Сколько вам осталось

Глава 1

Я где-то прочитал, что время течёт одинаково для всех. Но это не совсем правда. По крайней мере, не в нашем мире. У нас время измеряется книгами. Каждая книга, хранящаяся у тебя дома, прибавляет месяц жизни. Не метафорический, как можно было бы подумать, а настоящий. Один месяц жизни. Биологический. Всё это было проверено учёными, философами, узаконено министерствами. Сколько книг на твоей полке — столько месяцев и лет тебе ещё отмерено. Книга у нас — это не просто предмет, а узел удержания времени.

Звучит довольно заманчиво, пока не узнаёшь подробности. Например, что тонкая брошюра добавляет три дня, а толстая энциклопедия — четыре месяца. Что детские книги не считаются, если их меньше двадцати. Что запрещены пустые тетради: они приравниваются к попытке обмануть время. А в случае обнаружения фальшивых книг, бумажных коробок, стилизованных под тома, штрафуют не деньгами, а временем: отнимают столько же, сколько человек пытался себе прибавить. И вот ещё что: книги должны быть обязательно прочитанными. Не просто скромно стоять на полке, а быть впитанными в сознание своего владельца. Так уж получается, что мир узнаёт, когда человек лжёт. Мы всё ещё не знаем, как это работает, но это факт.

В этот день, как часто бывает, я проснулся ещё до будильника, без особой причины, как будто кто-то аккуратно выдвинул меня из сна, так чтобы не задеть лишних мыслей. Как дорогую книгу с полки. Неплохо. Для первой метафоры за утро сойдёт.

Потолок надо мной был тем же, стены тоже теми же, но воздух… воздух мне вдруг показался совсем другим. Чуть плотнее, немного внимательнее. Я просто лежал и спокойно слушал, как квартира прислушивается ко мне в ответ. На кухне беспокойно дремал старый холодильник, что-то бормоча на своем языке.

Я неторопливо потянулся, сел на кровати и удивился, насколько усталость может быть живой. Она сидела где-то в ногах, в коленях, как маленькое недовольное животное, которое не уходит даже ночью — просто замирает, чтобы с рассветом снова напомнить о своём присутствии.

— Как всё это уже надоело, — пробормотал я пустоте. А может, и самой усталости.

Встал, прошёл босиком по тёплому полу. Было очень приятно. Уютно. На кухне загудел чайник, как будто пытался высказать что-то важное. Я сидел и проговаривал про себя мысли и впечатления от прочитанных на прошлой неделе книг. Возводил образы. Конструировал метафоры. Всячески тренировал память, набивал ее с утра как мышцу. Точно так же, как в свое время это делал Гомер. И Креофил Самосский, который мне, кстати, нравился намного больше.

Выглянул на улицу. Там прямо под окном жило нагромождение тканевых мешков, брезента и газет. Поселилось здесь ещё со вчерашнего дня. Сейчас из него появились две худые ноги. Оказалось, что в награмождении кто-то был, и сейчас он пытался устроиться поудобнее. Пошел сильный дождь, но тот человек под брезентом вместо того, чтобы выбраться и поискать укрытие, решил плотнее завернуться в свой кокон. Появлялись то скрюченные ноги в серых обтягивающих штанах, то тонкие белые руки. Хм. Мужчина или женщина? Так сходу и не поймёшь, по конечностям. Я поежился. С одной стороны я был не прочь почувствовать себя героем и выйти, предложить помощь. Но с другой стороны опасался непредвиденных последствий своего душевного порыва. Мало ли кто там под брезентом. Решил поговорить с ним, когда пойду на работу. Может книгу какую-нибудь дам почитать. Иногда благотворительность требует слишком точных расчётов.

Работаю я в Бюро Хронометрической Литературы — большом здании из белого камня, которое пахнет пылью, чернилами и, как ни странно, стареющим воздухом. Над входом там высечено: КНИГА ПРОДЛЕВАЕТ ЖИЗНЬ. Кто-то много лет назад приписал рядом углём : ЕСЛИ ДОЧИТАЕШЬ. Надпись несколько раз стирали. Но она много раз появлялась снова. В конце концов Бюро признало её исторической и решило поместить в золотую рамку.

Мы приходим сюда утром, открываем каталоги и сверяем распечатки отчетов: у кого книги прибавились, у кого убавились, у кого стоит проверить домашнюю библиотеку. Всё по оригинальной александрийской системе каталогизации. Бюро — это такое место, где время хрустит под пальцами. Где, просматривая чужие списки, чувствуешь себя богом, случайно получившим доступ к рычагам, которых лучше было бы не трогать.

Сегодня я заступил на смену раньше обычного. Придя на работу, мысленно перебрал все книги в своей домашней библиотеке. Я всегда так делаю, когда прихожу на работу. Это жизненная необходимость. И моя работа. Да и правильно это — начинать проверку с себя. У меня дома шестьсот тринадцать книг. Значит, теоретически — еще шестьсот тринадцать месяцев жизни, почти пятьдесят один год. Это не так уж и мало. Побольше, чем у многих. Но это теоретически. Главное, что показывает хроновитор.

Некоторые мои коллеги живут социальными библиотеками: подписками на государственные хранилища, где книги выдаются на время, а значит — и годы выдаются на время. Нужно вернуть книгу — вернуть время жизни. Это жизнь взаймы. Такие люди всегда выглядят усталыми, словно каждый день у них в руках качается на невидимой чаше весов. Круги под глазами. Бледные лица. Хроническая усталость.

Другие — как Нортон. Он вообще не держит дома книг. Не из убеждений — просто жилая площадь не позволяет. Зато он ходит в Гимнасион. Каждый день.

В основном он продлевает себе жизнь короткими рассказами и миниатюрами. Тем, что быстро читается и не задерживается. Норман всегда смеялся, когда говорил об этом.

— Пойду смыслы обнажать, — шутил он.

В Бюро все говорили на древнегреческом. Для всего остального хватало цифр. Те, что пришли из-за Инда. Мы знали, что раньше в античных гимнасиях занимались голыми. Делали упражнения. Потом разговаривали. Читали вслух. Занимались философией. Формировали гражданина. От всего этого у нас осталась только одна часть. Чтение. Чтобы жить.

В Бюро первым делом я проверил распечатки отчётов за ночь — таблицы изменений личных библиотек за последние двадцать четыре часа. Сегодняшняя статистика была странной: более двухсот человек потеряли книги. Они не были украдены, просто исчезли.

«Случаи саморастворения» — так бюрократы их иногда называют. Книга стояла на полке вечером, а утром её нет. Без следов взлома. Обычно таких случаев три-четыре в неделю. Сегодня — двести. Двести человек потеряли в общем около 3000 книг. Я откинулся в кресле. Стул тихо скрипнул — как старый психолог, которому снова не нравится твое тревожное настроение. Три тысячи потерянных месяцев жизни. Двести пятьдесят лет. Одним утром. Это было очень серьёзно.

Слева ко мне подошёл Нортон — мой коллега, как всегда, с лицом, похожим на незаконченный карандашный набросок.

— Видел отчёты? — спросил он.

— Да.

— Они говорят, что это естественный процесс.

— Чего?

Нортон пожал плечами.

— Мол, стареют книги — стареет и время.

Я усмехнулся.

— Но не по двести случаев в сутки.

Он кивнул.

— Знаю. Но что нам делать? Если книги исчезают сами — это должно о чём-то говорить.

Он сказал это ровно. Словно говорил о счёте за электричество. Но в моей голове не укладывалось: почему книги исчезают? И почему даже прочитанные?

Норман между тем стоял возле громоздкого принтера высотой в человеческий рост и хлебал кофе из огромной кружки. Он всегда пил его так, будто сам по себе кофе не имел вкуса. — Главное, чтобы был горячий, — ухмылялся он.

Я листал на столе увесистый том с официальными инструкциями — «Руководство по оценке библиотечного времени». Я помнил, в нём, на странице две тысячи восемнадцать, была одна странная строчка: “Книга, потерявшая смысл для читателя, теряет физическое воплощение.” И дата — 2124 S.A. (Synechēs Archē) От Непрерывного Начала.

Когда-то мы смеялись над этим. Философия, поэзия, метафоры — кто вообще вставляет такое в юридические инструкции?

