Скин: Котобратцы. В Проклятом Магазине.

Неправильная ночь

Ночь была неправильная. Я это понял сразу, как только буква «О» на вывеске подмигнула мне в третий раз подряд.

Обычно «О» подмигивает раз в полчаса, и то с достоинством. А тут она тряслась, как холодец у тёти Зины, когда та проверяет его пальцем. «ПРОДУКТЫ 24» горели над дверью, цифра «4» гасла на долю секунды — раз, другой, третий. По-хорошему, в такую ночь полагается не дежурить, а лежать где-нибудь в коробке и не отсвечивать, типа ты коврик.

Но меня, если кто не понял, — зовут Котя. Я на должности заместитель директора по безопасности. У меня жетон. На ошейнике (под ним регулярно чешется!). «КОТЯ. ЗАМ. ДИРЕКТОРА» — написано маркером, от руки, между прочим. Так что дежурство моё, а не чьё-нибудь.

Я расположился на прилавке и наблюдал.

Точнее, я делал вид, что наблюдаю. На самом деле я прислушивался. Ушами, усами, шерстью, хвостом — всем, что у нас, котов, для этого приспособлено. Изнанка в такую ночь пахнет иначе: не сырым асфальтом, не старым картоном, а как счётчик, который вдруг начал крутиться против часовой стрелки. Тревожно. И чуть-чуть — как будто где-то открыли банку с килькой. Не спрашивайте (кошачья экзотика). Нюх — это профессиональное.

— Котя, — сказал Дениска, не отрываясь от кассы. — Ты уже полчаса смотришь на вывеску, как на будильник, который забыли завести.

Дениска — это наш стажёр. Ночной продавец. Двуногий. Кормит меня сосисками, и за это я прощаю ему многое. Например, то, что он иногда говорит вслух.

Я выразительно дернул хребтом, утверждая таким образом, что я не смотрю — я анализирую.

Не удивительно, Дениска меня понял (так таки знающий кожаный!). — Ага. Анализируешь вывеску. Глазами.

Я жестко махнул хвостом: — У меня, между прочим, дежурство, а у тебя, между прочим, регламент: «Погладь Котю, минимум три раза за ночь!». Ты сегодня уже?

Дениска вздохнул и почесал меня за ухом. Одним. Я подставил второе. Сам по себе включился мррр... Звякнул терминал. [ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +12%].

Я боднул руку головой. утверждая: — Второй, осталось ещё один, и я тебя, так и быть, не впишу в рапорт. - Не перестаю удивляться, но Стажер вполне меня понимал!

— Ты не умеешь писать рапорты.

Я упал на бок: — Зато умею делать вид, что умею. Субординация.

Дениска хмыкнул и отвернулся к терминалу. Терминал у нас, к слову, старше меня. Зелёные буквы на чёрном, и когда он грузится, я слышу, как внутри него поскрипывает вся история этого магазина. Дениска стучит по клавишам двумя пальцами, как будто боится, что терминал укусит. Может, и правильно боится.

— Сосиска, — сказал Дениска и положил её передо мной. — Внеплановая. Чтоб ты анализировал не так грустно.

Я посмотрел на сосиску. Потом на Дениску. Потом снова на сосиску. И обвился вокруг ноги Дениски: — Это не внеплановая, это взятка.

— Это довольствие.

Усиленно муркнул: — Порядок такой, — согласился я. — Довольствие. Ну, тогда ладно.

Сосиска была тёплая. Я съел её не потому, что голодный. Голодный кот не несёт дежурство — это, между прочим, регламентом закреплено. Я съел её, чтобы нести дежурство как следует.

— У нас в девяносто третьем сосиски по талонам были, — сказал вдруг Дениска. — Дед стоял в очереди с шести утра. Замерзал. А потом талоны отменили, и сосиски стали как у всех. А у деда осталась привычка вставать в шесть. Так и вставал, уже без талонов. Говорил: «Для порядка».

Я прислушался. В слове «порядок» было что-то такое, от чего у меня дёрнулся хвост: — К чему это ты?

— К тому, что нефиг было отменять талоны, — сказал Дениска. — С тех пор всё пошло не так. И вывеска твоя, кстати, опять подмигнула.

Я резко повернулся к окну.

Неон «ПРОДУКТЫ 24» мигал. Не так, как обычно. Обычно он мигает с достоинством, как я уже говорил. А теперь он моргал часто-часто, как будто магазин сам себе не верил. И в этом мигании, если приглядеться, складывалось предупреждение. Такое, которое на вывесках не пишут, но которое понимает любой кот, если у него есть хвост и хоть капля инстинкта.

Где-то в глубине магазина — кажется, со стороны щитовой — что-то щёлкнуло. Тихий такой щелчок. Как будто тумблер «Светоч» перещёлкнули. Три раза.

Я поднялся на все четыре лапы и активно замотал хвостом: — Дениска, а скажи-ка мне... у нас сегодня, случаем, не неправильная ночь?

Дениска перестал стучать по клавишам.

— В смысле?

Хвост встал трубой: — В прямом. Когда Правила сбоят, вывеска дёргается, а у тебя внутри что-то щёлкает, как счётчик в подъезде, который насчитал больше, чем положено.

Дениска посмотрел на меня. Потом на терминал. Потом снова на меня.

— Котя, — сказал он. — Ты меня пугаешь.

Хвост опустился: — Это хорошо, значит, ты ещё живой. Живые пугаются. А вот те, что не пугаются...

Я замер. Потому что у двери — той самой, что ведёт в зал с улицы — негромко и как-то неправильно заскрипело.

Я распушился. Это не я так захотел — шерсть сама встала дыбом, как у порядочного кота перед большой, очень большой неприятностью.

— Дениска, ты, это... дай мне сосиску ещё. Мяу!

— Ты же сосиску только что съел.

Мряв! — Это была взятка. А теперь мне нужна сосиска боевая. Для храбрости. И вообще — голодный кот не несёт дежурство. Регламент.

Привал гостей

Дверь скрипнула ещё раз и открылась. Сама. Без ветра, без сквозняка, без «здравствуйте, я покупатель». Просто взяла и открылась, как будто магазин решил впустить кого-то без спроса.

В проёме стояли двое.

Сначала я не поверил своим глазам. Потом поверил усам. Усы не врут — они у меня, между прочим, калиброваны под Изнанку.

Первый был пушистый. Нет, не так. ПУШИСТЫЙ. Такой пушистый, что на его фоне даже я, со своей рыжей шубой, выглядел как новобранец, которого подстригли под «ёжик». Кремовый, с тёмными ушами, мордой, лапами и хвостом. Глаза — голубые, как вода в кастрюле, которую тётя Зина налила мыть пол. И весь из себя такой — «я тут просто мимо проходил, не обращайте внимания».

