Случай в Дорошово

Глава 1

Дорошово не всегда было таким. Когда-то, лет сто назад, это была вполне себе живая деревня: тридцать дворов, школа, магазин, даже клуб с кинопроектором. Потом пришла коллективизация, потом война, потом укрупнение, потом оптимизация, потом ещё десяток умных слов, которыми в городах обозначают медленное умирание. К двухтысячным годам от тридцати дворов осталось девять. К сегодняшнему дню — семь. И то, если считать дом Петровых, который они купили как «дачу для души» и приезжали туда три раза в год, чтобы «дышать аутентичностью».

Дорошово стоит на холмах — трёх горбах, поросших берёзой, сосной и малиной. Дома лепятся по склонам, как ласточкины гнёзда, и смотрят окнами вниз, на долину, где когда-то текла речка, а теперь течёт что-то, что местные стыдливо называют «ручей». Ручей мелкий, мутный и пахнет тиной. Но именно он, вернее, его пойма, служит естественной границей между Дорошово и Сугорово.

Граница символическая. Километр по прямой, полтора по дороге. Дорога — улица Полевая — идёт по краю поля, потом ныряет в низинку, пересекает тот самый ручей по бетонным плитам, уложенным ещё при царе Горохе (то есть при Брежневе), и выползает на сугоровский косогор.

Летом эта дорога вполне себе ничего: пыльная, но проезжая. Зимой — если чистили — тоже можно проехать. Но весной и осенью Полевая превращается в полосу препятствий. Глина, суглинок, чёрт знает что ещё — всё это набухает от воды, расползается, чавкает под колёсами и не отпускает. Легковушка садится намертво на брюхо через десять метров. Трактор проходит. Лесовоз проходит. Но после лесовоза дорога умирает окончательно, и её надо ремонтировать — то есть засыпать щебнем, утрамбовывать, молиться, чтобы следующий дождь не смыл всё к чёртовой матери.

В Дорошово жили девять человек. Баба Тоня и баба Шура, сёстры-погодки, которым вместе было сто шестьдесят два года. Они жили в одном доме, потому что так было проще: одна топила печь, другая готовила, и обе ругались по любому поводу, но не могли друг без друга. Дед Фёдор, глухой на одно ухо и почти слепой на один глаз, но при этом лучший самогонщик в округе. Его аппарат, собранный из медных трубок и стеклянных банок, был произведением искусства, а «первак» — местной валютой. Семья Козловых: Николай, его жена Люда и их сын Димка, двенадцати лет. Николай работал вахтой в городе, приезжал раз в месяц, Люда держала огород и двух коз, Димка ходил в сугоровскую школу — когда мог, то есть, когда дорога позволяла. Ещё был дом Петровых, пустовавший большую часть времени. И был Витёк.

Витёк жил в Дорошово последние десять лет — с тех пор, как развёлся с женой, ушёл из города и устроился работать на лесную делянку. Делянка была в трёх километрах от деревни, за холмом, в лесу, который тянулся до самого Тихвина. Витёк валил лес, трелевал его трактором, а потом лесовозы вывозили брёвна на трассу. Работа была тяжёлая, грязная и низкооплачиваемая, но Витёк её любил. Во-первых, потому что лес. Во-вторых, потому что трактор. В-третьих, потому что никто не стоял над душой. Ну и в-четвёртых, потому что после смены можно было выпить.

Витёк знал свою норму. Триста грамм водки — и он ещё человек. Двести грамм первака — и он вообще орёл. Если больше — начинались проблемы. Не то чтобы Витёк был запойным, нет. Он был, как сам себя называл, «умеренно пьющим». Просто после смены, уставший, голодный, пропылённый, он не мог не выпить. Это было частью ритуала: заглушить трактор, снять сапоги, умыться из бочки, сесть на крыльцо и выпить. Сначала — за то, что день закончился. Потом — за то, что завтра будет новый. Потом — просто, потому что хорошо.

