Скелеты динозавров

Скелеты динозавров

Длинный состав со свистом замедляет ход, тормозит, шипя. Красная дверь распахивается, и я шагаю на перрон. Воздух пахнет чем-то химическим, чем-то вроде смеси дизеля и пыли. Хотя я не сильно разбираюсь в запахах.

Истрёпанные кеды не сильно выделяются на фоне растрескавшегося бетона. Когда-то кеды были ярко-красными, как надпись “РЖД” на боку серого вагона – такого же серого, как небо над головой и бетон под ногами. А сейчас цвет обуви напоминает скорее полугнилое, изжившее себя яблоко – тоже посеревшее от старости и тоски.

У меня около часа до отправления поезда.

Я бросаю короткий взгляд на часы, вмонтированные в здание железнодорожной станции. Тонкая трещина тянется по стеклу циферблата, а стрелки будто замерли на месте. Вздохнув, я поправляю лямку рюкзака и двигаюсь ко входу в город.

Тусклый город. Тусклый город с обветшалыми зданиями, поросшими жухлой травой, с безжизненным небом и завывающим ветром, с мёртвыми улочками, переплетёнными между собой.

В городе – никого. Одна я лавирую между глыбами хрущёвок и сталинок, и трава прорастает между стыками бетонных плит.

Этот город пуст и заброшен. Он точно такой же, как предыдущий – холодный, словно мёртвая туша. Он похож на кости огромного животного. Когда-то оно жило, двигало массивными конечностями, неслось за своей добычей, а теперь дождь вымывает его неподвижный, замерший скелет. Мне приходят на ум документалки про динозавров, которые я смотрела в детстве. Динозавры жили раньше, а теперь их нет – только кости за стёклами музейных витрин и под грудами земли.

У меня нет цели. Я просто иду, обхожу улицы, будто надеясь встретить здесь хоть кого-нибудь. Но город всегда пуст. Я не помню его имя. Я не помню имя ни одного города. Они все одинаковые. Я уже сбилась со счёта, забыла, когда всё началось. И начиналось ли? Просто бесконечная череда одинаковых городов и непрекращающееся желание, чтобы только не стало хуже.

Не помню, сколько я так брожу по хмурым проулкам, пока не достаю из кармана маленькие часики. Время кончается. Я ускоряю шаг, перехожу на бег. Дыхание сбивается, и сердце тяжело бьётся в глотке.

Но когда я добегаю до вокзала, вижу, что стрелки на здании станции почти не сдвинулись. Выдохнув, я утираю со лба пот и достаю из рюкзака бутылку с водой, жадно глотаю, затем оглядываюсь в поисках урны. Не находя её, засовываю пустую бутылку обратно в рюкзак.

Станция пустынна, только я и поезд стоим на ней. Я вздыхаю, провожу рукой по красной полосе, тянущейся вдоль бока вагона, дохожу до двери. Ноги отрываются от перрона, и я шагаю внутрь. Внутрь пустого вагона, в котором нет никого – одна только я.

Поезд шипит, свистя, начинает движение, а я сажусь возле окна, прислоняюсь взмокшим лбом к холодному стеклу и смыкаю веки. Воздух пахнет чем-то химическим, как будто пыль смешали с дизелем. Но я плохо разбираюсь в запахах. Я просто бесконечно еду и бесконечно надеюсь, что на следующей станции я не увижу очередной вымытый дождём и иссушённый ветром скелет динозавра.

Две медведицы

С железным звоном монетки провалились в желобок, и на маленьком экранчике колонки с водой зелёным засветились буквы, соединяющиеся в слова: «Сорок рублей». Ровно столько стоит десять литров воды. Я заученным движением поставила пятилитровку на стойку и нажала на кнопку «СТАРТ».

Журча, полилась вода, и я опёрлась плечом о колонку, накручивая на палец цепочку крестика. Краем глаза я заметила двух школьников, идущих мимо меня: мальчонка с чипсами в руках и девчонка, оба на вид лет пятнадцати, девятиклассники или, может, десятиклассники. Я плохо определяю возраст по лицу.

– Какие дебилы берут здесь воду? – услышала я девичий голос.

«Обо мне, что ли?» – тут же подумала я. Школьники встали за моей спиной, но я не повернулась, а мысль перескочила на следующую: «Или тоже за водой? Да ну нет, к чему бы тогда говорить про дебилов?»

Вода всё журчала, журчала, наполняя бутылку, а мальчонка всё хрустел чипсами.

