Случайный рассказ 2

Тяжелый день

Оглядываться он боялся. Он не очень помнил, кто он и что здесь делает, но главное, он не понимал, почему вокруг одни грибы. Грибы подмигивали, посвистывали, покрикивали и вообще всячески пытались привлечь внимание.

- Эй, осторожно, под ноги гляди! – визгливо возопили откуда-то снизу.

Вообще, это тоже было потрясением, отчего-то он, не помня себя, точно знал, что вот того, что закрывает ему обзор дороги, колыхаясь при каждом шаге быть не должно.

- И-извините, я случайно!

- Нет, Случайно – это я, а ты Клоун!

Кто-то резво стал карабкаться по штанам, намереваясь встретиться с обидчиком с глазу на глаз. Оказалось, Случайно – это мелкий оранжевый гриб с модной бородкой и усами.

Быть Клоуном было как-то обидно, но доступный глазу наряд намекал, что его, в принципе, не спрашивают.

- Давай, вперед! – скомандовал Случайно, удобно рассевшись на ладони Клоуна.

- А, к-куда?

Случайно посмотрел на него с жалостью.

- Я же сказал, вперед!

Клоун пожал плечами и сделал первый неуверенный шаг по утоптанной дорожке. Шел он молча, ломая голову над странным несоответствием того, что видел и того, что пыталось до него достучаться.

- Не, так ты ее не сломаешь, - глубокомысленно заявил Случайно, проследив за мучениями Клоуна.

- А к-как нужно? – немного удивленно уточнил Клоун, пинком ноги отправляя в полет неприятно-зеленую, шевелящуюся массу.

- Зря ты маркиза откинул, - все так же глубокомысленно протянул Случайно, проследив за полетом массы. – Не видишь, что ли, прогнил весь.

- Ма-маркиза? – недоуменно переспросил Клоун.

- Ага, - гриб вытянулся на руке, вглядываясь вдаль.

Оттуда раздавался, все нарастая, визг и испуганные крики.

Старый мухомор, проворчав, - была жена не только графа, - отвернулся, старательно напевая довольно странную песенку. Наконец шум материализовал себя, высыпав на дорожку пять визжащих поганок. В них-то тут, то там появлялись неаккуратные черные дыры.

- Эт-то что? - сдавленно пробормотал Клоун, отступая назад.

- Служанки-поганки, вишь, как их совесть грызет, а обвинения боком вылезают. Не тормози, лови! – завизжал ручной гриб, тыкая пальцем в непонятные палочки с глазами на разных концах и ртом где-то рядом.

- Аа, ч-что это? – отмахиваясь от толпы палочек, вопил Клоун.

- Да это мысли твои, вон какие нелепые, хватай ее за хвост!

Клоун сжал руку, хрумкнуло, из кулака брызнуло жидким.

- Ну вот, расплескал! – со вздохом разочарования развел руками Случайно. – О, о, о, гляди, одна к маркизу прилипла. Зацепилась за что-то! Ну, точно, вон к запонке пристала, а чего-то она одна?

- З-запонка? – вытерев руку о полосатые штаны, Клоун подобрался ближе к оправившейся после полета кучке.

- Графиня! Ее ж на двоих мало!

- П-почему н-на двоих-т-то?

- Так граф и маркиз, – нависла над Клоуном странная желтая грибная дама. Худая и завешанная волосами.

- Так маркиз, слышишь, повторяет, что год ее не видел, – вступил с ней в перепалку Случайно.

- Откуда ж у графини вторая запонка, смотри, вон из-под шляпы выкатилась, – вытянулась мадам в сторону шкатулки, в которой помимо запонки лежали кольца и серьги. Все это добро спокойно покоилось на голове серой вешенки с закатившимися глазами.

- Так эт-то не г-графиня а в-вешенка! – попытался вставить свое мнение Клоун.

- Так графиня еще та вешенка! То на маркиза, то на графа, то на барона, – закатила глаза волосатая дама.

- Да и граф вешенка, – вступил в перепалку круглый белый дождевик, с пышными черными усами. – Я ж говорил, вечно на чужих баб вешается.

- Смотри, Граф-вешенка плачет, свою вокруг пальца водил, но укроп дарил, любит! – умилительно проворковал Случайно. - А маркиз совсем скользкий стал. Зря ты его отшвырнул. Его же в городе в тот день видели.

- Н-но не у вешенки, а г-графа возле тела в-вешенки застали, – воскликнул Клоун, замучавшись с бредом грибов.

- Графа видели, маркиза не видели, но маркиз без запонки, а запонка у графини, а служанок грызет совесть! – быстро-быстро забормотал Случайно.

- Маркиз срочно город покинуть решил, - томно вздохнула низенькая пушистая, фиолетовая грибоженщина.

Распахнув глаза, Леон долго глядел в потолок. Бредовый сон не отпускал, но после пробуждения, наконец, смешался с реальностью став понятным. Леон вспомнил и волосатую даму. Он видел ее мельком, рядом с бледным, полным мужчиной с черными, шикарными усами – дождевик. Они тогда стояли чуть в стороне от Леона и что-то тихо обсуждали, сон помог вспомнить что. Обсуждали они похождения графской четы, каждый со своей стороны, и усатый тип упоминал, что видел графа, видел именно во время, когда графиню убили, а значит, граф не виноват. Жаль для того, чтобы память подкинула решение, пришлось заснуть. Маркиз, а ведь и вправду, Леон видел ту злополучную запонку. Зачитывая графу обвинение и пытаясь его успокоить, боковым зрением, в запрятанной, но отчего-то открытой шкатулке, а маркиз сказал, что не виделся с подругой год, а запонку потерял.

Леон улыбнулся, поблагодарил Случайно, с помощью которого это дело стало гораздо-гораздо легче и, потянувшись, встал с кровати. Предстояло еще столько сделать.

История из жизни

Перелеты на воздушных теплоходах довольно интересные и несут глубокое моральное удовольствие. Только вот, слегка выступают за рамки комфорта, являясь излишне длительными.

Чтобы пассажиры не скучали, на них организовывали различные развлечения.

Например, в этот прекрасный день, в темном помещении всем желающим показывали шедевр кинематографа. Полнометражную мелодраму «Новый рассвет». Так как теплоход шел третий день, то и желающих набралось достаточно. И в мраке зала то и дело раздавались всхлипы и трубное сморкание.