Второй был тенью.

Буквально. Чёрный силуэт, внутри которого — не шерсть, а ночное небо. Звёзды. Завихрения, как на картинах, которые вешают над диваном и называют «искусство». Как будто кто-то вырезал кусок неба над МКАДом после дождя и слепил из него кота. Глаза — жёлтые. Две лампочки из щитовой. И когда он переступил порог, у меня между лопатками пробежал холодок.

Не от страха. От узнавания.

— Это что за цирк? — тихо спросил Дениска.

Я медленно приподнял шерсть на загривке — так, чтобы он понял: цирк, но не гастрольный.

Мряяяав! — Цирк, причём семейный. И, кажется, наш.

Дениска глянул на меня, потом на гостей, потом на монитор. Наш терминал, между прочим, умеет показывать то, чего не видят обычные глаза. Аномальный Спектр. Кнопка F4. Дениска нажал её двумя пальцами, как будто она была горячая.

На экране пушистый засветился зелёным. Норма. Кот как кот, только сильно кремовый.

А вот второй...

— Котя, — сказал Дениска севшим голосом. — Он красный. Багровый. Это же... хищник.

Мях! — Знаю, — я и прижал уши. — Я его раньше тебя учуял. Я, между прочим, детектор. Хвостатый. И рыжий. Так что не надо мне тут диагнозы ставить, стажёр.

— И что теперь? По инструкции его надо... выдворять. С применением инвентаря.

Фррммыррр... — Не по инструкции, а по Старейшему договору — накормить и дать место у огня.

Дениска моргнул.

— Это ещё что за договор?

Я обвился вокруг его ноги, чтобы он не дёргался: — Это, Дениска, то, что старше твоей инструкции. Старше кассы, старше терминала. Кошкам — еда и место у огня. Людям — за это вот это вот всё. Чутьё. Служба. И чтобы ночью, когда счётчик крутится против часовой, было кому сказать: «У нас всё по счётчику».

Дениска сглотнул.

— А они... родня тебе?

Я не сразу ответил. Потому что сам ещё не до конца понял, что чувствую. От пушистого пахло сметаной, тёплым диваном и чем-то домашним, от чего у меня в груди, под жетоном, странно защекотало. От второго пахло озоном, как после грозы, и дальними мирами, которых на карте нашего замкадья отродясь не было.

Мяфффф... — Родня, какая-то седьмая вода на киселе. Но всё равно родня. А родню, Дениска, по инструкции не выдворяют. Родню сначала выслушивают. А потом уже выдворяют, если не понравится.

Пушистый тем временем сделал шаг вперёд. Мягко, по-домашнему, как будто всю жизнь ходил по нашему линолеуму.

Мауррр: — Доброй ночи! Мяу. Но я понял каждое слово. — Мы, кажется, немного заблудились. Я — Мьялл. А это... — он мотнул головой на тень, — мой брат, Блашъ — черная тень.

Я фыркнул.

— Брат, значит. А выглядит как твоя тень, которая встала и пошла гулять отдельно.

Тень — Блашъ — медленно перевела на меня свои жёлтые глаза-лампочки. И я вдруг понял, что он не просто смотрит. Он слушает. Не ушами — всем собой. Так, как я слушал Изнанку полчаса назад.

— Мы не хотим неприятностей, — сказал Мьялл. — Нам бы только... переночевать. И, если можно, — он виновато опустил уши, — что-нибудь перекусить. Мы давно в пути.

Дениска перевёл взгляд с меня на них и обратно.

— Котя, — шёпотом сказал он. — Я одного не понимаю. Ты с ними разговариваешь?

Мауф! — Я, Дениска, заместитель директора по безопасности. Мне положено. А тебе, стажёр, положено другое: иди проверь, не открылся ли Нижний ящик. У меня чуйка.

— Какая ещё чуйка?

Мяв! — Профессиональная. Иди, говорю. А я тут... по-родственному.

Дениска недоверчиво посмотрел на меня, но пошёл. Он у нас, к слову, иногда соображает. Не всегда, но иногда — сосиски за это и получает.

Когда он скрылся за прилавком, я снова посмотрел на гостей.

— Так, — сказал я, и уши мои встали торчком. — Теперь без «доброй ночи» и без виноватых ушей. Кто вы такие на самом деле, и почему от вас — вернее, от одного из вас — у меня чуйка орёт, как пожарная сирена в задымлённой щитовой?

Знакомство/диагноз

Мьялл переглянулся со своей тенью. То есть буквально переглянулся: тень стояла у него за спиной, но глаза её смотрели так, будто у неё и спина своя есть, и морда своя, и всё это — одно и то же. Наконец кремовый вздохнул так, как вздыхают, когда предстоит рассказать про больной зуб.

— Мы из другого места, — сказал он. — Не из твоего. Там всё... сверху. Скины, оболочки. Правда и скрытое.

Я уже сел. Это, между прочим, тоже профессиональное: когда слышишь слово «скин», садиться надо. Не потому что страшно, а чтобы хвостом удобнее было рулить.

— Ну-ну, — сказал я. — И кто из вас кто? Только без «я просто мимо проходил».

Мьялл кивнул на себя:

— Я — правда. Тело. Живое. Видишь меня — значит, видишь, как есть.

Потом кивнул на тень:

— А он — скрытое. То, что не показывают. Оборачиваешься — а оно уже за тобой.

— Знаю, — сказал я. — У меня такого добра по магазину навалом. Продолжай.

Мьялл сел напротив, хвостом обернул лапы. Воспитанный, не отнять.

— У нас одна беда на двоих. Охотничий инстинкт.

Я прищурился:

— У кота инстинкт не беда. Инстинкт — это и есть кот.

— Обычно да, — согласился Мьялл. — А у нас он один на двоих. И раздвоен.

Он помолчал, подбирая слова.

— Я охочусь мягко. Догоняю, ловлю, а в конце — отпускаю. Игра. Не завершаю. Это у меня... как и должно быть у правды: она не убивает, она показывает.

Я хмыкнул:

— Правда, значит, отпускает. Очень удобно.

— А он, — Мьялл кивнул на Блаша, — наоборот. Он может бить только в одного. По одиночке. Если цель одна и её некому прикрыть — он завершит. А он всегда со мной. Мы вдвоём. Значит, для него цели всегда «не одна». И он не может.

Тут в разговор влез Блашъ. Голос у него был тихий и странный — как будто говорило не горло, а сам воздух между нами.

— Я — тень, — сказал он. — Тени охотятся только на одиночек. Так заведено. А я к тебе привязан. Ко мне. Значит, я не один. И добычу взять не могу. Так и ходим: он ловит и отпускает, я смотрю и не бью.