Сегодня Витёк выпил триста пятьдесят. Немного больше нормы, но в пределах допустимого. По крайней мере, он так думал, когда заводил трактор. Дождь шёл с утра, мелкий, осенний, противный. Делянка раскисла, трактор буксовал, Витёк промок, замёрз и продрог до костей. В кабине пахло соляркой, мокрой одеждой и вчерашним перегаром. Печка работала еле-еле, стекло запотело, дворники скребли по нему с противным визгом. Витёк вёл трактор по Полевой, объезжая самые глубокие колдобины, и мечтал о горячем чае, бане и, может быть, ещё ста граммах.

Дорога была ужасная. Вода стояла в колеях, как в ваннах. Глина облепила колёса, трактор вилял, как пьяный (Витёк, впрочем, тоже вилял, но старался не признаваться в этом даже себе). Он ехал медленно, на второй передаче, и смотрел вперёд мутным взглядом человека, который точно знает: до дома доедет. Не в первый раз.

И тут он увидел.

В большой луже, прямо посередине дороги, что-то буксовало. Что-то маленькое, яркое, нелепое. Оно жужжало, мигало, крутилось на месте, подпрыгивало и не могло выбраться. Витёк сначала подумал, что это собака. Потом — что это черепаха. Потом — что это бред.

Он остановил трактор, протёр глаза кулаком, выругался и посмотрел снова.

Это был ящик. Самый настоящий ящик. На четырёх маленьких колёсиках, с оранжевыми полосками, с мигающими лампочками, с антенной-усом наверху. На боку ящика было написано что-то, но Витёк не мог разобрать, потому что буквы расплывались. Он прищурился. Буквы складывались в слова. «Яндекс». И ещё что-то. «Доставка».

Витёк откинулся на спинку сиденья и захохотал. Хохот был нервный, сдавленный, с истерическими нотками. Он смеялся минуты две, потом замолчал, посмотрел на ящик снова и понял, что тот никуда не делся. Ящик продолжал буксовать в луже, мигать и жужжать.

— Так, — сказал Витёк вслух. — Так. Спокойно. Я не пил. Ну, почти не пил. Я просто устал. Я просто… я просто…

Он потряс головой. Ящик не исчез.

Витёк включил рацию. Рация была старая, видавшая и не такое, с толстым проводом и большой кнопкой. Она работала через ретранслятор, установленный на крыше сугоровской администрации, и ловила все сто домов. Витёк пользовался ею редко — только когда нужно было что-то сказать мужикам или когда совсем нечего было делать. Сейчас был как раз второй случай.

— Петров, — сказал он в рацию пьяным голосом. — Петров, слышишь меня? Приём.

Ответ пришёл не сразу. Петров, судя по всему, был занят — укладывал чемоданы, потому что завтра уезжал с женой в Питер. Но рация была включена, и он ответил.

— Слышу, слышу, — сказал Петров устало. — Но пить не буду. Завтра уезжаем с женой в Питер. Я за рулём.

— Да я тебе и не предлагаю, — обиделся Витёк. — Я вообще не про то. Я про то, что у меня тут… хреновина какая-то. На дороге. В луже. Болтается.

— Хреновина? — переспросил Петров.

— Ну да. Ящик. На колёсиках. Мигает. Жужжит. А на боку написано… — Витёк прищурился, пытаясь разобрать буквы. — «Яндекс-доставка». Ты в Питере такую хрень не встречал? Что это может быть? Приём.

В рации повисла пауза. Витёк представил, как Петров стоит посреди своего дома, держит рацию в руке и пытается сообразить, что происходит. Петров был человеком образованным, и Витёк надеялся, что он объяснит.

Петров объяснил. Он рассказал про Яндекс, про доставку, про роботов-курьеров, которые в городах развозят еду и посылки. Рассказал про то, что такие роботы ездят по тротуарам, объезжают препятствия, ориентируются по GPS и вообще являются символом современного технологического прогресса. Рассказал, что в Питере таких роботов много, они уже стали частью городской жизни, и никто на них не обращает внимания.