Но сегодня это больше не смешно. Я вспомнил женщину из отчёта от прошлого месяца. Ей было девяносто пять, и она держалась бодро, почти весело. У неё было тысяча семьсот сорок книг — миры, эпохи, истории. Она жила ими. Пока однажды двадцать томов не исчезли за ночь. И она исчезла вместе с ними. Её нашли утром — пустую. Не мёртвую. А пустую. В коме. Как будто время перестало её удерживать. Тогда все сказали: случайность. Но теперь…

Я закрыл отчёт и постарался дышать ровнее. Вчера вечером я открыл одну из своих книг — старый сборник рассказов, который читал ещё в юности. Современного автора. И вдруг понял: книга перестала быть моей. Слова совсем не отзывались. Страницы были чёрствыми. Текст был чужим. Как будто не я читал книгу, а она смотрела на меня и не понимала, кто я теперь. Я поставил её обратно на полку. Но всю ночь она не давала мне покоя.

Если она исчезнет? И остальные за ней? Я твёрдо решил перебрать всю свою библиотеку сегодня вечером. В крайнем случае на выходных.

Обедали мы с Нортоном и его знакомым в таверне «У Ганнона», недалеко от работы. Бюро находилось в порту, в самом центре Кархадонского квартала. Мы здесь часто бывали — настолько часто, что перестали замечать, что воздух здесь просто до неприличности пропитан солью, смолой и рыбой. Всегда ели возле окна на втором этаже заведения.

Ганнон, хозяин заведения, как всегда сразу подошёл к нашему столу. Он хрипло проговорил блюда из меню дня и замолчал, давая специям витающим в воздухе сделать свою работу.

Заметив, что я задумался, он сказал:

— Вы давно не пробовали нашу баранину, тушённую с финиками и тмином. Последний привоз специй был из самого Карт-Хадашта.

Он всегда уточнял происхождение пряностей, словно еда теряла вкус без такой географической точности.

У Ганнона была феноменальная память. Он помнил, что ел каждый из постоянных посетителей. Мы с Нортоном часто спорили — насколько её хватает: на неделю или месяц.

— Надеюсь, это всё-таки баранина, а не жареные детишки из Нового города, — заметил Мнесифей. Друг Нортона. Учитель литературы. Человек, привыкший иметь дело с текстами, как и мы, но немного в другом измерении. Мнесифей был худым человеком лет сорока с небольшим. Говорил негромко и смотрел на людей с профессиональным вниманием человека, привыкшего проверять, поняли ли они то, что прочитали.

Ганнон никак не отреагировал. Он давно считал такие шутки частью своей работы.

— Отлично, — сказал Нортон. — Тогда ещё пару лепёшек с заатаром, кувшин вина и воду отдельно.

Вино здесь было домашним, густым и тёплым.

— Мы сами разбавим. По настроению.

— Вот скажи мне, Нортон, — начал тем временем Мнесифей. — В чём разница между хорошим вином и хорошей книгой?

— В одном случае воду добавляют до продажи, в другом — после?

— Почти.

— Сдаюсь.

— Хорошее вино только выигрывает от воды. Хорошая книга — нет.

— Не согласен, — Мнесифей покачал головой. — Некоторые книги без воды вообще не получились бы.

— Именно. Но тогда это уже не литература, а гидротехника.

— А мне всё-таки нравится пить и неразбавленное вино.

— О, что за варварство.

— Да нет. Сейчас многие пьют вино ради его вкуса и аромата. Поэтому в компании я его разбавляю. А дома, один, пью чистым. Тогда вино становится чем-то вроде соуса к еде. Наслаждаешься именно его вкусом. А вот в хорошей компании, — он обвёл взглядом сотрапезников, — вино, разбавленное водой, в лучших традициях, становится отличным соусом для приятной беседы.

Нортон покачал головой.

— А я вам честно скажу: читать в одиночку — всё равно что пить вино одному.

— Только после хорошего ужина ты вычитаешь один вечер от своей жизни. А после хорошей книги добавляешь целый месяц, — усмехнулся Мнесифей. — Не надо сравнивать несравнимое.

— Вычитаешь или вычитываешь, — усмехнулся Нортон. Выпив вина, он всегда считал себя невероятно остроумным.

— Вот именно поэтому и надо, — продолжил он. — Мои групповые чтения, я считаю, намного интереснее.

— Ха! Ты всё безуспешно пытаешься убедить нас ходить с тобой в Гимнасион.

Аэд, как всегда, сразу поднялся на второй этаж. Мы знали его давно. Почти каждый раз, когда заходили сюда обедать, он уже был здесь. Глаза закрывала широкая чёрная повязка — обычный знак профессии. Старые аэды говорили, что смысл сначала нужно услышать и только потом увидеть. Поэтому многие носили повязку всю жизнь, хотя прекрасно видели. Считалось, что зрение слишком легко отвлекает от мелодии смыслов. Иногда приходили старики, знавшие наизусть половину классической литературы. Иногда — молодые, с хорошим голосом, быстрыми руками и опасной склонностью заменять забытые места собственными воспоминаниями. Такие особенно нравились посетителям после третьего кувшина вина. У таких к концу рассказа Одиссей мог случайно вернуться не на Итаку, а в Гисперию. Публика обычно прощала им это. Наш аэд был худ, высок и одет несколько торжественнее, чем позволяла эта таверна. Поверх серого хитона был наброшен тёмно-зелёный плащ. На боку висела небольшая лира, но по отполированным краям инструмента было видно, что чаще он служил знаком профессии, чем источником музыки.

Ганнон как раз нес баранину к нашему столу.

— Так, сегодня без «Падения Карфагена», — сказал он угрюмо.

Аэд остановился у дальнего стола.

— Почему?

— Потому что после прошлого выступления у меня пропало шесть дорогих чаш.

— Они послужили символом военной добычи. История требует жертв.

— Пусть в следующий раз История сходит к моим конкурентам напротив. Семанауаканцам.

Аэд поклонился, признавая справедливость возражения, и прошёл между столами. Некоторые посетители сразу оживились. Другие, наоборот, опустили глаза в тарелки. У аэдов существовала неприятная привычка привлекать к рассказу тех, кто менее всего хотел участвовать.

Нортон придвинул к краю стола кубок с вином.

— Выпьешь?

Аэд коснулся стола, на ощупь нашёл кубок и осторожно переставил его в сторону, чтобы не случайно не опрокинуть плащом.

— Ох, у нас здесь люди Бюро?

— По лицам определил? — спросил Нортон.

— Как всегда, по произношению. Ваша древнегреческая β постоянно цепляется за зубы. Я слышу её, как фальшивую струну.

Соседний стол засмеялся. Аэд вышел на середину зала. Он двигался между столами так уверенно, словно видел не людей, а уже расставленные в нужном порядке реплики. Ганнон сразу же ударил ложкой по медному блюду — не столько призывая к тишине, сколько предупреждая, что еда продолжит остывать независимо от выступления. Разговоры ещё несколько секунд шевелились по углам, а затем сразу же все замолкли.

— Сегодня, — объявил аэд, — никакого пожара, битв и кораблекрушений!

— Тогда зачем ты пришёл? — спросил кто-то у стены.

— Чтобы выяснить, умеете ли вы ещё читать.

Посетители зашумели.

— Мы сюда пить пришли! И есть!

Он снял лиру, положил её на стул и продолжил:

— Сначала — разминка, а потом все как обычно. Я начинаю историю, вы её продолжаете.

Аэд вытянул руку в сторону дальнего стола.

— Ты. Торговец шерстью.

— Откуда ты знаешь?

— Ты всё время ощупываешь скатерть и недовольно качаешь головой. Шея у тебя хрустит, как мачта у корабля Одиссея. Какую последнюю книгу ты прочитал?

— «Семь способов сохранить стадо овец в засушливый год».

— Руководство Лисандра?

— Третье дополненное издание.

— Хорошо. Очень полезная книга.

Аэд повернулся к женщине у окна.

— А вы?

— «Письма Клеи к мужу».

По залу прошёл одобрительный гул. Книга была известной.

— Все три тысячи двести сорок писем?

— И приложения.

Аэд на минуту задумался и затем процитировал по памяти: “Вообще тени всегда ведут себя подозрительно. Они повторяют каждое наше движение, но никогда не объясняют, зачем. Иногда мне кажется, что именно тени являются оригиналами, а мы — их временными копиями, возникающими только при хорошем освещении.

Несколько человек закивали. Кто-то сказал, что это выдумка позднего издателя. Другой немедленно возразил, что поздний издатель был племянником автора и имел доступ к семейному архиву.

Аэд поднял руку.

— Вот почему книги живут дольше людей. Люди умирают, а спор о смыслах остаётся.

Правая половина лица аэда на мгновение сложилась в подмигивание. Повязка плотно закрывала глаза. Он кивнул в сторону Мнесифея.

— Узнаю начинающего писателя. С тремя обещаниями, я слышал, покончено? Остались две помолвки и одна свадьба?

Мнесифей поморщился.

— Не напоминай.