Я долго молчал. Точнее, не молчал — я думал. А когда кот думает, у него хвост ходит сам по себе, вправо-влево, как стрелка на неисправном приборе.

— Погодите, — сказал я наконец. — Вы хотите сказать, что у вас охотничий инстинкт — это, типа, трудовая повинность, а вы её не исполняете. И долг копится.

Мьялл опустил уши.

— Да.

— И что за долг? Деньгами? Паёк урежут?

— Хуже, — тихо сказал Блашъ. — Вычет жизни.

Я почувствовал, как у меня встала шерсть на загривке. Не вся. Чуть-чуть. По-служебному.

— Ну-ка, ну-ка. Это как — из жизни?

— Норма не спорится, — сказал Мьялл, и я услышал в его голосе не его слова, а что-то старое, заученное, как будто он цитировал регламент, который впитал с молоком. — Охотник обязан взять добычу по-настоящему. Выследил, выбрал достойную, загнал, довёл до конца. Охота «понарошку» — прогул. А за прогул вычитают не из миски. Из жизни.

— Изнанка доедает одиночек первыми, — добавил Блашъ. — А мы... мы как раз такие. Двое, которые по-отдельности — оба одиночки.

Я встал. Прошёлся по прилавку туда-сюда. Два раза. Это называется — произвести осмотр и составить мнение.

— Так, — сказал я. — Диагноз ясен. Раздвоение инстинкта на тело и тень. Классика. Я, между прочим, такое в щитовой видел, когда генератор «Урал» на холостом гудит: вроде работает, а ток не идёт. Один крутит вхолостую, второй ждёт, когда можно врубиться, и не врубается.

Мьялл поднял на меня голубые глаза. В них стояла такая надежда, что я на секунду почувствовал себя ветеринаром, которому принесли кота и ждут чуда.

— Ты... знаешь, что с нами делать?

Я сел и облизнул лапу. Спокойно. Начальственно.

— Во-первых, — сказал я, — я знаю, чего с вами НЕ делать. Не давать вам разбегаться поодиночке. Пока вы порознь — вы готовый обед для Изнанки. Во-вторых, я знаю, где у нас тут ночью добыча гуляет. В-третьих, — тут я понизил голос, — есть у меня одна мысль. Но сначала — жрать. Голодный кот не решает судьбы. Это, между прочим, регламентом закреплено.

Мьялл даже не улыбнулся. А вот Блашъ — тень — вдруг моргнул, и я понял, что где-то там, под звёздной шкурой, у него всё-таки есть чувство юмора. И оно жёлтого цвета.

Вернулся Дениска. По лицу — ничего не нашёл. То есть нашёл, но не то, что я ждал.

— Нижний ящик закрыт, — доложил он. — Я проверил. На ощупь. Он холодный.

Мряяяав! — А должен быть какой?

— Не знаю. Тёплый? — Дениска поёжился. — Котя, они всё ещё тут. И один из них на Спектре — багровый. Мне как бы... не по себе.

Я подошёл к краю прилавка и посмотрел на него сверху вниз. Это, между прочим, единственный случай, когда я могу смотреть на человека сверху вниз без всякой лестницы.

Мяу! — Дениска, успокойся. У тебя, между прочим, регламент: погладь Котю три раза за ночь. Ты уже два сделал. Третий — вот он, вакантный. Гладь. Это успокаивает не только кота.

Дениска механически провёл ладонью мне по спине, от головы до хвоста. Я выгнулся. Звякнул терминал. [ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +12%].

Я лизнул руку Денису: — Вот, теперь ты в норме. А они, — я кивнул на гостей, — остаются. Под мою ответственность.

— Под твою... — Дениска осёкся. — А если Директор узнает "по камерам увидит"?

Мафф... — А Директор, узнает только то, что я напишу в рапорте. А писать я не умею. Это у нас, заметь, стабильная защита от лишних вопросов.

Дениска хмыкнул — но уже не так нервно.

— Ладно. Сосиски им дать?

Хвост трубой, Мяаф! — Дай. И кефир. Пушистый на диване воспитан — ему сметану положено. А этому, — я покосился на Блаша, — не знаю, что тени едят. Дай ему... тишины. И не пялься.

Дениска ушёл шуршать по загашникам и греметь в подсобку. А я снова повернулся к гостям.

— Значит, так, родня. Расклад такой. В эту ночь Изнанка дала течь, Правила сбоят, вывеска дёргается, счётчик крутится против часовой. Это не просто ночь. Это неправильная ночь. А в неправильную ночь из Нижнего ящика, с нашего склада, выползает то, чего днём не бывает. Добыча. Такая, которую не стыдно и не зазорно взять по-настоящему.

— Какая добыча? — вскинулся Мьялл.

Я ухмыльнулся. Чуть-чуть. Профессионально.

— Атас.

— Что?

— Атас, — повторил я. — Злобный нормировщик. Аномалия-одиночка. Он тут, понимаешь, не добыча в смысле «мышка». Он — ходячая норма. Приходит и спускает план: сколько поймать, сколько загнать, сколько перевыполнить. Гоняет. Требует. И если не выполнил — он не грызёт. Он хуже. Он вычитает.

— Из жизни? — тихо спросил Блашъ.

— Из жизни, — кивнул я. — Так что у нас с тобой, брат, по этой части много общего. Он — твой законный клиент. Одиночка. Злобная. Дохлая на вид, но бегает как ошпаренная. Идеальная добыча для того, кто бьёт только по одиночке.

Я посмотрел сначала на Мьялла, потом на Блаша.

— Вопрос один: вы его догнать сможете? Вдвоём. Одним существом. Так, чтобы ты, пушистый, гнал по-настоящему, а ты, тень, бил по-настоящему. Потому что иначе — не вы одни, а все мы в эту ночь по счётчику попадём.

Они переглянулись. И в этот раз я увидел то, что искал: не два взгляда, а один. Один инстинкт, который проснулся у обоих разом.

— Мы попробуем, — сказали они хором.

— «Попробуем» — это для котят, — отрезал я. — Здесь «сделаем». Я вас натаскаю.

Оставалось самое весёлое: натаскать двух родственничков, у которых один инстинкт на двоих, да ещё и раздвоенный. Ну не в цирке же мне, в самом деле, выступать. Хотя... смотрю я на них — и думаю: цирк, Котя, и есть. Семейный. И ты в нём, между прочим, не зритель.

Натаскивание по Правилам

Натаскивать я начал, как положено, с теории. Потому что у нас, между прочим, не шарага какая-нибудь, а ООО «Продукты 24», и у каждого дела должен быть порядок.

