этого мира, порой обособленно от остальных, в отдельных селениях, но чаще их поселяли в специальных районах и по ночам запрещали его покидать.

Проворовавшиеся или глупые правители очень любили в итогах своей политики обвинять этот народ. Местная власть предпочитала не замечать погромы и бесчинства в местах проживания Ургас.

Решив их защитить, я среди болшого океана возвёл отдельный континент и своим повелением самолично перенёс туда угнетённый народ. Закидывать идею в головы их старейшин или отдавать им прямое указание, а потом ждать, когда они его исполнят, — долго, я ждать не собирался. Взял и за одну ночь всех перенёс на новый континент. Вон как удивлённо оглядываются.

— Живите и процветайте! — кричу им напоследок и отправляюсь обратно. Они несомненно будут мне благодарны.

После решил накормить голодающих — как ни странно, и такие нашлись в каждом государстве. Здесь решил действовать более аккуратно. Внушив в головы правительств, где-то и абсолютных монархов и единственному диктатору, мысли о безусловном базовом доходе и всеобщем процветании в связи с этим. Я так же незримо повлиял и на парламенты, и на богатейших людей этого мира.

На интеллигенцию даже влиять не пришлось: эти за всё хорошее и против всего плохого, прогресс — их любимое слово. Даже нашлись среди них те, что приписали себе авторство этой идеи, и начали с другими интеллигентами «битву» за первенство в создании этой идеи. Я не лез в их склоки. Говорят, плохой рекламы не бывает, а шумели они изрядно.

Спас угнетённых, накормил голодных — я идеальное божество. Чем же продолжить свои деяния, я вначале растерялся, ведь я уже решил все проблемы.

Но начавшаяся война между царством Ир и республикой Бонс подала идею: «Мир во всём мире». Всего-то надо прекратить конфликты по всему миру, для бога это легко.

Я принялся с величайшим усердием, заложив самые миролюбивые намерения в головы правителям воюющих сторон, и я этим ничего не добился. Это было странно: они мило переписывались, при встречах обнимались и шутили, а войны не прекращались.

Решил начать с причин конфликта Ир и Бонс, пришлось покапаться. Ир напал на Бонс, чтоб вписаться в бюджет с безусловным базовым доходом. Местный монарх и его советники рассудили, что либо у них получится отвоевать области, богатые залежами железа, и поднять доходы государства, либо сократить число нуждающихся в базовом доходе. Парламент Бонс придерживался того же мнения, о своих гражданах. Конечно, чтоб разобраться, пришлось потратить кучу времени. Эти политики всё это завернули в красивые обёртки — об угрозах существования государства, борьбе за свободу и прочее. Эх, остановить бы время, поставить мир на паузу, но как я ни пытался, время контролировать не мог. Даже всесильный бог бессилен над временем! Хотя, возможно, не такой я и всесильный. Так, божок средней руки.

Пока разбирался в причинах этой войны, вспыхнуло ещё десяток, почему-то был уверен — причина та же. Вдобавок выяснилось, что немалая часть населения, получив базовый доход, которого по-хорошему едва хватало, чтоб не умереть с голоду, перестала работать. Экономика стран трещала и разваливалась.

Благо я-то не дурак: есть базовый доход, решил и заронил идею сильным этого мира: пусть будет и минимальный базовый, но обязательный труд. И вновь правительства воплощают мои идеи. Считали они, спорили, пару лет прошло не меньше. Пришли к выводу, что каждый взрослый должен отработать обязательные десять дней в месяц и получит свой базовый доход.

Посовещавшись между собой, по дипломатической почте, правители решили ввести новое правило во всех государствах одновременно.

Было довольно забавно смотреть на кислые рожи некоторых граждан, уже отвыкших от работы. Ничего, стерпится — слюбится.

Примерно в течение недели после оглашения условий получения базового дохода к войнам добавились бунты и революции. То, что вчера давали просто так, а сегодня решили заставить заслужить, населению не понравилось.