- Рассказ пишут из интереса, повесть — из тщеславия, роман — потому что пришло время жениться. процитировал аэд народную мудрость и сразу же указал на молодого мужчину возле стойки.

— Ты.

Убегающий Атлант. Акольмицтли, Того, что слышит море.

Аэд одобряюще кивнул — «Широко шагал небодержец Атлант,

и дрожал под стопами седой Океанос. Дважды ступил он в глубокие воды,

прежде чем скрылся за краем вечернего неба».

Он забавно вращал туловищем во время цитирования, будто заранее уклонялся от возможных возражений.

— Акольмицтли утверждает, что Атлант бежал на запад.

— Разумеется, — подключился Ганнон. — А куда ещё ему было бежать?

— Ойкуменцы три тысячи лет считали, что дальше на западе ничего нет…

— Поэтому он от них и сбежал, — добавил я. Как работник бюро все эти шутки-прибаутки я знал наизусть. Тема Семанауакана, или Семанаха, как его называли в народе, была сейчас очень популярна. Ещё бы: неожиданно оказалось, что за морем Атланта все это время находилось два неизвестных континета с совершенно чуждой нам цивилизацией.

Многие современные поэты утверждали, что два новых материка и были теми самыми окаменевшими следами Атланта из античных эпосов.

— Почему у этих следов такая странная форма? — во весь голос, вдруг удивленно закричал Аэд.

— Мой знакомый охотник говорит, что Атлант не шагал… — Он выдержал долгую паузу. — А именно…

— Убегал! — подхватила с хохотом вся таверна. Мне на мгновение показалось, что аэд вообще здесь ни при чём: история давно научилась рассказывать себя сама. Интересно, что в детстве я тоже мечтал стать аэдом. Кто-то хотел стать моряком — тогда как раз начиналось морское сообщение через море Атланта, — кто-то лётчиком, кто-то охотником. А мне нравилось смотреть, как аэды работали: смеялись вместе с людьми, помогали им помнить важные для них книги.

По легенде, ещё до Александра аэды путешествовали из города в город, весело вваливались в таверны и рассказывали истории о приключениях, загадочных странствиях и сражениях. Тогда этого было достаточно. Теперь они не просто развлекали людей. Они помогали им сохранять в памяти прочитанное, а значит, в каком-то смысле, сохраняли им жизнь. Жалел ли я, что в итоге вместо аэда стал сотрудником Бюро? Не уверен.

Аэд тем временем снова обращался к женщине у окна.

— Клея сорок лет писала отсутствующему мужу. Он вернулся. Что она ему сказала?

— В книге этого нет.

— Поэтому я и спрашиваю.

Женщина улыбнулась.

— Наверное: «Ты мог бы и ответить».

Таверна снова рассмеялась. Публика знала, где положено удивляться, почти так же хорошо, как аэд знал, где сделать многозначительную паузу.

— Слишком современно, — заметил с усмешкой Мнесифей.

— Отсутствующие мужья изменяются медленнее литературных форм, — ответил аэд.

Затем он повернулся к нам.

— Люди из Бюро. А вы что читаете?

Нортон указал на меня.

— Спрашивай его. Он читает даже то, что подписывает.

— Тогда вас.

Я назвал руководство по смысловым потерям. В зале стало заметно тише. Такие книги знали по названию, но добровольно их читали немногие.

— Издание Бюро? — спросил аэд.

— Пересмотренное.

— С таблицами исчезновения?

— Да.

Нортон хмыкнул. И аэд повернулся к нему.

— А вы что читали?

— «Поглотители» Клеманха.

Аэд кивнул и продолжил обход. Выяснилось, что переплётчик за соседним столом читал старый трактат о клеях и смолах; две девочки подальше — школьное сокращение «Одиссеи», причём одна ненавидела остров Цирцеи, а другая считала его единственным разумным местом во всём путешествии; грузчик предпочитал сборники судебных историй; хозяин лавки напротив читал только каталоги аукционов и утверждал, что в них больше человеческой правды, чем в биографиях. Каждый стол в таверне сейчас представлял свою маленькую библиотеку, только книги на этот раз стояли не на полках, а сидели вокруг еды и спорили друг с другом. Даже Ганнон признался, что держит под стойкой «Пятьдесят обедов для скорбящих семей».

— Хорошая книга? — спросил аэд.

— Там есть хорошие рецепты.

— Добавляет жизни?

— Скорбящим — не знаю. Моему заведению — безусловно.

Постепенно перед нами возник не список, а весь город: технические руководства, дешёвые приключения, старые хроники, любовные письма, комментарии к комментариям, собрания судебных речей, книги о дальних землях, трактаты по земледелию, современные романы, которые старики ещё отказывались признавать литературой.

Наконец аэд выпил предложенное Нортоном вино. Таверна снова заговорила, но теперь разговоры всё время возвращались к книгам. Мнесифей неодобрительно посмотрел на аэда.

— И это, по-твоему, сохраняет смыслы?

— Нет, — ответил тот. — Смыслы люди сохраняют сами. Я только не даю им спокойно забыть, что они читали.

Мнесифей поднял кубок.

— Наконец честный представитель этой древней профессии.

— Честность тоже традиция, — сказал аэд. — Правда, не самая распространённая.

Через минуту его голос уже снова утонул в звоне посуды и разговорах. Таверна быстро забывала даже тех, чьей профессией было помнить.

Глава 2

Мнесифей ждал под дождём, прислонившись к холодной, вспотевшей стене. Ждал уже давно. Не меньше двух часов. Он всегда говорил, что любит дождь, и только теперь понял, что в этом утверждении были нюансы. Он любил, когда дождь хлестал со всей силы. Казалось, что в такую ненастную погоду время ускорялось. Ускорялось снаружи — на улице, за окном. Но сам он в это время должен был быть дома, в тепле. Там, где время, наоборот, замедлялось, пока снаружи оно неслось непрерывным водным потоком. А он, дома, поглядывал на людей за окном, мчащихся, как на перемотке, к своим домам, прикрывая головы синтетическими куртками. Вот так он любил дождь.

Наконец в темноте на противоположной стороне улицы появился человек. Шёл он очень быстро. Красный плащ. Над головой прозрачный квадратный зонт.

«Кажется, он», — подумал Мнесифей и медленно расстегнул внутренний карман своей куртки. Достал небольшой кожаный футляр. Под дождём его поверхность быстро почернела и сразу же заблестела, как мокрый кварцевый булыжник. Внутри лежал элегантный пистолет. Рукоять из слоновой кости удобно легла в ладонь. Бронзовые накладки покрывал тонкий орнамент из переплетающихся лавровых ветвей. Он неторопливо, почти с обожанием засыпал порох в ствол. Дождь тихо зашипел, коснувшись чёрных крупинок, просыпавшихся на мостовую. Пуля послушно провалилась. Миниатюрный шомпол медленно протолкнул её ещё глубже вниз. До самого конца. Он достал маленький медный колпачок, капсюль, и осторожно надел его на бронзовую трубку. Теперь пистолет был готов.

Человек уже переходил улицу. Красный плащ быстро темнел под дождём. Прозрачный зонт отражал редкие фонари, и на мгновение казалось, будто над его головой плывёт тусклый светящийся квадрат. Мнесифей медленно взвёл курок.

Щелчок почти растворился в шуме дождя. Он глубоко вдохнул и пробормотал:

— Только смертные нуждаются в защите.

Потом ещё раз посмотрел на человека. И почувствовал, как пальцы крепче обхватили рукоять.

«…Да явится истина, какой бы она ни была».

И только после этой мысли он наконец оттолкнулся от стены и шагнул навстречу.

Увидев Мнесифея, человек в красном плаще неуверенно остановился. Будто попытался вспомнить, где уже видел это лицо. Обернулся. Улица была пуста. Мнесифей, наоборот, прибавил шаг. Расстояние между ними начало быстро сокращаться. Дождь тяжело хлюпал под ногами. Человек снова оглянулся. Теперь уже тревожнее. Мнесифей крепче сжал рукоять пистолета. Ещё рано. У новых пистолетов, как, впрочем, и у старых на протяжении уже нескольких веков, почти не было прицельности. Всё должно было решиться почти в упор. Чем меньше оставалось расстояние, тем меньше оставалось места для ошибки. Он невольно посмотрел на чёрное небо. Если бы капсюль отсырел... Нет. Это было бы слишком просто. Испытание не должно зависеть от погоды. Вдалеке неожиданно залаяли собаки. Мнесифей не остановился. Почти сразу одна за другой вспыхнули все фонари вдоль улицы. Жёлтый свет медленно разлился по мокрой мостовой. Лужи превратились в расплавленную бронзу. Мнесифей непроизвольно сощурился. На мгновение показалось... Вот сейчас. Именно сейчас что-нибудь должно произойти. Но ничего не произошло. Осталось пять метров. Он высунул руку из кармана, прикрывая казённую часть пистолета ладонью от дождя. Четыре. Над улицей с глухим гулом промчался поезд. Три. Человек наконец понял. В глазах мелькнул страх. Потом узнавание.