Мы расположились в зале, между стеллажами с консервами и витриной с «дошираком». Я — на прилавке, как лектор на кафедре. Гости — на линолеуме, как студенты-первокурсники.

— Значит, так, — начал я. — Сообразное правило охотника. Записывайте... то есть запоминайте. Охота — это не забава. Это трудовая повинность каждого кота, который состоит на довольствии у очага. Хищник обязан взять добычу по-настоящему. Выследил, выбрал достойную жертву, загнал, довёл до конца.

Мьялл сидел смирно, хвост вокруг лап, глаза — две голубые тарелки. Блашъ висел у него за спиной, как тень, которой не заплатили за работу.

— Волк не бросается на здорового лося, — продолжал я. — Он ищет хромого. Это не подлость. Это сообразность. Охота «понарошку» — не охота, а прогул. Поняли?

— Поняли, — сказал Мьялл.

— А ты? — я глянул на Блаша.

— Я всегда искал хромого, — тихо сказал Блашъ. — Только у меня их никогда не было. Я же не один.

— Вот, — сказал я. — Вот он, корень всей беды. Слушайте внимательно, как я вас вылечу.

Я спрыгнул с прилавка и прошёлся перед ними, как перед строем.

— Охота — это когда кто-то гонит, а кто-то бьёт. У нас это обычно один и тот же кот: сам догнал, сам завершил. А у вас двое. Один гнать умеет, но не завершает. Второй завершать умеет, но только в одиночку. Что получается?

— Получается, что мы оба прогуливаем, — сказал Мьялл.

— Соображаешь. Значит, выход один: на время охоты вы должны стать одним существом. Не слиться насовсем — это смерть одного из вас. А именно на время. Ты, — я ткнул лапой в Мьялла, — гонишь. По-настоящему, до конца, без «я милый, отпущу». А ты, — я ткнул в Блаша, — бьёшь. По одиночке, которая как раз и будет одна. Добыча-одиночка. Атас. Поняли план?

Они переглянулись. Снова — одним взглядом на двоих. У меня аж мурашки по спине пробежали, честное слово.

— А теперь практика, — объявил я. — Дениска!

Из подсобки выглянул наш стажёр. В руках — половник. Он у нас, когда нервничает, хватает что попало из кухонного инвентаря.

Мяу! — Дениска, отставить половник. Ты у нас теперь не продавец. Ты у нас теперь — учебный заяц.

— Кто?!

Мряв! — Учебное пособие. Добыча, понарошку. Тебе ничего не будет. Ты будешь бегать. А они, — я кивнул на гостей, — будут тебя ловить. Не по-настоящему, а по учебному. Потому что натаскать охотника без практики — это как научить кота плавать по учебнику. Мокро и бесполезно.

Дениска попятился.

— Котя, ты в своём уме? Вон тот, — он ткнул в Блаша, — на Спектре багровый. Хищник. Ты меня под хищника подкладываешь?

Мауф! — Я тебя под семью подкладываю. Голодная семья не съест, не надейся. Беги, говорю. Это приказ. Я тут, между прочим, заместитель директора.

Дениска выругался сквозь зубы, но побежал. Не потому что испугался меня — а потому что у нас, если стажёр не слушается, отнимают сосиски. Он это знает.

— Погнали! — рявкнул я.

Мьялл сорвался с места. Красиво, ничего не скажешь: кремовый, пушистый, летит над линолеумом, как облако с когтями. Дениска вильнул за стеллаж. Мьялл — за ним. Угол, поворот, ещё угол. Я следил.

Мьялл догонял. Это было видно по ушам, по хвосту, по тому, как он стелился. Он уже почти взял Дениску за штанину...

...и отпустил.

Вот просто взял и остановился. Затормозил всеми четырьмя. Сел. И посмотрел на меня виновато, как котёнок, который доел сметану и надеется, что не заметили.

— Ну? — сказал я ледяным голосом. — И?

— Я... — Мьялл опустил голову. — Я не могу. В конце — не могу. Это же не по-настоящему. Это игра.

— А что, по-твоему, охота? — спросил я. — Это и есть игра. Только на кону — жизнь. Твоя, между прочим. И его, — я кивнул на Блаша.

Блашъ всё это время стоял у меня за спиной, не двигаясь. И я понял, почему у них ничего не выходит: Мьялл гнал, а тень осталась. Не пошла в бой. Потому что цель — Дениска — была не одна. Рядом я, рядом стеллажи, рядом целый мир, который для тени — «не один».

— А ты чего не бил? — спросил я Блаша.

— Он не один, — сказал Блашъ. — Их было много. Ты, стеллажи, прилавок. Я не могу бить, когда вокруг всё. Я бью только в одиночку.

Я сел и закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потому что по-другому я бы начал орать, а орать на родню в неправильную ночь — плохая примета.

— Так, — сказал я, открыв глаза. — Стоп. Разбор полётов.

Дениска, тяжело дыша, привалился к прилавку.

— Я, — выдохнул он, — больше так не могу. Это... это не тренировка. Это когда в детстве во дворе в казаки-разбойники играли, и тебя всё время ловили. А ты, Котя, у нас за главного разбойника.

Я дёрнул хвостом.

— У нас во дворе, — вдруг сказал Дениска, и я понял, что сейчас будет флешбек, — в восьмидесятых, когда я мелкий был, дядя Витя с завода всё говорил: «План — это святое. Не выполнил план — значит, украл у страны». А потом пришёл девяносто первый, и выяснилось, что план украли у дяди Вити. Вместе с заводом. И с его привычкой говорить «план — это святое».

Он посмотрел на меня.

— Вот я и думаю, Котя: может, не в плане дело? Может, дело в том, кто план спускает?

Я замер. Стажёр, а иногда — соображает. Я же говорю.

— Именно, — сказал я. — Именно в этом. План спускает тот, кого мы сегодня будем гонять. Атас. Нормировщик. Он, понимаешь, Дениска, не просто аномалия. Он — тот самый дядя Витя, только с той стороны Изнанки. Спускает норму, требует перевыполнения, а если не выполнил — вычитает. Только не из зарплаты. Из жизни.

Дениска побледнел.

— И он сейчас... где?

— Пока — в Нижнем ящике, — сказал я. — Но в такую ночь, как эта, он оттуда выходит. Не потому что хочет. А потому что Изнанка дала течь, и ему, нормировщику, самое время пройтись и проверить, как у нас с выполнением плана по отлову.

— И что нам делать? — спросил Мьялл.

— Нам — натаскать вас, — сказал я. — А для этого надо понять, почему вы рассинхрон. Ты гонишь — и отпускаешь. Ты бьёшь — но только когда цель одна. И оба вы по отдельности правы. Но по отдельности вы не охотники. Вы — прогульщики.

