Смерть комсомолки

Глава 1

Директор сидел за столом и глядя на чернильницу думал где ему раздобыть девственницу. Эдуард Петрович не был каким-то подлецом или сластолюбцем, который пользуется служебным положением, мысли Берзина касались исключительно выполнения плана.

Девственница требовалась позарез, но где ее взять на Колыме, где и женщины-то почти все из спецконтингента. Можно, конечно, отыскать какую-нибудь старую монашку, осужденную за контрреволюционную агитацию, таких хватало, но девственница требовалась непременно некрещенная, а такие среди монашек не водились.Совсем молодых, даже если не принимать во внимание добровольные и недобровольные отношения с охраной и мужским контингентом, на Колыму практически не посылали. Берзин требовал строго физически сильных и здоровых, у нас же не лес валить, у нас задачи серьезные.

А запросить некрещеную девственницу с материка… О том как на это отреагируют в наркомате думалось с юмором, но стоило подумать чуть дольше и юмор становился черным.

Директор “Дальстроя” отвлекся от чернильницы и посмотрел на человека, который боялся и переминался перед его столом.

— Нам ваша помощь очень нужна, гражданин Ольберг, советы ваши кажутся ценными, мы ими обязательно воспользуемся. Распоряжение о переводе вас с Верхнего Ат-Уряха в Эльгенский лагерь я уже подписал. Вам там будет намного легче с вашей астмой. Пока отдохнете у нас в Магадане, а на Эльген отправитесь как все закончим, вдруг потребуется еще ваша консультация. Можете идти, конвой ждет в приемной.

Он проводил взглядом радостного Ольберга, который подобострастно кивая и широко улыбаясь цинготным ртом попятился за дверь, и повернулся к Филиппову. Иван Гаврилович, без слов понимая вопрос, также без слов развел руками. Начальник Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей ситуацию с наличием девственниц в УСВИТЛе понимал еще лучше, чем директор треста.

Берзин поднял трубку и нарочно громко сказал секретарю: - Подготовьте пофамильный список всего женского состава ВЛКСМ, начиная с первичек. Срочно.

Филиппов поднял брови. Берзин кивнул. Филиппов брови опустил, тоже кивнул, махнул на прощание рукой и удалился. Какие-то вопросы лучше обсуждать молча.

Эдуард Петрович остался один и снова посмотрел на картинку перед собой. Картинку он взял в личном деле з/к Ольберга Карла Романовича, 1881 года рождения, из дворян, осужденного на 15 лет лагерей за руководство подпольной контрреволюционный организацией “Великий орден червя”.

С картинки на Берзина смотрел то ли осьминог, то ли каракатица, мерзость со щупальцами, а по бокам от нее шли буквы незнакомые и так противно выкрученные, что видеть их было еще неприятнее, чем каракатицу. Такие же буквы каждую ночь видели и даже фотографировали на местах выхода туннелей из которых приходила самая разнообразная смерть. Смерть на Колыме не то, чтобы была в диковинку, но во вверенном директору учреждении даже ей требовался строгий учет. Неучтенная, а тем более массовая, как в последнее время, гибель и з/к, и в/н, и даже конвоя грозила вполне учтенной смертью самому Берзину за саботаж. Такая у Колымы специфика, что рабсилу завозить можно только во время навигации. То есть несколько месяцев весной и осенью теряются, да и зимой, во время ледовой проводки ограничены возможности доставки людей и грузов. На днях вырвалось что-то ночью на Берелехской автобазе, даже тел не нашли, только немножко фрагментами. В итоге все Северное управление без транспортников и где их брать, самому за баранку садиться?

В Москве на осторожные доклады реагировали вяло, трест и так получал все необходимое в достаточном объеме, а если директор не умеет полученным распорядиться, не бережет народное добро, то с кого спросят, с подземных жителей или с Берзина? Директор знал с кого. Да и гордость не позволяла ему доказывать свое невиновность, сваливая проблемы на потусторонние силы, пусть даже силы эти оказались мало того, что реальными, так еще и жрут как не в себя не делая исключений и различий.

Найти на Колыме гинеколога оказалось не проще, чем девственницу. Поэтому внеочередной медосмотр, на который согнали весь комсомольский состав прошел под предлогом возможной эпидемии сифилиса. Дерматолог в/н Шапиро острил, скаберзничал, вгонял в краску, курил папиросы, чесал седую бороду и всегда уточнял у пациентки ситуацию с половой жизнью. Тех, кто со слов, такой жизни не вел Шапиро помечал небольшой галочкой на карточке. Шапиро работал на Колыме давно и привык вопросов начальству не задавать. Так, удивился про себя, и помечал всех, обоего полу.