— Мнесифей? — произнёс он с облегчением, быстро перераставшим в растерянность.

Два метра. Мнесифей поднял пистолет. Ещё один шаг. Глухой треск выстрела. Сломанная сухая ветка. Звук выстрела захлебнулся в усиливающемся ливне.

Красный плащ резко качнулся назад, словно его дёрнули за невидимую нить. Человек ещё успел сделать один шаг. По воде. В никуда. Как сломанная кукла. Потом медленно опустился на колени. И только после этого рухнул лицом в булькающую дождевую воду.

Мнесифей не двигался. Пистолет всё ещё был поднят. Рука онемела. Он ждал. Как статуя.

И думал: осечки не произошло. Пуля не изменила траекторию. Никто не появился, чтобы его остановить. Мир молчал. И именно это молчание испугало его сильнее выстрела. Он опустил руку. Растерянно посмотрел на пистолет, словно видел его впервые. Этого... не должно было случиться.

Он торопливо сунул оружие обратно в карман, даже не убирая его в футляр, развернулся и почти бегом исчез в темноте. Дождь продолжал идти так, будто ничего не произошло.

Домой он шёл очень быстро. Бежал. Почти не разбирая дороги.

Дождь давно перестал быть дождём. Он превратился в шум. Непрерывный, одинаковый, лишённый смысла. Мнесифей не помнил ни одной улицы, которую пересёк. Несколько раз ему показалось, что кто-то идёт следом. Он не оборачивался. Если бы это была стража, она бы уже окликнула его.

Зашёл в квартиру тихо, почти украдкой. Александра ушла больше года назад, но привычка не беспокоить её, когда он поздно возвращался, осталась. Дом принял Мнесифея обратно без вопросов. Этим вечером он был ему за это особенно благодарен.

Быстро скинул уставшие ботинки и сразу же прошёл к окну.

Дождь всё так же шумел. Барабанил по стеклу. Хлестал сгорбленными деревьями в темноте. Подгонял время. Но это всё снаружи. Далеко. Здесь, дома, время наконец начало замедляться. Словно квартира постепенно наполнялась водой, а Мнесифей всё глубже погружался в неё. Движения становились медленнее. Мысли — неповоротливыми, ленивыми. Но сердце продолжало бешено колотиться. Мнесифей захлёбывался.

Он быстро прошёл на кухню. Нужно было успокоиться. В такие моменты ему всегда хотелось молока, густого, холодного.

Холодильник на кухне занимал почти половину стены: широкий и массивный, тёмно-синий с позолоченными дельфинами. Корпус чуть выгибался наружу, будто холодильник всё ещё не окончательно забыл, что его предками были пифосы, а прямой угол его создатели считали проявлением дурного вкуса. Три высокие бронзовые дверцы с вытянутыми овальными окнами делили фасад на равные части, как створки какого-то домашнего алтаря. Сквозь стекло просачивался тёплый янтарный свет.

Устроен холодильник был дедалически — сложнее необходимого и потому совершенно естественно. Он был старше Мнесифея почти на четыре века. Разумеется, только снаружи. За это время в нём десятки раз меняли систему охлаждения, трижды — внутренние камеры, а прошлой весной установили новый литературный модуль последней модели. Тяжёлый бронзовый корпус никто менять не собирался. В этом мире он был надолго. Над центральным окном было выбито название модели: «Начитанный мерзавец. Лямбда-17».

Другие золотистые дельфины, покрупнее - на стене казались единственным в кухне, что продолжало двигаться после того, как Мнесифей резко остановился. Он достал большую бутылку молока из холодильника.

— Молоко скисало здесь значительно быстрее людей, — немедленно сообщил тот. — «Сто двадцать лет с эфиопами».

— Да не скис я.

Холодильник откашлялся, притянул гидравликой раскрытую дверцу, запер её и продолжил:

— Утром они давали мне молоко, вечером — воду из фиалкового источника. На третий год среди эфиопов я перестал считать выпитые за день чаши молока. На тридцатый — прожитые годы.

Мнесифей жадно пил молоко. Большими глотками. Горло судорожно сжималось, проталкивая густую жидкость вниз. Следом внутрь проваливалась новая волна холода. Эти простые, почти рефлекторные движения всегда его успокаивали. Было в этом что-то биологически-метафизическое.

Вспомнилось продолжение эфиопской эвтопии, которую только что процитировал «Начитанный мерзавец. Лямбда-17». Там было что-то вроде: «Я спросил старика, почему вода из родника продлевает жизнь. И он ответил: потому что мы ещё живы».

Вроде так. Мнесифей сделал ещё один глоток. Потому что мы ещё живы. И замер.

Тогда почему Митридат умер?

Почему мир не вмешался? Что там, на улице, произошло? Он подошёл слишком близко? Действовал слишком решительно? Проигнорировал знаки?

Нет. Митридат узнал его. А значит, после этого назад дороги уже не было. Что сказал бы потом Митридат городской страже? Что Мнесифей шёл прямо к нему с оружием в руке, а потом просто исчез? Тогда всё закончилось бы иначе. Арест. Следствие.

Он поступил единственно возможным образом.

Но почему Митридат умер? Человек, прочитавший и помнивший столько, не должен был умереть так легко. По расчётам хроновитора ему оставалось не меньше полувека. Скорее больше. Люди его уровня почти всегда переходили рубеж в сто двадцать лет. Некоторые жили ещё дольше.

Мнесифей крепче сжал холодную еще бутылку с молоком и пошёл в библиотеку. По вечерам квартира жила тихой жизнью скрытых механизмов: остывала нагретая за день бронза, щёлкали реле, перелистывал очередную цитату холодильник. Здесь пахло бумагой, благородным деревом и едва заметно — стареющим металлом. Когда Мнесифей остался жить один, в квартире неожиданно обнаружилось множество пустых мест. Со временем он заполнил их книгами. В итоге свободного места почти не осталось, но пустоты меньше не стало. За годы вещи притёрлись друг к другу так же хорошо, как плохо Мнесифей притёрся к людям. А стены здесь существовали главным образом затем, чтобы было куда ставить новые книги. Свободные участки выглядели лишь временным недоразумением.

Мнесифей снял с полки несколько книг и машинально расставил их по высоте. Через минуту передумал и вернул почти всё обратно. Он вытащил из ряда персидский парадис и поставил его к греческим эвтопиям и карфагенским шалемам. Посмотрел. Вернул обратно. Некоторые книги он не открывал годами, но отсутствие любой из них заметил бы сразу. Несколько минут он сортировал книги по времени написания, пока не наткнулся на переиздание текста, который был старше собственного переплёта на тысячу лет. Месопотамские эдемы он поставил слева, греческие эвтопии справа, парадисы — персидские сады между ними. Парадисы, где порядок, изобилие и красота существуют потому, что хаос оставлен за их границами. Значит, убрать всё лишнее! Всё неподходящее он начал аккуратно складывать на пол. Карфагенские шалемы пришлось переставить дважды: Мнесифей никак не мог решить, считать ли процветание разновидностью счастья.

С Семанауаканом всё было сложнее. Мнесифей увлекался литературой нового континента, но не слышал ни об одной эвтопии или дистопии, написанной такими необычными чужестранцами. Да и зачем? Эта странная цивилизация сама по себе неплохо справлялась с ролью дистопии. Книги там читали только избранные. Большая часть тиражей хранилась в особых храмах, а экземпляры, случайно попавшие в свободное обращение, изымали и сжигали. Длительность жизни обычного человека никак не была связана с книгами. И как то они жили. А книги только для избранных. Тут уже ничего не требовалось придумывать.

Мнесифей неуверенно положил книгу «Табак, томатль и другие дары Семанауака» к дистопиям. Конечно, Ойкумена тоже была далеко не Элизиумом. Но это уже точно какой-то Тартар. Упаси боги после смерти в такой попасть.

Забавно. Каждое поколение считало необходимым придумать собственную эвтопию, а после смерти всё равно собиралось в Элизиум трёхтысячелетней давности.

Он снова посмотрел на книгу о растениях Семанауака. Хотя со сжиганием книг всё было не так однозначно. Возможно, некоторые книги сначала нужно сжечь, чтобы кому-нибудь захотелось их прочитать.

