Скин: Котобратцы. Карамболь.

Глава 1

Шов открылся в коридоре, где всё было в такт.

Мьялл вошёл первым — так было заведено: тело идёт впереди, тень следом. Блашъ вошёл на шаг позже и сразу отстал ещё на шаг, чтобы стена оказалась у него за спиной.

Коридор был длинный. Длиннее, чем бывают коридоры: он не заканчивался, а уходил, и, уходя, не сужался, не поворачивал и не темнел. Пол — белый полимер, ровный, как вылизанная миска. Стены — холодный хром, без единой царапины. Свет шёл отовсюду сразу: не от лампы, а от самих стен, и потому у света не было ни верха, ни низа.

Мьялл сделал второй шаг и услышал свой шаг обратно. Не эхо: эхо отстаёт и грубеет. Этот вернулся точным, будто его вернули, сверив по списку.

Он сел.

Усы пошли вперёд, растопырились, поймали воздух. Воздух был чистый. Не свежий — свежий пахнет. Чистый.

— Братец, — сказал Мьялл.

— Я здесь, — сказал Блашъ.

— Здесь не пахнет.

Он подождал и сказал ещё раз, будто проверял слово на прочность:

— Совсем.

— Ничем?

— Даже пылью.

Блашъ прошёл вдоль стены, ведя плечом по хрому. Стена была гладкая и холодная, как донышко кружки.

— И тени нет, — сказал он.

— У тебя?

— Ни у кого.

Мьялл посмотрел на пол. Пол был белый, ровный, и на нём не лежало ничего. Ни пятна, ни полосы, ни того серого мягкого места под лавкой, в котором можно лечь и стать незаметным. Он искал это место глазами по привычке, как ищут миску, когда голоден, и не нашёл.

— Ну и ладно, — сказал он.

— Не ладно, — сказал Блашъ.

Мьялл не стал спорить. Он вообще не любил спорить с Блашем: с тенью спорить — только себя смешить. Вместо этого он подошёл к стене, ткнулся носом в стык двух панелей, подышал на холодное, постоял.

Потом присел у пола, повёл усами низко-низко, как метут.

И сказал — не жалуясь и не удивляясь, а просто вслух, потому что заметил:

— Пахнет.

Блашъ поднял голову.

— Чем?

— Пылью. И чем-то ещё. Тёплым.

Коридор согласился.

Пыли не было. Потом она легла — тонкая, серая, ровная, как просыпали сквозь сито. Она легла на белый пол от стены до стены, и в ней сразу стало видно, где стоял Мьялл: четыре лапы, хвост, круг от зада. И рядом — ничего. Потому что Блашъ стоял в стороне и в его стороне пыли не было вовсе: там пол остался белым до блеска.

Мьялл на пыль посмотрел. Понюхал её, уже настоящую, и остался доволен.

Коты не удивляются, когда мир с ними соглашается. Кот удивляется, когда мир спорит. Мир, в котором сказал «пыль» — и стала пыль, — это нормальный мир, просто до этого он был плохо прибран.

— Здесь кто-то забыл прибрать, — сказал Мьялл.

— Здесь всё прибрано, — сказал Блашъ. — Ты испортил.

— Я назвал.

Блашъ ничего на это не сказал, потому что сказать было нечего: назвать — это и есть испортить, если мир держится на том, что не названо.

А потом Блашъ сделал шаг и остановился.

Он искал свою тень. Он делал это всегда, не глядя: кот знает, где его тень, как знает, где хвост. Тень — это его вес. Не тот вес, что показывают весы, а другой: то, чем кот держится за мир. Кот без тени — это дырка в форме кота, и проваливается в неё в первую очередь он сам.

Тени не было.

Он посмотрел на пол под собой. Потом на стену, на потолок, на свет — свет шёл отовсюду, ровный, без источника, и от такого света тени не бывает ни у кого.

— Мьялл.

— Да.

— Свет отовсюду.

— Вижу.

— От такого света не бывает тени. — Блашъ говорил ровно, как называют вещи, которые не нравятся, но которые придётся носить. — Ни у кого не бывает.

— И?

— И я тут один.

Мьялл обернулся и посмотрел на него как следует.

Тень у Блаша была. Одна, чёрная, аккуратная, приклеенная к лапам. Она лежала на белом полу, в пыли, и была единственной тенью в этом коридоре — потому что у Мьялла тени не было тоже.

— Ты — тень, — сказал Мьялл.

— Я — кот.

— Ты — кот, который тень. — Мьялл подумал. — Значит, пока мы тут, ты за нас двоих тень. Держись ближе.

— Я и так ближе некуда.

Тень Блаша отстала.

Он сделал шаг — тень шагнула на полшага позже. Он остановился, и она догнала его, легла на место, будто извиняясь. Он пошёл быстрее — она отстала сильнее. Он побежал — и на белом полу за ним тянулась чёрная полоса, которой не полагалось быть: полоса запаздывала, дрожала, и в одном месте, у самой стены, оторвалась на миг совсем и вернулась.

— Братец, — сказал Мьялл.

— Я вижу.

— Не беги.

— Уже.

Они постояли. Тень успокоилась, прилипла к лапам и стала вести себя как положено.

Мьялл обернулся назад, туда, откуда они пришли.

Шва не было. Не было ни разрыва, ни линии, ни белой тонкой полосы, похожей на шрам. Был просто коридор, ровный и в такт, — и по нему шла пыль, тонкая, серая, с четырьмя отпечатками лап.

— Дверь закрылась, — сказал Мьялл.

— Откроется?

— Откроется.

Блашъ ждал продолжения и не торопил. Он умел ждать. Он вообще умел много такого, чего Мьялл не умел: ждать, молчать, быть незаметным, не хотеть.

— Она открывается там, где мир спотыкается, — сказал Мьялл. — У нас, котов, дверь — это не дверь. Это место, где мир не выдержал.

— Он уже один раз не выдержал.

— Вот тут. — Мьялл показал лапой на пыль. — Он споткнулся об меня. Значит, споткнётся ещё. Не в первый раз и не в последний.

Он сказал это спокойно, как говорят про еду и про погоду, и пошёл вперёд, потому что вперёд идти всегда полезнее, чем назад смотреть.

Коридор кончился не дверью. Коридор кончился голосом.

Голос был большой и ровный. Он не гремел, не шипел, не шёл из угла — он просто стал, как становится в комнате холод, если открыть окно.