Витёк слушал и ничего не понимал. Слова были знакомые, но смысл ускользал. Робот? Доставка? GPS? Он смотрел на ящик в луже и думал: «Это что за шутка такая? Кто-то решил поиздеваться над деревней?»

— Петров, — перебил он. — Ты мне мозги не полощи. Ты прямо скажи: я могу его переехать или нет? Может быть, он просто везёт кому-то опохмелиться. Приём.

Петров не успел ответить. В эфир ворвался голос бабы Нюры — громкий, визгливый, полный праведного гнева.

— Я вам раздавлю! — заорала баба Нюра. — Витёк, глаза залил и уже не соображаешь?! Это мне к шестидесятилетию подарок и торт везут от моих детей и внуков! Стой на месте! Я сейчас сама приду и помогу ему выбраться из этой лужи!

В рации настала зловещая тишина. Витёк замер, держа палец на кнопке. Он представил бабу Нюру — маленькую, сухонькую, но с характером. Баба Нюра могла и скалкой огреть, и ухватом, и просто голосом перекричать любого. В деревне её побаивались. Даже дед Макар, который вообще никого не боялся, при бабе Нюре смолкал.

Тишина длилась недолго. В рации послышался звук запускаемого двигателя трактора. Потом — трёхэтажный мат. Потом — визг механизмов.

— Не смей! — заорала баба Нюра в рацию. — Я уже бегу со скалкой!

Витёк вздрогнул. Скалка. Это было серьёзно. Он представил, как баба Нюра бежит по дороге со скалкой в руке, и ему стало не по себе. Он посмотрел на ящик в луже. Ящик мигал и жужжал. Он явно не собирался никуда уезжать.

— Ладно, — сказал Витёк в рацию. — Ладно, Нюр, не кипятись. Я его не трону. Я его… я его в ковш возьму. И к тебе отвезу. Идёт?

Ответа не было. Баба Нюра, судя по всему, уже не слушала — она бежала.

Витёк вздохнул, заглушил трактор, вылез из кабины и пошёл к луже. Ноги сразу промокли. Глина чавкала под сапогами. Дождь усилился. Витёк подошёл к ящику, наклонился и посмотрел на него вблизи. Ящик был размером с коробку из-под телевизора «Горизонт», стоявшей у него в сенцах, белый, с оранжевыми полосами, с чёрными буквами. Наверху торчала антенна и ещё какая-то хреновина. По бокам мигали лампочки. Внутри что-то жужжало и щёлкало.

— Что за ерунда, — сказал Витёк.

Он осторожно взял ящик двумя руками. Ящик дёрнулся, попытался вырваться, но Витёк держал крепко. Он поднял его, посмотрел на колёсики — маленькие, чёрные, все в грязи — и покачал головой.

— Как ты тут оказался-то, а? — спросил он. — Кто тебя послал? И главное — зачем?

Ящик не ответил. Он только мигал и жужжал.

Витёк понёс его к трактору. Ящик был тяжёлый — килограммов двадцать, не меньше. Внутри что-то перекатывалось. Наверное, торт, подумал Витёк. Или подарок. Или и то, и другое.

Он положил ящик в ковш трактора, аккуратно, чтобы не повредить. Потом залез в кабину, завёл двигатель и поехал через лужи. Вывез на сухое место. Дальше по дороге этому ящику можно было добраться до бабы Нюры.

Витёк почесал затылок, озадачился: а как этот доставщик будет ехать обратно? Развернул свой трактор, чтобы ехать на делянку за щебнем, наконец-то засыпать эту лужу. Лужа в этом месте образовывалась всегда весной и осенью. По ней можно было определять времена года.

Но тут появилась баба Нюра. Она бежала по дороге — маленькая, в резиновых сапогах, в телогрейке, с платком на голове. В руке она держала скалку — ту самую, деревянную, тяжёлую, которой раскатывала тесто. Лицо у неё было красное, злое, решительное.

Витёк высунулся из кабины и замахал руками.

— Нюр! Нюр, стой! Всё нормально! Я его вывез на сухое место! Сейчас одумается и поедет к тебе!