Среди корешков мелькнул красный переплёт. Мнесифей взрогнул и быстро отвёл взгляд.

Книги постепенно образовали вокруг него несколько стопок. У каждой была своя логика, и ни одна не пережила больше двадцати минут. Он попробовал отделить книги, которые помнил хорошо, от тех, которые помнил плохо. Очень скоро обнаружилось, что существует третья категория — книги, которые он только думал, что помнит. Мнесифей замер с книгой в руке. Именно эта третья стопка неожиданно стала самой неприятной. Потом решил сортировать не по содержанию, а по тому, в чём именно авторы ошибались. Полка сразу стала значительно интереснее. Постепенно на полу появились отдельные государства: Эгипт у кресла, Персида возле стола, этрусская Расенна у окна. Мнесифей осторожно переступил через Бактрию и продолжил работу. Один особенно мрачный парадис он долго держал между эвтопиями и трагедиями. Взял книгу в руки. Сомневался. В конце концов так и оставил между ними — пусть сам решает, чем он на самом деле является.

Спустя какое-то время ему пришло в голову разделить книги на те, где люди жили правильно, и те, где люди жили долго. Совпадений оказалось подозрительно мало. «Сто двадцать лет с эфиопами» он несколько раз брал в руки и каждый раз ставил обратно, так и не открыв. Эфиопские эвтопии всегда были слишком наивными: мир долгой и размеренной жизни, где человек существует в согласии с природным порядком, перестаёт замечать течение времени. Возможно, это и был настоящий Элизиум? Забыть о времени, об этой вечной гонке.

Иногда ему казалось, что стоит только найти правильный порядок книг, и ошибка последних нескольких часов сама станет очевидной. Книги охотно менялись местами, но ничего не объясняли.

Наконец Мнесифей остановился посреди библиотеки. Вокруг него на полках стояли сотни книг, расставленных значительно правильнее, чем час назад, — а мир от этого не стал правильнее ни на йоту.

Глава 3

На следующий день я шёл по улице и улыбался. А Ойкумена улыбалась мне в ответ. Золотые вывески блестели, фонтаны смеялись, разбрызгивая солнце, здания грели свои красные бока на солнце, и даже чайки орали как-то излишне жизнерадостно. Город после дождя выглядел неприлично молодым. Воздух был особенно хорош — влажный, свежий, пахнущий то ли морем, то ли рыбой. В городе на побережье одно от другого трудно отличить. Под утренним солнцем от земли поднимались невидимые пары, и город понемногу просыхал. Женщина у фруктовой лавки засмеялась чему-то своему. Я улыбнулся ей. Она — мне. Голуби взлетели передо мной все разом, и солнце вспыхнуло на сотне крыльев. Из пекарни пахнуло горячим хлебом, кунжутом и мёдом. Из сада — жасмином. От моря — солью. Мужчина впереди нёс под мышкой три книги, в другой руке кофе, а зубами держал ремешок увесистой сумки. Город словно перебирал всё, что у него было хорошего, и посмеиваясь подсовывал мне по очереди. Даже люди вокруг казались красивее обычного.

Сегодня пятница, а значит, перед работой нужно зайти в хроновитор. Проверить, как у меня обстоят дела со временем. Эту неделю я много читал, строил элегантные метафоры, тренировал память — ну, вы уже заметили.

Я быстро шагал, перепрыгивая через белые участки на плитке. Расписная мозаика под ногами ярко сияла всеми красками, словно ночью море выползло из своей тёмной берлоги в заливе, доползло по лестницам до самых верхних террас и вылизало город огромным мокрым языком.

Бездомный человек с брезентом перенёс свою стоянку метров на триста ниже по улице. Когда я подошёл, он сидел у подножия статуи Птолемея Восемнадцатого. Птолемея как раз недавно подкрасили. Пахло свежим маслом, льняной олифой, сосновой смолой и нагретой солнцем бронзой.

В юности я ни с того ни с сего решил, что хочу попробовать себя в живописи, и поступил в художественную гимназию. С практикой там не тянули. Почти каждое утро нас отправляли подкрашивать городские статуи. Их на нашем участке было около трёхсот, и, кажется, преподаватели искренне считали, что после трёхсотой рука настоящего художника наконец начинает понимать цвет.

Мне особенно нравились глаза. Один неверный мазок — и очередной великий человек Ойкумены начинал смотреть немного в разные стороны. Педагоги считали меня талантливым учеником. И подкрашивать лица было весьма ответственной работой. Неудачникам обычно давали сандалии, складки плаща и постамент. И после одного случая с Деметрием Полиоркетом я понимал почему.

Художником я в итоге так и не стал, но с тех пор всякий раз, проходя мимо свежепокрашенной статуи, невольно замедлял шаг. Было приятно знать, что кто-то утром пришёл сюда с банками краски, кистями и лестницей и несколько часов возвращал давно умершему человеку приличный вид. Эти статуи всегда стояли на перекрёстках с таким видом, будто две тысячи лет наблюдали за движением вокруг них и давно уже потеряли надежду что-нибудь в нём понять. Гисперия никогда не пыталась выглядеть древней. Просто многое в нашем городе оказалось достаточно упрямым, чтобы дожить до настоящего.

Меня все время поражала сама мысль о том, сколько до меня таких же ребят, как я, подкрашивали эти статуи. Веками, а некоторые — тысячелетиями. В итоге каждый год перед праздниками город сбрасывал старую кожу. Квартал за кварталом. Начинали с богов, потом переходили к царям, философам и героям, и через несколько недель улицы становились на несколько оттенков моложе. Эти свежепокрашенные статуи было видно издалека. Среди выгоревших на солнце фасадов они всегда сияли яркими пятнами. Праздники - интересная традиция. Для кого-то они пахнут жареным мясом и вином. Для меня же всегда льняным маслом и нагретой на солнце краской. Завтра праздник Посейдона. И, к примеру, статуе Амфитриты Милосской на соседней улице уже больше двух тысяч лет. Сколько художников она пережила. Даже я, помню, как-то подкрашивал ей зелёным ногти на руках.

Наш Птолемей раньше стоял прямо у моря, но потом, во время реконструкции этого района, его решили переставить сюда. Зачем? Ну, улица Птолемея Восемнадцатого всё-таки. На мускулистой руке Птолемея сидел любопытный голубь. Басилевсу было тысяча триста, голубю от силы два года, но выглядел он значительно увереннее каменного изваяния. Ойкумена достаточно странно относилась к своему прошлому: мы никогда не оставляли его в покое. Мыли, чинили, красили, спорили о нём — и снова выпускали на улицу. А дождь? Он всегда нам помогал. Вода, ещё ночью бывшая тучами, всегда делала свежие цвета глубже, и утром город выглядел так, будто краска на нём никогда не высыхала.

— Долгих дней, друг, — сказал я приветливо.

Бездомный поднял голову.

— Насколько долгих?

— Простите?

— Дней. Сколько вы мне их пожелали?

Я нерешительно кашлянул.

— У вас всё нормально? Может, помощь какая-нибудь нужна?

Мужчина поднял голову. Несколько секунд он разглядывал меня, словно пытался решить, действительно ли вопрос обращён к нему.

— Ещё жив, — сказал он наконец.

Я посмотрел на брезент, на свёрнутое одеяло, на жестяную кружку возле стены.

— Я подумал... может, дать вам почитать что-нибудь?

Теперь он посмотрел на книгу у меня в руке.

— Почитать?

— Ну да. Книга хорошая.

Он протянул руку, но книгу не взял — только прочитал название и покачал головой.

Я посмотрел на свежепокрашенного тысячелетнего Птолемея, потом снова на человека.

— В какой день у вас проверка на хроновиторе? Я из Бюро. Вроде как мне есть до этого дело.

Он задумался.

— Лет восемь назад был там последний раз.

Я решил, что ослышался.

— Восемь? Бюро рекомендует проверку каждую неделю.

— Может, девять. После восьми я перестал считать. Сбился со счета.

— Вам же больше сорока.

— Сорок семь.

— Тогда вы сами понимаете: каждый день без проверки, без нормального чтения может оказаться последним. Когда вы вообще последний раз читали?

— Сегодня утром.

Это немного сбило меня с толку.

— Почитываю. Стишок утром, другой вечером. Так и тяну каждый следующий день.

Он пожал плечами и продолжил.

— Стихи хорошие, эмоциональные. На день-другой хватает.

Я не сразу понял, шутит он или говорит серьёзно.

— Я всё-таки советую вам сходить в хроновитор.

— Да не уверен я. У нас говорят, Хронос за каждое посещение хроновитора берёт себе один день. А у меня он, может, последний. Лучше уж так, на грани, но в неведении.