– В «Пятёрке» вон можно купить пять литров за двадцатку, – продолжила девчонка. – Нахуя сюда таскаться?

«Обо мне», – уверилась я, и злость, словно волна прибоя, начала подниматься из глубин души, охлынью накатывая от пальцев ног – к животу, от живота – к сердцу. В какой «Пятёрке» эта девчонка видела пятилитровки за двадцать рублей? Покажите мне! Это вот здесь, прямо вот в этой колонке, пять литров стоят двадцать рублей! Вот, вот эта двадцатирублёвая вода течёт в прямо бутылку! В «Пятёрке» она стоила бы все семьдесят!

Вода тем временем брызнула через горлышко бутылки, и я со всей злостью надавила на кнопку «СТОП», закрутила крышку, грохнула полную бутылку на стол и всунула на стойку пустую. Снова вдавила кнопку, и снова вода зажурчала, стукаясь о пластиковые стенки бутылки.

– И не говори, – поддакнул девчонке мальчонка, шурша пакетом. – Вон она, «Пятёрка», а они чёт сюда таскаются, долбоёбы.

Я сжала крестик в руке. Хотелось как-нибудь ответить им по-эдаковому. В голове вдруг всплыла история из Ветхого завета: пророк Елисей, шедший по дорогам Вефиля, проклинает именем Господним детей.

– Иди, плешивый, иди, плешивый! – кричат дети.

Пророк идёт дальше, будто не замечает, будто не слышит. С одной стороны – городские стены, серый камень, а с другой – каёмка чернеющего леса. Говорили, что там водятся медведи.

– Иди, плешивый! Иди, плешивый! – не унимаются дети.

Пророк оглядывается. Дети тычут в него пальцем, смеются, хохочут: весело им. И всё им неймётся. Плешивый, плешивый! Тогда пророк отверзает уста, и голос железно звенит, как падающая монета:

– Будьте вы прокляты именем Господа Бога.

И смех детей заглушается рёвом двух медведиц. Они несутся из чернеющего леса к серым городским стенам, машут когтями, и серые стены окрашиваются алым, а рёв двух медведиц заглушается криком растерзанных детей. А пророк идёт дальше, будто не замечает, будто не слышит. Он идёт дальше, в Самарию.

Тогда и умирают дети – чуть больше, чем сорок.

Сорок. Именно столько рублей стоит вода в колонке.

– Нихуя, целых четыре рубля литр! – Я снова услышала насмешливый голос девчонки. – Реально долбоёбы.

Вода заполнила вторую бутылку до краёв, я туго закрутила крышку, подхватила бутылку. Дети смеялись, весело им, всё неймётся. Шуршал, ещё больше раздражая, пакет с чипсами.

И я оглянулась.

Красный пакет с чипсами в руках мальчонки мелькнул перед глазами, и красные лямки девчоночьего портфеля на фоне серой формы.

Я почти отверзла уста.

– Господи, хочешь, мы сейчас скажем, чтобы огонь с неба сошёл и истребил их, прямо как пророк Илия сделал?

Они вошли в Самарию, Иисус и ученики. Он – Тот, кто путешествует в Иерусалим. Оттого и не дают Ему места в Самарии. Самаряне кричат:

– Иди отсюда! Уходи! Тебе здесь не место!

И злость охлынью поднимается из глубин души учеников, накатывая от пальцев ног – к животу, от живота – к сердцу. Тогда Христос отверзает уста, и, как текучая вода, журчит Его голос:

– Не знаете, какого вы духа.

Я выдохнула. Десять литров холодной, приятной воды всего за сорок рублей. Ни в одной «Пятёрке» за столько не купишь. Но всё-таки детей чуть больше, чем сорок, а мозгов у них чуть меньше, чем один.

Поудобнее перехватив бутылки, я зашагала домой, а школьники так и остались стоять перед колонкой с водой, где десять литров можно купить всего за сорок рублей.

Семь труб

В полночь грянул взрыв. Он громовым раскатом прокатился по городу, отдаваясь дребезжанием стёкол в оконных рамах. Я распахнула глаза, вывалившись из тёплого сонного марева, вскочила на ноги и кинулась к окну.

Первая труба вострубила. Я видела, как падал огонь с неба, как лилась с облачной высоты кровь. Зажмурившись, я сползла вниз, прижалась боком к горячей батарее. Если выбьет стёкла – меня не должно задеть.