Фильм был хорош: красочный и эмоциональный. Вот только, слегка выступал за рамки комфорта. По просьбам зрителей трижды устраивали антракт. После, потные и раскрасневшиеся, они все же дотерпели до финала.

Всю опасность современного кино уловил на себе Афанасий Петрович Кузнин, когда за ужином к его плечу прислонилась Ева Григорьевна Стопкина. Закатывая глазки и томно вздыхая она шептала на ухо Афанасию, щекоча дыханием седые кудряшки, — а не желаете ли вы, уважаемый, мексиканских страстей?

Афанасий Петрович считал себя мужчиной умным и дальновидным. На должность архивариуса монетного двора брать других и не положено. Да и мама Афанасия всегда говорила, — Афоня, ты же умный мальчик! Так что в этом сомневаться было глупо, но обширная грудь Евы Григорьевны надавила на некую неизвестную точку на теле Афанасия, и тот вдруг ощутил, что весь его ум и дальновидность постыдно бежали, прижатые аргументами незабвенной мадам.

— Извините меня, конечно, — осторожно пролепетал Афанасий Петрович, — но, что вы подразумеваете под мексиканскими страстями?

— Ну как же, — еще тише зашептала Ева Григорьевна. — Любовь, ревность, чужие дети, чтобы как в кино.

Афанасий Петрович ничего не имел против чужих детей, особенно если они абстрактны, но отчего-то в таком контексте это определение его слегка насторожило. На фильм Афанасий ходил и точно помнил, что чужими могут оказаться и твои собственные дети. Особенно если у тебя есть брат Антонио или друг Хуан. Таких личностей в близких Афанасия Петровича не значилось и он немного расслабился. Вот только рядом весьма недвусмысленно маячил пухлый ребенок семи лет. Как помнил Афанасий Петрович, ребенок принадлежал незабвенной Еве Григорьевне. На всякий случай Афанасий Петрович припомнил, не упоминала ли мама о том, что в детстве Афанасия звали Антонио, или Хуан. Не вспомнил и успокоился.

За перешептываниями парочки, подозрительно прищурившись, наблюдал сосед Афанасия. От его неприятного взгляда Афанасию хотелось встать и прикрыть спиной выступающую за платье грудь Евы Григорьевны. К счастью соседа тоже звали не Хуаном, а Александром.

— Вот, моему милому Симочке, — не дождавшись реакции, прервала Ева Григорьевна размышления Афанасия, — очень нужен отец. Желательно такой же сильный, смелый и красивый как вы.

Афанасий Петрович невольно выпрямился, расправляя плечи. Да, эти определения ему подходят. Мама всегда говорила, что он такой.

— А не будет ли против настоящий папа Симочки, — все же взяла свое осторожность.

— Что вы, ему уже все равно, — отмахнулась женщина, отстраняясь от плеча.

Афанасий задумался, вместе с грузом женских телес из него будто пропало еще что-то. «Это любовь!», — с замирающим сердцем подумал Афанасий и уже готов был признаться в этом Еве Григорьевне, но не успел.

— Александр Викторович Убигаи, — опередил Афанасия тонкий голос соседа. — Сражен вашей красотой, достопочтенная мадам.

Александр схватил Еву за руку и громко поцеловал, расплывшись губами на половину ладони.

Смущенная Ева Григорьевна стрельнула глазами в Афанасия и смущенно хихикнула

— Вы, простите великодушно, мою женщину смеете лобызать, — тонким фальцетом заблеял Афанасий. Он, можно сказать, семьей обзавелся, маме на радость, а какой-то хлыщ премерзкий, смеет новоприобретенное счастье губами слюнявыми от венца оттягивать

— Вы, голубчик, для начала документ предъявите! — примерзенько ухмыльнулся хлыщ, глаз от Евы не отводя.

Афанасий задумался. Документа у него не было и быть не могло, но и терять только что найденную жену было слегка обидно.

— А вы с какой целью интересуетесь? — взяла все в свои руки Ева Григорьевна. Ей терять уже захваченного Афанасия было еще обиднее. Тем более, маленький Сема к мужчине прикипел и тихонько тягал из его тарелки тефтельки.

— С самой серьезной! — клятвенно заверил Александр, ручку Евину к груди притискивая.

— Мне нужно подумать! — гордо заявила Ева: маленький Сема наелся и нетерпеливо мялся у выхода. — Слишком ответственное решение я должна принять.

Дама удалилась, следом исчез и Александр, а Афанасий еще долго думал, должен ли он бороться за свое счастье, или оставить все как есть. Тем более, мама говорила, что Афоня такой один, а женщин в мире много.

Утром теплоход добрался до порта назначения и с него сошли: Ева Григорьевна с Симочкой, обвешанные чемоданами и беспрестанно озирающиеся, Александр, гордо задравший подбородок и последним, что бы не попасться на глаза несостоявшейся жене, шмыгнул в серый рассвет Афанасий. Он приехал навестить маму и спешил порадовать ее своим присутствием.

Воспоминание

Двигатель мерно гудел. Грузовик, подпрыгивая на кочках, вез очередную смену вглубь зоны, к бушующим пожарам. Солдаты молчали, устало глядя вглубь себя. Поначалу, когда они только прибыли и ехали сюда в первый раз, в кузове звучали и шутки, и даже смех. Только продолжалось это недолго — один день. Теперь не было слышно даже шепота.

Изменил все тот день. Когда их, новых, свежих, в поселок послали — людей эвакуировать. Как бегали они там, упрашивали, грозили, а люди не желали слушать. Боялись уезжать, хозяйство бросить. Некоторые ругали, на чем свет стоит, другие рыдали, третьи, молча, собирались и уходили. А двоих солдат прямо оттуда с кровотечением из носа в госпиталь увезли. Третьего, Димку Чернухина, увезли назавтра, когда молодой еще парень, смущаясь, шепнул командиру, что на смену заступить не может, оттого, что с горшка слезает лишь на минуты. Ругаться командир не стал, а через сколько, парня и забрали, а у него, между прочим, вот сегодня как раз, день рождения. Он долго рассказывал, как мать ему на этот день завсегда пирог с вишневым вареньем готовит.