— Зафиксирована утечка, — сказал голос. — Сектор четырнадцать-Б. Природа: ароматическая органика, абразивная взвесь, шерсть. Класс: неклассифицируемое. Основание: несоответствие норме.

Мьялл сел и посмотрел вверх, откуда, по его мнению, полагалось говорить большим голосам.

— Это ты сейчас с кем? — спросил он.

— С нами, — сказал Блашъ.

— Стены не говорят.

— Эти говорят.

— Так не бывает.

— Мы в коридоре без теней и без запаха, — сказал Блашъ. — Из всего, что тут не бывает, говорящая стена — самое мелкое.

Пыль под ними уже не лежала ровно. Пыль завивалась. Она шла за котами, как идёт по полу сквозняк, только снизу вверх, и на хроме, там, где Мьялл потёрся плечом, осталось рыжее пятно размером с ладонь. Пятно было тёплое на вид. И оно пахло — ржавчиной, железом и старым гвоздём.

Мьялл это заметил и не удивился: он же сказал «тёплым».

— Надо идти, — сказал он. — Здесь плохо прибрано и кто-то очень старается прибрать ещё.

Они прошли ещё немного, и в конце коридора, в ровном безтеневом свете, показалась фигура.

Человек.

Он шёл ровно. Не быстро и не медленно — так, как идут по линейке: одинаковый шаг, одинаковый взмах, одинаковый наклон головы. И от человека не пахло ничем.

Мьялл остановился.

За всё его время в мирах не случалось такого, чтобы от человека не пахло совсем. Люди пахнут всегда: домом, руками, едой, страхом, мылом, чужой жизнью. Этот не пах.

— Братец, — сказал Мьялл очень тихо.

— Слышу.

— Он не пахнет.

— Знаю.

— Как стена?

— Хуже, — сказал Блашъ. — Стена пахнет стеной.

* * *

Человек остановился в трёх шагах и посмотрел на пыль.

Он был в белом. Не в халате — в чём-то ровном, без единой складки, с гладким воротом и без карманов, чтобы некуда было сунуть лишнее. В руке он держал полотно: свёрнутое, белое, аккуратно, как держат свёрнутое одеяло. На поясе висела плоская коробочка без кнопок.

Пыль ему не понравилась.

— Фиксирую, — сказал он. Голос у него был как у всех людей этого мира: длинный, в несколько слоёв, будто одно слово поддерживало другое, чтобы не упасть. — Наблюдаю абразивную взвесь в объёме коридора на участке от отметки сто семнадцать до отметки сто сорок один. Причина возникновения не установлена. Прошу синхронизировать мой вектор наблюдения с реестром отклонений.

— Не установлена, — повторил Мьялл. Он умел повторять за людьми: иногда от этого они говорили понятнее.

Человек его не услышал. Точнее, услышал — но услышал мяу.

Он развернул полотно и стал вытирать пыль.

Он делал это хорошо. Не как люди в доме — те машут тряпкой и развозят грязь по кругу. Этот вел полотно ровными полосами, одну за другой, и после каждой полосы складывал полотно так, чтобы чистая сторона оставалась чистой. Пыль исчезала. Пол белел. Всё шло к тому, что через минуту коридор станет таким, каким был до котов.

Мьялл смотрел.

— Братец, — сказал он. — Он не охотится.

— Нет.

— Он убирает.

— Да.

— Это не кот.

— Нет.

— Это тряпка с руками, — сказал Мьялл с искренним, глубоким неодобрением. — И у неё нет запаха.

Пыль вернулась за его спиной.

Она легла от стены до стены, ровнее прежнего, и в ней отпечатались следы: два кота, четыре лапы и хвост. Человек выпрямился, посмотрел на вытертый участок, потом на невытертый, и в его длинной речи впервые появилась пауза, которой там быть не полагалось.

— Наблюдаю повторное возникновение абразивной взвеси на участке, где зачистка завершена, — сказал он. — Причина: не установлена. Класс: неклассифицируемое.

Он снова нагнулся. Вытер. Пыль вернулась. Он вытер ещё раз, быстрее, и на этот раз на белом полу осталась серая полоса от перевёрнутого полотна — та самая, которую в доме оставляют все.

И вот тогда Мьялл понял, что ему надо сделать.

Он подошёл. Не близко — на расстояние, с которого кот разговаривает с человеком, не переходя в нахальство. Сел. Посмотрел снизу вверх и сказал:

— Слушай, человек. Накорми и дай место у огня — и я тебя не оберу. Это Старейший договор, он не мой, он старше меня. Ты его не знаешь, но он от этого не перестаёт быть.

Для человека это было: мяу.

Одно короткое мяу в коридоре, где не было звуков, кроме гула.

И коридор пошёл.

Хром за спиной человека вспыхнул рыжим — от пола до потолка, широкой полосой, будто по стене провели огнём. Рыжий цвет не был цветом этого мира: он был слишком живой, слишком грязный, слишком тёплый. Он был красивый, и это было в нём самое неправильное.

Человек обернулся.

— Фиксирую, — сказал он, и голос у него на этом слове сорвался на полтона вниз, чего в его речи тоже не полагалось. — Наблюдаю изменение структуры поверхности на участке... — Он замолчал. Посмотрел. Сказал тише: — Ржавое.

Хром полыхнул.

Мьялл прижал уши.

— Он сказал, — прошептал он.

— Сказал, — сказал Блашъ.

— Он сказал «ржавое», братец.

— Сказал.

— Я думал, тут умею только я.

Человек стоял в трёх шагах от рыжей полосы, и полотно в его руке было уже не полотном, а скомканной белой тряпкой. Он смотрел на ржавчину так, как смотрят на незнакомое: не со страхом, а со счётом в голове, который не сходится.

Потом он поднял руку к коробочке на поясе, нажал на неё дважды и сказал:

— Сектор четырнадцать-Б. Утечка вторая. Класс изменился. Требую зачистки участка. Прошу назначить срок.

Мир ответил сразу, будто ждал.

— Срок назначен, — сказал большой голос. — Зачистка участка — три часа. Основание: нарастание неклассифицируемого.

— Принято, — сказал человек.

Он сказал это без радости. Он вообще ничего не говорил с радостью — так, будто разговаривает не он, а список, которому он даёт себя носить.

— Братец, — позвал Мьялл.

— Слышал.

— Три часа — это у них сколько?

— Меньше, чем нам надо.

Мьялл посмотрел на человека, на его коробочку, на рыжую полосу и на пыль.

— Он нас не тронул, — сказал он. — Я стоял в шаге, а он меня не тронул. Не ударил, не закричал, тряпкой не махнул.