Я осторожно рассмеялся.

— Слухи всё это. Суеверия. Я вам как сотрудник Бюро говорю.

— Знаю. Я тоже когда-то говорил то же самое. И тоже неуверенно.

Я посмотрел на него внимательнее.

— А в хроновитор всё равно не пойду.

Он подтянул колени и прислонился спиной к пьедесталу статуи.

— Знаете, в день, когда я стал жить на улице. В тот самый первый день. После всей этой роскоши. Размеренности. Определённости. Я впервые в жизни почувствовал настоящий животный страх — огромный, бесформенный. Страх не перед смертью. А перед тем, что мир внезапно стал… бесконечным. А сейчас…

Он достал из-под сложенного одеяла тоненький, потрёпанный томик.

— Вот.

И процитировал:

Не спрашивай книгу, сколько мне даст.

Считающий волны моря не видит.

Пока я помню дорогу домой,

дорога домой меня ещё помнит.

Мимо нас прошла женщина с ребёнком. Мальчик задрал голову на голубя, устроившегося на золотом шлеме Птолемея.

Я улыбнулся.

— Это что, Сафон бар-Мелкарт? Из его текстов я помню только детское:

Книжка — день,

книжка — два,

книжка — три недели.

Кто забыл, о чём читал, —

годы улетели.

Он смотрел куда-то поверх моей головы, на белые дома противоположного склона горы. Терпеливо дождался, пока я закончу, и сухо сказал в сторону:

— Это не его.

— Как не его?

— Ему часто это приписывают.

— Я с детства был уверен, что его, — опешил я.

— Вы из Бюро. Вам простительно.

Я усмехнулся и уже собирался идти, когда краем глаза заметил какое-то движение. Птолемей Восемнадцатый мне подмигнул. Я посмотрел внимательнее. Да нет. Просто краска ещё не высохла.

***

Перед входом, как и у каждого хроновитора Ойкумены, стоял нарядный Архимед Сиракузский — сияющий, свежепокрашенный, с циркулем в руке и бронзовой моделью первого механического хроновитора у ног. Архимед был человеком-легендой. Мальчиком он ещё видел стареющего Александра, потом пережил Непрерывное Начало и прожил после него почти полтора века. За это время он успел объединить вокруг себя лучших учёных Золотого Века Науки, построить первый хроновитор и положить начало науке об измерении человеческой жизни. Сам Архимед прожил сто шестьдесят лет. За два с половиной тысячелетия никто так и не смог прожить дольше. Наверное, поэтому перед хроновиторами ставили именно его, а не кого-нибудь более жизнерадостного. Как символ. И модель для подражания. А миниатюрная модель первого хроновитора у его ног выглядела маленьким капканом, который человечество когда-то поставило на время.

Снаружи наш хроновитор, как и любой другой, выглядел вполне обычно. Как везде, немного синего, немного красного и серого. Стены первого этажа были почти полностью стеклянными, с лёгким затемнением. Только окна второго этажа нарушали привычную геометрию фасада — широкие, перехваченные посередине, словно положенные набок микенские щиты. Мощные бронзовые рамы крепко держали в своих челюстях толстое, слегка выпуклое наружу стекло, как иллюминаторы у глубоководного батискафа. Словно разность давления времени внутри и снаружи могла его выдавить. Иногда даже казалось, что это тёмные глаза существа, которое знало о прохожих немного больше, чем следовало. А за стеклом внутри уже сидели посетители, каждый со своим будущим, пока ещё не переведённым в арифметику.

— Времени тебе, друг, — поприветствовала меня милая девушка-регистратор перед входом, привстав из-за стойки. — Цель визита?

— И памяти, — привычно ответил я. — Снять показания. На сегодня записан. Она спросила моё имя, быстро нашла меня в своих распечатках.

— Всё верно. Проходите.

Девушка протянула мне талон с номером, а за её плечом полыхал розовый олеандр, сползающий вниз по зданию. Наконец стеклянная дверь передо мной распахнулась, и я зашёл внутрь.

В здании хроновитора мне всегда казалось, что здесь время действительно замирает. Снаружи Гисперия постоянно пыталась что-нибудь обновить, подкрасить, вернуть в настоящее. Здесь же ничего не менялось. Всё та же бронза, мрамор, тёмное дерево, кожаные кресла. Очень высокий бежевый потолок. Расписной мозаичный пол — море, солнце и рыжая земля, пережёванные в изящную геометрию . Вдоль стен стояли бронзовые кабины — тяжёлые, округлые, герметичные на вид, словно человеческое будущее обладало неприятным свойством просачиваться наружу. По углам — яркие герани в массивных синих горшках, а посередине помещения — старые деревянные скамьи, блестящие, отполированные. Сияли скамьи так, словно и здесь предполагалась какая-нибудь красивая метафора о времени. Но нет. Их отполировали миллионы задниц посетителей. Будущее здесь не предсказывали. Его измеряли, как давление, вес или температуру, и именно это мне всегда нравилось.

Мимо меня прошла к выходу пожилая пара. — Минус одиннадцать дней, — пробормотала женщина, глядя на листок бумаги. — Я же говорил, нужно дочитать, — с осуждением посмотрел на неё муж лет девяноста. На стенах — объявления и рекомендации, которые, по ощущениям, висели здесь ещё со времён Архимеда. Массивные черные плиты с бронзовыми буквами.

КОФЕ, КАА И КРЕПКИЙ ЧАЙ НЕ ВЛИЯЮТ НА РЕЗУЛЬТАТЫ ХРОНОМЕТРИЧЕСКОЙ ПРОВЕРКИ. НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ИНТЕНСИВНОЕ ЧТЕНИЕ НЕПОСРЕДСТВЕННО ПЕРЕД ПРОВЕРКОЙ. ПОВТОРНАЯ ПРОВЕРКА В ТЕЧЕНИЕ НЕДЕЛИ НЕ ПОВЫШАЕТ ОСТАТОК ВРЕМЕНИ

. Пока ждал, я мысленно прикидывал: дочитал две книги, перечитал Клеманха, плюс стихи. Должно быть дней двадцать семь. С новыми метафорами могу дотянуть и до плюс тридцати. В пятницу утром людей было немного. Несколько человек моего возраста, молодая пара и глубокий старик с сопровождающим. Лет сто тридцать, не меньше. Старик держал талон обеими руками и разглядывал его с таким сосредоточенным недоумением, что я невольно подумал: интересно, а как он читает?

Молодая женщина расстроенно отчитывала своего спутника: — Опять седьмая кабина. — Ну и что? — Не нравится она мне. В ней всегда меньше дают. — Да хватит! — Мориса говорит, что в восьмой ей обычно на пару дней больше выходит.

Из громкоговорителя раздался мой номер, и я пошёл в сторону восьмой кабины. «Везунчик», — подумал я с усмешкой. Дверь кабины закрылась, и первым, как обычно, подключился гражданский модуль. Кабину наполнил фиолетовый свет. Под потолком ожил бронзовый говоритель.

— Гражданин! Срок действия вашего статуса активного избирателя истекает уже завтра. Желаете пройти проверку знания программ кандидатов на должность эфора общественных бань Александрии Гисперии и продлить статус ещё на один месяц? Я прокрутил в голове кандидатов. Филон Кротонс обещал модернизацию старых бань. Деметрий Навкратис выступал за льготы для пожилых. Ганнибал Милетс собирался расширять ночные часы работы бань. Сострат Гаспер хотел строить новые банные комплексы вместо ремонта старых. Кивнул. — Спасибо, гражданин.

На стене загорелся текст. — Первый вопрос. Кандидат Филон обязуется модернизировать часть из ста восьмидесяти четырёх общественных бань Александрии Гисперии в течение первых двух лет своего срока. Какое количество бань указано в его программе? — Сто двадцать восемь, — сказал я уверенно. — Верно. Согласился говоритель.

— Второй вопрос. Кандидат Сострат предлагает снизить действующий норматив обеспеченности Александрии Гисперии общественными банями с одиннадцати тысяч жителей на одну баню. Какой новый норматив указан в его программе? Я задумался. — Восемь тысяч. — Верно.

— Третий вопрос. Кандидат Деметрий предлагает снизить температуру самого горячего общественного бассейна Александрии Гисперии с сорока одной целой пяти десятых градуса. Какую предельную температуру предусматривает его программа? — Тридцать девять градусов, — проговорил я, кашлянув. — Неверно. Правильный ответ: тридцать девять с половиной градусов.