Не сговариваясь друг с другом, жители обеих континентов начали отлавливать и казнить чиновников и правителей всех рангов и мастей. И так это занятие этим Гун понравилось, что возглавлять хотя бы село, чтоб хоть порядок поддерживать, не было желающих. Трудно идти на руководящее место, когда предшественника казнили.

Начался разброд и шатание, одним словом — анархия. Зато прекратились войны! Солдаты разошлись по домам.

«А анархия не так плоха», — подумал я.

Государство и элиты — это по сути паразиты на трудовом народе. А теперь как потопал, так и полопал. Одним словом — красота!

Солдаты, прибывшие по домам, спустя несколько месяцев, устав от мирной жизни, начали сбиваться в банды: зачем работать, если можно наложить дань и брать её за охрану от таких же головорезов.

Я разочарованно смотрел, как вчерашние солдаты, вернувшиеся с войны, приводят к покорности местное население. Не было там разговоров, убеждений: чуть что не так, и неугодного «пускали в расход», кажется, так они это называли.

А может, они и правы, смотри как чётко стали выполнять их законы, распоряжения.

Решено! Полный, безоговорочный контроль за этими, не спосбными постичь мой замысел. Введу заповеди: шаг в сторону — голова с плеч.

Заповедь первая: «Не строй дворцов себе, строй храм в душе своей», — пусть стремятся быть хорошими.

Вторая: «Не укради», — банально, но пусть будет.

Третья: «Отменить все деньги», — алчность всему виной, нечего будет красть.

Четвёртая: «Любите бога своего», — должны любить.

Пятая: «Помогайте бедным и оказавшимся в беде, их любит бог», — пусть знают, бог любит всех, даже неудачников.

Сказано — сделано, ввёл прямое управление: я здесь бог, недовольных в прах и развеять. Не хотите быть счастливыми — а всё равно будете!

Даже являясь богом, за всеми следить всё равно не успевал. Пришлось делегировать полномочия. Ввёл институт соглядатаев, выбрал самых достойных и даровал им право взывать ко мне в первую очередь. И мои помощники приступили.

Спустя всего неделю понял, что даже чтобы появиться и обратить в прах виновных в нарушении моих заповедей, мне времени не хватает, а ведь ещё необходимо выслушать обвинение, убедиться, что оно обоснованное. Мои соглядатаи вроде хорошо работают, ревностно, но честно. Дал им право самим выносить вердикт, наказания сообразно нарушениям: десять молитв для малой провинности, десять палок для средней, очищающий костёр для сильной, мой суд — для отступников, с которыми не способны справиться мои помощники.

Дело заладилось, очищающие костры порой вспыхивали, но чаще в качестве наказаний шла молитва. Пролетая над паствой, я слышал молящийся хор, и так благостно мне становилось.

В этой суматохе совсем забыл про первых, о ком проявил заботу, — Ургас. Как там они поживают? Уже, почитай, два столетья прошло, пока я тут порядок наводил.

Прибыв к ним, обнаружил, что самомнение их зашкаливает. Они, типа, «богоизбранный» народ, любимчики бога, то есть меня, а остальные недостойные. Не припомню, чтоб я им такие вводные давал. Но вроде у них всё налажено, надо подглядеть, как сумели организовать. Начал разбираться. Они идею базового дохода тоже оценили, и вроде даже получилось. Хотя не совсем.

Чтоб обеспечить граждан базовым доходом, они разделились на граждан и рабов, любой иноземец так же обращался в рабство.

Такую идею обгадили!

Сжечь! Сжечь их праведным огнём моим и смыть их прах в море. Ургас оказались довольно живучи: сжёг, смыл прах — оказалось, что часть укрылась в пещерах. Повторил процедуру и по пещерам прошёлся, а тут другая их часть из набега за рабами вернулась. И снова пришлось подчищать. Промучился столетье не меньше, последний раз омыв континент, и, уже никого не найдя своим божественным взором, взрастил сады фруктовых деревьев. Чего континенту пропадать, буду сюда присылать в качестве поощрения самых преданных соглядатаев.