Среди комсомолок Дальстроя таких галочек набралось всего три штуки. Так и сяк вертели их Берзин и Филиппов. Девственница по словам Ольберга желательно должна быть еще и симпатичной. А Берзин и Филиппов за спецификой службы давно уже разучились выделять и ценить красоту, хотя бы и женскую. Симпатичными были все три, а потом Филиппова осенило и они стали спички тянуть. Оба вытянули на номере два: секретарь комсомола южного горнопромышленного управления Маландина Татьяна Михайловна, сирота, двадцать шесть лет.

Там же в деле лежало письмо, на имя Берзина. Берзин письма не помнил, но точно читал его: под подписью Тани стояла его резолюция «Передать в кадры».

- Я уверяю вас, товарищ, что на Колыме я буду полезна и найду себе место на этой большой стройке. Я молода, у меня много сил и энергии, а главное – большое желание работать и быть полезной...Поджимало и время, до новолуния оставались считанные дни. Исполнителей искали в спешке, продираясь среди пирамид личных дел, которые все несли и несли из архива. Уж убийц здесь хватало, убийцы – не девицы, пошутил разок Филиппов.

Нашли двоих, инструктаж давал лично Филиппов, а из темного угла, специально затененного, чтобы не было видно лица, Ольберг иногда подавал знаки и начальник УСВИТЛа отходил к нему пошептаться. Наука была непростая: резать определенным способом строго по секундомеру, говорить определенные фразы, даже в одежде нужно было учесть множество мелочей. Филиппов вспоминал курсы взрывного дела, которые прошел еще в царской армии, там тоже все было выверено и вымерено таким же образом. Настоящая наука. Ольберг услужливо старался объяснить смысл каждого действия, практического смысла это не имело, но иногда бывало занятно.

— Незадолго до того как меня посадили, – охотно рассказывал старик, - я слышал об экспериментах профессора Лурия, который исследовал уголки далекого советского Туркестана. Узбеки там жили, не зная перемен, как во дни Тамерлана. Ничего для этих декхан не изменилось, ни при царях, не при советской власти. И профессор обнаружил, что они видят мир иным — и цвета у них другие, и рисунки по другому понимают. Но достаточно переселить такого узбека в городские условия, или даже просто отправить его в армию — и он становится похож на нас по своему восприятию мира.

Местные тунгусы, - продолжал Ольберг, - так и живут среди неизведанной ужасающей действительности, как будто это часть их бытия, естественное бедствие, которое можно предугадать и перед которым надо уметь выстоять. Чисто практические навыки, никакой метафизики. Они принимают это как неотвратимость, требующую особого поведения для сохранения жизни. Мы же может часть из этого осязать своими органами чувств, можем и повлиять.

Про тунгусов Филиппов интересовался. До того как посчастливилось среди десятков тысяч заключенных найти Ольберга начальники пытались искать выход из ситуации через туземное население, но с тунгусами оказалось сложнее. Те, кто по-русски говорил хорошо – помочь не могли. Могли только те, кто совсем не говорил, но через переводчика ситуация ясности не добавлялось. Такое рассказывали, что и звучало глупо, то с морем поговори, то с чайкой, болтовня сплошная. Вариант Ольберга звучал надежнее, как алгебраические формулы на фоне задачек про дележку яблок: выбрать дату, обоснованную астрологически, выбрать жертву, соответствующую определенным параметрам, провести ритуал по строгой инструкции, с соблюдением многочисленных правил и условий. Это вам не в море орать.

Хотя самым сложным оказалось объяснить отобранным на роль убийц Гайдукевичу и Климовскому почему за три дня до дела нельзя ничего есть, за день ничего пить, а вдобавок еще и молитвы читать на неизвестном никому кроме Ольберга, но очень неприятно звучащем языке.

– Казалось бы как могут быть связаны все эти странные события, подземные жители и девственница, - рассуждал во время инструктажа убийц Ольберг, - тут мы эту связь логически понять никак не можем, она выходит за пределы всякого понимания. Зато мы знаем результаты такой последовательности действий, впервые они были описаны еще сирийскими чернокнижниками. Мы делаем то, что работает. Почему оно работает мы объяснить не можем и вряд ли когда-нибудь сумеем.

Систему “не трожь пока работает” Филиппов понимал хорошо, равно как и то, что получил бы в других обстоятельствах у него Ольберг минимум лет восемь лагерей за такую агитацию. Но то в других обстоятельствах, в текущих же Ольберг строго предупреждал: – По своим последствиям лучше совсем ничего не делать, недели сделать с ошибкой. Получится как будто мы голодному показали тарелку наваристого супа (Ольберг тут сглотнул и немного зажмурился), а когда у него потечет слюна – тут же ее убираем. Учтем также, что наш голодный обладает недюжинной силой и волей ее применить, последствия будут самыми печальными. Вы уж постарайтесь.