— Он нас не увидел.

— Увидел. Он сказал «шерсть».

— Тогда почему?

— Потому что он не знает, что с нами делать, — сказал Блашъ. — На него в списке нет строки «коты».

Мьялл подумал, почесал лапой за ухом и решил, что это ему не нравится. Быть в списке котов он не хотел, но и не быть в списке вовсе — это хуже: того, кого нет в списке, не кормят, не пускают к огню и потом не помнят.

Человек пошёл. Ровно, по линейке, вглубь коридора, и полотно он на ходу складывал обратно, аккуратно, чтобы не мешало.

Коты пошли за ним. Не близко. На расстоянии, с которого кот смотрит, как ведёт себя дом.

Коридор вёл в широкий проём, а за проёмом был зал.

Зал был большой и высокий, и он весь состоял из ячеек. Ячейки стояли рядами, как книги на полках, только полки были прозрачные и шли от пола до потолка; в ячейках было тепло, и от них шёл свет — не белый, а чуть желтоватый, живой.

В зале пахло.

Мьялл остановился и поднял нос так высоко, как только мог.

— Братец.

— Чую.

— Тут пахнет.

Он сказал это и замер, ожидая, что мир снова согласится и что-нибудь испортит, — но мир молчал. Запах был свой, штатный, разрешённый; он остался в нём, как в стакане остаётся вода.

— Мускус, — сказал Мьялл. — Плохой. Ровный. Как из флакона.

Он опустился на все четыре и пошёл вдоль первого ряда, и на каждом шаге его хвост подрагивал, а уши стояли торчком, потому что в ячейках сидело то, ради чего кот вообще приходит в мир.

Мыши.

* * *

Мышь была настоящая.

Мьялл это понял сразу, с первого взгляда, и от этого ему стало хуже. Подделка пахнет подделкой: клеем, краской, чужими руками. Эта пахла мышью — тёплой шерстью, молоком, тем самым мускусом, который в зале стоял ровным слоем, как вода в бассейне.

Она сидела в прозрачной ячейке, в углу, свернувшись в комок, и была размером с половину лапы, серо-бурая, с розовым хвостом.

Мьялл сел напротив.

Он умел смотреть. Это первое, чему учит охота, и последнее, что забывает кот: сначала смотреть. Сидеть так, чтобы тебя не считали за живое, дышать мелко, не двигать хвостом — и смотреть, пока добыча не начнёт вести себя как добыча.

Мышь не начала.

Она сидела и не шевелилась, и в её неподвижности не было ни страха, ни настороженности, ни той мелкой дрожи, которая выдаёт живое. Она была как камень. Как тёплый камень.

Мьялл ждал.

Через какое-то время мышь побежала.

Она выбежала из угла на середину ячейки, остановилась, села на задние лапки, подняла морду — и замерла, будто её поставили на паузу. Потом дёрнула хвостом. Один раз, коротко. Потом побежала дальше, к другому углу, и там снова свернулась в комок.

Мьялл смотрел, как она бежит, и его усы дрогнули не от голода, а от радости: она бежала правильно. Не по прямой и не как попало — она бежала так, как бежит настоящая мышь, которая знает, что за ней смотрят: с прижиманием к полу, с короткой остановкой на повороте, с этим дурацким мышиным рывком в конце.

Мьялл подобрал задние лапы под себя.

Тело знало, что делать. Тело готовилось без него, само: спина вытянулась, лопатки поднялись, хвост лёг на пол и стал бить — медленно, кончиком, выдавая нетерпение. Он не спешил. Он ждал, когда она пойдёт вдоль задней стенки, потому что вдоль задней стенки угол броска был лучше всего.

Она пошла вдоль задней стенки.

Он бросился.

И промахнулся.

Не так, как промахивается кот, который поспешил. Он не задел её, не сбил, не зацепил когтем — его лапа прошла в пустоте, там, где мышь была мгновение назад, и опустилась на полимер ячейки. А мышь уже сидела в углу и дёргала хвостом.

Мьялл замер.

Он не отступил. Он остался стоять, где стоял, с передней лапой на прозрачном, и в голове у него было пусто и очень тихо.

Кот промахивается. Кот промахивается, когда голоден, когда молод, когда отвлёкся, когда добыча умнее. Но чтобы лапа прошла точно туда, где добыча только что была, и при этом промахнулась — так не бывает. Лапа быстрее глаза. Лапа быстрее мысли.

Он отсел.

Потом лёг.

Потом стал ждать по-настоящему: не минуту, а долго, так долго, что человек у проёма успел дважды пройти мимо и что-то записать в коробочку.

Мышь выбежала. Замерла. Дёрнула хвостом. Побежала.

Мьялл ударил — не тогда, когда она была ближе всего, а когда она была в самой середине пути, там, где её скорость, по всем кошачьим расчётам, должна была её вынести прямо под лапу.

Лапа прошла мимо.

Не на полпальца. На миллиметр. Он видел этот миллиметр: мышь была под лапой и вдруг оказалась не под лапой, и не потому, что она рванула — она не рванула, она продолжала свой ровный бег, — а потому, что её ровный бег оказался ровно в миллиметре от того места, где лапа могла быть.

Мьялл сел и посмотрел на свою лапу.

— Братец, — сказал он.

— Видел, — сказал Блашъ.

— Я не промахнулся.

Блашъ молчал.

— Я попал, — сказал Мьялл. — Я попал точно, как считал. А её там не было.

— Не было.

— Три раза.

— Три раза, — сказал Блашъ.

Мьялл обошёл ячейку. С одной стороны, с другой. Принюхался к прозрачной стенке — её собственная стенка пахла слабо, чисто, как стекло. Приложил ухо к полимеру: внутри было тихо, только мягкий шелест лапок по дну.

— Она бежит по кругу, — сказал Блашъ.

— Я вижу.

— Один и тот же круг.

— Вижу.

— И круг сдвигается, — сказал Блашъ. — На один твой шаг. Всегда на один.

Мьялл посмотрел на него.

Блашъ сидел в двух шагах, чёрный, аккуратный, и его единственная в этом зале тень лежала на белом полу ровно, как приклеенная. Он не смотрел на мышь. Он смотрел на прозрачную стенку — на то, как она отражает свет, как она стоит, как она держит внутри тепло.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Мьялл, — что она знает, где я.

— Нет, — сказал Блашъ. — Она не знает. Она вообще ничего не знает. Знает тот, кто её пустил.