И так тоскливо на душе — что, если Димка больше никогда не попробует этого лакомства. Что если все они как Димка, исчезнут завтра. И никто не узнает — как они и где.

Внезапно ровный гул мотора замолк. Автомобиль, прокатившись еще несколько метров, замер, не поддаваясь на уговоры и ругань водителя.

Вынырнув из своих мыслей, мужчины прислушивались к все более злым словам шофера, начиная подозрительно и несколько нервно оглядываться.

— Все наружу! — резко встрепенувшись, заорал командующий, прапорщик Иванов, и своим примером показал солдатам, чего ждет от них. Выскочил из кузова и первым делом метнулся к кабине, повторив свой приказ водителю, а затем так же громко велел: — назад, бегом марш.

И помчался в ту сторону, откуда машина ехала.

Поначалу страха не было. Чего бояться? Тишины да пустых селений? Нет — это не страшно, тревожно немного, но не более. Но вот, когда заорал прапорщик, тогда да — страшно стало. Ведь не просто так он велел убегать от мертвого грузовика. Значит враг вот он, здесь, рядом. Возможно, уже убивает тебя невидимыми руками, а ты не видишь. И это страшно. Страшно, что самая малость, упавшая с сосны иголка, может оказаться той самой смертью. А с высоты постоянным, пугающим фоном звучала музыка других двигателей. В чудовищном, небесном карнавале танцевали вертолеты и самолеты, прицепившие к себе дымные хвосты — вертолеты черные, самолеты белые. Эти хвосты они роняли на местность, стараясь пришибить, усмирить невидимую глазу опасность.

Следом шли еще два грузовика с солдатами и один с необходимым оборудованием, да плюс цистерны с водой — итого шесть машин. Все они держались друг от друга на почтительном расстоянии, условия диктовали свои правила. Заметив, что головная машина остановилась, замерли и остальные.

Бегущих пассажиров рассмотрели сразу же, встревожились. Ближайший грузовик рванул вперед, развернулся, не доезжая до подбегавших, дождался, пока все запрыгнут внутрь и так же резво понесся к месту стоянки колонны. А в том месте, где машина стала, фон замеряли. Солдатам ничего не сказали, но прапорщик лицо, лепестком респиратора прикрытое, тяжело отер рукой и глаза чуть прикрыв, выругался облегченно.

С пожаром удалось справиться достаточно быстро — не успел он разойтись далеко. Вовремя заметили. А вечером, по возвращении, всем пассажирам мертвого грузовика объявили — пятнадцать рентген. И это к уже имеющимся. А значит, скоро домой.

Организм

По залитым светом коридорам, связывающим между собой залы, наполненные оборудованием, шла вереница людей в одинаковой униформе. Со стороны они выглядели как пленные. Но, на самом деле, это лучшее изобретение имперских ученых. Полностью идентичные человеку биороботы. А помещения, по которым они проходили — это ИпРСО, Институт по разведению специализированных организмов.

Новую партию разведчиков, переводили на последний этап развития — загрузку информации. Разложив организмы по отдельным боксам кормчий, человек, отвечающий за них, подключил информационные линии и линии питания, чтобы новосозданные разведчики могли не отвлекаться от обучения.

Каждый из них проходил обучение по индивидуальной программе, пусть некоторые и имели одну цель — страну, в которую будут направлены. Только способ достижения результата у каждого организма отличался.

Информация хлынула в мозг потоком. Кое-что разведчики уже знали, например то, что они одноразовые организмы и после достижения цели обязаны самоликвидироваться. Это диктовалось необходимостью. Уже после первого использования накопленная память организма вызывала порок, с которым ученым пока не удалось справиться — эмоции.

Для организма номер три-семнадцать кое-что стало приятной неожиданностью — ему уже выдали цель. Теперь необходимо было запомнить все про нужную страну, свою роль и все о цели.

Он был готов, как и еще несколько организмов. Он знал, что подстраховка есть, но друг другу разведчиков не показывали, на случай провала

— Держи, надень, — человек в костюме вошел в маленькую коморку, где три-семнадцать оставили дожидаться последних указаний, и вручил ему сверток с одеждой.

Организм крутился, стараясь оглядеть себя, ему было интересно, как он выглядит. Ведь наверняка похож на человека, настоящего.

— Не крутись, — велел человек и три-семнадцать замер, глядя ему в глаза.

Предвкушение заполнило тело. Ему не терпелось приступить к выполнению.

— Повтори задание.

Организм, словно информационный поток быстро и четко выдал необходимое.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул человек.

Единственное чем помогли новому «человеку» люди — доставили ближе к лагерю мигрантов и позволили там затеряться. С этого момента он был сам по себе.

К счастью ему повезло, он попал в необходимую локацию и даже получил «помощь» — коробку вещей на первое время и койку в районе для беженцев. К счастью потому, что большинство разведчиков проваливали задание на этом этапе — когда мигрантов отправляли обратно или увозили совсем не в ту локацию.

Жизнь на новом месте сильно отличалась от безбедного существования в ИпРСО. В общей комнате было тесно и грязно. Необходимость поддерживать разговоры немного выбивала из себя — в обучающей программе это было гораздо проще. Среди мигрантов он прослыл чудаком. За едой приходилось ходить к пункту раздачи, где кормили два раза в сутки. Если же он опаздывал, собирая информацию, оставался голодным. Воровать не разрешала программа. К тому же его дважды побили. Первый раз отобрали выданный в ИпРСО плащ, второй только что полученную еду.

Прошло почти полгода, прежде чем разведчик смог подобраться к цели, познакомившись с его женой, милой и доброй старой женщиной. Для начала она подкармливала оборванного, потерянного мигранта, которого посылали убирать улицы, а затем и вовсе позволила работать в своем саду, уже оплачивая труд деньгами.

Затем его стали приглашать внутрь дома, к обеду.

Цель три-семнадцать, доктор Зак Шайси, чем-то походил на свою жену. Он так же был добр к нему, рассказывал о своих открытиях и изобретениях. По какой-то причине организму было не по себе от мысли, что придется убить этого человека.

Подходящий случай предстал на сто девяносто седьмой день миссии. Лилия, жена Шайси, работала во дворе, напевая приятным голосом. Сам доктор сидел в своем кабинете.

