Смена декораций

Глава 1

- Вы это серьезно?.. Никаких проблем, через полчаса заявление об уходе будет у вас на столе! — она произнесла с той самой интонацией, с какой великие полководцы объявляют о начале решительного наступления.

Алина швырнула телефон на диван — пусть там и валяется, как бесполезный кусок пластика, свидетель ее многолетних офисных страданий. С этого дня у нее начинался отпуск, который, увы, не радовал ни на йоту. Опять эти нелепые обвинения… За три года в «СтильФор» Алина уже потеряла счет подобным драмам — их накопилось столько, что хватило бы на многотомное собрание сочинений под названием «Будни офисного планктона».

Конечно, директор был уверен, что без ее «немедленного присутствия» мир рухнет, начнется апокалипсис, а на землю спустятся ангелы с мечами — иначе зачем так паниковать? Ну что ж, пусть ждет — Алина едет, чтобы поставить жирную точку в этом бесконечном сериале про офисный кошмар, который давно пора было закрыть из‑за низких рейтингов.

Подруги, конечно, твердили, что адекватные начальники — это как единороги: вроде бы где‑то существуют, но вживую их никто не видел. А если вдруг и отыщется такой редкий экземпляр, его нужно сразу в музей — показывать людям как чудо природы, снабдив табличкой: «Осторожно, не кормить, не дразнить, не пытаться понять логику». Сама Алина, стройная женщина с резкими, но изящными чертами лица и взглядом, в котором порой вспыхивали озорные искры, все гадала: почему их мозг, похоже, работает на батарейках, которые вот‑вот сядут, — и тогда наступает всеобщий хаос?

Ладно, пора нанести прощальный визит. Обычно Алина появлялась в офисе как образец корпоративной скромности: черный костюм, светлая блузка, аккуратный пучок, минимум макияжа — в общем, воплощение серьезности, этакая живая иллюстрация к разделу «дресс‑код» в трудовом договоре. Но сегодня будет шоу. Золушка отправляется на последний бал, и пусть часы пробьют полночь прямо в кабинете директора!

Первым делом — душ, чтобы смыть не только пыль, но и раздражение, накопившееся за годы покорного служения «СтильФор». Пока вода лилась, кофеварка усердно трудилась над дозой бодрости для Алины — без нее в логово врага соваться опасно, можно не выдержать и расплакаться от вида стопок отчетов. Но мысли все равно возвращались к утренней тираде шефа — как будто в ее голове заела пластинка с его возмущенным голосом, и теперь этот монотонный вой звучал на репите.

Выйдя из душа и завернувшись в халат, Алина оказалась перед полем битвы — столом, заваленным косметикой. Тушь, тени, карандаши — целый арсенал для превращения «серой мышки» в звезду, которая готова затмить всех и вся. Сегодня она должна была сиять, но без перегибов: золотая середина, как всегда, ускользала, словно мыло в ванной, которое так и норовит выскользнуть из рук в самый ответственный момент.

Наконец в зеркале появилась незнакомка с лучистыми глазами — не та, что каждый день тонет в отчетах, а женщина, готовая на подвиги. Алина была из тех, кто умеет удивлять: обычно сдержанная и деловая, она порой выдавала такие неожиданные повороты, что коллеги только хлопали глазами. Волосы после фена и круглой щетки легли идеально, будто сами поняли, что сегодня особенный день и отступать некуда. Осталось выбрать наряд. Небесно‑голубое платье в белый горох, белоснежные босоножки на шпильке и широкополая шляпка — образ готов. Шик a la russe, не меньше! Теперь Алина была похожа на героиню романтической комедии, которая вот‑вот перевернет чью‑то жизнь, а заодно и свою.

Выпорхнув из подъезда, она улыбнулась своей красной «божьей коровке». Маленькая, пухленькая, машина сияла чистотой и выделялась среди остальных, как персидская кошка среди бульдогов, — изящная, немного капризная, но преданная.

- Здравствуй, моя хорошая! Сегодня у нас великий день! — сказала Алина ей, и та послушно завелась, словно понимала, что впереди их ждет не рутинная поездка, а настоящий триумф, достойный страниц светской хроники.

Без пятнадцати восемь Алина припарковалась напротив офиса. И тут судьба, видимо, решила добавить перчинки в ее план, словно повар, который переборщил с перцем в соусе. Ночной дождь оставил после себя лужи, превратив переход через дорогу в полосу препятствий, достойную лучших спортивных шоу. Она осторожно продвигалась вперед, выискивая сухие островки, как вдруг… из ниоткуда вынырнул кабриолет и, набрав скорость, промчался мимо.

Представьте себе цунами, только в миниатюре — грязная дождевая вода обрушилась на Алину, словно наказание за все ее грехи, совершенные за годы молчаливого согласия с абсурдом офисной жизни. Она оцепенела. Платье в горох теперь украшали коричневые брызги, босоножки напоминали произведения современного искусства, созданные в стиле «абстрактный экспрессионизм», а ноги… ну, скажем так, их цвет был загадкой даже для нее, словно палитра художника, который не успел вымыть кисти. Шляпка плавала в луже, а волосы свисали, как мокрая швабра, которой только что отдраили палубу пиратского корабля. Сказать, что Алина была расстроена, — все равно что сказать, будто в космосе бывает прохладно. Ярость и отчаяние смешались в один коктейль, от которого хотелось то плакать, то крушить все вокруг, как разъяренный бык в посудной лавке.

Резкий визг тормозов вывел ее из ступора. Из кабриолета выпорхнул мужчина, одетый так, будто собирался на обложку глянцевого журнала. Armani, Brioni — весь набор символов успеха, упакованный в одного человека. Он скрылся в магазине, оставив Алину наедине с ее новым «стильным» образом, который явно опережал модные тенденции на несколько сезонов вперед. Бежать домой? Зарыться под одеяло? Она застыла, как каменное изваяние, изображающее трагедию современной женщины.

Через несколько минут он вышел с бутылкой шампанского, которая, наверное, стоила как ее месячная зарплата, и коробкой конфет — видимо, собирался отпраздновать свой блестящий маневр, достойный книги рекордов. Но тут случилось чудо, заставившее ее душу ликовать: все четыре колеса его кабриолета лопнули одно за другим, окатив его белоснежный костюм грязным фонтаном, словно сама природа решила восстановить справедливость. Шампанское разлетелось на осколки, а коробка конфет шлепнулась в лужу, составив компанию ее шляпке, которая уже успела обзавестись новыми друзьями. «Возмездие существует!» — пронеслось у Алины с ехидством в голове, и на душе стало так легко, будто с плеч свалилась гора отчетов и бессмысленных совещаний. Какая разница, как она выглядит, если внутри нее бушует ураган свободы, сметающий на своем пути все офисные догмы?