Завыла вторая труба. Грохнулась в море огромная гора, пылающая огнём, губя суда, людей и животных. Стёкла снова дрожали, и я тоже дрожала, обкусывая губы. Я стащила с постели одеяло, обмоталась им, зажимая уши. Но и это не помешало услышать мне рёв третьей трубы и тот грохот, с которым обвалилась на землю звезда, именуемая полынью. Стёкла снова задрожали, истошно звеня и норовя вот-вот лопнуть.

Вскочив с места, я подхватила фонарик и хотела кинуться в ванную, но замерла: выла четвёртая труба, пожирающая луну и звёзды. Горе, горе живущим на земле…

Когда громыхнуло в пятый раз и всё начало заволакивать густым дымом, я всё же отмерла и ринулась в ванную. Стоило бы, схватив документы, нестись в убежище, но выходить из дома я боялась. Нет-нет, я не смогу переступить порог квартиры, шагнув в пылающую ночь. Я заперлась в ванной, прижала колени ко груди и уткнулась в них лицом.

Надрывный гул шестой и седьмой труб я слушала, скребя ногтями по облупившейся кафельной плитке. Кафель отслаивался, забивался мне под ноги, и я старалась сосредоточиться на этом ощущении, вытеснив из головы все мысли. Когда страшно, нужно полностью перестать думать. Надо оставить только этот самый момент, в котором ты живёшь, вцепиться в него, как клещами, и проговаривать в голове: «Сейчас я царапаю кафель… Плитка забивается мне под ногти…»

Спустя какое-то время я заметила, что всё стихло, но долго ещё не выползала из ванной: а вдруг снова что-нибудь рванёт? Однако постепенно страх в крови рассеялся, и я высунулась в коридор. Ночная темнота обволакивала комнату, и только робкий свет уличных фонарей пронизывал её жёлтыми лучами. Тишина.

Я выдохнула, растёрла рукой переносицу, шаткой походкой доковыляла до постели и, рухнув на неё, отключилась.

А утром, разлепив опухшие глаза, я взяла телефон, проверила новостную ленту, спотыкаясь о слова: «атака… ракеты… погибшие…», поставила на плиту подкопчённый с боков чайник, заварила чёрный чай и, прикончив его и натянув на себя куртку и берцы, вынырнула в уличную серость, пахнущую растаявшим льдом и сырым асфальтом, зашагала вперёд.

Начинался новый день.

Нервный тик

Глаз дёргается уже месяц. Причин я не знаю, а потому курсор мыши нервно скользит по строчкам, выплюнутым поисковиком. Стресс и усталость, недостаток магния, сухость глаз, кофеин, алкоголь…

Интервалы тиков разнятся. Сначала они повторялись каждые полтора часа. Я жмурилась, тёрла глаз – и они пропадали. А потом снова возвращались через какое-то время.

Сейчас верхнее веко дёргается каждые пять минут.

Когда оно начинает шевелиться, мне кажется, будто под мою кожу забрались тысячи букашек. Они копошатся там, ползая по венам и жилам, тянут за тонкие ниточки нервов, и мышцы извиваются, будто эпилептик во время очередного припадка. Я близка к тому, чтобы сказать: мои мышцы одержимы дьяволом.

Глаз дёргается уже два месяца.

Во время тиков веко напоминает жирную, мохнатую гусеницу, шевелящую лапками. Оно похоже на ползающую по стене сколопендру, с этими её многочисленными ножками, изогнутыми под разными углами. Ножки дёргаются произвольно, и у этих движений всегда есть причина. У припадочных конвульсий моего глаза она тоже должна быть, не может случиться такого, что её нет.

Мне нужно найти причину.

Я не пью алкоголь и кофе, каждое утро и каждый вечер я тянусь к пузатенькой баночке с зелёной надписью «Магний В6», отсыпаю на ладонь по таблетке и проталкиваю в глотку, заливая всё водой. Недавно я восстановила режим сна, перестала по ночам вываливаться из дрёмы в тухлый мрак комнаты и начала каждый день бессмысленно курсировать по городу – так я имитирую дурацкие прогулки для дурацкого ментального здоровья.

Глаз дёргается через каждые пять минут.

Может, дело в том, что я устаю? Да нет, не может же быть такого. Уставала я и раньше, но нервных тиков никогда не было. Да и стресс был со мной всегда. Подумаешь, немного понервничала. Все так живут. Я так живу. Это не причина. Это не может быть причиной.

Глаз дёргается три месяца.

Глаз дёргается.

Глаз дёргается.