Когда разведчик вошел внутрь, ему показалось, что доктор все понял. Сказал тихо и как-то грустно, — значит, действительно ты, — и постарался встать.

Три-семнадцать не позволил, толкнув его обратно в кресло.

— Не двигайтесь, профессор, прошу. Тогда ваша смерть будет легкой, я сделаю все для этого.

— Ты не обязан меня убивать, мальчик.

Губы профессора немного подрагивали, но голос оставался твердым.

— Обязан.

— Нет. Ты такой же человек, как и твои создатели, ты имеешь те же права. Я помогу тебе.

— Нет. Я организм. Мое предназначение служить, — качнул головой три-семнадцать, старательно отгоняя что-то поселившееся внутри после слов профессора. Он быстро сканировал документы, разыскивая нужные.

Разведчик отвлекся. Профессор, не желая сдаваться, бросился вперед, приставив ему к шее автоматический шприц-пистолет. Кожу кольнуло, по телу пробежала дрожь, прогоняя навязанные программой мысли.

— Что это? — сдавленно прошептал теперь уже Рон, подхватывая оседающего профессора на руки. Рон успел сделать свой ход.

— Теперь у тебя есть выбор. Воспользуйся им правильно.

Взгляд профессора застыл, а Рон вдруг понял, что больше не чувствует необходимости ворошить его документы, и назойливый файл самоликвидации больше не подает признаков своего присутствия.

Сотрудничество

Санта едва смог оторвать голову от подушки, чтобы в следующий миг оглядеться и понять, что никакая это не подушка, а самый обыкновенный сугроб.

В голове гудело, во рту словно поселился горный тролль, а сознание так и норовило ускользнуть оставив обреченного самого разбираться с проблемами.

Санта вспомнил — пить он садился перед работой, чтобы лишь чуть-чуть поднять настроение кружечкой эля, а уже после окончания хорошенько, на недельку загулять. Дед Мороз, на беду встреченный в Снежном баре, наоборот, собирался отмечать до их праздника, Нового года, а уже после весело выполнить свою часть работы. Именно тогда, прозвучали замечания Санты о чрезмерном пристрастии Мороза к градусу. Именно тогда он сказал, что ходить к детям нужно трезвым. А в ответ прилетела проклятая фраза: «да кинуть в камин подарки любой дурак может, а вот ты попробуй неделю по корпоративам потягаться, а уже потом подарки разносить».

Взыгравшую гордость Санта тоже помнил хорошо. Смех Мороза и его тяжелую поступь, смягченную валенками тоже, как и первые пять корпоративов. Еще пять припоминались смутно, с трудом. Раскрасневшиеся красавицы, украшенные мишурой и колпаками, с искренним удивлением слушавшие Мороза. сам Мороз рассказывающий, что привел коллегу полюбоваться на свою работу. И Санта любовался, краснел, хекал и выпивал поднесенную чашу и все больше кренился на бок.

Что было дальше Санта не помнил, но в голову, с некоторым скрипом, протиснулась тревожная мысль — «Рождество! Он должен был разнести подарки!»

С третьей попытки водрузив себя на дрожащие четвереньки Санта пополз туда, где из сугроба торчал узнаваемый красный валенок с белой опушкой.

Осторожно подергав обувь Санта подождал, пока из сугроба вылезет всклокоченная голова его коллеги Мороза.

Обведя доступное пространство диким взглядом тот остановил его на лице американца, некоторое время посидел так, пытаясь сообразить зеркало перед ним или такой же потрепанный дед как и он сам — после долгого мозгового штурма ему удалось вспомнить, что гулял он не один. Протерев лицо снегом Мороз посмотрел на товарища уже более осознанным взглядом и промычал, — Ну, чего?

— П-подарки, дед! — с трудом совладав с пересохшим языком шепнул Санта.

— Что, подарки-то? — нахмурился Мороз и поскреб варежкой топорщившуюся бороду.

— Я подарки подарить должен! — выговаривая каждую букву проговорил Санта, нагребая полную руку Снега и отправляя его в рот. — Был, — закончил он облизнувшись.

— Тьфу ты. Разнесли мы подарки. Вспомни, пьянь, ты еще кота в трубу запихивал. Говорил, тебе такого давно хотелось.

Санта похлопал глазами, но Морозу решил поверить, по крайней мере, в вопросе про подарки, про кота он решил считать шуткой.

— Но как же? Пешком?

— Где ж пешком? До твоей Америки от Москвы шагать и шагать. На санях твоих. Олени, правда, слабые оказались...

Санта в ужасе взвился на ноги проигнорировав скрутившую нутро дурноту. Огляделся и заметив красное дерево саней бросился к ним. Оленей он любил и фраза Мороза его искренне напугала.

Следом, кряхтя и ругаясь, выбрался из сугроба и Дед Мороз. Отряхнув шубу и поправив бороду он потопал следом за нервным иностранцем.

Санта с все возрастающим ужасом глядел на сидящих в упряжи, виновато потупившихся зверей. Съежившийся волк, чихнул и смущенно отвернулся, лиса прижмурилась и выглядела до неприличия довольной, а заяц рядом с соседями уже не трясся, вибрировал сотрясая рядом стоящие деревья.

— А где Рудольф? — глупо спросил Санта у лисы.

— Да слабак твой Рудольф. Всего горсть зерна на зелене вине настоянном съел и все, ноги разъехались. Пришлось вот этих запрягать.

Морда лисы стала еще довольнее. Она то хорошо помнила сколько всего ей собравшиеся на корпоративах предлагали.

— Не волнуйся ты так. Закончим с моими подарками, перепряжешь. Осталось только направление выбрать, — закрутился дед на месте, вглядываясь в верхушки сосен и елок. — Угораздило ж тебя посреди тайги выпасть.

— Мороз?

— Ну?

— У тьебя каждый год так?

— Ну да. Я-то привычный, ты не думай, — словно оправдываясь забормотал Мороз, зачем-то постучав сани ногой по полозьям.

А Санта понял, что больше никогда не будет шутить над Морозом и считать, что тот делает меньше работы не станет. Да и вообще, попробует помочь коллеге и в будущем году. Ну, по крайней мере, с корпоративами.