Алина смело шагнула в лужу, выудила оттуда шляпку, стряхнула с нее воду и водрузила на голову, словно корону победительницы. Домой — ни за что. Сегодня она разорвет этот Гордиев узел под названием «СтильФор», и пусть весь офис станет свидетелем ее триумфа — пусть знают, что даже самая «серая мышка» может превратиться в львицу, когда придет время.

На вахте, как всегда, восседал дядя Коля — вечный страж порядка, который каждое утро требовал пропуск, будто видел Алину впервые. Увидев ее, он подскочил со стула, открыл рот, чтобы произнести привычное «Пропуск!», и застыл с глуповатой улыбкой. Этот «сногсшибательный» вид явно произвел на него впечатление, достойное отдельной статьи в местной газете. Молча он опустился обратно на стул, а Алина, гордо вскинув голову, направилась к лифту — словно полководец, идущий в бой после тяжелой осады.

В кабине было полно коллег, и, протиснувшись внутрь, Алина почувствовала на себе множество взглядов — любопытных, осуждающих, недоуменных. Но ей было все равно. Сегодня она была готова на все. Через пару секунд вокруг нее образовалось внушительное свободное пространство — как если бы в лифт внезапно вошел человек с огромным и крайне подозрительным свертком. Да, это вам не Dior, а самое авангардное искусство — «арт‑грязь» прямиком из лужи за углом! Алине было плевать, что думают эти прижавшиеся к стенкам снобы. Ей претил этот лицемерный этикет, царящий в этих стенах, — словно в музее, где на каждого посетителя смотрят свысока портреты бывших директоров.

Лифт дернулся и медленно пополз вверх, натужно поскрипывая, будто и сам был в шоке от нового стиля Алины и теперь мучительно размышлял, стоит ли ему вообще продолжать движение. На четвертом этаже двери распахнулись с тем же трагическим лязгом, с каким открываются врата в мир больших неприятностей — или великих свершений.

Коллеги, застигнутые врасплох ее триумфальным шествием, теряли дар речи, забывая приветствовать. Впрочем, Алина не держала зла: не каждый день увидишь человека, оставляющего за собой шлейф стекающей грязи и четких следов подошв, словно исполин прошелся по свежей пашне. Кто-то инстинктивно отступил на шаг, кто-то, наоборот, вытянул шею, пытаясь разглядеть детали этого «модного прорыва», а парочка самых смелых даже украдкой достала телефоны — видимо, чтобы запечатлеть исторический момент для корпоративного чата и потом годами рассказывать внукам, как видели это вживую.

Секретарь Катя, погруженная в дебри делового дневника, что‑то усердно записывала, ее ручка так и порхала над бумагой, будто пыталась убежать от реальности и не видеть того, что творится в коридоре. В ответ на приветствие Алины она, не поднимая головы, жестом указала на кабинет шефа — дескать, уже ждут. Ее пальцы, унизанные кольцами, на секунду замерли над страницей, но она так и не подняла глаз — видимо, боялась, что увиденное нарушит ее внутреннее равновесие и график встреч на неделю вперед, а это было бы настоящей катастрофой.

Алина молча сорвала лист бумаги и, орудуя ручкой, начертала заявление. Слова «по собственному желанию» она подчеркнула двумя жирными, словно свинцовыми линиями — так подчеркивают особо важные пункты в договоре, от которых зависит судьба империи. Потом, чуть поразмыслив, приписала внизу постскриптум: «P.S. Желаю вам найти того, кто будет разбираться в ваших „чрезвычайных ситуациях“ так же охотно, как я — в лужах по пути к офису». На секунду задумалась, добавила еще одну строчку: «P.P.S. Если вдруг понадобится эксперт по грязевым инсталляциям — вы знаете, где меня найти», — и поставила размашистую подпись, чуть не прорвав бумагу насквозь, будто хотела оставить след и в этом документе, как оставила на ковре.

Взяв написанное заявление, она решительно направилась к двери кабинета. Постучала — коротко, уверенно, без трепета в руках, как стучат люди, которые уже все решили. Ручка под ее ладонью оказалась ледяной, словно предупреждала: «Ты врываешься в логово льва, и обратного пути не будет».

— Войдите! — донесся из‑за двери знакомый властный тон, от которого еще вчера у Алины внутри все сжималось, как у школьника перед директором.

Распахнув дверь и, стараясь не разбрызгать остатки «художественного оформления» своего наряда, она шагнула внутрь. Шеф, уткнувшийся в монитор, сперва даже не поднял головы. На столе перед ним громоздились папки с яркими стикерами, рядом стояла чашка с кофе, от которой поднимался тонкий ароматный дымок, а за его спиной на стене висел огромный постер с мотивирующей надписью «Успех — это умение двигаться от удачи к неудаче, не теряя энтузиазма» — словно насмешка над всем происходящим.

— Наконец‑то! Где вы пропада… — Он резко обернулся — и замер, словно увидел привидение, которое еще и в луже искупалось. Его глаза медленно скользнули от шляпки Алины, героически восседающей на голове (хотя одна ее сторона явно склонялась к капитуляции), до босоножек, щедро украшенных художественными потеками грязи, и дальше — к следам, которые она уже успела оставить на идеально чистом ковре, будто прокладывала маршрут для будущих исследователей.

— Вот, — Алина положила заявление на стол прямо перед ним, аккуратно, чтобы не задеть ни одну из миниатюрных статуэток «успешного бизнеса», расставленных вокруг. Одна из них, изображающая бегущего человека с портфелем, словно смотрела на нее с укоризной, как смотрят на тех, кто не разделяет их ценностей. — Думаю, это сэкономит нам обоим время.

Шеф перевел взгляд с заявления на Алину, потом снова на бумагу. Его брови поползли вверх, а пальцы машинально потянулись к галстуку, будто он вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха, как человеку, который слишком долго пробыл в комнате с тяжелыми портьерами.

— Это… шутка? — наконец выдавил он.

— Увы, нет. Это мой самый серьезный проект за все время работы здесь. Полностью завершен и готов к реализации, — с невозмутимым видом отозвалась Алина, изо всех сил сдерживая улыбку. Внутри нее бушевал ураган эмоций, но внешне она была спокойна, как айсберг в океане, который знает, что его подводная часть куда внушительнее видимой.