Я прошёлся перед ними.

— Выход, повторяю, один. На время охоты — стать одним. Ты, пушистый, не отпускаешь. Ты гонишь до конца, ты загоняешь Атаса туда, где он будет ОДИН. Где никого. Пустой склад. Угол щитовой. Там тень и ударит. Потому что там — одиночка.

— А если я опять отпущу? — тихо спросил Мьялл.

— Тогда вычет жизни, — сказал я просто. — Не у меня. У вас. И, может, у всего магазина. Потому что в неправильную ночь, если нормировщик прошёлся и остался доволен невыполнением, — вычитают не по одному. Вычитают с места.

В зале повисла тишина. Только неон за окном жужжал, как комар, и буква «О» подмигивала — то ли мне, то ли самой себе.

И тут щёлкнуло.

Три раза. Со стороны щитовой. Так же, как час назад. Только теперь я знал, что это значит.

Тумблер «Светоч» перещёлкнулся не сам. Его перещёлкнул кто-то, кому в эту ночь очень надо было, чтобы в магазине стало темно.

Побег добычи

Свет мигнул и погас.

Не весь — это у нас, в «Продуктах 24», так не бывает, чтобы всё разом. Погас ровно тот ряд, что вёл от щитовой к складу. Остальные лампы остались, но горели уже тускло, как будто их придушили. Неон за окном перестал мигать и застыл. Буква «О» смотрела на меня круглым, немигающим глазом.

— Атас вышел, — сказал я негромко.

Мьялл вскочил. Блашъ слился со стеной так, что я на секунду потерял его из виду — а потом снова нашёл: тень стояла в тени, и только два жёлтых глаза горели, как две лампочки в потухшей щитовой.

— Откуда ты знаешь? — прошептал Дениска.

Я повёл усами.

— Пахнет. Нормировщик пахнет авралом. Гарью от счётчиков, которые крутили без остановки. Канцелярией. И чуть-чуть — тем, чем пахнет, когда подписывают приказ о вычете.

Дениска сглотнул.

— И что теперь?

— Теперь — слушаем, — сказал я. — Тихо.

В наступившей тишине я услышал его. Шаги. Вернее, не шаги — шарканье. Так ходят те, кому некуда спешить, потому что они и есть — причина спешить всем остальным. Шарк-шарк-шарк. Из щитовой. По коридору. К складу.

— Он идёт к складу, — сказал я. — Точнее, от склада. Я же говорил: Нижний ящик.

— Так я его закрыл! — возмутился Дениска. — На ощупь проверял. Холодный.

Мяу! — Холодный — это ты молодец, что заметил. Только холодный ящик — это как раз плохо. Атас его изнутри открывает. Холод — это его дыхание.

— Котя, ты меня пугаешь, — сказал Дениска. Второй раз за ночь.

Мряв! — А ты не бойся. Ты думай. Думай, что делать, когда нормировщик вышел в неправильную ночь и пошёл проверять выполнение плана.

— Бежать? — предположил Дениска.

Мяов! — Хуже придумать сложно, от нормировщика не убегают. На него охотятся!

Я повернулся к гостям.

— Так, родня. Слушайте боевую задачу. Это уже не учебка. Это охота. Настоящая. Ваша первая и, если не справитесь, последняя.

Мьялл вытянулся в струнку. Блашъ перетёк поближе, оставаясь при этом... как бы и на месте, и везде сразу. Ох уж эти тени.

— Маршрут такой, — сказал я. — Зал. Щитовая. Склад. Крыша. Двор. И снова зал. По кругу. Атас пойдёт по кругу, потому что нормировщики по-другому не умеют: им надо обойти весь объект и везде записать себе в блокнот «не выполнено». Наша задача — перехватить его в точке, где он останется один. Без стен, без прикрытия, без «рядом кто-то».

— Где это? — спросил Блашъ.

— На крыше, — сказал я. — Или во дворе. Там пусто. Там негде спрятаться, кроме как за собственной тенью. А тень у нормировщика — не своя. Он свою тень давно сдал в план, как перевыполнение. Так что крыша — наша.

Я глянул на Дениску.

Мааааав!!! — А ты, стажёр, будешь у нас тыл. Иди к кассе. Сядь за терминал. И не высовывайся, что бы ни было. Если услышишь, что я ору, — это не приказ лезть в драку. Это приказ сидеть.

— А если ты молчишь? — спросил Дениска.

Мрррр... — Тогда тем более сиди! — Моё молчание — это самый страшный звук на свете. Поверь.

Дениска кивнул и пополз к кассе, пригибаясь, как будто это могло ему помочь. Со стороны — смешно. Но орать на него я не стал: пусть себе пригибается. Живые пугаются. Это нормально. Это даже хорошо.

Я повернулся к гостям и распушился. Не по-настоящему — так, для боевого настроя.

— Ну что, охотнички. Сейчас проверим, чему я вас научил. Точнее, чему вы так и не научились. Потому что учиться будем прямо на добыче.

— А если не получится? — спросил Мьялл. В голубых глазах — опять эта ветеринарная надежда пополам со страхом.

— Не получится — значит, вычет жизни, — сказал я. — И не только вашей. Так что, — я щёлкнул хвостом, — делаем так, чтобы получилось. Погнали.

И я рванул в темноту. Туда, где шаркал нормировщик и где впервые за всю ночь мне стало по-настоящему весело. Потому что, скажу вам по секрету: охота — это единственное, ради чего я, старый рыжий зам, готов оторвать задницу от тёплого прилавка. Всё остальное — так, довольствие и субординация.

Мы влетели в щитовую.

Генератор «Урал-1978» гудел на холостом, как всегда. Но теперь этот гул был не ровный, а рваный — как будто кто-то подкручивал обороты изнутри. На стене, у тумблера «Светоч», я увидел его.

Атас.

Он был... не такой, как я себе представлял. Я-то думал — крокодил с блокнотом. А это оказался худой, высокий, весь из серого, как обёрточная бумага, силуэт. Лица не было. Вернее, было — но такое, что лучше бы не было: сплошной прочерк, как в ведомости, где не хватило строчек. В одной руке — блокнот. В другой — авторучка. И он писал. Прямо в воздухе, перед собой, выводя какие-то галочки и крестики, которые тут же гасли.

Он почувствовал нас раньше, чем мы его увидели. Медленно повернул голову-прочерк.

— План по отлову, — произнёс он голосом, от которого у меня встали дыбом усы. Не громко. Но так, что захотелось сдать жетон и уйти на пенсию. — Выполнение: ноль. Перевыполнение: минус. Вычет: назначить. Сумма: жизнь.

И он сделал шаг к нам.