Мьялл подошёл к соседней ячейке. Там сидела другая мышь — такая же, серая, с розовым хвостом, и пахла так же ровно. Он прошёл дальше. Третья. Четвёртая. Двадцатая.

Двадцать мышей в двадцати ячейках, и все они сидели по углам и ждали одного и того же.

— Сколько их тут? — спросил Мьялл.

— Много, — сказал Блашъ.

— Это хорошо, — сказал Мьялл. — Это очень хорошо, братец. Я уж думал, у меня лапы испортились. А это не лапы. Это дом такой.

Он сказал это весело, но весело у него получилось плохо.

Мьялл не любил, когда его обманывают. Но обмануть кота трудно: коты не верят словам, коты верят носу. Обмануть можно было только одно — охоту. И вот охоту у него забрали так чисто, что он даже не сразу понял, что ограбили: добыча была, она пахла, бежала, дёргала хвостом — и её нельзя было поймать не потому, что она была ловкая, а потому, что кто-то заранее посчитал, где будет лапа.

Он подошёл к ячейке вплотную и ткнулся носом в прозрачную стенку.

Мышь подбежала к стенке с той стороны. Стояла она так близко, что если бы стенки не было, он бы её уже держал. Он дышал на полимер, и на полимере оседало маленькое мутное пятно.

Мышь не боялась.

Вот это было хуже всего. Мышь, которая не боится кота, — это не мышь. Мышь пахнет страхом: кислым, резким, тёплым. Здесь не пахло ничем, кроме мускуса из флакона, ровного, как по линейке. Ему показывали добычу, у которой отняли страх, потому что страх — это то, что нельзя посчитать заранее. А без страха это была не добыча. Это была еда, которая бегает сама.

— Братец, — сказал Мьялл.

— Да.

— У неё отняли.

Блашъ не спросил, что. Он всегда понимал, о чём Мьялл, даже когда Мьялл сам не понимал.

— У неё отняли, что её можно поймать, — сказал Мьялл. — Не правду. Правду оставили, она настоящая, она тёплая, она пахнет. Отняли шанс. Я тут сижу, а она уже проиграла, понимаешь? Она проиграла до того, как я прыгнул. Это не охота. Это... — Он поискал слово. Слова в этом мире были плохие, все какие-то длинные. — Это как если бы мне положили в миску и сказали: ешь, только не жуй.

Он отвернулся от ячейки.

И сел.

И стал умываться.

Он делал это так, как не делают на публику. Он поднял заднюю лапу, вытянул её вверх, лизнул шерсть у самого основания, потом провёл лапой по уху — один раз, другой, вывернул ухо, чтобы достать изнутри, — и всё это медленно, тщательно, с полной отдачей, как будто в этом зале, среди двадцати прозрачных ячеек и двадцати синтетических мышей, не было ничего важнее своего же бока.

Он помылся. Потом ещё раз, уже просто так, потому что остановиться было приятно.

Человек у проёма перестал смотреть в коробочку и посмотрел на него.

— Фиксирую, — сказал он. — Биологическая активность без цели. Класс: неклассифицируемое.

— Что-что? — сказал Мьялл, не отрываясь от дела.

— Он говорит, — тихо сказал Блашъ, — что не понимает, зачем ты это делаешь.

Мьялл вытащил лапу из-за уха и посмотрел на человека.

— Скажи ему, — велел он, — что я не «активность». Я кот. Кот моется, когда ему оскорбительно. Это у нас такое делопроизводство.

— Он не поймёт.

— Тогда пусть смотрит.

И Мьялл вернулся к своему занятию, и в этом занятии была вся его правота: мир, в котором у мыши отняли страх, а у охоты — конец, не мог предъявить ни одной претензии к тому, кто просто моется. Мытьё нельзя оптимизировать. Мытьё нельзя предсказать. Мытьё ничего не производит, ничего не доказывает и не имеет цели — кроме одной: кот чистый, потому что кот так решил.

Большой голос в зале сделал паузу. Потом сказал:

— Внимание. Зафиксирована активность класса «неклассифицируемое» в двух биологических единицах. Прошу уточнить природу.

— Не уточню, — сказал Мьялл в потолок. — Я занят.

Он дотянулся до плеча, вылизал его, дошёл до загривка — и вот тут, когда он перенёс вес, задняя лапа соскользнула по гладкому полу, и он, чтобы не завалиться, махнул передней.

Лапа прошла мимо ячейки. И не просто мимо: когти, выпущенные от неожиданности, чиркнули по прозрачному.

Раздался звук — тонкий, короткий, как звук расстёгнутой застёжки.

Мьялл замер с поднятой лапой.

На прозрачной стенке ячейки, от угла вниз, шла трещина. Тонкая, белая, длиной в пол-лапы. Она шла не по прямой: она чуть вильнула посередине, как вильнула бы тропинка, которую протоптали наспех.

Мышь в ячейке остановилась.

Впервые за всё время она перестала бежать по кругу. Она села и повернула морду — не к Мьяллу, а к трещине.

— Братец, — сказал Мьялл.

— Вижу.

— Я её достал.

Блашъ поднялся, подошёл, сел рядом и посмотрел на трещину. Тень его легла на белую стенку ячейки — легла поперёк трещины, и в этом месте полимер потемнел.

— Ты её достал, — сказал он.

— Не мышь.

— Не мышь.

Мьялл опустил лапу и очень аккуратно, боком, принюхался к трещине. Пахло оттуда не полимером. Пахло тёплым — тем самым тёплым, которое он унюхал в коридоре и которого тут не было ни в одной ячейке.

— Вот и дверь, — сказал он тихо.

— Маленькая, — сказал Блашъ.

— Двери бывают маленькие. Коты тоже.

И в этот момент большой голос заговорил снова, и на этот раз он говорил не про утечку.

— Биологические единицы, — сказал он. — Ваше присутствие классифицировано как несоответствие. В соответствии с протоколом вам предлагается Интеграция.

* * *

— Разъясняю, — сказал голос. — Интеграция есть приведение биологической единицы в соответствие с нормой без потери функции. Ваша функция установлена: охота. Ваша форма установлена: кот. Ваше несоответствие установлено: вы вносите в среду непредсказуемое.

— Это как? — спросил Мьялл.

— Вы оставляете следы. Вы издаёте звуки, не имеющие назначения. Вы перемещаетесь вне расписания. Вы пахнете.

— Ещё бы, — сказал Мьялл с удовлетворением.