Он пробежал глазами текст, задержался на постскриптуме, и его лицо на секунду исказилось в гримасе, которую можно было бы принять за попытку улыбнуться, но попытка эта была столь робкой, что почти не удалась.

— Вы… вы в таком виде пришли, чтобы подать заявление?

— Именно. Хотела произвести неизгладимое впечатление. Кажется, получилось? — Алина чуть склонила голову, позволяя шляпке слегка наклониться, будто она тоже кивала в такт ее словам. Одна упрямая капля грязи, застрявшая на полях, дрогнула и медленно сползла вниз, приземлившись прямо на край его стола. Шеф проследил за ее траекторией с видом человека, который только что стал свидетелем исторического события, способного войти в анналы корпоративной истории.

— И что же, вы даже не хотите выслушать мои аргументы? — Он откинулся на спинку кресла, скрестил пальцы и посмотрел на нее так, словно пытался прочитать ее мысли, но те были надежно спрятаны за невозмутимым выражением лица. — Мы ведь команда. Вы знаете, как тяжело сейчас найти толкового сотрудника.

— Команда — это когда есть взаимное уважение, — спокойно ответила Алина. — А когда тебя вызывают в офис посреди отпуска из‑за того, что кто‑то не смог разобраться с электронной почтой, это не команда, это цирк. И я, знаете ли, устала быть клоуном в этом представлении.

На секунду в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов, которые, казалось, отсчитывали последние секунды старого порядка. Шеф медленно поднялся из‑за стола, подошел к окну и посмотрел вниз, на суетящихся прохожих, словно искал среди них кого‑то, кто подскажет ему нужные слова.

— Знаете что? Пожалуй, я даже не буду вас отговаривать, — наконец произнес он, повернувшись к Алине. В его голосе прозвучало что‑то, отдаленно напоминающее уважение, как будто он впервые увидел в ней не подчиненную, а равную. — С таким талантом создавать шоу из любого события вы точно найдете место, где оценят по достоинству.

— Уверена, что найду, — кивнула Алина. — И спасибо за опыт. Он был… незабываемым.

Развернувшись, она вышла из кабинета с чувством, будто сбросила с плеч рюкзак, набитый кирпичами, — и теперь может идти куда угодно, лишь бы подальше от этих стен. Лифт уже не казался такой уж медлительной коробкой — он был порталом в новую, свободную жизнь, где не нужно каждый день доказывать, что ты чего‑то стоишь. На выходе дядя Коля, вахтер, все еще сидел с приоткрытым ртом, глядя на следы, уходящие к выходу, — словно на следы невиданного зверя, который ненадолго заглянул в их привычный мир и исчез, оставив после себя лишь вопросы.

— До свидания, дядя Коля, — весело бросила Алина, махнув рукой. — Не скучайте!

Дядя Коля только моргнул, будто пытался осознать, что только что произошло, — словно перед ним промелькнула яркая комета, оставив за собой лишь мерцающий след недоумения.

Выйдя на улицу, Алина глубоко вдохнула свежий воздух, словно впервые за долгие месяцы позволила себе глотнуть свободы полной грудью. Ее «божья коровка» по‑прежнему сияла на солнце, словно говоря: «Ну что, куда теперь?» Девушка открыла дверь, села за руль и, включив музыку на полную громкость, тронулась с места. Грязь на босоножках уже начала подсыхать, но Алине было все равно — как генералу, который не обращает внимания на пыль на сапогах, ведь его скоро ждет триумфальный парад. Впереди — отпуск, а там, глядишь, и что-то еще, куда более интересное. И пусть ее наряд не соответствовал дресс‑коду, зато настроение было на высоте, а в душе звучала мелодия абсолютной свободы, громкая, как оркестр на главной площади в праздничный день.

Алина вырулила с парковки, чувствуя, как с каждым метром, отделяющим ее от офиса, становится легче дышать — словно с плеч свалилась не просто работа, а целый склад ненужных бумаг, совещаний и бессмысленных поручений. Музыка гремела так, что, казалось, даже «божья коровка» подпрыгивала на ходу от восторга, как щенок, которого впервые взяли на прогулку. Алина уже почти забыла про грязь на босоножках и про нелепый вид — внутри все пело от ощущения свободы, как поют птицы в первый весенний день.

Первым делом Алина направилась домой — требовалось привести себя в порядок и сменить наряд. Преобразившись, она поспешила к Ольге — одной из своих закадычных подруг, той самой, что была сердцем и душой приюта для бездомных животных. Вообще-то их дружеский трио составляли трое: Алина, Ольга и Лена.

Ольга являла собой воплощение доброты и правильности. Ростом чуть выше полутора метров, с румяным, добродушным лицом и неизменной ласковой улыбкой, она излучала тепло и трогательную застенчивость. В ее пышной фигуре, казалось, заключена вся нерастраченная любовь мира, которой она готова была щедро делиться. Иногда Алине думалось, что любви Ольги хватило бы на всех обитателей Земли, да еще и осталось бы про запас. Ее любовь была чистой, материнской нежностью: в каждом встречном она видела дитя, нуждающееся в ласке. Где бы она ни была, ее сердце никогда не пройдет мимо дрожащего от холода щенка, потерявшегося котенка, залетевшего в окно попугайчика или даже сбежавшей из террариума ящерицы. Она располагала к себе с первого взгляда — достаточно было лишь заглянуть в ее лучистые глаза. Да, она немного медлительна, но, если понадобится, в забеге на короткую дистанцию даст фору любому. А какая она была хозяйка! Все, что она готовила, исчезало со стола в мгновение ока. И кто бы к ней ни заглянул, голодным не останется. Алина больше всего любила ее булочки — воздушные, тающие во рту, словно облака… или, может, словно мечты о стройности, которые улетают прочь, едва ты откусишь кусочек.

Лена — совсем другая история. Вторая подруга Алины была натурой творческой, витающей в эмпиреях. Талантливейшая художница, чьи полотна с радостью принимали в галереях. Но, несмотря на признание, в ней не было и капли снобизма. Она относилась к своему дару как к чему-то обыденному, а к творчеству — как к увлекательной игре. Если поставить Лену и Ольгу рядом, получался забавный контраст: высокая, под метр восемьдесят, и невероятно худая Лена и милая, округлая Ольга. Алина иногда шутила:

— Ленка, рядом с тобой швабру поставишь — не сразу поймешь, где ты стоишь.

На что та неизменно с гордостью отвечала:

— Стройность — удел аристократов!

— Ну да, — хмыкала Алина, — такой аристократкой мне точно не хочется быть.