Баба Нюра остановилась. Она тяжело дышала, скалка в её руке дрожала. Она посмотрела на трактор, потом на ковш, потом на Витька. Потом подошла ближе.

— Где? — спросила она.

— На дороге, — сказал Витёк. — Вон, видишь? Белый. Мигает.

Баба Нюра подошла к ящику. Он дрогнул, будто отряхнулся от грязи, и гордо поехал по дороге. Нюра смотрела на него долго, не отрываясь. Погладила его, как своего пса Шарика. Потом лицо её стало меняться. Гнев уходил, уступая место чему-то другому. Чему-то, что Витёк не сразу узнал.

Это была радость.

— Приехал, — сказала баба Нюра тихо. — Приехал, родимый. Доехал.

Она обернулась к Витьку. Глаза у неё были мокрые — то ли от дождя, то ли от слёз.

— Витёк, — сказала она. — Прости меня, дуру старую. Я думала, ты его… я думала, ты…

— Да ладно, Нюр, — смутился Витёк. — Чего уж там. Я ж не знал. Думал, хрень какая-то. А это, оказывается, тебе. С юбилеем, что ли?

— С шестидесятилетием, — кивнула баба Нюра. — Дети из Питера прислали. Сказали, что робот привезёт. Я думала, они шутят. А он вон… приехал.

Она снова посмотрела на ящик. Потом обняла Витька. Крепко, неожиданно сильно. Витёк покраснел.

— Спасибо тебе, — сказала баба Нюра. — Спасибо, что не раздавил.

— Да я ж… — Витёк не знал, куда девать руки. — Я ж не зверь какой. Я ж понимаю.

Баба Нюра отпустила его и вытерла глаза.

— Ладно, — сказала она. — Пошла я за «Яндекс доставкой», приходи на день рожденья. Налью рюмочку чая. Есть и чем закусить. Пошла, а то, наверное, торт уже растаял.

Витёк кивнул. Трактор ударил перегаром в выхлопную трубу, лязгнул металлом и тронулся на делянку. Там загрузился и вернулся к судьбоносной луже. Засыпал её и аккуратно разровнял. Дорога стала как новая в летний сезон. И рванул в сторону дома бабы Нюры испробовать её первака да посмотреть, что там на закуску.

На обратном пути почти у дома он увидел, как ящик на колёсиках и баба Нюра, как друзья, медленно, прогулочным шагом добираются к дому.

В Сугорово их встретили всем миром. Баба Клава уже знала — она всегда всё знала первой, — и организовала «приём». У дома бабы Нюры собрались соседи: дед Макар, который ворчал, что «эти городские выдумки до добра не доведут», но при этом с любопытством рассматривал ящик и его навесное оборудование; Петров, который уже не уезжал в Питер, потому что «такое событие нельзя пропустить»; Люда Козлова с Димкой, которые пришли из Дорошово пешком, и ещё человек пять из Сугорово, которые просто хотели посмотреть на чудо.

Чудо-доставщик продолжал мигать и жужжать. Баба Нюра нажала какую-то кнопку — ей объяснили по телефону, как это делается, — и ящик открылся. Внутри лежал торт. Большой, красивый, в коробке. И коробка с подарком. И записка от детей: «Мама, с юбилеем! Мы тебя любим!»

Баба Нюра заплакала. Баба Клава обняла её. Дед Макар отвернулся и сделал вид, что смотрит на небо. Петров достал телефон и начал снимать видео. Димка подошёл к ящику и стал изучать его со всех сторон — ему, двенадцатилетнему, робот был интереснее торта.

— Дядя Витёк, — сказал Димка. — А он на батарейках?

— Не знаю, — честно сказал Витёк. — Я в этом не разбираюсь.

— А он может ещё что-нибудь привезти?

— Может, — сказал Петров. — Если дорогу починить.

Все замолчали. Дорога. Та самая Полевая. Та самая «дорога жизни», которая соединяла Дорошово с Сугорово и которая каждую весну и осень превращалась в болото.