Вывернутая любовь

Амадиель стоял рядом с теми, с кем еще вчера защищал обитель. Связанные руки давно отекли и потеряли чувствительность, примотанная к ним голова тянулась вверх, разглядывая нависшие над обителью тучи: черные, мрачные, с багровыми огнями, блуждающими в глубине, следствие примененных темных заклинаний.

Пленных ангелов один за другим отправляли к стоящему перед ними обелиску. Их крепко привязывали к камню, и темные заводили песнь. С жутким, душераздирающим криком обреченные исчезали, растворялись, иногда оставляя после себя несколько кровавых капель.

Их смерть темные, собравшиеся вокруг, встречали довольным смехом и улюлюканьем. Стоявший выше всех, на разрушенных остатках когда-то прекрасной, белой лестницы, князь тьмы молчал.

Когда очередь дошла до него, Амадиель постарался принять самый надменный вид на какой еще был способен. Он хотел показать темным, волю и гордость ангелов. Вздернул подбородок, и так норовивший улететь к облакам, и шел, гордо выпрямив спину, хотя попадающиеся под ноги камни, остатки стен обители, так и норовили уронить своего неудавшегося защитника наземь.

Он был уже у обелиска, кривя губы в презрительной усмешке, когда вперед из толпы тварей вышла Она. Амадиель не знал имени этой темной. Он только помнил ее ярость, удары ее кнута и безумный смех, заставляющий трястись поджилки даже у таких бывалых воинов как он сам. Оружие этой женщины стоило жизни многим ангелам.

Упав на колени перед князем, темная произнесла, склонив голову.

— Я, Модур, прошу свою долю награды.

Черные волосы, перебираемые наполненным пеплом ветром, развивались саваном за ее плечами.

Монстры замолчали, вслушиваясь в дерзкие речи.

— Отдай мне его.

— Протянула руку Модур в сторону Амадиеля.

Ангел замер не в силах поверить в ужас происходящего. Стать рабом темной твари это явно не благородная смерть за убеждения. Погрузившись в панические мысли Амадиель пропустил весь диалог темной верхушки, очнувшись лишь когда его толкнули в объятья счастливой Модур.

Он пытался кричать, пытался вырываться, но эта женщина забралась так высоко не только благодаря смазливой мордашке. С одним пленником она справилась так же легко, как до того справлялась с противостоявшим ей воинством.

Темная привела Амадиеля в свои покои и без обиняков заявила, — я видела, как ты сражался. Я восхищена. Можешь считать, что я полюбила тебя. Теперь ты мой и будешь нести мне радость.

Амадиель познал боль и муку. Амадиель познал унижение. Каждую ночь, возвращаясь к себе, Модур льнула к нему. И каждую ночь, почуяв холод его ненависти, обращалась к кнуту.

Распяв ангела, пользовалась его телом и с каждым днем все больше походила на безумную. Повторяя о любви — истязала тело, лаская тело — унижала душу.

Любовь темной была отвратительной в своей противоестественности: безумная привязанность, смертельное влечение.

Амадиель пытался бежать. Пока женщина занималась уничтожением его народа, он попытался улизнуть, уползти, улететь лишь бы только подальше от нее. Не вышло.

Модур вернула его, истребив тех темных, что хотели уничтожить Амадиеля.

— Ты ублюдок! — визжала Модур, выгибая кости крыла о распорки кровати. — Я делаю все ради нашей любви, а ты хочешь сбежать, бросить меня?

Связанный Амадиель стонал сквозь сжатые зубы, напрягая мышцы до предела.

— Скажи, скажи, что любишь меня! — потребовала она, надавливая, пока крепкая кость не хрустнула, вырвав из Амадиеля полный боли крик.

— Это ты виноват! Зачем, зачем ты злишь меня? — рассматривая окровавленные перья, зло спросила она и продолжила, вытягивая второе крыло: — скажи, что любишь, что мы будем вместе!

— Люблю! Люблю, — хрипло соглашался Амадиель, лишь бы избавиться от мук. — Мы будем вместе, всегда.

— Я люблю тебя, — широкая безумная улыбка озарила ее красивое лицо.

Не отвязывая свою собственность, она принялась ластиться к нему. Отвратительные прикосновения блудливой кошки заставляли Амадиеля стиснуть зубы, впившиеся в кожу ногти — тяжело дышать, а жадные, мертвые поцелуи — закрывать глаза, отрешаясь от своего положения.

Она проснулась от ворвавшегося в комнату ветра. Покои, занятые ей в захваченной обители, находились на самом верху, там, откуда было плохо видно даже землю.

Амадиель стоял за распахнутым окном, на тонком каменном парапете.

— Стой! — взвизгнула Модур. — Не смей! Ты обещал, что мы будем вместе.

— Я не могу, больше не могу, — шептал Амадиель разбитыми губами, бросая вниз тоскливый взгляд.

— Ты не можешь уйти! — женщина выглядела по-настоящему испуганной.

— Я не могу остаться!

Модур вскинула голову, опалив Амадиеля взглядом, — ты не хочешь быть моим?

— Нет. Я не могу жить среди тьмы. Но... — он посмотрел Модур в глаза, вдруг ясно поняв, что без нее он жить тоже не может, и не может умереть, — мы будем вместе. Иди ко мне.

И она шагнула. Вцепилась в истерзанное тело крепкими руками. Амадиель качнулся, увлекая женщину за собой, чтобы в следующий миг в последний раз почувствовать свободу полета.

Месть

Ник, сплюнул, медленно, словно растягивая удовольствие, смял бычок о металл урны и сделал шаг вперед, к воде.

Два огромных меха, сопровождавшие его в патруле шагнули следом, громыхнув подвижными частями.

Русалка, до того блуждающая по пустынному пляжу пустым взглядом, вперила его в патруль.

Ника передернуло. Не любил он русалок,с тех пор как наткнулись люди на затонувшую, но не погибшую Атлантиду. Всплывшие рыбы что-то там намагичили, удивив все научное сообщество, и поломали мироздание. Половина техники, сложнее тамагочи, перестала работать, или своей работой создавала такие эффекты, что люди предпочли от такого счастья отказаться. Покумекав, те же светила науки, сопоставив магию и какие-то свои загоны, полезли искать ответ в книгах, и нашли. Теперь по миру чадя и громыхая ползали теплоходы, паровые автомобили. В небе плавали дирижабли, а охранную систему заменили меха, глушившие Ника лязгом шагов.