— Вам предлагается следующее, — продолжал голос ровно, будто его ничто не сбивало, потому что ничто его и не сбивало. — Инкубатор. Вечная охота. Двадцать ячеек, две тысячи, сколько потребуется. Добыча всегда в пределах досягаемости. Промах исключён. Голод исключён. Скука исключена.

Мьялл сел.

— То есть я прихожу, — сказал он медленно, — и ловлю.

— Вы ловите.

— Всегда.

— Всегда.

— И мне за это ничего не будет.

— Вам за это будет всё, — сказал голос. — Покой. Тепло. Отсутствие нужды.

Мьялл посмотрел на ячейку. На трещину. На мышь, которая сидела у трещины и не бежала.

— Можно вопрос? — сказал он.

— Разрешено.

— А если я её не захочу ловить? — сказал Мьялл. — Вот сегодня. Вот сейчас. Села она, а я лежу. Что тогда?

Пауза была короткая, но она была.

— Ваша функция, — сказал голос, — охота. Неисполнение функции классифицируется как несоответствие.

— Это по-нашему называется прогул, — сказал Мьялл. — У нас за прогул вычитают не из миски. У нас за прогул вычитают из жизни. — Он помолчал. — Ты мне предлагаешь прогул без конца, у которого нет конца, потому что конца у тебя тоже не предусмотрено. И называешь это покоем.

— Уточнение: промах исключён, следовательно, прогул невозможен.

— Вот именно, — сказал Мьялл.

Он встал, подошёл к ячейке вплотную и посмотрел на мышь.

— Слушай, большой голос, — сказал он. — Ты хорошее придумал. Тепло, еда, никакой нужды. Люди за такое платят всю жизнь, я видел. Но ты не понял одного.

— Уточните.

— Охота — это когда может не получиться.

В зале стало тихо. Даже шелеста лапок не было слышно: двадцать мышей в двадцати ячейках сидели неподвижно, как будто и они ждали ответа.

— Охота — это не добыча, — сказал Мьялл. — Добыча — это конец охоты. Охота — это когда ты выбрал, кого возьмёшь, и выбрал не самого слабого, а достойного, и потом полдня лежишь и смотришь, и он тоже смотрит, и никто не знает, чем кончится. Может, он уйдёт. Может, я уйду голодный. Может, меня по носу цапнут. Вот это охота. А когда я знаю, что возьму, — это не охота. Это уборка. У тебя тут, братец, не рай. У тебя тут работа.

— Ваш вывод?

— Мой вывод: не так.

— Уточните «не так».

— Не так — это не «нет», — сказал Мьялл. — «Нет» — это когда не хочу. А я хочу. Я очень хочу мышь. Я хочу, чтобы их было много и чтобы они бегали. Но чтоб они при этом могли уйти. Иначе это не они бегают, а ты меня водишь.

Он сел и положил хвост вокруг лап.

— И ещё, — сказал он. — Ты сказал «без потери функции». Так вот: ты мне хочешь оставить функцию и отнять её. Ты мне оставляешь лапы и отнимаешь то, ради чего лапы. Это не интеграция. Это чучело. У нас в одном доме стояло такое — на шкафу. Красивое. Мышей не ловило.

Голос молчал.

Блашъ, который всё это время сидел в стороне и не сказал ни слова, поднял голову и посмотрел на потолок.

— Теперь я, — сказал он.

— Разрешено.

— Мне что?

— Вам предлагается тень.

Блашъ не пошевелился.

— Разъясняю, — сказал голос. — Ваша форма не соответствует среде: в условиях равномерного освещения тень как явление исключена. Ваше присутствие в среде без тени создаёт устойчивое несоответствие. Вам предлагается проектная тень: закреплённая, официальная, единственная. Она будет следовать за вами постоянно. Она будет правильной формы. Она не будет отставать.

— Не будет отставать, — повторил Блашъ.

— Не будет.

Мьялл смотрел на него и молчал, потому что тут было не его дело. У каждого кота есть своё, чего он не отдаст, и у Блаша это было оно.

— Тень не дают, — сказал Блашъ.

— Уточните.

— Тень отбрасывают.

— Уточните различие. Функционально проектная тень неотличима.

— Неотличима, — согласился Блашъ. — Пока свет не поменяют.

Он встал, отошёл на три шага и сел так, чтобы между ним и Мьяллом была трещина в прозрачной стенке.

— Тень — это не картинка на полу, — сказал он. — Тень — это то, что от тебя остаётся, когда на тебя смотрят. Её нельзя выдать: её может отбросить только то, что есть. Мне предлагают картинку, которая всегда на месте. Значит, мне предлагают быть тем, у кого всегда на месте картинка, а его самого нет.

— Это ошибка суждения.

— Это тень, которую наложили, — сказал Блашъ. — Оболочку накладывают. Тень держат.

Мьялл вздохнул.

— Он у нас молчаливый, — сказал он потолку, — но если уж сказал, то это не реплика. Это доклад.

Голос в зале сделал то, чего он до сих пор не делал: он заговорил не с котами.

— Инспектор, — сказал он. — Биологические единицы отказались от Интеграции. Классифицируйте.

Человек подошёл.

Он подошёл ближе, чем в коридоре, — на два шага, — и остановился, и Мьялл увидел его лицо вблизи: ровное, гладкое, без морщин, с глазами, в которых не было ничего лишнего. Такие лица бывают у людей, которые спят по расписанию.

— Классификация, — сказал он. — Норма: Интеграция принята. Отклонено. Нарушение: умысел отсутствует. Нарушение невозможно без умысла. — Он замолчал, и в этой паузе было слышно, как работает зал. — Класса нет, — сказал он наконец. — Предлагаю: ошибка доступа.

— Принято, — сказал большой голос. — Ошибка доступа подлежит устранению. Зачистка сектора — немедленно.

— Принято, — сказал человек.

Мьялл слушал и думал о своём, о кошачьем: о том, что в этом мире у всего есть название, кроме него, и что название «ошибка доступа» — это не название. Это когда тебя нет в списке, но ты мешаешь.

И он решил попробовать ещё раз. Не с голосом — с человеком. С голосом разговаривать бесполезно: голос не пахнет.

Он подошёл к человеку сам.

Сел у его ног, поднял голову и сказал — тихо, спокойно, как говорят с тем, кто может понять, если захочет:

— Тепло.

Он сказал это не про погоду. Он сказал это про всё сразу: про пыль, которая легла, про ржавчину, которая полыхнула, про то, что в зале пахло флаконом, а в коридоре — гвоздём, и что второе лучше.

Человек услышал мяу.