Дед Макар хмыкнул.

— Ну так почини, — сказал он. — Ты ж журналист. Напиши про нас. Пусть власти заметят.

Петров задумался. Он смотрел на ящик, на бабу Нюру, на торжествующих соседей, на Димку, который уже пытался разобрать робота. И что-то в нём менялось. Что-то, что было важнее статей про экологию и осознанное потребление.

— А знаете, — сказал он. — Я, пожалуй, напишу. Не про власти. Про нас. Про то, как деревня получила подарок от робота. Про то, что технологии — это не только для городов. Про то, что Дорошово и Сугорово — это не «умирающие деревни», а живые места, где живут живые люди. И если администрация не может обеспечить нормальную дорогу, то, может быть, мы сами?

— Как это — сами? — спросил Витёк.

— А вот так, — сказал Петров. — Соберёмся. Поговорим. Найдём щебень, найдём технику. У тебя же трактор.

— У меня, — согласился Витёк.

— Вот и отремонтируем. Не всю дорогу, конечно, но хотя бы этот участок. Чтобы роботы могли проезжать. И скорая. И автолавка. И вообще…

Он не договорил. Но все поняли.

Внутренний монолог Петрова

Петров стоял у окна и смотрел, как баба Нюра гладит робота. Робот мигал. Баба Нюра плакала. Дед Макар ворчал. Димка крутился вокруг ящика, как вокруг ёлки.

А Петров думал.

Он думал о том, что всю жизнь писал про «умирающие деревни». Про то, как уходит эпоха, как зарастают поля, как закрываются школы и магазины. Он писал это честно, с болью, с надеждой, что кто-то прочитает и что-то изменится. Но ничего не менялось. Статьи выходили, их читали, ставили лайки, писали комментарии: «как жаль», «надо что-то делать», «власти не думают о людях». А потом всё оставалось как было.

Петров думал о том, что он сам — часть этой системы. Он приезжает в Дорошово три раза в год, дышит «аутентичностью», пьёт с Витьком первак, слушает бабу Нюру, а потом уезжает в Питер и пишет очередной текст про то, как всё плохо. Он — турист. Наблюдатель. Он смотрит на деревню, как на экспонат. А деревня — это не экспонат. Это люди. Живые. С руками, с характерами, с тракторами.

Петров думал о том, что робот — это, может быть, первый знак. Первый звонок. Первый лучик. Технологии добрались до Дорошово. Пусть случайно, пусть криво, пусть через лужу. Но добрались. И если робот смог, то почему не смогут люди? Почему не сможет он, Петров? Почему он должен писать про «умирающие деревни», а не про «живые»? Почему не про то, как Витёк вытащил робота из грязи? Почему не про то, как баба Нюра получила торт от детей? Почему не про то, как Димка хочет приделать роботу голову от лошадки?

Петров думал о том, что дорога — это не просто дорога. Это артерия. Это связь. Это жизнь. Если дорога есть — есть скорая, есть автолавка, есть школа, есть роботы. Если дороги нет — нет ничего. И он, Петров, может написать про это так, чтобы это не было очередным «как жаль». Чтобы это было «а давайте».

Петров думал о том, что он, в общем-то, не журналист. Он — человек. И у него есть руки. И есть трактор у Витька. И есть щебень где-то. И есть люди, которые хотят, чтобы дорога была. И если не он, то кто?

Петров смотрел на робота и думал: «А ведь он — символ. Не прогресса. А того, что даже в самую глухую грязь может приехать что-то хорошее. Если захотеть. Если помочь. Если не раздавить».

Он достал блокнот. Он всегда носил с собой блокнот — старую привычку журналиста. Открыл на чистой странице. Написал: «Дорошово. Робот. Дорога». Потом ещё: «Витёк. Баба Нюра. Димка. Скалка». Потом ещё: «Мы сами».

И понял, что это — начало. Не статьи. Начало чего-то другого.