Чем ближе подходил Ник, тем шире становилась улыбка твари. Острые иглоподобные зубы щерились, лишая всякого желания знакомиться ближе, но развернуться и сбежать было нельзя. Работа у Ника такая, патрулировать пляж и защищать граждан от хвостатых. Те иногда забывались и утаскивали одного, двух к себе — на обед приглашали.

Ник снова сплюнул. Русалок он предпочел бы видеть в разобранном виде, чем иногда грешил. Больно много платили китайцы за плавники и внутренние органы, пуская их на свои могучие снадобья.

Ник украдкой огляделся, но пляж оставался прекрасно-безлюдным. Место не очень удобное, Сезон не тот, да и темнеет уже, дураков, кроме самого Ника, не было.

Радостно ухмыльнувшись, за последний месяц он неплохо заработал на хвостатых, вот и сегодня ему явно везет, он остановился в пяти шагах от прибоя, где и лежала русалка.

Одного взгляда хватило, чтобы отвращение заполнило до предела. Помимо зубастой улыбки, русалка радовала серо-синей кожей, рыбьими глазами и жесткими, больше похожими на прутья метлы, волосами, торчащими вниз как та самая метла.

— Добрый вечер, вам нельзя находится на общественных пляжах!

— Я потеряла брата, — едва справляясь с чужой речью, проскрипела русалка.

Ник едва сдержался, чтобы не шарахнуться в сторону. Сколько уже раз слышал этот мерзкий скрип, а стукнуть зубастых, затыкая все равно хотелось.

— Не думаю, что он мог затеряться на пляже, — прошипел он, потряхивая головой, чтобы выгнать неприятный звон из ушей.

— Он вчера был здесь... по делам, — словно не замечая слов Ника, продолжала скрипеть русалка.

Вчерашний крепкий русал, или как его называют, тритон, вспомнился с трудом. По мнению Ника, все они были на одну рожу, ровную и безэмоциональную, не научились люди читать их эмоций по лицу. Зато купюры, прошелестевшие и тяжелым грузом осевшие в сумке вспомнились хорошо.

— Вашего брата здесь нет, но я могу помочь. Переплывите вон к том деревьям, чтобы никого не пугать и не нарушать наши законы, а я пока узнаю, где он может быть, — указал он рукой на далекие, а главное — удаленные от основных дорог для прогулок и подступающие к самой воде, деревья.

Ник, тяжело ступая по осыпающемуся песку уже подсчитывал добычу, прикинув на глаз вес русалки. Посетовал, что родственничек оказался бабой — они весили меньше, но тут же вернулся в благодушное настроение, припомнив, что китайцы и за грудь неплохо приплачивают.

Русалка уже ждала, свернула хвост, словно угорь, и улеглась на песок, на границе тени. Смотрела на приближающегося человека и машины неподвижным взглядом немигающих глаз словно собиралась его загипнотизировать.

«- Вот же дрянь, страхолюдная, — поморщился Ник, подступая ближе.»

Мехи остановились в паре метров от границы прибоя, дальше программа не позволяла идти.

— Где мой брат?

«- Где-где, в супе, — ворчливо подумал Ник».

— Я слышал, вчера приплывал кто-то из ваших. Он сейчас в аквариуме, там заболела редкая рыба, согласился помочь. Хотите, я и вас туда отнесу. Вот у меня бумаги есть, разрешение приглашать таких, как вы.

Ник беззастенчиво потряс перед носом русалки своими правами, прекрасно зная, что читать рыбы не умеют.

— Хорошо.

Русалка без лишних вопросов протянула к нему руки. Едва сдержав радостный вскрик, Ник подался вперед, собираясь поднять ее на руки, и, не успев даже пискнуть, исчез под водой. Как в кино он увидел несколько дорожек от медленно вошедших в толщу пуль, а дальше...

Ник с ужасом смотрел в холодные рыбьи глаза. Не было в них и намека на жалость и сожаления. Только бездумная пустота.

Откуда ему было знать, что неспособность говорить во тьме вод, приведет русалок к другому, одновременно более простому и более сложному способу обменятся информацией — к передаче мысли и возможности их прочесть.

Усса не отпускала человека до самого последнего вздоха. Вглядывалась в полные ужаса глаза, пытаясь уловить хоть отблеск раскаяния, не усмотрела. Тело человека опустилось на дно, а Усса, на прощание хлестнув хвостом, ушла домой. Месть свершилась, теперь пришла пора скорбеть. А еще... а еще спросить со старейшин. Они ведь общались с людьми, а значит, не могли не знать о том, что происходит в их мире с рууаа.

Пасхамод

Вы когда-нибудь чувствовали себя самым последним неудачником?

Все началось с подаренной любимой сестрой игровой капсулы. Недостижимая мечта. Весь день вместо работы только и думал, как вернусь и погружусь в мир Игры.

Мягкое ложе нежно приняло уставшее тело в свои объятья. Шлем сдавил голову, но не больно, как усталость, а приятно. Панель с легким шелестом сдвинулась на место, позволяя мне перенестись в новый мир.

— Добрый день, ува-ува. Ошибка загрузки.

— Э, что за черт? — вот только этого не хватало. Столько ждать, мечтать и получить в итоге пустой пшик сломанной капсулы.

Но система, развернув передо мной отчего-то черный, без информации экран уверенно продолжила, поборов икоту. Правда и вступление пропустила.

— Наша компания поздравляет вас с праздником и дарит специальную возможность. Ваша раса — кролик, ваш класс — убийца. — экран пошел рябью и замигал, а после и вовсе исчез, сменившись внутренним убранством орбитальной станции.

— Э, стой! Какой, нахрен, кролик?

Мой крик потонул в шуме станции, а я сидел и потрясенно смотрел на... лапки. Белые, мать его, пушистые лапки. Какого хрена происходит? Выбрать другую расу можно только через месяц игры. Месяц, мать его, бегать кроликом!

В полной прострации я вызвал меню персонажа. Лапки, мать!