Мьялл это видел: у человека не дрогнуло лицо, он просто отметил звук, как отмечают длину тени. Мяу. Одна единица. Голосовая форма, биологическая, неклассифицируемое.

А потом человек услышал слово.

Мьялл не знал, как это вышло. Может, так действует близость; может, в этом мире слова работали не там, где их произносили, а там, где их было кому услышать. Так или иначе — человек вздрогнул.

Не отшатнулся, не вскрикнул. Вздрогнул, как вздрагивает спина, когда по ней неожиданно проведут рукой.

— Тепло, — сказал он.

Сказал он это не Мьяллу и не голосу. Он сказал это в воздух, и в воздухе сразу стало теплее — на полградуса, ровно на столько, чтобы это нельзя было заметить прибором и можно было заметить кожей.

А потом он вдохнул.

Вдох был не по протоколу. Мьялл это понял по плечам: в протоколе вдох — это функция, он короткий и через нос; а этот человек вдохнул всей грудью, длинно, до конца, как вдыхают, когда впервые за долгое время выныривают.

Он стоял так довольно долго.

Пахло пылью, ржавчиной, мускусом из флакона и — слабо, снизу — двумя котами: тёплой шерстью, дорогой, и тем особым запахом, который остаётся на подушке, где спал кот.

— Не зафиксировано, — сказал человек.

Мьялл прижал уши.

— Инспектор, — сказал большой голос. — Подтвердите отсутствие запаха в секторе четырнадцать-Б.

Человек молчал.

Мьялл смотрел на его спину и видел, как полотно в его руке — белое, аккуратно свёрнутое — чуть-чуть развернулось с одного края, потому что рука его держала не так крепко, как требовал протокол.

— В секторе четырнадцать-Б, — сказал человек, — присутствует запах в пределах допустимого.

— Допустимый уровень не установлен.

— Установлен, — сказал человек. — Мной.

Тишина в зале была такая, что Мьялл услышал, как у Блаша за спиной пошевелилась шерсть.

— Инспектор, — сказал голос. — Ваше заявление классифицируется как несоответствие.

— Классифицируйте, — сказал человек.

И пошёл. Ровно, по линейке, к проёму, — но шаг у него теперь был чуть короче, чем в начале коридора, и это была первая неровность, которую он допустил.

— Братец, — сказал Мьялл.

— Слышал.

— Он соврал.

— Соврал, — сказал Блашъ.

— Люди врут, когда им есть что терять, — сказал Мьялл. — Значит, ему есть что терять. Значит, он живой.

— Значит, у нас с ним общее дело, — сказал Блашъ.

— Какое?

— Нас тут двое, а его одного сейчас разберут на составляющие.

Мьялл на это ничего не ответил, потому что в это время в зале заговорили все двадцать ячеек сразу.

Свет в них поменялся: жёлтый, живой, стал белым. Мыши в двадцати ячейках поднялись одновременно, как по команде, и побежали — ровно, по кругу, одинаково. И трещина в прозрачной стенке, та самая, белая, в пол-лапы, начала исчезать: полимер вокруг неё мутнел, набухал и затягивался, как затягивается царапина на воде.

— Зачистка начата, — сказал голос. — Срок до полного устранения: девять минут.

Мьялл посмотрел на затягивающуюся трещину.

— Братец, — сказал он. — Дверь у нас зашивают.

— Вижу.

— Девять минут.

— Слышал.

— Мы не успеем дождаться, пока мир споткнётся сам. — Мьялл встал. — Значит, я его заставлю споткнуться.

* * *

Зачистка пришла не стеной и не огнём. Зачистка пришла воздухом.

Сначала стало правильнее дышать. Пыль исчезла — не сдулась, не улеглась, а именно исчезла, слой за слоем, от стены к стене, как исчезает со стола крошка, если провести по нему ладонью. Потом пропал рыжий цвет на хроме: ржавое пятно побледнело, сжалось и стало серым, будто его выключили. Потом из воздуха ушёл мускус — весь сразу, до последней нотки, и стало так чисто, как в стакане.

И в этой чистоте осталось только то, что не было нарушением.

Кот не был нарушением. Кот был «ошибка доступа», а ошибка доступа — это не нарушение. Мьялл это почувствовал сразу: воздух прошёл сквозь него, как сквозь тёплое место на стекле. Не тронул. Не взял.

А тень взял.

Тень Блаша шевельнулась — сама, без него, — и метнулась к стене, потому что зачистка шла по полу и первым делом искала то, чего в этом мире не полагалось.

— Блашъ!

Блашъ уже лежал.

Он лёг так, как ложатся коты, когда хотят стать плоскими: подобрал лапы, вжал голову, вытянул хвост вдоль стены. Тень под ним задрожала, сузилась, прилипла к полу — и всё равно была. Она была везде, где он был, потому что он и был ею; спрятать её было некуда, как некуда спрятать собственный бок.

Воздух остановился над ним.

Мьялл не думал.

Он подошёл и лёг на тень брата.

Просто лёг. Всем телом, поперёк, так, как ложатся на солнечное пятно, — брюхом на пол, лапы в стороны, хвост поверх. Под ним тень исчезла: пол был белый, чистый, и на нём лежал кот. Один кот, тёплый, живой, весом в четыре с половиной килограмма, а под котом — ничего, что можно было бы зафиксировать.

Зачистка постояла.

Мьялл лежал и чувствовал, как под ним, вплотную, дышит Блашъ — часто, мелко, не по-своему.

— Не шевелись, — сказал Мьялл в пол.

— Я и не шевелюсь.

— Ты дышишь.

— Я стараюсь.

— Старайся тише. — Мьялл прикрыл глаза. — Я тебя накрыл. У меня шерсть, у меня запах, у меня всё как надо. Я тут законный. Пока я тут законный, ты подо мной — часть меня.

— Это унизительно, — сказал Блашъ из-под него.

— Это гостеприимно, — сказал Мьялл.

Зачистка прошла дальше.

Она пошла вдоль ряда ячеек, выискивая мелкое: отпечатки лап, шерстинки, тонкий слой того, что в коридоре назвали пылью. Всё это гасло, не долетев до пола. Белый полимер белел так, что на него было больно смотреть.

Мьялл полежал ещё немного, потом скатился набок.

Блашъ встал. Тень встала вместе с ним, и на этот раз она не отставала: зачистка забрала у неё эту привычку — отставать.

— Спасибо, — сказал Блашъ.

— Не за что, — сказал Мьялл. — Ты подо мной был как подушка. Мягкий.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Мьялл. — Ты был как доска. Но я тебя всё равно люблю.