Молчание. Жужание и щёлканье реле в потолке надо мной. — Гражданин, с прискорбием сообщаем, что ваш статус активного избирателя временно приостановлен. Для участия в выборах необходимо продемонстрировать достаточное знание программ кандидатов. Вы ошиблись в предельной температуре воды на половину градуса. Для посетителей старше ста семнадцати лет данное расхождение признано клинически значимым.

Я удручённо кивнул. Примерно половину выборов я и так пропускал. Обычно не хватало подготовки. Ничего страшного. Всегда найдутся люди поумнее меня, которые прочитали программы внимательнее и примут правильное решение. — Повторную проверку можно пройти в любом хроновиторе после более подробного ознакомления с программами кандидатов. Не ранее чем через семь дней. Ну и ладно. До выборов всё равно было далеко. Гражданский модуль отключился. Фиолетовый свет погас.

Несколько секунд в кабине стояла тишина, затем включился новый свет. Синий. Хроновитор. Голос тоже изменился. Канцелярская сухость исчезла. — Друг, долгих дней, приступим к измерению твоего будущего. Вот это было уже интереснее.

Я положил ладони на бронзовые поручни. От миллионов прикосновений они блестели почти как золото. Затем подался вперёд и поместил голову в неглубокое бронзовое ложе, повторявшее форму человеческого затылка. Хроновитор был рассчитан на среднего человека. Как и большинство государственных учреждений. Раздалось жужание, и из проёма выполз листок бумаги.

ХРОНОВИТОР — РЕЗУЛЬТАТ ИЗМЕРЕНИЯ Расчётный остаток: 63 года 8 месяцев 17 дней Ожидаемая дата смерти: 16-го Гиперберетея 2461 года от Непрерывного Начала Изменение с предыдущего измерения: +2 года 1 месяц 4 дня Подтверждённый литературный остаток: 31 год 7 месяцев Коэффициент удержания: 0,873 Памятный дрейф: +0,14 % Неатрибутированный остаток: 1 год 9 месяцев Следующее плановое измерение: через 7 дней.

Я перечитал третью строку.

+2 года 1 месяц 4 дня.

Потом ещё раз. Два года возникли из ниоткуда, как лишняя комната в давно обжитой квартире. Это очень странно. Я опустил взгляд ниже.

Неатрибутированный остаток: 1 год 9 месяцев.

Я машинально посмотрел на номер кабины. Восемь. Ох уж эта Мориса.

***

На работу я опоздал. Как всегда в таких случаях, я незаметно проскользнул в туалет. Минут через десять-двадцать можно будет выйти оттуда уже совершенно пунктуальным сотрудником Бюро, который пришёл давным-давно и просто ненадолго отлучился — привести себя в порядок или заварить КАА. Этот модный семанауканский напиток в последнее время уважали у нас все. Ещё два года назад здесь его пил только Нортон, а теперь Семанауканским порошком пахло всё Бюро.

В туалетной комнате всё было как обычно. Яркая морская мозаика расползалась с пола по стенам: рыбы, водоросли, тритоны и какие-то существа, которым художник благоразумно не придумал названий. Вдоль стены стояли восемь раковин, сами похожие на огромные морские раковины, а над ними висели восемь отражающих щитов в бронзовых рамах, давно покрытых благородной зеленью. В углу негромко журчал небольшой водопад. Вода вытекала из пасти бронзового дельфина. Или из клюва. С дельфинами, как и с людьми, иногда трудно подобрать правильное определение. Двери нескольких кабин были открыты. Оттуда выглядывали сияющие расписным фарфором головы осьминогов. У ближайшего кто-то недавно подновил синие глаза.

Я открыл кран и подождал, пока сложенные ковшом ладони наполнятся пузырящейся водой, потом плеснул её на лицо. Шершавая вода защипала губы и зашипела в бороде. В глазницах холодом забурлили лопающиеся пузырьки. Это всегда бодрило — будто кожу растирали грубым полотенцем. И успокаивало.

Я провёл мокрой ладонью по бороде и посмотрел на своё отражение в щите. Хроновитор измерял, сколько мне осталось. Очень точно. Щиты всегда предпочитали показывать, сколько уже было потрачено. Я наклонил голову. Точно. С правой стороны я старел быстрее. А вообще, поразительно, с какой уверенностью каждое утро щит утверждал, что знает, кто я такой. Перед ним почему-то всегда кажется, что Персей — с этой стороны. Но ведь на то он и щит Персея. Я отвёл взгляд. На стенах за ночь появились новые памятки. Как всегда — бронзовые буквы на чёрном. Я пробежался глазами по тому, чем сегодня дышало Бюро.

Сильная неприязнь к книге также считается эмоциональным откликом. Бюро не требует от граждан хорошего вкуса.

Сокращение ожидаемой даты смерти не прекращает право на льготы, предоставленные на основании ранее подтверждённого возраста, если основанием предоставления льготы являлся прожитый, а не ожидаемый срок.

Запрос ожидаемой даты смерти третьими лицами допускается только в случаях, прямо предусмотренных законом.

Сегодня Бюро, похоже, проснулось в дурном настроении. Несмотря на это, всё выглядело обычным. В стенах зудели машины и реле, воздух был слегка спёртым. Иногда казалось, что помещение вообще не вентилируется — оно просто пережёвывает воздух, оставляя внутри только пригодное. На рабочем месте никого не было. Все были на совещании. Я скривился от такой неудачи. Все уже поняли, что я опоздал. Немного посидел в одиночестве, выпил горячего каа и разложил перфокарты по ящикам. Даже случайные шаги здесь звучали глухо, будто пол был сделан не из камня, а из спрессованных лет. Наконец появились все коллеги. Первым шёл Нортон, и выглядел он очень расстроенным.

— ...Нет, Нортон, ещё раз: у тебя не украли одиннадцать месяцев, — убеждал его один из архивистов. — Я именно поэтому и не употребляю слово «украли». — Ты употребил его четыре раза. — Я употребил его исключительно в качестве примера неправильной формулировки.

Увидев меня, он кивнул. — Ты слышал, что происходит! — Э. Ещё нет. — У Фрэнсиса из учётного уже три года пропало. У меня одиннадцать месяцев. У Деметрия полтора года. Он махнул рукой и заметил следы от креплений хроновитора у меня на лбу. — У тебя как? Проверил? Сколько у тебя?

Я немного помолчал, пытаясь понять, в чем вообще дело. — Два, — сказал я неуверенно. — Тоже пропали? — с надеждой спросил Нортон. Он перекладывал из руки в руку кружку с чем-то, что пахло точно не КАА. Из неё валил горячий пар. — Да. Почему-то я соврал. И сам удивился. Мне очень не хотелось его расстраивать. И это сработало, он даже немного приободрился. Кажется, мои потерянные два года были первой хорошей новостью, которую Нортон услышал за это утро.

— При этом сегодня ни одной книги в городе не пропало, но это? Что вообще происходит? Я уже сверил твой домашний реестр. Все книги на месте. Как и у остальных. Вчера книги. Сегодня это.

— Ты проверил мою библиотеку? - хмуро удивился я. — Конечно. — Нортон, меня даже на работе не было. — Именно поэтому.

Нортон хотел развести руками, но вовремя остановился. Видимо, решил, что драматизма моменту уже хватает. Я понимал его слишком хорошо. Но подходящая цитата уже пришла в голову, а сопротивляться им, как и хорошим метафорам, я никогда особенно не умел. — Как говорил Клеманх: «Если бы наша жизнь была романом, то в экспозиции наконец появилась трещина». — Клеманх, — сказал Нортон. — Сейчас? — Мне показалось уместным. — У меня исчезло одиннадцать месяцев. У тебя два года. Причём никакой системы. Фрэнсис потерял три года. Деметрий — полтора. У Каллистрата всего четыре дня. У троих вообще ничего. Возраст разный. Книги разные. Размер библиотек разный. — Но хоть что-то есть общее? — Пока только одно. Никому в Бюро на последнем визите к хроновитору ничего не прибавилось. Начальство всех опросило. В добровольном порядке. Результаты хроновитора всё-таки личная информация.

Время принято сравнивать с рекой. Наверное, потому, что с берега любая потеря, исчезновение кажется лишь движением вперед. Только теперь на берег выбросило меня самого. Я всё ещё пытался дышать жабрами, не сразу заметив, что вокруг больше нет воды. В Бюро время обычно вело себя прилично. Оно прибавлялось после прочитанной книги, понемногу расходовалось и иногда исчезало вместе с книгой, если с той происходило что-нибудь непредусмотренное. Для всего этого существовали графы, поправки, инструкции и несколько отделов с людьми, которые умели объяснить, почему результат именно такой. А вот чтобы у нескольких сотрудников за одно утро исчезли годы без всякой причины, — для этого у нас, насколько я знал, не было даже подходящей графы. И ещё не было графы для человека, у которого именно в то же самое утро почему-то стало на два года больше. Я посмотрел на Нортона. Он всё ещё считал, что мы с ним оказались по одну сторону происходящего. Несколько минут назад я почему-то помог ему в этом заблуждении. Теперь признаться было уже намного сложнее.