Охота

Шаг у нормировщика был не быстрый. Но от него почему-то не получалось просто отойти. Он шёл, как идёт срок платежа: не спешит, а всё равно настигает.

— Рассыпались! — рявкнул я.

Мьялл прыгнул влево, я — вправо. Блашъ... Блашъ вообще никуда не прыгнул. Он просто перестал быть там, где был, и оказался в другом месте. У тени с этим просто: нет тела — нет и необходимости бегать.

Атас остановился. Повернул прочерк-голову, как будто сканировал нас по очереди. Авторучка его — я заметил — дрожала. Не от страха. От нетерпения. Так дрожит рука у бухгалтера, который наконец-то дорвался до чужой ведомости и сейчас впишет туда то, что впишет.

— Трое, — сказал Атас. — План был на одного. Перевыполнение: двое сверх нормы. Это недобор. Недобор — вычет.

— Ты, я смотрю, и на перевыполнение обижаешься, — огрызнулся я. — Всё тебе не так.

— Мне — так, — сказал Атас. — Мне надо, чтобы было ровно. Ровно ноль. Ни одной живой, исполненной охоты. Потому что исполненная охота — это аннуляция моего плана. А мой план — аннуляция вас.

Вот тут я понял: это не добыча. Это анти-добыча. Он охотится на сам смысл охоты. И мы для него — не дичь. Мы — невыполнение, которое он пришёл вычесть.

— Мьялл, — сказал я сквозь зубы, не поворачивая головы. — Загоняй.

— Куда?

— На склад. Через щитовую. Он оттуда пришёл — туда и вернётся. У нормировщиков, знаешь ли, маршрут в блокноте, а не в голове. Он по нему и побежит.

Мьялл кивнул и... сорвался.

Ох, красиво же он полетел. Я, старый рыжий хвост, много чего видел, но так, как этот кремовый, не бегал никто из наших. Он стелился над полом, как солнечный зайчик, который решил стать ураганом. Раз — и он уже слева от Атаса. Два — и он сзади, у самых пяток.

— Гони! — заорал я. — Не отпускай!

Мьялл заложил дугу и пошёл на сближение. И впервые — я это видел по его лапам, по ушам, по тому, как он прижался к полу, — он гнал по-настоящему. Не играл. Гнал.

Атас дёрнулся и побежал.

Да, вот так просто: развернулся и побежал. Не от страха — от расчёта. Нормировщик не убегает от охотника. Он ведёт охотника за собой, по своему маршруту, чтобы в конце развернуться и вычесть. Но нам это и надо было.

Мы понеслись за ним.

Зал. Стеллажи мелькали, как зубы в раскрытой пасти. Я нёсся за Мьяллом, Мьялл — за Атасом, а Блашъ — где-то по стенам, тенями, не отставая и не опережая. Только жёлтые глаза вспыхивали то тут, то там, как рекламные огни на трассе.

Атас нырнул в дверной проём щитовой. Мы — за ним.

В щитовой генератор «Урал» взвыл, как сирена. Тумблер «Светоч» щёлкал сам по себе, туда-сюда, туда-сюда, и от этих щелчков у меня в черепе что-то звенело, как будильник, который сбросили с полки.

— Дави его в угол! — крикнул я Мьяллу. — К щиту! Там тупик!

Мьялл понял. Он взял вправо и погнал Атаса к дальнему углу, где стоял старый, намертво прикрученный к полу щит с рубильниками. Тупик. Идеальный тупик.

Атас врезался в угол. Развернулся. И вот тут Мьялл должен был не отпустить — а Блашъ должен был ударить.

Но Мьялл отпустил.

В последний момент, перед самым носом у загнанного нормировщика, он затормозил всеми четырьмя и сел. Снова. Как в учебке.

— Я не могу, — выдохнул он. — Это... это же почти. Почти до конца. А конец — это...

— Это твоя работа! — рявкнул я. — Блашъ! Бей! Он в углу! Он один!

Блашъ дёрнулся. Я видел, как тень собралась в комок, готовая ударить. Но Атас — зараза серая — вдруг оттолкнулся от стены и прыгнул не назад, а ВВЕРХ. По щиту, как паук, по проводам, по трубам, и исчез в вентиляционном проёме под потолком.

— Он на склад ушёл! — заорал я. — За ним! Вентиляция выходит на склад, я знаю эту дыру!

Мы выскочили из щитовой и понеслись по коридору к складу.

Склад встретил нас темнотой и холодом. Здесь пахло Нижним ящиком: сыростью, картоном и тем самым «против часовой стрелки». Атас стоял посреди склада, у шахты подъёмника, и смотрел на нас. Авторучка в его руке выводила в воздухе что-то длинное, как справка.

— Маршрут пройден частично, — объявил он. — Пункт «зал» — провал. Пункт «щитовая» — провал. Пункт «склад» — наблюдаю. Невыполнение. Вычет — по факту завершения обхода.

И он шагнул к шахте подъёмника.

— Он на крышу лезет! — крикнул я. — Не дай ему! Мьялл, гони его наверх — там, на крыше, пусто. Там Блашъ его и возьмёт!

Мьялл, не дожидаясь, прыгнул. На этот раз — без всякой «почти». Он гнал Атаса к шахте, а тот, отступая, пятился на подъёмник, и подъёмник, зараза железная, взял и поехал вверх. Сам. Без нажатия. Потому что в неправильную ночь у нас и подъёмник ведёт себя по-неправильному.

Мы полезли за ними.

Крыша.

Ночь. Ветер. Неон с вывески бил снизу, расчерчивая всё на красное и синее. Звёзды — настоящие, не магазинные — висели над нами, как прилавок, на котором разложили товар на продажу. А посреди крыши, у края, спиной к пустоте, стоял Атас.

И вот тут я понял, что на крыше он не потому, что я так решил. А потому, что крыша — это его место. Здесь он был дома. Здесь ему некуда отступать, а значит — нечего бояться.

— Одиночка, — сказал Атас, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Тени охотятся только на одиночек. А я — не одиночка. Я — норма. Норма, которую не выполнили. А за невыполненную норму, — он поднял авторучку, — положен вычет.

И тогда я сделал то, что должен был сделать с самого начала.

Я распушился. По-настоящему. В шар. Рыжий, злой, с хвостом трубой и шерстью дыбом. И зашипел.

— Эй ты, ходячая норма! — прошипел я. — Ты на моём объекте. А на моём объекте план спускаю только я. И знаешь, какой у меня план?

Атас замер. Даже авторучка перестала дрожать.

— Какой?

— Выполнить тебя, — сказал я. — И перевыполнить.

И я бросился на него.