День рождения бабы Нюры

Дом бабы Нюры был маленький, но вместительный — как все старые деревенские дома, которые строили «на век» и «на семью». Внутри пахло дровами, пирогами и немного — валерьянкой. Баба Нюра суетилась у стола, накрывала на «приём». Стол был большой, круглый, с клеёнкой в цветочек. На столе стояли: торт от робота (тот самый, в коробке), пироги с капустой, пироги с картошкой, пироги с яблоками, солёные огурцы, квашеная капуста, селёдка под шубой, холодец, самогон деда Фёдора (принесённый Витьком в качестве «дани»), чай в самоваре и компот в трёхлитровой банке.

Народу собралось много. Баба Нюра не ожидала такого. Она думала — придут баба Клава, дед Макар, может, Петров с женой. А пришли все. Даже баба Тоня и баба Шура пришли из Дорошово — их привёз Витёк на тракторе, в ковше, постелив туда тулуп. Бабы сидели в ковше, как королевы, и махали руками. Дед Фёдор не пришёл — у него «аппарат стоял на второй перегонке», — но прислал две бутылки первака и записку: «Нюр, с юбилеем. Пей, но знай меру. Фёдор».

Баба Нюра сначала всплакнула — от неожиданности, от внимания, от того, что столько людей пришло. Потом махнула рукой и сказала:

— Ну, садитесь, чего встали! Не каждый день шестидесятник!

Все засмеялись. Сели. Начался пир.

Торт от робота оказался вкусным — бисквитный, с кремом, с вишней. Баба Нюра разрезала его сама, торжественно, как на свадьбе. Первый кусок отдала Димке — «за то, что робота не разобрал». Второй — Витьку — «за то, что не раздавил». Третий — деду Макару — «за то, что ворчал, но пришёл». Четвёртый — Петрову — «за то, что напишет». Петров поперхнулся и сказал: «Я ещё не написал». Баба Нюра ответила: «Напишешь. Я в тебя верю».

Потом пили чай. Потом — первак. Потом — опять чай. Потом баба Клава запела «Ой, цветёт калина». Потом дед Макар рассказал, как он в молодости ходил на медведя. Потом Димка запустил робота по кругу — робот ездил вокруг стола, мигал и жужжал, и все хлопали. Потом Витёк вышел на крыльцо покурить, и к нему вышла баба Нюра.

— Витёк, — сказала она. — Спасибо тебе.

— Да ладно, Нюр, — сказал он. — Чего уж там.

— Нет, — сказала она. — Ты не понимаешь. Я тут одна. Дети в Питере. Внуки в Питере. Все в Питере. А я тут. И вот — робот. Смешно, да? Робот приехал. А ты — помог. Ты ж мог его раздавить. Мог. И никто бы не узнал. А ты — не раздавил. Ты — помог.

Витёк молчал. Он смотрел на небо. Небо было серое, осеннее, но где-то там, за тучами, было солнце.

— Я думала, — сказала баба Нюра. — Я думала, что всё. Что деревня — всё. Что мы — всё. Что никто не приедет. Никто не поможет. Никто не вспомнит. А тут — робот. И ты. И Петров. И Димка. И все. И я подумала: может, ещё поживём?

Витёк посмотрел на неё. Баба Нюра была маленькая, сухонькая, в платке, с морщинами, с руками, которые делали всё — тесто, грядки, печь, — и с глазами, которые видели всё.

— Поживём, Нюр, — сказал Витёк. — Куда мы денемся.

Баба Нюра улыбнулась. Потом достала из-за спены скалку — ту самую, деревянную, тяжёлую, — и протянула её Витьку.

— На, — сказала она. — Держи. Пусть у тебя будет. На память. И для дела. Если ещё какой робот застрянет — ты его… ну, ты понял.

Витёк взял скалку. Она была тяжёлая, тёплая, пахла тестом и деревом.

— Спасибо, Нюр, — сказал он. — Я её… я её на тракторе повешу. В кабине. Пусть висит.

Баба Нюра засмеялась. Смех был молодой, звонкий, счастливый.