А вообще, Лена была удивительным человеком, кладезем знаний об искусстве. Слушать ее — одно удовольствие. Индуисты стремятся к нирване, а Алина входила в нирвану, слушая Лену. Порой казалось, что подруга может рассказать про каждый мазок на холсте так, что ты начнешь видеть в нем вселенную.

Вот так Алина познакомила бы со своими подругами любого, если бы это было нужно. А теперь ей пора к Ольге — дорога отнимет не меньше часа. Словно нырнув в утробу стального коня, девушка убедилась, что путь свободен, и, нажав на газ, вырвалась на простор раскаленного летнего дня. Пекло под сорок, удушливый зной после дождя плетьми хлестал по стеклам. Лишь ледяное дыхание кондиционера удерживало салон от превращения в плавильную печь. Алина приоткрыла окно — и тут же пожалела: горячий воздух ворвался внутрь, будто хотел доказать, что он тут главный. «Ладно-ладно, сдаюсь!» — мысленно сказала она и снова нажала на кнопку, возвращая спасительную прохладу.

Сегодня их ждал тихий оазис — ресторанчик на берегу озера. Их убежище, найденное случайно несколько лет назад. А когда там появился Миша, Ольгин знакомый, они стали душой и сердцем этого места, обладателями заветных «золотых» карт. И вот перед Алиной распахнулись врата свободы. Больше не будет выматывающих дней, вечных командировок, изматывающей усталости. Сегодня вечером они наконец воссоединятся и вдохнут полной грудью.

Ольга, как всегда, стояла возле одной из клеток, словно фея‑хранительница бездомных душ, охраняющая их от всех невзгод мира. На этот раз она шептала что‑то рыженькой собачке, которая, прильнув к деревянному полу бурой мордочкой, внимала каждому слову с таким видом, будто получала тайные инструкции по захвату дивана в новом доме.

— Понимаешь, Рыжик, мир не без добрых сердец, и рано или поздно в твоей жизни появится тот самый человек, твой верный друг и любящий хозяин. И не сомневайся, в плохие руки я тебя не отдам. Веришь мне? Я вижу, что веришь. Поверь, я слов на ветер не бросаю. Твой звездный час уже не за горами, — вещала Ольга с той неподдельной искренностью, с какой проповедник обещает рай праведникам.

— И ты думаешь, она тебя понимает? — спросила Алина, приблизившись к клетке и с любопытством разглядывая собачонку, которая выглядела так, будто уже мысленно составила список всех тапочек, подлежащих уничтожению.

— Конечно, — невозмутимо отозвалась Ольга, словно речь шла о самой очевидной истине на свете. — Животные — те же люди, даже более чуткие. Они все понимают, чувствуют интонации, улавливают наши эмоции. Посмотри, какое сокровище к нам сегодня привезли! Не хочешь взять себе?

Алина с подозрением покосилась на Рыжика. Тот посмотрел на нее с таким выражением, будто уже прикидывал, сколько тапочек он сможет сгрызть в ее доме и как быстро освоится на диване, объявив его своей законной территорией.

— О, нет! — покачала головой Алина. — Я, конечно, люблю животных, но нести за них ответственность… Это не для меня. Ты же знаешь, я в быту — воплощенная безответственность. Пожалей Рыжика, огради его от такой хозяйки.

— Знаю, — вздохнула Ольга, глядя на подругу с той смесью снисхождения и укоризны, с какой смотрят на великовозрастного ребенка, который до сих пор не научился завязывать шнурки. — Тебе двадцать шесть, а ведешь себя как ребенок. На работе ты педант, а дома… махнула и забыла.

— А что поделать? У каждого свои слабости, — честно призналась Алина, старательно отводя взгляд от Рыжика, который уже начал вилять хвостом, явно замышляя коварный план по завоеванию ее дивана и всех тапочек в придачу. — Мои, напротив, помогают мне отдохнуть и расслабиться.

— Да уж, — усмехнулась Ольга, — особенно когда ты забываешь вынести мусор и потом героически спасаешь квартиру от нашествия муравьев.

Алина рассмеялась:

— Эй, это был не провал, а творческий эксперимент! Я проверяла, насколько быстро муравьи смогут организовать свою логистическую сеть.

Ольга покачала головой, но в глазах ее плясали смешинки, словно маленькие озорные чертенята, которым очень нравилось наблюдать за этой сценой.

— Ладно, гений логистики, пошли. Лена уже ждет нас у озера. И, кстати, она приготовила для нас сюрприз.

— Сюрприз? — настороженно переспросила Алина, и в ее голосе проскользнула тень тревоги, как у человека, который знает, что сюрпризы от Лены редко бывают безобидными. — От Лены? Это может быть что угодно — от неожиданной экскурсии в музей современного искусства до мастер‑класса по рисованию пальцами.

— Увидишь, — загадочно улыбнулась Ольга, закрывая клетку с Рыжиком, который проводил их взглядом, полным надежды и тайных планов. — Но учти: тебе придется поучаствовать.

Алина вздохнула. Когда Лена затевает «участие», это обычно означает, что она окажется в самом центре какого‑нибудь безумного действа, которое потом будет всплывать в ее воспоминаниях как «тот самый неловкий момент», от которого хочется спрятаться под столом. Но, с другой стороны, разве не ради таких моментов они и дружат?

Они с Ольгой вышли из приюта, и Алина все еще пыталась отогнать от себя навязчивый образ Рыжика, который, кажется, успел мысленно обжить ее диван и сгрызть все ее тапки, оставив от них лишь грустные воспоминания.

— Так что там за сюрприз? — спросила Алина, стараясь скрыть тревогу в голосе. — Только не говори, что Лена решила устроить нам мастер‑класс по рисованию… акварелью…

Ольга рассмеялась, и ее смех прозвучал как колокольчик, разгоняющий тучи сомнений.

— Не волнуйся, на этот раз все безобиднее. Ну, почти.

Когда они подошли к ресторанчику, Лена уже сидела за их любимым столиком у воды — высокая, изящная, с кистью в одной руке и палитрой в другой. Ее взгляд был сосредоточен, как у полководца перед решающим сражением, который уже просчитал все ходы и готов нанести сокрушительный удар по скуке и обыденности. Рядом с ней стоял какой‑то странный ящик, накрытый тканью, словно в нем скрывалось нечто столь грандиозное, что его нельзя было показать без должной торжественности.

— О нет, — прошептала Алина, чувствуя, как по спине пробежал холодок дурного предчувствия. — Это что, опять ее «экспериментальное искусство»?