Настала пора возвращаться и возрадоваться новому, чистому миру, без всей этой гадости, алчности и прочих непотребств.

Возвращаясь к своим последователям, ещё на подлёте заметил благостные очищающие костры. Многовато. Но, видать, есть ещё враги моей веры. Что ни говори, а соглядатаи молодцы, хорошо своё дело делают. А какие красивые храмы в мою честь возвели, сколько сил вложили. Сразу видно — не зря старался, вот и благодарность ещё недавно бестолковых.

Теперь можно и средь благодарной паствы прогуляться. Выбрал небольшой городок, расположенный на равнине перед входом в живописное ущелье, а небольшой фруктовый сад невдалеке от города будет идеальным местом отдыха после городской суеты.

Спустившись в мир, принял образ путника и неспеша отправился к городским воротам. Городок, наверно, старой постройки — городские стены сейчас не нужны. Ходящие по стенам стражи в доспехах, наверно, выполняют минимально необходимый труд. Всё правильно: поработал — потом отдыхай. У входа в город меня остановил один из этих трудяг и потребовал денег.

— Милейший, какие деньги? Наш бог их отменил за ненадобностью, — ответил я.

— А совет соглядатаев вернул. Храмы сами себя не построят, и соглядатаи тоже кушать хотят, и порядок поддерживать в городе тоже нужно. Ты из какой дыры припёрся?

— Я, я… — я не знал, что ответить. Мои соглядатаи сами ввели деньги, а как же мои заповеди?

Схватив меня за плечо, страж завопил:

— Нищий!

Из ворот тут же выскочил десяток стражников, они подхватили меня и потащили внутрь.

Меня потащили в храм. Сейчас мои верные последователи устроют взбучку этим стражникам. Пожалуй, за такое поведение и десять палок будет им не лишним.

Меня втащили в просторный зал. Со стен просто можно было брать и скаблить золото — оно было повсюду. Золото, золото, золото: фрески, восхвалявшие меня, буквы заповедей, рамы вокруг них. Всё вокруг блестело. А пол покрыт мраморной плиткой, выложенной так искусно, что, если б не моё божественное восприятие, это можно было принять за единый кусок. В зале стоял резной золочёный стул и такой же стол, за которым восседал довольно полный Гун, одетый в золочёные одежды и вкушавший что-то из золотого же блюда, рядом стоял серебряный бокал. Чуть позади него, в резной деревянной шапочке с железным ошейником на шее, стоял, наверное, помощник с графином розового стекла в руках.

Выслушав доклад, он даже на меня не взглянул, сказав страже:

— Наш бог любит нищих и лично их встречает в своей обители, на очищающий костёр его. И больше меня по таким пустякам не беспокойте.

Я открыл было рот и тут же получил от стражи в лицо, упал на пол. А стража, подхватив за ноги, поволокла к выходу.

— Не заляпайте полы! — прикрикнул соглядатай.

Меня сожгли! Точнее, сожгли моё тело, мне-то ничего.

Я долго смотрел и думал: «Может, и их сжечь? Как можно так мои заповеди переврать?» Я строил варианты, прикидывал. Пока я думал, прошли, наверно, сотни лет. Моих соглядатаев свергли, а храмы разрушили, появились нищие, которых никто не сжигал на костре, появился гонимый народ — Арси.

Я наконец решил: «Да ну их, пусть сами разбираются, а у меня есть целый пустой континент».

Вернулся на свой пустой континент. А тут сотни селений Ургас. Рассказы о потопе, о спасении «богоизбранных» и наказании отступников. И во славу мою они друг друга активно убивают или обращают в рабство…

Не получилось: ни накормить голодных, ни защитить слабых, войны и те не смог остановить.

Пускай сами разбираются, а я на это погляжу.

И тут ко мне обратилися чужой голос в голове:

— Я никого никогда не ограничивал.

И помолчав:

— Нелегко быть богом.