— Я говорил, что я неудачник? Не-ет. Даже у неудачников бывают светлые полосы.

Я же: раса — пасхальный кролик.

Хп — 1.

Сила — 1.

Атака — 1.

Способности — яйценосный 0.

Да я просто монстр. Кролик-убийца со способностью яйценос!

Я стоял и ржал. Нервный смех привлек внимание всех, кто в это время был в центральном зале станции. Да и как не привлечь: ржущий яйценосный кролик убийца.

— Смотри какой няшка, — не успел я успокоиться, как мои щеки растянули в разные стороны, а затем приплющили к носу.

А у меня перед глазами замелькали цифры и знакомый голос озвучил:

— Умение няшка активировано. Умение няшка повышено + 4.

— Ну ни хрена себе, спасибо большое! Так я не только яйценос.

Пока мою морду мяли и тискали я успел рассмотреть того, кто это сделал. Шик. Ноги от ушей, волосы двумя красными лентами, доспех явно не из последних, и оружие в два ее роста.

— Я тебе не няшка, — зло процедил, сквозь собственный мех забивший рот.

— Ух ты, он разговаривает! Нпс кролик? Кролик-кролик, а ты что же, не хочешь дать мне задание? Или покажешь чего интересного.

Ее спутник, плечистый паладин в золотом доспехе презрительно фыркнул.

— Губы закатай, — вырвал морду из цепких рук «няшки» и размял щеки.

— Фу, какой мерзкий кроль, — прошипела уже совсем не милая девица и встала, направляя на меня дуло пушки.

— Стой! — остановил ее паладин и обратился ко мне, — ты что, игрок?

— А что не видно? — передразнил я.

— Смотри, вот решение проблемы! — еще непонятнее заявил паладин уже няшке, и как-то хищно улыбнулся.

— Какой проблемы? Мне и так их выше крыши. Ладно, я передумал, ты, тыкай в меня своей железкой. Пора кончать с этой игрой, на месяц минимум.

***

Зря я на это подписался. Ой зря.

Проблемой оказалось задание: вывести из строя корабль и не дать ему выйти из подпространственного моря, где и находилась станция, или межпространственного? Неважно. Вот ползу. Труба какая-то техническая. Провода, гул. Как я их грызть буду, я им кусачки что ли?

— Ну, ты скоро? — пришло сообщение от моих новых согильдийцев.

— Живее давай, скоро эта железка отстыкуется, провалим задание! — а это уже няшка.

— Да потерпите вы! — им-то что, они меня запустили и на станции остались — караулят.

Выбил решетку между тоннелем и рубкой, едва не переломав ноги и шею, и почувствовал себя мячом пока прыгал от получившейся дырки к панели. Уже обняв провод лапками, почувствовал, как взлетает мое тело вверх, а оттуда несется удивленный голос:

— Заяц?

— Волк! — Буркнул и пока мужик не очухался ухватился зубами за провод. Шандарахнуло так, что я свой хвост увидел, а перед глазами запрыгали цифры, сопровождаемые знакомой озвучкой.

— Уровень жертвы превосходит ваш больше чем в сотню раз. Вы получаете +100 уровней. Хп +100м, сила +100м, Атака + 100м. Умение яйценосный +10. Умение няшка −3.

Помимо жужжания системы как-то уменьшилась и сама рубка, а команда, пытавшаяся проморгаться больше походила на гномов.

— Что это у тебя произошло? — потрясенно пробормотал паладин когда заметил мои системные сообщения.

— Фигасе апгрейд, — добавила и Няшка.

Медленно пошатываясь я рассматривал огромные, мускулистые, но все такие же белые и пушистые лапищи.

— Ага, в них бы пушку... — потрясенно пробормотал я, не отвечая на вызовы согильдийцев.

— Способность яйценосный +1.

Вместе с системным сообщением из... оттуда в общем, выкатилось яйцо. Удивленно наклонился и коснулся его, уставившись на огромную пушку.

— Вы нашли оружие: пасхаган. Вы нашли один из трех предметов пасхального набора.

— Кажется, я начинаю любить своего персонажа, — пробормотал я прислушивающимся противникам и ждущим сообщений союзникам. Взял оружие в руки и хищно оскалился, пообещав, — я еще покажу этой игре, как пасху праздновать. Только... способности научусь контролировать.

Веселенькое синее яйцо перекатилось между задних лап и замерло.

Грани света

Тод достал из тряпичного мешочка последнюю монету. Золотую. Берег на черный день, похоже, пришла пора.

Официант, молодой эльф с модной стрижкой округлил глаза и шустро спрятал монету куда-то в облегающий, казалось, каждую складку тела костюм.

«И не торчит ведь!» — пьяно изумился Тод, ощупывая взглядом худые руки, тощие ноги и впалый живот.

Судя по тому, как эльф постарался отгородиться от паладина блестящим серебряной гравировкой подносом, интерес он воспринял несколько неправильно.

— Неси. Пить. — Едва удержавшись от брезгливого плевка, буркнул Тод, отворачиваясь.

Остроухий исчез, даже белоснежная скатерть не шелохнулась.

Тод обреченно обвел взглядом шикарный зал. Высокий потолок в несколько разноуровневых куполов. Золото с зеленью отделки. Белоснежные скатерти и вышколенный персонал. Красота.

Красота эта, ресторан отеля, у новомодного курорта, где на палках — лыжах — с горы катаются.

И в эту красоту Тод попал случайно - заблудился, когда шел куда глаза глядят, а на самом деле к отшельнику-монаху, промышляющему врачеванием - и смотрелся здесь откровенно чуждо, точно как тот одноногий солдат у входа, что просил милостыню.

Тод поморщился и согнулся над столом, прекращая блуждать взглядом по украшениям — от яркого света и тяжелых дум разболелась голова.

Они победили!

Тьма пала и мир стал истинно светлым: без монстров, без убийств, без крови и мук. Без войны...

Нужно бы радоваться, но... монета последняя.

Тод паладин, воин света! А зачем воин тому, кто не воюет. Вот и потускнела броня, прохудилась одежка, истрепался кошель, а ко всему прочему, от постоянных мыслей поселилась в голове боль — мигрень.

Солдат у входа.