— Привет, девочки! — Лена лучезарно улыбнулась, отбросив прядь волос за плечо с той легкостью, с какой фокусник демонстрирует пустой рукав перед тем, как вытащить из него кролика. — Рада, что вы пришли. У меня для вас кое‑что особенное!

— Надеюсь, это не живая модель, которую нужно будет раскрасить, — пробормотала Алина, осторожно присаживаясь на стул, словно он мог в любой момент подбросить ее в воздух, как в каком‑нибудь нелепом цирковом номере.

— Лучше! — Лена торжественно сняла ткань с ящика, и они увидели… три холста. Но не простые. Каждый был снабжен какими‑то трубками, проводами и маленькими резервуарами с краской, напоминая то ли космический корабль, то ли хитроумное устройство для извлечения зубной боли. — Знакомьтесь: «Эмоциональный портрет»! Мой новый проект, и помогал мне в этом мой друг. Очень мозговитый парень, скажу я вам. Талантище! Эти холсты реагируют на ваши эмоции и рисуют ваш портрет… в реальном времени!

Алина недоверчиво покосилась на конструкцию, которая выглядела так, будто ее собрали из запчастей от старого пылесоса и набора юного химика.

— То есть… мы просто сидим, а она сама рисует?

— Именно! — Лена сияла, как новогодняя елка, украшенная всеми огнями столицы. — Нужно лишь надеть эти датчики на пальцы — они считывают пульс, уровень стресса, все такое. И вуаля! Холст сам создает ваш портрет, отражая ваше внутреннее состояние через цвет, форму, динамику мазков.

— Звучит… научно, — осторожно сказала Ольга, с любопытством разглядывая датчики, которые выглядели как миниатюрные наручники для пальцев. — А если я сейчас волнуюсь, потому что боюсь, что портрет выйдет страшным?

Лена махнула рукой с той беспечностью, с какой человек отмахивается от назойливой мухи.

— Тем интереснее! Это же искусство! Оно должно быть честным.

Алина и Ольга переглянулись. «Честное искусство» звучало как приговор, вынесенный без права на апелляцию. Но отказываться было поздно — Лена уже нацепила на них датчики и включила свои хитроумные машины, которые тут же загудели, словно проснувшиеся после долгой спячки роботы.

Сначала ничего не происходило. Холсты оставались пустыми и зловеще белыми, словно чистые страницы книги, в которой еще не написана ни одна глава, — и от этой пустоты становилось даже немного жутковато.

— Может, не работает? — с надеждой спросила Алина, глядя на свой холст так, будто хотела силой мысли заставить его ожить.

И тут…

На холсте Алины вспыхнул ярко‑красный вихрь. Он закрутился, запульсировал, и из него начали появляться хаотичные линии, складывающиеся в нечто, отдаленно напоминающее лицо. Но лицо это выглядело так, будто его рисовал ребенок, который только что узнал, что мороженое бывает не каждый день, и теперь выражает весь свой протест миру при помощи красок.

— Ой, — сказала Ольга, глядя на этот «портрет» с выражением человека, который увидел что-то одновременно пугающее и забавное. — Это ты?

— Похоже, мой внутренний мир сейчас переживает экзистенциальный кризис, — мрачно констатировала Алина, наблюдая, как красный вихрь на холсте вдруг выстреливает зеленой кляксой прямо в центр «лица», словно это был выстрел из пушки по давно забытому замку.

На холсте Ольги картина была иной. Пастельные тона, мягкие волны, плавные линии. Ее портрет напоминал рассвет над озером — спокойный, добрый, умиротворенный, словно сама Ольга воплотилась на холсте в виде тихой зари, которая обещает хороший день.

— Вот это похоже на тебя, — улыбнулась Алина. — Ты вся такая… пастельная. Словно тебя нарисовали акварелью, которую даже дождь не смоет.

— А это что? — Ольга указала на холст Алины, где красный вихрь внезапно породил фиолетовый шип, который тут же вонзился в зеленую кляксу, словно в этой маленькой картине разыгрывалась драма вселенского масштаба.

— Это, наверное, мой страх перед ответственностью, — вздохнула Алина, глядя на эту баталию с видом полководца, который понимает, что его армия вот-вот проиграет решающую битву.

Но самый неожиданный поворот случился, когда они посмотрели на портрет Лены. Ее холст сначала был абсолютно черным — таким черным, что, казалось, в нем можно было утонуть, как в бездонной яме. Девушки даже забеспокоились.

— Леночка, у тебя все в порядке? — осторожно спросила Ольга, словно боялась, что черный холст может поглотить и ее тоже.

— Конечно! — бодро ответила Лена, хотя ее пальцы слегка подрагивали, выдавая волнение, как предательский стук метронома. — Просто… возможно, я немного переживаю за результат.

И тут черный фон взорвался тысячей разноцветных точек. Они закружились, сложились в сияющий узор, и вдруг — бац! — на холсте появилось изображение: сказочная фея с крыльями из мазков кисти, парящая над миром, который состоял из холстов и красок, словно она была создательницей всей этой вселенной.

— Здорово, — выдохнула Алина. — Это… красиво. Словно кто-то взял все самые яркие звезды и сложил их в одну картину.

— И очень похоже на тебя, — добавила Ольга. — Ты же всегда как фея, которая творит волшебство из ничего. Словно мановением руки превращаешь мусор в золото, а скуку — в праздник.

Лена покраснела — редкий случай для нее, словно кто-то неожиданно включил красный свет на ее обычно невозмутимом лице.

— Ну, я же говорила, что это будет интересно! — сказала она, но в ее голосе звучало смущение, будто она сама не до конца верила в то, что сотворила ее машина.

— Интересно — не то слово, — Алина все еще смотрела на свой «экзистенциальный» портрет, который продолжал бурлить, как вулкан накануне извержения. — Но знаешь, что самое смешное? Я теперь понимаю, почему ты так любишь рисовать. Это как заглянуть внутрь себя и сказать: «О, так вот ты какой!» Словно ты открываешь дверь в тайную комнату и видишь там… ну, в моем случае — вихрь и кляксы.

— И иногда лучше бы не заглядывать, — хмыкнула Ольга, глядя на холст Алины, где красный вихрь снова атаковал зеленую кляксу, словно это была не картина, а поле боя.

Девушки рассмеялись, и в этот момент к их столику подошел Миша, Ольгин знакомый, который был хозяином этого ресторанчика. Он двигался с той непринужденной уверенностью человека, который знает, что его появление всегда приносит радость.

— Девочки, я тут приготовил для вас фирменный десерт, — сказал он, ставя на стол огромное блюдо с тремя пирожными, украшенными ягодами и взбитыми сливками, словно это были маленькие произведения искусства, созданные специально для них. — И, судя по вашим лицам, он вам сейчас очень понадобится.