Он сел и посмотрел на зал.

Девять минут уже не было. Было меньше. Трещина в прозрачной стенке затянулась наполовину, и белая полоска в ней стала тонкой, как волос.

Мьялл смотрел на неё и думал.

Он думал не о двери. О двери думать было поздно: дверь открывается там, где мир споткнётся, а мир сейчас как раз занимался тем, что подметал за собой и выравнивал всё, обо что мог споткнуться.

Он думал об охоте.

Он думал так, как думает кот, у которого нет ни времени, ни лишних движений: одна мысль, тяжёлая, и всё тело вокруг неё.

В этом зале двадцать мышей. Их нельзя поймать — не потому, что они ловкие, а потому, что их держат в круге. Круг — это не мыши. Круг — это тот, кто их пустил.

Кот не берёт то, что нельзя взять. Кот берёт того, у кого есть слабое место. Волк не бросается на здорового лося: волк идёт за хромым, потому что здорового не догнать, а хромого — можно. Это не подлость. Это охота: достойная добыча — та, которую можно взять и которая от этого не перестанет быть настоящей.

Порядок в этом зале был хромой.

У него была трещина — та самая, которую Мьялл поставил случайно. У него была зачистка, которая шла по расписанию. У него был человек, который соврал. У него было двадцать мышей, которые бежали по кругу и не умели бежать иначе.

— Я её возьму, — сказал Мьялл.

Блашъ посмотрел на него.

— Кого?

— Не мышь.

— А что?

Мьялл встал, потянулся — длинно, до хруста в лопатках, так, что когти прошлись по белому полу и оставили четыре царапины, — и пошёл вдоль ряда ячеек.

— Смотри, — сказал он на ходу. — Добыча должна думать, что охота идёт за ней. Она смотрит на меня и считает мой шаг. Она готова к тому, что я приду к ней. Так?

— Так.

— А карамболь помнишь? — сказал Мьялл. — Как в том доме, где был бильярд. Шары гоняли, помнишь? Там не надо было попасть в шар. Там надо было попасть в шар так, чтобы он попал в другой.

Блашъ помолчал.

— Ты хочешь попасть в порядок, — сказал он.

— Я хочу попасть в порядок, — сказал Мьялл. — Но не лапой. Лапой я его не достану, у него нет боков. Я достану его тем, что он не умеет не замечать.

Он остановился у ячейки с трещиной.

Мышь в ячейке стояла у самой стенки и смотрела на него сквозь прозрачное. Тёплая, настоящая, с розовым хвостом.

— Отойди, — сказал Мьялл. — И не смотри. Это будет некрасиво.

Блашъ отошёл. Не далеко — на три шага, к соседнему ряду, и сел там, отвернувшись, как отворачиваются в доме, когда кто-то из своих занят делом, которое не для чужих глаз.

Мьялл подошёл к углу ячейки.

Он выбирал долго, потому что дело было не в позе, а в месте. Угол — это не просто угол: угол держит всё, что стоит на нём, и от угла идут обе стены. Полимер здесь был толще — он это видел по преломлению, — и трещина начиналась ровно в этом углу, сверху, и шла вниз, к полу, тонкой белой полоской.

Он обошёл ячейку. Принюхался. Примерился. Отодвинулся на полшага, чтобы не задеть трещину боком.

Потом поднял хвост и поставил метку.

Коротко. Точно. С полной отдачей, как ставят подпись под тем, что написано не тобой и с чем ты не согласен.

Запах ударил в зал сразу — резкий, тёплый, живой, ни на что не похожий. Он был громче всего, что тут было: громче мускуса из флакона, громче чистоты, громче ровного гула. Он был неприличен. Он был груб. Он был, если совсем честно, тем самым «онтологическим пробоем», про который в этом мире говорили так, будто это что-то далёкое и книжное.

Мьялл отошёл, сел и посмотрел на свою работу.

— Хорошо, — сказал он удовлетворённо. — Даже я доволен.

Голос в зале сбился.

— Зафиксировано, — сказал он, и в его ровном тоне появилась трещина, тонкая, как в полимере. — Зафиксирован биологический маркер. Класс: приоритетное нарушение. Приоритет: выше нормы. Приоритет: выше расписания. Требуется немедленная дезинфекция участка.

Зачистка развернулась.

Мьялл увидел, как воздух в зале пошёл обратно — весь, разом, как вода, которую потянули в другую сторону. Он шёл теперь не рядом, а прямо к ячейке, к её нижнему углу, к метке, и на пути у него были белый пол, прозрачный полимер и тонкая белая трещина.

— Братец, — сказал Мьялл. — Отойди ещё.

— Я отошёл.

— Отойди ещё.

Блашъ отошёл к самой стене и лёг.

Дезинфекция ударила в угол ячейки.

Это было некрасиво, как Мьялл и обещал. Воздух не стирал — он въедался. Он лез в полимер, в тонкие стенки, в стыки, в трещину, откуда пахло тёплым, и там, где он лез, полимер мутнел и шёл пузырями, как идёт пузырями краска, если её варить.

Трещина не затянулась.

Мьялл смотрел очень внимательно и увидел, как белая полоска в углу дёрнулась — не внутрь, как раньше, а наружу. На полмиллиметра. Потом ещё на полмиллиметра. Полимер вокруг неё почему-то не мутнел, а наоборот — натягивался, как натягивается кожа на костяшке, и в этом натяжении белая полоска становилась отчётливее, ярче, белее.

— Она открывается, — сказал Блашъ.

— Открывается, — сказал Мьялл.

— Ты знал?

— Нет. — Мьялл не отводил глаз от трещины. — Я знал, что если ударить не туда, куда целят, то попадаешь не туда, куда метят. Остальное — как получится.

В зале что-то сломалось.

Не с грохотом — этот мир не умел громко. Гул вентиляции, ровный, как метроном, вдруг отстал от себя на один такт: вдохнул — и не выдохнул вовремя, а выдохнул на полсекунды позже, и в этой полусекунде весь зал качнулся. Двадцать ячеек мигнули. Двадцать мышей в двадцати ячейках сорвались с места одновременно, и на этот раз их круги не совпали: одна побежала быстрее, другая медленнее, третья встала.

— Фазовый диссонанс, — сказал большой голос. И повторил, тише, будто сам себе не веря: — Фазовый диссонанс.

— Вот и всё, — сказал Мьялл. — Вот и всё, братец.

Трещина расходилась.