Филиппов старался, хоть смерти Гайдукевич не боялся, а Климовский тем более: два смертных приговора у Климовского имелось за плечами. Филиппов напомнил каждому о родственниках, имена и место жительства которых органам были доподлинно известны, так что за ошибки отвечать будут они. Пряник тоже наличествовал, в виде досрочного окончания срока и перевода в колонисты на пять лет с дальнейшей отправкой на материк, но пряниками распоряжаться Филиппов не очень умел, а вот кнутами махал много.

Делу это не помогло.

Памятник Маландиной и сегодня стоит в поселке Оротукан, серый,облупленный и такой же заброшенный как и сам поселок. Неподалеку от него бывший ДК, тоже имени Маландиной. Он тоже заброшен. Какое-то время в нем располагалась автостанция, потом участковый милиционер, а сейчас уже нет регулярного автобусного сообщения, пассажиры проходящих выходят еще на трассе, за полкилометра до бывшей станции. Если уже доходит дело до полиции, что в этом заповедном уголке бывает нечасто, не принято тут так, то ее, как и скорую, вызывают из райцентра. Доезжает за полтора-два часа.

О Таниной смерти написал потом писатель Шаламов, который, конечно, всех нюансов знать не мог, но зато и уложился коротко:

“Татьяна Маландина была договорницей, комсомолкой, попавшей в лапы уголовников-беглецов. Они ее ограбили, изнасиловали, по гнусному блатарскому выражению, «хором», и убили в нескольких сотнях метров от поселка, в тайге”.Два дурных блатаря, дорвавшись до воли голодный пост еще как-то выдержали и даже, запуганные Филипповым, читали молитвы в нужном количестве, а вот когда пошли на дело, то и запороли его со свистом. Взяли таких же сомнительных друзей помогать в мелочах, а те взяли водки. И захотелось пьяным убийцам женского тела, давно они его не видели. Страшными оказались последние часы Маландиной, расчет убийц был простой: а как узнают, если сами убивать поручили, ни осмотра, ни вскрытия не будет.

Узнали же быстро. В ту же ночь приходил во сне Берзину желтый карлик, у которого желтыми были даже длинные ногти, только глаза светились багровым светом. Смеялся, паясничал, требовал крови в обмен на золото. Иначе, грозил карлик, сами брать будем, ничего в ответ не дадим, а дать можем много, больше чем представляете.

Пока директор разговаривал с этим визитером на аркагалинской шахте произошел обвал, завалило (а говорили еще, что и утащило вглубь) сразу сорок человек. Не успели даже отреагировать как позвонили из городской тюрьмы: Ольберг наложил на себя руки, оставил записку. И тут же новость с Теньки, там целый грузовик сожрали, а кто сожрал неясно, ясно только, что именно сожрали, судя по следам зубов на металле.

Колыма просыпалась.

Незадачливых убийц через две недели расстреляли за бандитизм, но на ситуации это не сказалось, люби исчезали и гибли десятками ежедневно. Берзин как мог разъяснил Москве ситуацию, поставил вопрос об эвакуации всего треста, но там решили по другому. Стране требовалось золото.

Взяли Берзина в декабре, а через неделю и Филиппова. Вскоре обоих расстреляли. Так закончился тридцать седьмой год на Колыме.

В ночь перед арестом Берзин сжег в печке бумаги, в основном письма, содержание которых могло кому-то повредить. Последним стала предсмертная записка з/к Ольберга, повесившегося в камере магаданской тюрьмы. Бывший директор перечитал ее и бросил в огонь.

“Неумелыми своими действиями вы открыли двери новому циклу крови на этой земле и закрыть эти двери нет никакой возможности. Сейчас те, кто живет под землей ощутили такой раздражитель, что годы, если не десятилетия, потребуются на окончание кровавой круговерти, которая всех нас ждет.Вы не задумывались почему в таком богатом крае, превосходящем, насколько могу судить я (и как об этом пишут ваши газеты) нет никакой цивилизации, подобной хотя бы скандинавским странам? Только разрозненные, небольшие племена тунгусов на таком богатстве? Неужели никакая культура не пыталась закрепиться здесь, создать хотя бы форпосты, ведь получается, что только мы впервые столкнулись с Далью лицом к лицу?Конечно была здесь цивилизация, а тунгусы и есть ее наследники! Уверен, что в тайге, в самых глубоких ее уголках вы найдете руины былых городов и оскверненных храмов. И цивилизация та не исчезла, не выродилась в кочевые и рыболовные племена. Она переродилась, стала настолько другой, что перестала быть человеческой, я не могу описать то, чем она стала, потому что нет ни слов таких, не поддающихся описанию образов. Собственно я потому и планирую сегодня убить себя, потому что скоро вы столкнетесь с ними и с тем, что их такими сделало. тоже самое сделает оно и с вами.Теперь им нужно много крови. Вам придется или дать ее, ставь частью этой силы, или уйти отсюда на долгие годы, забыть на поколения о проклятом колымском золоте. К моему ужасу, нет никаких сомнений, что именно выберет большевицкое государство.Будьте вы прокляты”