Они снова рассмеялись, и Лена, махнув рукой с той легкостью, с которой фокусник убирает из рук лишний предмет, сказала:

— Ладно, признаю. Может, технология еще не идеальна. Но зато мы теперь знаем, как выглядят наши души. Словно мы заглянули в зеркало, которое показывает не лицо, а то, что скрыто глубоко внутри.

— Особенно моя, — Алина ткнула пальцем в сторону своего холста, где красный вихрь наконец поглотил зеленую кляксу и теперь торжествующе пульсировал, словно победитель на поле боя, который размахивает своим знаменем.

— Главное, что мы вместе, — Ольга обняла их обеих, чуть не опрокинув десерт, словно хотела заключить в свои объятия не только подруг, но и весь этот удивительный момент. — И что у нас есть Миша с его пирожными. Словно в мире, полном вихрей и клякс, всегда найдется место для сладкого.

Миша, который уже собирался уходить, обернулся и подмигнул:

— Пирожные — это святое. А ваши души… они прекрасны, даже если немного хаотичны. Словно картины, которые не подчиняются никаким правилам, но от этого становятся только интереснее.

Девушки подняли чашки с чаем, и Алина подумала, что, пожалуй, такие сюрпризы — даже с вихрями и кляксами — это именно то, что делает жизнь интересной. И что, может быть, ее внутренний вихрь не так уж и плох — ведь он часть ее, такой же, как Ольга с ее пастельной добротой и Лена с ее сияющей феей. Словно они были тремя красками на одной палитре, и вместе создавали картину, которая называлась «Дружба».

Спустя некоторое время, когда солнце, словно ленивый чиновник, нехотя выползало из‑за горизонта, а город уже вовсю скрипел, шумел и дымил, как старая фабрика, Алина получила от Лены телеграмму.

Алина ахнула: это в век-то интернета и мобильного телефона! На бланке четко виднелась надпись «Телеграмма» — и правда, не какая-нибудь электронная блажь, а самое что ни на есть бумажное послание, отпечатанное на жесткой сероватой бумаге, с характерными строчками, будто из прошлого века. «Ну ничего не поделаешь, — подумала Алина, — у каждого свои причуды. Лена, конечно, та еще оригиналка: то холст с датчиками придумает, то вот — телеграммы начнет слать, а скоро и почтовых голубей запустит».

Телеграмма была краткой, как приговор, и пугающей, как счет из химчистки после вечеринки: «Срочно! Конкурс талантов! Мы участвуем! Лена».

Алина перечитала телеграмму трижды, словно надеялась, что на третий раз текст волшебным образом изменится и окажется, что речь идет о конкурсе поедания пирожных, где ее шансы были бы не так уж плохи. Но нет — слова оставались на месте, упрямые, как ослики, и ничуть не желали меняться.

«Конкурс талантов… — подумала Алина, с тоской глядя на свои тапочки, которые, казалось, тоже понимали, что их хозяйка не создана для сценических подвигов. — Что я умею? Есть бутерброды вверх ногами? Танцевать под дождь, когда никто не видит?»

Но отступать было поздно. Лена, как ураган с кисточкой, уже сметала все препятствия на своем пути — с той неукротимой энергией, с какой паровоз мчится по рельсам, не замечая криков испуганных пешеходов. И вот, спустя два дня, Алина стояла за кулисами городского Дома культуры, чувствуя себя как кандидат в депутаты, который только что узнал, что ему предстоит петь арию из «Травиаты», причем на языке, которого он не знает.

Рядом с ней, сияя, как новогодняя елка в окружении восторженных детей, стояла Лена в золотом наряде, который переливался так ярко, что мог бы заменить прожектор и осветить весь район в случае отключения электричества. Рядом, чуть дрожа, как лист на ветру в разгар октябрьского урагана, стояла Ольга в серебряном костюме, который, по замыслу Лены, должен был символизировать «чистую доброту» — словно она была ангелом, случайно залетевшим на земную сцену из райских кущ. Сама же Алина была облачена в нечто розовое, блестящее и столь вызывающее, что даже стразы на нем, казалось, краснели от стыда и мечтали сбежать куда подальше.

— Помните, — вдохновенно вещала Лена, размахивая кистью, словно дирижерской палочкой, которой она управляла не оркестром, а судьбами своих подруг, — вы — не просто девушки. Вы — три стихии! Ольга — это гармония, Алина — хаос, а я… я — гений, который все это объединяет!

— Я бы предпочла быть чем-нибудь менее заметным, — пробормотала Алина, пытаясь незаметно отстегнуть какой-то особенно дерзкий бант, который норовил улететь в зал, словно мечтал о свободе больше, чем она сама.

— Тише! Начинается! — воскликнула Лена, и в этот момент зазвучала музыка.

Музыка, надо сказать, была выбрана с той же логикой, с какой выбирают носки в темноте или пытаются угадать погоду по поведению кошек: она то взмывала вверх, как ракета, запущенная любителем фейерверков, то резко падала вниз, словно забыла, зачем вообще взлетала, и теперь отчаянно искала землю.

Ольга, следуя указаниям Лены, начала медленно ходить по сцене, улыбаясь так лучезарно, что даже самые хмурые зрители невольно расплывались в ответной улыбке, словно под действием гипноза. Алина же, не зная, что делать, начала… танцевать. Ну, как танцевать — скорее, хаотично размахивать руками и ногами, пытаясь попасть в ритм, который, казалось, менялся каждые пять секунд, как настроение капризного ребенка.

В какой-то момент она споткнулась о кабель (конечно, именно в этот момент!) и чуть не упала. Инстинктивно она схватилась за Ольгу, и они обе пошатнулись, словно две мачты во время шторма.

— Ой! — воскликнула Ольга, пытаясь удержать равновесие, будто балансировала на канате над пропастью.

— Это метафора неустойчивости бытия! — громко объявила Лена, быстро добавляя какие-то динамичные мазки на холст, который стоял на сцене, словно пыталась спасти положение с помощью искусства.

Зрители зааплодировали. «Метафора неустойчивости бытия», — мысленно повторила Алина, стараясь не рассмеяться и не превратиться в хохочущий фонтан посреди этого театрального безумия. Она посмотрела в зал и увидела, как какой-то мужчина в первом ряду достал блокнот и что-то записывает. «Наверное, конспект гениальности», — подумала она, представляя, как завтра эта запись появится в местной газете под заголовком «Новое слово в искусстве».