Не как учебный заяц и не как профессор с кафедры. А как рыжая ракета, которой двадцать лет на этом месте, и которая знает каждую трещину на этой крыше лучше, чем нормировщик знает свою ведомость.

Атас отшатнулся — и побежал. Впервые по-настоящему, без расчёта, а так, как бегают, когда теряют блокнот и вместе с ним — весь свой порядок. Через крышу. К пожарной лестнице. Вниз, во двор.

— За ним! — заорал я. — Он во двор уходит! Там двор, там пусто!

Мы понеслись вниз по лестнице. Мьялл первым, я вторым, Блашъ — снова где-то по стенам, быстрее всех нас, потому что тень не знает, что такое ступеньки.

Двор.

Пустой. Тёмный. Только асфальт, лужа от вчерашнего дождя и мусорный бак, который стоял на месте, как честный работяга, отработавший смену. И посреди двора — Атас. Один.

— Вот теперь, — выдохнул я, — он один. Блашъ! Мьялл! Пора.

Мьялл прыгнул первым. Погнал Атаса по кругу, вокруг бака, вокруг лужи, и я видел: на этот раз он не отпускает. Он доводит. Его инстинкт — тело, «правда» — наконец-то делал то, для чего был рождён: гнал по-настоящему.

Атас заметался. И в тот момент, когда он, загнанный, оказался спиной к стене, я крикнул:

— Блашъ! Бей!

И тень ударила.

Прозрение

Я много раз видел, как охотятся коты. Обычные. Те, у кого инстинкт один на одного и не раздвоен. У них всё просто: прыжок, удар, точка.

У Блаша было не так.

Он не прыгнул. Он как будто... совпал с темнотой, а потом темнота — вся разом — обрушилась на Атаса. И в этот момент я понял, что такое «тень бьёт по одиночке». Это не удар лапой. Это когда тебя накрывает твоей же тенью — той, которую ты всю жизнь носил за собой и не замечал. Атас был один. Один-одинёшенек. И некому было сказать: «Сзади».

Мьялл в этот самый момент не отпустил. Он довёл загон до конца — а Блашъ завершил. И получилось оно, то самое, о чём я им талдычил с первой минуты: на время охоты они стали одним существом. Тело гнало. Тень била. Один инстинкт. Одна охота. Одна завершённая, исполненная, по-настоящему взятая добыча.

Атас замер. Авторучка выпала у него из руки и покатилась по асфальту, как монета. Блокнот выпал следом и раскрылся — и я увидел, что все страницы в нём чистые. Ни одной записи. Ни одного «не выполнено». Потому что нормировщик, который доехал до конца своего маршрута и встретил исполненную охоту, — это уже не нормировщик. Это просто пустая серая бумага, которая не знает, что писать.

Атас — или то, что от него осталось, — стал полупрозрачным. Потом прозрачным. Потом просто силуэтом из обёрточной бумаги, который ветер подхватил и унёс через забор. И на асфальте остались только авторучка и чистый блокнот.

А над нами, в вышине, вывеска «ПРОДУКТЫ 24» мигнула и загорелась ровно. Буква «О» больше не подмигивала. Она смотрела прямо. С достоинством.

— Исполнено, — сказал я хрипло.

Мьялл стоял над авторучкой, тяжело дыша. Блашъ снова был тенью — спокойной, звёздной, с двумя жёлтыми глазами. И я увидел, как они переглянулись. Не двумя взглядами. Одним.

— Я... не отпустил, — сказал Мьялл. Голос дрожал, но не от страха. От того, что впервые в жизни он сделал то, что должен был.

— А я ударил, — тихо сказал Блашъ. — Он был один. И я ударил.

Я подошёл и сел рядом. Старый, рыжий, уставший. Хвост мой лежал на мокром асфальте, и мне было всё равно, что он испачкается.

— Вот теперь, — сказал я, — вы охотники. Настоящие. Потому что поняли главное.

— Что? — спросил Мьялл.

— Что охотиться можно и вдвоём. Только вдвоём надо быть одним. Тело гонит, тень бьёт. И тогда даже нормировщик не найдёт, за что вычесть.

Блашъ помолчал. Потом спросил — и голос его был не как у тени, а как у кота, которому впервые стало не всё равно:

— А мы... навсегда теперь так? Один инстинкт, который получился?

— Не навсегда, — сказал я. — Только на время охоты. Насовсем сливаться — это смерть одного из вас. А вы оба, между прочим, живые. И оба мне теперь не чужие. Так что давайте без самопожертвований. Субординация: никто ни в кого не превращается.

Мьялл фыркнул. Почти смешно. Почти по-домашнему.

— Ты странный, Котя, — сказал он. — Ворчишь, как нормировщик, а дерешься, как...

— Как кот, — перебил я. — Просто как кот. За свой объект. За своих. И за сосиски, которые мне за это положены.

Мы вернулись в зал. Дениска сидел за кассой, белый, как ценник, с которого смыли цифру. Когда он нас увидел, то вскочил, чуть не опрокинув табурет.

— Живые? — выдохнул он.

Мяу! — Живее некуда. Нормировщик аннулирован. План закрыт. Ночь, считай, выдохнула.

Дениска осел обратно на табурет. Потом вдруг потянулся и погладил меня — от головы до хвоста, медленно, три раза подряд. Звякнул терминал. [ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +12%]. И ещё раз звякнул. [СУТОЧНАЯ НОРМА: ПОГЛАЖИВАНИЕ — ВЫПОЛНЕНО. ПЕРЕВЫПОЛНЕНИЕ ЗАСЧИТАНО].

Я мурчал: — Вот, учись, стажёр. Регламент — он не просто так. Три раза за ночь. И ночь, заметь, уже почти наша.

Дениска засмеялся — нервно, но искренне.

— Вы бы видели себя со стороны, — сказал он. — Рыжий, и два... этих. Несётесь по залу, как будто всю жизнь вместе охотились.

Потом он помолчал и добавил, уже без смеха:

— А потом ты в щитовую нырнул — и всё. Только холодом потянуло. Знаешь, у нас в девяносто втором один мужик во дворе ночевал на крыше своего гаража. С битой. Говорил: «Моё — значит, моё». И никто не лез. Вот и ты так же — своё защищал.

Я обернулся к нему. Усы мои уже не топорщились — так, от сквозняка.

Мяу! — Я, Дениска, не «своё» защищал. Я объект защищал. И родню. А это, между прочим, разница. Своё каждый может. А вот чужое, да ещё в неправильную ночь, — это уже служба.

— Понял, — сказал Дениска. — Сосиску тебе за службу дать?

Я подумал. Честно подумал.

Мряв! — Две. За перевыполнение.

Я глянул на Мьялла и Блаша.

— Мы и есть, — сказал я. — Почти. На время охоты.