— Ох, Витёк, — сказала она. — Вот тебя Бог наградил руками. А я тебя хотела скалкой…

— Ладно, Нюр, — смутился Витёк. — Чего уж там.

Они вернулись в дом. Там уже пели. Дед Макар плясал. Димка спал, обняв робота. Петров что-то записывал в блокнот. Баба Клава резала второй торт — тот, который она принесла сама, «на всякий случай».

Баба Нюра села за стол. Витёк сел рядом. Скалка лежала у него на коленях.

— Ну, — сказала баба Нюра. — За нас. За Дорошово. За Сугорово. За дорогу. За роботов. За людей.

— За людей, — сказал Витёк.

Все выпили.

А за окном шёл дождь. Но это было уже не важно. Потому что в доме было тепло. И светло. И люди. И торт. И скалка. И начало.

На следующий день Витёк проснулся рано. Голова болела — вчера он всё-таки выпил лишнего у бабы Нюры, отмечая день её рождения и встречу с роботом. Но дело было не в голове. Дело было в том, что он вспомнил вчерашний разговор. Про дорогу. Про то, что можно что-то сделать.

Вдруг заговорила рация голосом главы администрации:

— Виктор Васильевич, до меня дошли слухи, что вы вчера кого-то спасли на «дороге жизни». Мы посовещались и решили наградить вас грамотой, а по весне пересадить на новый трактор и назначить с повышением, чтобы вы могли контролировать дорогу. А то, не ровен час, к нам пожалует ещё робот-доставщик. А они там, в Питере, видят всё по дорогам. У нас могут быть проблемы.

Витёк обрадовался новости, оделся, вышел на улицу. Утро было серое, туманное, но дождя не было. Лужи, в которой буксовал робот, уже не было — намечался сдвиг к лучшему.

Он вспоминал бабу Нюру, которая обняла его вчера. Вспоминал Димку, который спрашивал про батарейки. Вспоминал Петрова, который говорил про «сами». Вспоминал скалку, которая теперь лежала в кабине трактора.

Потом он включил рацию.

— Петров, — сказал он. — Слышишь?

— Слышу, — ответил Петров.

— Я тут это… лужу засыпал. Ну, ту, где робот буксовал. Вроде нормально получилось.

В рации повисла пауза. Потом послышался голос бабы Нюры:

— Витёк, ты чего? Правда, что ли?

— Правда, — сказал Витёк. — Приезжай, посмотри. И робота можешь запустить. Пусть проверит.

Баба Нюра засмеялась. Смех был молодой, звонкий, счастливый.

— Ох, Витёк, — сказала она.

— Ладно, Нюр, — смутился Витёк. — Чего уж там. Приезжай.

Через час у засыпанной лужи собралась вся деревня. Баба Нюра пришла с остатками торта — того самого, от робота. Баба Клава принесла чай. Дед Макар принёс первака. Петров привёл Димку, который сразу побежал запускать робота. Робот выехал на новую площадку, покрутился, помигал лампочками и поехал дальше — по дороге, которая теперь была проходима.

— Работает, — сказал Димка. — Дядя Витёк, он работает! Плохо, что не разговаривает. Вот бы ему голову от моей лошадки — было бы по чему гладить. Ведь это такая полезная игрушка!

Витёк смотрел на робота, на соседей, на засыпанную лужу. И чувствовал что-то, чего давно не чувствовал. Не гордость. Не радость. Что-то другое. Что-то, для чего не было слова.

Наверное, это было чувство причастности. Когда ты делаешь что-то для других — не потому, что надо, а потому что хочется.

Он взял у деда Макара стакан первака, выпил, крякнул и сказал:

— Ладно. Завтра ещё один участок засыплю.

Баба Нюра посмотрела на него. Улыбнулась.

— Помогу, — сказала она.

Все засмеялись. Даже дед Макар. Даже Петров. Даже робот — ему показалось, что он мигнул как-то особенно весело.

А дорога — та самая Полевая — стала чуть-чуть лучше. Не вся. Но чуть-чуть. И это было начало.