Решив, что раз уж она начала, нужно продолжать в том же духе, Алина начала двигаться еще энергичнее. Ее розовый наряд сверкал, как маяк в штормовую ночь, привлекая внимание всех кораблей в округе, а банты, которые она так и не успела отстегнуть, летали вокруг нее, словно маленькие розовые метеориты, готовые врезаться в первые ряды зрителей.

— Алина, ты прекрасна! — крикнула Лена. — Ты олицетворяешь хаос, из которого рождается порядок!

«Хаос, из которого рождается позор», — подумала Алина, но продолжала двигаться, стараясь не смотреть в зал, чтобы не увидеть там лица, полные недоумения или, что еще хуже, жалости. В какой-то момент ей показалось, что она видит среди зрителей свою бывшую начальницу с самой первой своей работы, которая когда-то уволила ее за то, что она принесла на совещание торт вместо отчета, не оценив Алининого чувства юмора. «Надеюсь, она не узнает меня в этом наряде», — пронеслось у нее в голове, словно мольба к невидимым силам.

Ольга, видя, что Алина несется вперед, как неуправляемый вихрь, решила поддержать ее. Она начала делать какие-то плавные движения руками, словно разгоняла облака, чтобы проглянуло солнце, или пыталась успокоить разбушевавшуюся стихию.

— А Ольга — это гармония, которая укрощает бурю! — вдохновенно комментировала Лена, добавляя на холст мягкие, пастельные тона рядом с хаотичными мазками Алины, словно пыталась соединить два мира — порядок и хаос — в единое целое.

В этот момент музыка резко сменилась на что-то медленное и лиричное, как если бы кто-то внезапно выключил шумный завод и включил тихую мелодию для романтического ужина. Алина и Ольга, не сговариваясь, остановились, тяжело дыша, словно только что пробежали марафон.

— Теперь обнимайтесь! — скомандовала Лена, словно командир, отдающий последний приказ перед победой.

Они переглянулись и неловко обнялись, стараясь не засмеяться и не разрушить этот хрупкий момент, который должен был стать кульминацией их выступления.

— Это символ единства противоположностей! — провозгласила Лена, делая завершающий штрих на холсте, словно ставила печать на документе, удостоверяющем рождение нового шедевра.

Музыка стихла. Наступила тишина, такая густая, что ее можно было резать ножом. А потом зал взорвался аплодисментами, словно прорвалась плотина, сдерживающая бурный поток эмоций.

Алина, все еще обнимая Ольгу, посмотрела на огромный холст, где красовалось… нечто. Что-то, напоминающее вихрь розового и золотого, с вкраплениями серебряного, словно кто-то смешал краски на палитре и выплеснул их на полотно в порыве вдохновения или отчаяния.

— Это… красиво? — неуверенно спросила Ольга, глядя на картину с тем же выражением, с каким смотрят на абстрактную скульптуру, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то знакомое.

— Это гениально! — заявила Лена, сияя от гордости, как человек, который только что доказал теорему, над которой бились века. — Это отражение нашей дружбы!

В этот момент на сцену выбежал маленький мальчик из зала, подбежал к Ольге и обнял ее за ногу, словно нашел в ней ту самую доброту, которую искал.

— Тетя, ты добрая! — сказал он и убежал обратно, оставив Ольгу покрасневшей от удовольствия, словно она получила самую высокую награду в мире.

— Видишь? — сказала она Алине. — Это и есть настоящая награда.

А Алина, глядя на этот хаос, который каким-то чудом превратился в искусство, подумала, что, возможно, быть «воплощением спонтанности» не так уж и плохо. Особенно когда рядом есть люди, которые укрощают твой вихрь и превращают его во что-то прекрасное. Или хотя бы в то, за что зрители готовы аплодировать стоя, даже если они сами не до конца понимают, что именно они только что увидели.

После сногсшибательного перформанса на публике Алина и Ольга решили сделать перерыв и пока не участвовать в уже разворачивающихся творческих сюжетах Лены — словно два уставших актера, которые после шумного спектакля ушли за кулисы, чтобы перевести дух и не слышать, как режиссер размахивает новой пьесой.

Прошло две недели после того, как Алина написала заявление на увольнение. Надо бы начинать искать работу — эта мысль висела над ней, как туча над городом в душный предгрозовой день, но она всячески старалась ее отгонять, словно назойливую муху.

Этим Алина решила заняться попозже — сперва предстояло пару дней отдохнуть за городом: на базе отдыха среди леса, у самой реки, где воздух пахнет хвоей, а тишина лишь изредка нарушается пением птиц.

Встав с утра пораньше, она привела себя в порядок, позавтракала, полазила, как всегда, в интернете в телефоне и около девяти утра выехала к своему месту отдыха — бодрая, с предвкушением, словно человек, который наконец-то вырвался из лабиринта повседневных забот на простор свободы. Но не успела она проехать и пары кварталов, как телефон разразился настойчивой трелью, будто кто-то за дверью требовал немедленного внимания с той же неумолимостью, с какой кредитор стучится к должнику. На экране высветилось «Неизвестный номер». «Ну вот, началось», — пронеслось в голове у Алины, но она все же нажала «Принять», как человек, который знает, что рано или поздно придется открыть дверь и встретиться с неизбежным.

— Алло, это Алина? — раздался в трубке бодрый женский голос, в котором звенела такая энергия, что ее, наверное, можно было бы использовать для подзарядки целого района, а заодно и соседних областей. — Меня зовут Лариса, я руководитель креативного отдела в агентстве «Новые горизонты». Видела ваше… э-э-э… выступление в «СтильФор» — видео уже набирает миллионы просмотров в соцсетях, словно пожар в сухом лесу.

Алина чуть не выронила телефон. «Видео? Соцсети? Просмотры?!» В голове у нее замелькали картинки: коллеги с телефонами, смешки, перешептывания — и вот уже она звезда интернета, причем не по своей воле, словно человек, который случайно оказался в центре карнавального шествия и теперь не знает, как из него выбраться.

— Простите, что? — переспросила она, резко сбавляя скорость и прижимаясь к обочине, словно ее внезапно остановили посреди бешеной гонки.

— Ну как же! Ваш проход по офису — это было нечто! Коллеги засняли, выложили в корпоративный чат, а оттуда оно улетело в общий доступ, как птица из клетки. И знаете что? Это гениально! Этот ваш стиль, эта уверенность, с которой вы шли, будто по подиуму… Мы ищем человека, который не боится ломать шаблоны, который может мыслить нестандартно и не пасует перед трудностями. Алина, мы хотим предложить вам позицию ведущего креативного стратега. С двойным окладом по сравнению с тем, что вы получали в «СтильФор», и полным отсутствием дресс‑кода. Ну что скажете?