Исход

К утру Изнанка затянулась. Не до конца — она у нас вообще до конца не затягивается, у неё характер такой, — но течь закрылась. Счётчик снова крутился по часовой. Тумблер «Светоч» в щитовой щёлкнул один раз, успокаиваясь. И вывеска над дверью загорелась так, как надо: ровно, с достоинством, «ПРОДУКТЫ 24». Буква «О» смотрела прямо. «4» больше не гасла.

Мьялл и Блашъ стояли у той самой двери, через которую вошли. Той, что сама открылась. Теперь она снова была просто дверью. И через неё, с той стороны, сочился свет — не неоновый, а другой. Свет другого места. Того, откуда они пришли.

— Пора, — сказал Мьялл.

— Долг, — сказал я, глядя на него. — С вас, надеюсь, сняли? Я ведь не для того вас гонял, чтобы вы обратно с вычетом ушли.

Мьялл кивнул. В голубых глазах больше не было ветеринарной надежды — была спокойная, ровная ясность, какая бывает у того, кто наконец-то отдал долг.

— Сняли, — сказал он. — В тот самый момент, на крыше, когда он стал один, а мы — одно. Ты бы слышал, как там, внутри, щёлкнуло. Как счётчик, который обнулился.

— Слышал, — сказал я. — У меня такие счётчики, знаешь, с рождения в голове тикают. Я их по звуку различаю: этот — в нашу пользу.

Блашъ шевельнулся — тень качнулась, как занавеска от сквозняка.

— А ты, Котя, сам-то давно так охотился? — спросил он. — По-настоящему. Не ради службы, а потому что охота.

Я задумался. Честно задумался, не для вида.

— Давно, — сказал я наконец. — Очень давно. С тех пор как приручили сосисками и повесили жетон, охота у меня стала... регламентом. Порядком. А вы вот напомнили, что она, охота, — это когда тело гонит, а внутри всё звенит, и в конце — точка. Спасибо, что напомнили.

— И тебе спасибо, что натаскал, — сказал Мьялл.

Я подошёл. Сел. Посмотрел на них. Кремовый пушистый, с голубыми глазами и дымчатыми пойнтами. И его тень — чёрная, в звёздах, с жёлтыми глазами-лампочками. Двое, которые за одну ночь из «седьмой воды на киселе» стали — не скажу «братьями», но роднёй уж точно.

— Спасибо, Котя, — сказал Мьялл. — Ты нас натаскал. По-настоящему.

— Я вас не натаскивал, — сказал я. — Я вам просто показал, где у вас у самих всё валяется. Инстинкт — он у вас был. Только раздвоенный. А теперь знаете, как его собирать.

Блашъ сделал шаг ко мне. Тень — а шагнула так, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Можно, я тебе что-то покажу? — спросил он. — На прощание.

Я насторожился.

— Что?

— То, что скрывают Правила, — сказал Блашъ. — Ты ворчишь на них, а сам живёшь по ним. Тебе полезно хоть раз увидеть... без покрова.

И он — тень, «правда без оболочки», кусок ночного неба с жёлтыми глазами — вдруг сделал то, чего я не ожидал. Он перестал быть тенью. Не стал котом, не стал светом. Он просто... раскрылся.

На один миг. На долю секунды, которая растянулась у меня в голове на целую жизнь.

Я увидел.

Я увидел существо. Одно. Единое. Оно было и Изнанкой, и той, другой, «настоящей» реальностью сразу — и не было между ними границы, не было скина, не было оболочки. Оно дышало и магазином, и ночью, и городом, и тем местом, откуда пришли Мьялл с Блашем. И оно хотело. Не жрать, не спать, не выполнять план. Оно хотело расти. Быть больше. И оно пыталось осмыслить себя — как я пытаюсь осмыслить вывеску, которая подмигивает. Только это существо осмысливало не вывеску. Оно осмысливало само своё существование.

И на этом месте — на самом дне этой картины — я вдруг увидел себя. Маленького рыжего кота с жетоном на ошейнике. И Дениску за кассой. И Мьялла, и Блаша. Все мы были внутри. Не снаружи, не «под присмотром», а внутри этого огромного, живого, желающего стать больше.

Картина погасла. Так же внезапно, как появилась.

Блашъ снова был тенью. Мьялл стоял рядом. А я сидел на холодном линолеуме у двери и впервые за всю ночь молчал.

Не потому что нечего было сказать. А потому что слов таких в регламенте не было.

— Ну что, — сказал наконец Мьялл, — пойдём мы.

Я кивнул. Не сразу.

— Идите, — сказал я. — Только... если опять заблудитесь — вы знаете, где тут «Продукты 24». И знаете, кто тут зам по безопасности.

Мьялл улыбнулся — по-кошачьи, одними усами.

— Знаем. Рыжий такой. Ворчливый.

— И сосиски у него, между прочим, — добавил Блашъ, и в его голосе я впервые услышал что-то похожее на улыбку. — Довольствие.

Я фыркнул.

— Взятка, — поправил я. — Но за родню — не считается.

Дверь открылась сама. Снова. Только теперь — чтобы выпустить. Мьялл шагнул в свет первым. Блашъ — за ним, тенью, не отставая. На пороге он обернулся, и два жёлтых глаза вспыхнули в последний раз.

— Ты теперь знаешь, — сказал он. — Без покрова.

— Знаю, — сказал я. — И ещё больше ворчу.

Он, кажется, понял. Потому что тень не умеет смеяться, но эта — умела.

Дверь закрылась. Свет за ней погас. И в зале стало тихо — так, как бывает только под самое утро, когда смена вот-вот сдастся, а неон за окном уже не мигает, а просто горит, как работяга, дослуживающий последний час.

Я прошёл к прилавку, запрыгнул и свернулся клубком на тёплом месте у кассы. Дениска уже клевал носом.

— Котя, — пробормотал он, не поднимая головы. — А ты... видел что-то? Сейчас? У двери?

Я помолчал.

Мяу! — Дениска, я заместитель директора по безопасности. Я всегда что-то вижу. Просто не всё в рапорт.

— А чего же ты не пишешь? — пробормотал он, засыпая.

Я закрыл глаза. Хвост мой лежал на прилавке, тёплый, усталый, довольный.

Мряв! — А потому что не умею. И это, между прочим, моя лучшая профессиональная черта.

И заснул. Впервые за эту неправильную ночь — по-настоящему спокойно. Потому что план был выполнен, вычет аннулирован, а родня — пусть и из скинового мира — ушла не чужой. И где-то там, за границей Изнанки, двое охотников — тело и тень — теперь знали, что на время охоты они одно существо. А это, скажу я вам, дорогого стоит.

Особенно если в конце дают сосиску.