— Пойдём. — Нортон встал и потянул меня за руку. — Куда? — В наш хроновитор при Бюро. Проверимся ещё раз. — Зачем? — У тебя два года исчезло, а ты спрашиваешь зачем?

Я посмотрел на ручной хронограф. — Я только что измерялся. Не рекомендуется же так часто. Нортон несколько секунд смотрел на меня. — Ладно. После обеда. — И неохотно вернулся к своему столу. Видно было, что все происходящее его серьезно задело.

Через несколько минут все разошлись по местам. В стенах снова зудели реле, за перегородкой кто-то ругался из-за неправильно пробитой перфокарты. Нортон прихлёбывал горячую жидкость из своей кружки. Бюро продолжало работать. Я посмотрел на свою чашку. Два года один месяц и четыре дня. Почему-то теперь они казались мне гораздо более опасными, чем утром. Пожалуй, с Клеманхом я всё-таки поторопился. Трещина появилась не в экспозиции. Пока только во мне.

Глава 4

Мнесифей проснулся в половине девятого и ещё несколько минут лежал, глядя в потолок. Спал он хорошо. Это было совершенно неожиданно. Он думал, что будет просыпаться каждый час, как бывало всегда, когда он нервничал. Потом проваливаться в сон, снова просыпаться — и так до самого утра, пока наконец не встанет совершенно измученным. Но ничего такого не произошло. Ночью организм проделал обычную работу: отдохнул, проголодался и теперь требовал завтрак. Мнесифей сам спал как убитый. Несмотря на то что убийцей был он. Интересно, как там спал убитый Митридат? Мнесифей вздрогнул. Ему не понравилось, как легко появилась эта циничная мысль. Словно внутри уже поселился кто-то, кому подобные глумливые шутки казались смешными. Наверное, так и должен был думать кровожадный убийца с садистским чувством юмора. Настоящий убийца. А разве он не убийца?

Как любой ответственный учитель, Мнесифей часто думал, что литература портит человека гораздо сильнее, чем принято считать. Особенно человека, который читает слишком много. Привыкнув к придуманным историям, мы начинаем требовать подобного же поступательного механизма и от действительности. Если в третьей главе кто-то оставил дверь незапертой, мы ждём, что через неё обязательно кто-нибудь войдёт. Если человек опоздал на корабль, значит, именно этот корабль должен обязательно потерпеть кораблекрушение. Случайность обязана оказаться причиной, встреча — иметь последствия, а смерть — что-нибудь означать. В книгах всё существует зачем-то. Возможно, главная ошибка читающего человека в том, что однажды он начинает подозревать в этом и сам мир, в котором живёт. Жители Ойкумены слишком привыкли к книгам. И к мозаикам. Мозаики были повсюду. Под ногами, на стенах, иногда даже над головой. Даже в голове.

Куда бы человек ни шёл и куда бы ни пытался от них сбежать, рано или поздно очередные тысячи разноцветных камешков снова складывались перед ним в какую-нибудь историю: морское приключение, битву или лицо бога. За долгую жизнь человек прочитывал тысячи книг и изо всех сил старался не забыть прочитанное. Что-то всё равно исчезало. Сцены, персонажи, целые сюжетные линии. Но сами камешки, возможно, оставались. Один — от давно забытой трагедии, другой — от прочитанного в детстве романа - парабасиса, третий — от еще одной истории, название которой он уже не смог бы вспомнить. Постепенно из них складывался рисунок.

И именно сквозь него человек начинал смотреть на действительность. Возможно, поэтому читающим людям было так трудно поверить, что события могут ничего не означать. Они слишком привыкли к тому, что даже случайно разбросанные камешки в конце концов складываются в мозаику. Хотя иногда камешки были просто камешками. Но Мнесифей прочитал слишком много книг. Некоторые из них он уже почти забыл. Это ничего не меняло. Забытые истории не исчезали. Даже те, которые уже не засчитывал хроновитор. Они продолжали жить где-то внутри, незаметно подсказывая, где следует искать причину, чего ждать после случайной встречи и почему третья попытка уже не может быть простым совпадением. Возможно, именно поэтому два предыдущих неудачных опыта начинали казаться ему закономерностью. А один удачный — ошибкой. Или он просто неправильно понимал, какую из попыток следовало считать неудачной.

Мнесифей встал. Прошёл на кухню. «Начитанный мерзавец» приветственно кашлянул, когда он открыл бронзовую дверцу.

— Не начинай.

Холодильник глубоко со свистом вдохнул и угрюмо промолчал.

Мнесифей достал молоко, понюхал и поставил обратно. Есть не хотелось. Организм, видимо, переоценил свои силы. Пистолет лежал там же, где он оставил его ночью. Оружие следовало почистить сразу. Два часа под дождём не шли на пользу ни стали, ни бронзе, ни слоновой кости. Мнесифей перенёс его на кухонный стол, подложил полотенце и начал разбирать. Влаги внутри оказалось неожиданно много. Она осталась в резьбе, забралась под накладку рукояти и выступила тёмным ободком вокруг капсюльного гнезда. Мнесифей вытер его, сменил ветошь и протёр ещё раз. Потом положил вчерашний капсюль перед собой. Посмотрел. Открыл нижний ящик стола. За старыми конспектами стояла небольшая жестяная коробка. Когда-то в ней продавали леденцы с Хиоса. Мнесифей снял крышку. Внутри лежали несколько предметов. Он достал потемневший капсюль и положил рядом со вчерашним.

На старом уже зеленел налёт. Бани у Южной агоры. Сорок три года, восемь месяцев, два дня. Имени Мнесифей уже не помнил. Цифру — да. Он покатал капсюль указательным пальцем по столу. Тот описал короткую дугу и остановился рядом со вчерашним. Тогда хватило обычного пара. Вчера двух часов дождя оказалось недостаточно. Мнесифей снова заглянул в коробку. Там лежала узкая бронзовая пряжка от тренировочной перевязи. Один край был выгнут наружу, другой пересекала глубокая царапина. Он не стал её доставать. Шестьдесят один год. На этот раз без месяцев и дней. Точную цифру он забыл. Двести пятьдесят шесть человек в синтагме. Шестнадцать рядов, которые атлеты-фалангисты по старинке называли стихами. Мнесифей невольно усмехнулся. Два часа упражнений. Отступление, пикносис, перестроение в восемь колонн, анастрофа. Вечерняя группа, как обычно, была полной. Мнесифей хорошо помнил нужный ему ряд. В тот день он впервые пожалел, что человек не может просто переставить в нём несколько слов, как в стихе литературном, для усиления ритма. К концу первого часа сарисса начинала весить раза в два больше, чем в начале. На шестьдесят седьмой минуте всё произошло именно так, как должно было произойти. Кроме одного.

Мнесифей закрыл коробку. Когда-то после того случая в фаланге он решил, что слишком многое оставил на волю случая. После бань — что оставил на волю случая слишком мало. Вчера он не оставил миру почти ничего. Он сам зарядил пистолет. Сам проверил капсюль. Сам выбрал место. Сам дождался Митридата. Подошёл настолько близко, что промахнуться можно было только намеренно. И всё-таки ждал. Фонари. Поезд. Собаки. Дождь, наконец. Даже когда Митридат обернулся и произнёс его имя, Мнесифей на мгновение решил, что вот теперь. Мир наконец придумал, что сделать. Он выстрелил.

Мнесифей снял крышку с коробки ещё раз. Капсюль из бань. Пряжка. И несколько других вещей, к которым он решил не прикасаться. Он положил к ним вчерашний капсюль. Тот оказался самым новым и самым чистым. Некоторое время Мнесифей смотрел на него. Раньше всегда находилось подходящее объяснение.

Возможно, не сразу. Иногда через несколько часов, иногда через несколько дней. Но находилось обязательно. Пар проник под клапан сумки. Команду к анастрофе подали на несколько секунд раньше. Кто-то оказался не в том стихе. Человек остановился там, где не должен был останавливаться, или не остановился там, где должен был. Каждая причина была достаточной. Ни одна не была убедительной.

По отдельности они ничего не значили. Мнесифей это понимал. Совпадение не переставало быть совпадением только потому, что происходило второй раз. Или третий. Он закрыл коробку. Вчера мир впервые не нашёл причины остановить его.

В дверь позвонили.