Алина застыла, переваривая услышанное. В голове пронеслось: «Ведущий креативный стратег… Двойной оклад… Никакого дресс‑кода…» Это звучало как сценарий фантастического фильма, в котором серая мышка вдруг становится суперзвездой, а все злодеи получают по заслугам, причем самым изящным и остроумным образом.

— Я… я даже не знаю, что сказать, — честно призналась она, чувствуя, как внутри все дрожит от неожиданности, как желе на столе после землетрясения.

— Скажите «да», — весело рассмеялась Лариса, словно уже знала ответ заранее, как фокусник знает, какой именно туз спрятан в рукаве. — И приезжайте к нам завтра на встречу. Адрес пришлю сообщением. До завтра, Алина!

Она отключилась, оставив Алину наедине с гулким стуком ее сердца, которое колотилось так отчаянно, словно внутри нее завели огромный часовой механизм, который никак не мог войти в ритм. Девушка посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Бейсболка на голове сидела чуть набекрень, солнцезащитные очки она на секунду сдвинула на лоб, а в глазах теперь горел совершенно новый огонь — яркий, как прожектор на сцене, куда вот‑вот должна выйти звезда, о существовании которой еще вчера никто и не подозревал.

«Ведущий креативный стратег», — прошептала Алина, пробуя слова на вкус, словно это было редкое заморское лакомство, о котором она читала в книгах, но никогда не надеялась попробовать. Звучало вкусно. Очень вкусно — как самый дорогой десерт в самом шикарном ресторане, который подают на золотом блюде под торжественную музыку, и все гости замолкают, чтобы полюбоваться этим шедевром кондитерского искусства.

Она поправила бейсболку, чуть одернула майку, словно приводила в порядок не одежду, а саму судьбу, и с улыбкой завела машину.

- Ну что, моя хорошая, — обратилась она к «божьей коровке», ласково похлопав по приборной панели, — похоже, у нас с тобой начинается новая глава. И, судя по всему, она будет написана не чернилами, а золотой краской!

Остаток дня Алина провела в состоянии, близком к легкому обмороку от счастья — таком, в каком пребывает человек, которому внезапно сообщили, что он наследник миллионного состояния, но пока еще не выдали денег, и он ходит вокруг предполагаемого богатства, словно вокруг запертого сейфа, и только облизывается да потирает руки в сладком предвкушении.

Придя немного в себя, она заехала в любимый кафетерий, заказала себе огромный кусок шоколадного торта — не как утешение после тяжелого дня, не как лекарство от печали, а как торжественное провозглашение новой эры, как акт государственной важности, который следовало отметить с подобающей пышностью. И долго сидела, глядя в окно, где мимо проплывали прохожие, совершенно не подозревавшие о грандиозных переменах, свершившихся в жизни одной отдельно взятой Алины. Перед глазами мелькали яркие картинки будущего — такие яркие, что от них чуть не рябило в глазах: смелые проекты, овации, улыбки коллег, которые теперь будут не снисходительно‑вежливыми, а искренними и восторженными, как у зрителей на премьере гениального спектакля. Алина видела себя на совещаниях, где ее слово — закон, видела, как рождаются идеи, от которых у всех захватывает дух, и чувствовала, что наконец‑то оказалась на своем месте — там, где можно быть не просто сотрудником, винтиком в бюрократической машине, а настоящим творцом, демиургом рекламных вселенных.

Вечером, разбирая гардероб, она с особым удовольствием отправила в дальний угол шкафа все эти строгие костюмы, которые столько лет были ее униформой, ее смирительной рубашкой, ее кандалами. Она складывала их с той же радостью, с какой школьник после выпускного убирает в чулан старые учебники, навсегда прощаясь с нудными уроками и зубрежкой. Теперь перед Алиной открывался мир ярких красок, смелых фасонов и полной творческой свободы — широкий, как океан, и манящий, как неизведанная земля, на которой еще не ступала нога законопослушного модника.

На следующее утро девушка проснулась с ощущением, будто внутри нее включили фейерверк, который озарял все вокруг разноцветными огнями и издавал радостные хлопки прямо в груди. Быстро приняла душ, надела свой самый яркий наряд — бирюзовую блузку и красную юбку, которые, казалось, сами излучали энергию и требовали немедленных действий, — и, не заморачиваясь с прической, просто собрала волосы в небрежный пучок, словно говоря всему миру: «Да, я такая, какая есть, и мне это нравится!» Глянула в зеркало и улыбнулась: «Да, это я. Новая я. Та самая, которую так долго прятали под серыми пиджаками».

Офис «Новых горизонтов» оказался полной противоположностью «СтильФор» — словно из мрачного подземелья Алина вдруг попала в веселый балаган, где каждый был рад жить и работать. Вместо мрачных серых стен — яркие граффити на стенах, словно кто-то взял кисть и раскрасил скучную реальность в цвета праздника, не щадя ни метра поверхности, ни чувства эстетики консерваторов. Вместо строгой охраны — дружелюбный ресепшен с вазой конфет, словно входишь не в офис, а в дом к гостеприимной хозяйке, которая уже напекла пирогов и ждет гостей. Вместо тишины — веселый гомон и смех, как на ярмарке, где каждый рад тому, что он здесь, и готов поделиться своей радостью с первым встречным.

Лариса оказалась женщиной лет сорока с копной рыжих кудрявых волос, которые вились так буйно и непокорно, будто были живым воплощением ее творческой энергии, и такой лучезарной улыбкой, что хотелось улыбаться в ответ, как улыбаются солнцу после долгой зимы, когда наконец-то понимаешь, что холода позади.

— Алина! — воскликнула она, едва девушка вошла, и голос ее прозвучал как фанфары, возвещающие о начале праздника. — Я так рада, что вы пришли! Проходите, сейчас познакомлю вас с командой — с вашими будущими соратниками по творческим подвигам!

Команда встретила Алину аплодисментами, которые прозвучали как овации в честь долгожданной героини. Кто-то тут же протянул ей кружку с надписью «Здесь правят креатив и кофе», кто-то — плитку шоколада, словно это были не просто предметы, а символы посвящения в тайное общество счастливых людей. Атмосфера была настолько теплой и дружелюбной, что все последние сомнения Алины улетучились без следа, словно дым на ветру, и она почувствовала, что наконец-то оказалась там, где ей и положено быть — в месте, где ценят не умение сидеть смирно, а способность летать, пусть даже пока только в своих фантазиях.