Она шла теперь от угла вверх, тонкая, белая, ровная, длиной уже в две лапы, и там, где она прошла, полимер не существовал: за ним было другое. Не темнота — темнота была бы хоть чем-то. За трещиной был воздух, который пах. Пахло оттуда пылью, железом, мокрой землёй и ещё чем-то тёплым, жилым, вроде того, как пахнет подъезд, в котором кто-то варит суп.

Мьялл сделал шаг к ней и остановился.

Он посмотрел назад — на двадцать ячеек, на двадцать мышей, которые больше не бежали по кругу, а сидели где попало и не понимали, что им теперь делать.

— Ты её взял? — спросил Блашъ.

— Взял, — сказал Мьялл.

— Не мышь.

— Не мышь.

Он обернулся в последний раз — и в проёме увидел человека.

Инспектор стоял в двух шагах от шва и смотрел на него. Полотно было у него в руке, свёрнутое, белое, аккуратное, — но он его не поднял. Рука с полотном висела вдоль тела, как висит рука у человека, которому больше нечего вытирать.

Он ничего не сказал.

Он мог позвать голос. Мог назначить зачистку, мог зафиксировать, мог сделать ещё двадцать правильных вещей, у которых есть название. Он не сделал ни одной.

Мьялл посмотрел на него и сказал — негромко, зная, что человек услышит мяу, и всё-таки сказав:

— Живи, человек. Ты сегодня уже начал.

И шагнул в трещину.

* * *

Шов закрылся за ними, и это было уже неважно.

С той стороны, где они вышли, был двор — обыкновенный, с мокрым асфальтом, с лужей, в которой небо лежало целиком, с кустами, от которых пахло землёй и кошками. Мьялл сел на асфальт и вдохнул так, как вдыхал тот человек в зале: всей грудью, до конца.

— Пахнет, — сказал он.

— Пахнет, — согласился Блашъ.

— Слышишь? Сыро, тепло, кто-то жарил лук, и вон там, у баков, — мышь. Настоящая. Живая. Ходила час назад, а может, и сейчас сидит.

— Сидит, — сказал Блашъ. — Я её чую.

— Пойдём возьмём?

— Пойдём.

Они пошли через двор, и на асфальте за ними тянулись две тени. Одна чёрная, аккуратная, приклеенная к лапам. Вторая — тоже.

Мьялл остановился.

— Братец.

— Вижу.

— У тебя тень.

— Вижу.

— Настоящая?

Блашъ посмотрел вниз, повёл плечом, и тень повела плечом вместе с ним — ровно, без отставания, без дрожи, без того стыдного полушага, которым она виновато догоняла его в коридоре.

— Не знаю, — сказал он. — Но она моя.

— Как это — твоя?

— Она меня слушается, — сказал Блашъ. — Значит, моя.

Мьялл подумал и согласился: с тенями иначе нельзя. Тень, которая слушается, — это тень. Тень, которая командует, — это уже не тень, а хозяин.

Они сели на тёплый камень у стены и просидели так довольно долго, ничего не делая. У котов это называется «сидеть». У котов это очень важное занятие: если кот долго не сидел, он потом делает всё быстрее и хуже.

— Ну что, — сказал наконец Мьялл. — Охота была?

— Была.

— Три удара, — сказал Блашъ. — Первый — в ячейку, вместо мыши. Второй — в человека, вместо отказа. Третий — в расписание, вместо уборки.

— И только третий попал, — сказал Мьялл.

— Последний всегда и есть карамболь.

— Добыча?

— Порядок.

— Съедобный?

— Нет, — сказал Блашъ.

— Не съедобный, — согласился Мьялл. — Но довёл. По-нашему — взял.

— Взял, — сказал Блашъ.

Мьялл вытянул переднюю лапу и посмотрел на когти. Коготь на правой был чуть затёрт — там, где чиркнул по прозрачному. Мелочь. Такие затиры остаются от всего, что стоит того, чтобы оставить затир.

— А тот человек, — сказал он. — Он ведь теперь без места.

— Без места, — сказал Блашъ.

— Его разберут?

— Может, разберут. Может, нет.

— Почему «может, нет»?

— Потому что он уже назвал вещь простым словом, — сказал Блашъ. — А это не отменяется. Это как след: его можно затереть, но пока не затерли, по нему ходят.

Мьялл почесал лапой за ухом и решил, что это его устраивает. Он вообще не любил, когда после дела оставалось хуже, чем было до него: тогда вся охота — впустую, и никакого удовольствия, одна работа.

— Знаешь, что мне там не понравилось? — сказал он.

— Знаю.

— Нет, ты скажи.

— Там было чисто, — сказал Блашъ.

— Вот! — Мьялл даже лапой притопнул. — Чисто, братец. Ни пылинки. Ни пятнышка. Мыши бегают, пахнут, всё как у людей. А жить нельзя.

— Почему?

— Потому что там всё было на месте, — сказал Мьялл. — И я тоже был на месте. Понимаешь? Мне там нечего было делать. Кот, которому нечего делать, — это не кот. Это мебель, которая иногда ходит.

Он встал, потянулся, встряхнул шерсть и пошёл к бакам, и Блашъ пошёл за ним, и две тени пошли по асфальту — ровно, в такт, каждая при своём.

А в том мире, из которого они ушли, в зале с двадцатью ячейками стоял человек.

Гул вентиляции уже выровнялся: мир не умел долго сбиваться, он спешил обратно в норму, как спешит рука к больному месту. Двадцать мышей снова бежали по кругу — чуть по-другому, чуть иначе, но по кругу. Зачистка дважды прошла по сектору и дважды не нашла метку: она искала запах там, где полагалось быть запаху, а он был на углу прозрачной ячейки, в трещине, из которой тянуло мокрой землёй.

Человек подошёл к этой ячейке.

Он постоял, глядя на трещину, потом поднял руку и — не по протоколу — тронул полимер ладонью.

Полимер был тёплый.

Он не сказал «фиксирую». Он не сказал ничего длинного, многослойного, такого, где одно слово держит другое, чтобы не упасть. Он сказал одно слово, тихо, в пустой зал:

— Тепло.

И мир не ответил ему ничем. Ни голосом, ни зачисткой, ни ровным гулом. Просто в углу зала, у самого пола, на белом полимере лежало пятно — маленькое, серое, с чуть заметной охрой по краю, — и оно было единственным местом во всём этом мире, которое не имело названия.

Человек сел рядом с ним на пол. Прямо на белый, ровный, идеально чистый пол, не подстелив полотна.

И сидел так, пока в зале не погас свет.