Вернувшиеся домой, счастливые, они сдались через какой-то месяц. Что они умеют? Воевать. А кому оно нужно. Нет, самых то расторопных разобрали охранниками там... но на всех должностей не хватило. Даже на сотую часть не хватило. Пенсии им, конечно, назначили. Только за нее обычному солдату только если веревку купить... с мылом.

Как же болит голова.

Даже его церковных отчислений хватало только, чтобы штаны не падали.

Курорт. На кой сдался курорт, когда в стране люди голодают.

Новый приступ боли скрутилТода, вырывая изо рта тихий стон.

Как раз подбежавший с кружкой и бутылью эльф вздрогнул, подозрительно покосившись на странного постояльца.

— Ставь. Все в порядке, — резко бросил Тод, выравниваясь на плетеном стуле и подтягивая к себе полную кружку.

Мальчишка кивнул и как-то медленно, словно сомневаясь высыпал на стол горсть монет. Видно надеялся на чаевые.

«Дудки!» — мысленно скрутив остроухому кукиш, Тод опустил взгляд и нос в кружку. Парень понятливо сбежал.

Свет оказался совсем не тем, на что надеялся Тод и такие как он. Им бы радоваться, но, пробовал ли кто-нибудь радоваться на пустой желудок, когда ветер проходит одежку насквозь, а в крыше дырок больше чем черепицы на ней.

Тод медленно выдохнул, алкоголь притупил боль, но все равно она чувствовалась слишком отчетливо.

«Ничего, оставшихся денег как раз хватит, чтобы заплатить тому монаху за лечение, а дальше... Нужно брать все в свои руки. Доказать всем, что рано списывать воинов со счета!»

Тод сделал глоток и улыбнулся. Эльф, нечаянно взглянувший на паладина в этот момент, вздрогнул — жуткая у того была ухмылка.

Преступление с наказанием

Очередной портал вывел Альфа ровно между двумя межмировыми пустынями: удача и одновременно поворот который приведет его в ловушку. Спрятаться от преследователей в этом месте практически негде. Лишь вдали привлекало внимание одинокое древо. Черный силуэт его выделялся на фоне фиолетового ничто, раскинувшегося вместо неба. Зато и времени, чтобы выйти именно сюда, оркам понадобится гораздо больше, чем на выход в любой из миров.

Альф бежал. Шел. Едва ли не полз, стирая с лица и шеи реки пота. Да, он потерял форму за последние годы, но это ведь не повод выгонять его из леса, под удары мерзких орков. Конечно, он немного виноват. Мог бы и не идти на поводу своих желаний. Да, орки дали ему кров, позволили пожить в их селении. Но они сами оставили его одного. Да, Альф не сдержался. Но это ведь естественное желание, маленькая слабость. Могли бы и понять.

Эльф устало оперся на колени. Тяжело отдуваясь, он посмотрел вдаль. Дерево, казалось, не приближалось. Хотелось пить и есть. Но Альф бежал в спешке, спасаясь от возмездия. Скоро ему суждено будет пасть из-за нехватки воды и еды. Так что, возможно оркам достанется лишь обтянутый кожей скелет.

До дерева оставалось всего ничего, когда сзади полыхнуло и послышались злые голоса. Разобрать толком, что они кричали, было невозможно. Но это и не нужно. Ярость орков читалась и на расстоянии.

Альф постарался ускориться. От быстрого движения затряслись бока, вызывая в глубине организма неприятные спазмы. Альфа начало укачивать. Пришлось вновь осторожно сбавить темп и идти, медленно переставляя ноги.

Голоса нарастали. Альф наконец достиг дерева, оперся на шершавую, теплую кору, переводя дыхание. Посмотрел вверх, на недосягаемые ветви. Выдохнул и, цепляясь за малейшие неровности, полез вверх. Уйти от преследования ногами он не сможет, силы покинули. А орки плохо лазят по деревьям, так что, есть шанс отсидеться. Не будут же они рубить великое, межмировое древо?!

Орки подходили медленно, сдувая промокшие от пота пряди с горячих лбов. Устало подпирая спины руками и хватаясь за сердце, спрятанное за слоем защитного жирка.

— Слезай эльф! — велел отважный воин Ок, рассматривая натужно пыхтящего Альфа. — Мы настигли тебя, сдавайся!

— Эльфы не сдаются! — пропыхтел Альф, скребя мягкой подошвой по коре дерева.

Нога вновь соскользнула, опустившись в пески сходящихся в этом месте пустынь.

— Ладно, — согласился орк, упираясь рукой в дерево рядом с головой эльфа и облизывая сухие губы. — Можешь не сдаваться, мы тебя свяжем.

— Не надо! — замотал головой Альф, прекращая штурм дерева. Ветви оставались все такими же далекими, а эльф помнил, насколько болезненно впиваются веревки в мягкие бока. — Я сдаюсь!

— Славно. Ребята держите его.

Гордо вскинув голову, Альф шел между двумя воинами орками. Острия копий иногда кололи ему в бок, вызывая на лице болезненную гримасу. Орки тогда тихонько извинялись и чуть отступали в сторону, но усталость давала о себе знать и они вновь сползались к центру, словно желая поддержать друг друга и пленника боками.

— Наши славные воины привели злокозненного эльфа, съевшего праздничный торт, — поприветствовал их шаман, выкатившийся из своего шатра.

— Это вы злокозненные, — не желал просто так сдаваться Альф. — Специально оставили меня наедине с тортом, чем и подтолкнули к совершению преступления!

Шаман со стуком захлопнул уже открытый для очередной речи рот. Рядом виновато хмыкнул вождь.

— И все же, твоя вина неоспорима. Мог бы хоть вождю немного оставить, — обиженно буркнул вождь и добавил, — так что, вина твоя доказана и наказание не заставит себя ждать. Мы уже отпустили нанятых поваров! Так что с тебя торт к ночному празднеству! И не смей сожрать и его без нас.

Альф высокомерно вздернул нос, скривился презрительно, но кивнул согласно. Все же, наказание было справедливым.

Праздник был в самом разгаре, шумели орки, танцевали под звуки флейт и барабанов. И только пленный эльф сидел понурившись. Торт получился намного лучше предыдущего и наверняка вкуснее! Но подлые орки попробовать его не давали. Нагло врали, что Альф наелся первой версией.