Сказки для взрослых об отношениях

Чувства и эмоции

Раньше, когда в этом мире ещё жили волшебники, жила одна старая колдунья. Почему она была старой - я не знаю, возможно, она уже родилась такой. А возможно, что состарилась, пытаясь найти в своей жизни радость и счастье. Казалось бы - помимо жизни, ума и воли, у неё было ещё и колдовское умение. А вот поди ж ты - счастья и радости в её жизни было совсем мало. Она так дорожила каждым моментом, что делала из них бусины и нанизывала их на нитку. Обычные стекляшки, размером с горошину, только не круглой формы, а словно у горного хрусталя. Такими объёмными кристаликами со множеством граней. Форма зависела от события, эмоций, чувств и ощущений. Собственно, как и цвет. Колдунья насобирала таких бусин за всю свою жизнь на небольшой браслет, который носила на руке. Она чувствовала его тепло, могла снять с руки и, сидя у огня, перебирать пальцами бусины, словно чётки. Её нос улавливал запах каждого события, которое попадало в её пальцы, и, закрыв глаза, она могла вновь испытать те чувства и эмоции.

Однажды ей стало грустно, что эмоций за её длинную жизнь накопилось так мало. Она засела за колдовские книги и после целой недели поисков, обнаружила таки заклинание, которое позволяло поселиться в теле любого человека и кристализовывать его эмоции, как свои. Она отправилась в ближайший город и попробовала своё заклинание с первым человеком, который стоял с улыбкой и смотрел в небо. Когда она снова вернулась в своё тело, то с неприязнью обнаружила в своей руке чёрную колючую кляксу, ведь улыбка человека была от того, что он украл кошелёк и мог теперь пропить и прокутить несколько дней. Колдунья растоптала каблуком эту бусину и на том месте образовалась грязная лужица, которая до сих пор не высыхает даже в самый солнечный день. Дальше колдунья стала уже тщательнее выбирать тех, в кого она подселялась. Но всё равно, её захлестнул поток хоть и не чёрных, но абсолютно безликих эмоций и чувств. Там были и абсолютно одинаковые бусины стандартных, социально-одобряемые эмоций, и эксклюзивные формы невероятных цветовых сочетаний настолько извращенных эмоций, что глазам было больно от цветовых протуберанцев. И просто серые невзрачные - даже не чувства - так, привычки,эмоции по замкнутому кругу, диалоги, где лишь слова меняются местами. Это всё было совершенно непохоже на те камни, что переливались в её браслете. Без вычурности, оригинальной, но гармоничной формы. За месяцы поисков в нём так и не прибавилось бусин. Уже практически отчаявшись найти что-то стоящее, она "постучалась" в душу человека, который не светился счастьем, но уголки губ которого были приподняты. В чьих глазах не было страсти, но горел тёплый огонь. И колдунью захлестнул поток эмоций, которые становились лучшими бусинами в её коллекции. Там были и сладкий трепет ожидания встреч, и свет объятий, и весёлый смех, и тонкая улыбка. Светлая горечь разлуки, нетерпение ожидания, тепло голоса сквозь помехи телефонной линии, тепло рук, гладящих волосы, тепло слез счастья,тепло куртки на плечах в прохладный вечер, тепло объятий до и после всепоглощающего жара страсти. Колдунья нанизывала эти бусины на длинную нитку и у неё получились бусы. Она надела их на шею и вернулась к своим обычным колдовским делам в уединении от городской суеты.

Ей было хорошо какое-то время, но вскоре она стала ощущать тяжесть. Шея болела под тяжестью этих бус. Она их снимала, перебирала камни - вдруг случайно затесалось какое-то тяжёлое чувство. Но нет. Каждое было само по себе светлым, лёгким и прекрасным. Но все вместе давили и сжигали её шею. Колдунья никак не могла понять причину тяжести и удивлялась - как же живёт с ними тот человек, ведь на вид он так хрупок. Помаявшись какое-то время, она вышла в сад и, разорвав нитку, высыпала с неё почти все бусины в землю, оставив только несколько, самых дорогих, на память. Да и то, не носила их на себе, а хранила в шкатулке на камине, где среди прочих памятных безделушек, лежало письмо со стихами. Их как-то принёс ветер вместе с оторвавшимся от связки воздушным шариком. Колдунья тогда ещё не умела превращать чужие эмоции в бусины, поэтому оставила бумажку со стихами. Хоть и неуклюже по форме, но в них были настоящие чувства. А в саду, на клумбе, куда упали бусины с нитки колдуньи, вырасли прекрасные розы. У них были небольшие, но широкие головки с нежно-розовыми и нежно-чайными цветами. Немного лохматыми, но очень естественными. Колдунья отсадила часть в горшок, который поставила себе на стол, и могла даже в дождливую и ненастную погоду любоваться ими, вспоминая всю радугу светлых эмоций, чью тяжесть она когда-то пыталась носить на шее.

Любовь и влюблённость

Как-то раз старая колдунья полетела в город, пополнить запас продуктов. И встретились на пути ей юноша с девушкой. Юноша горячился, доказывая девушке, что он её любит, а девушка лишь грустно улыбалась, объясняя пылкому кавалеру, что это всего лишь влюблённость, а никак не любовь.

- Да я же жить не могу без тебя! - кричал он. - Всё серо и уныло без тебя, так зачем же тогда жить?-

Для себя, конечно. Жизнь - она твоя, а ты её хочешь сделать зависимой от меня. Зачем? Одумайся!

- Ты - вся моя жизнь! Ведь я люблю тебя!

- Нет, милый, ты меня не любишь, это просто влюблённость. Она пройдёт и что останется?

- Останемся мы. Да и почему она должна проходить вдруг? Нам же так хорошо вместе!

- Потому что любовь - это труд. Ежедневный, монотонный, порой трудный и невыносимый.

- Я готов, говори, что нужно делать? Хочешь, достану луну с неба?

- Нет, этого как раз не нужно. Достаточно хотеть видеть меня каждое утро. Такой, какая я есть. А сейчас ты нос воротишь, если я не встала раньше и не привела себя в хорошее расположение духа. А ведь будут и другие жизненные ситуации. Я могу быть злой и некрасивой, могу хотеть того, чего не хочешь ты. Разве ты готов к этим проблемам? Луна с неба по сравнению с ними - детский лепет.

И колдунья задумалась - а как же отличить любовь от влюблённости? Да и в самом деле, почему они не могут существовать вместе, почему нужно обязательно выбирать? За этими размышлениями она дошла до главной площади, где обычно был рынок. Но в этот раз там стоял помост, а вокруг него собралась толпа народу. На помосте стояло кресло, в котором восседал невысокий человек с равнодушным, но очень цепким взглядом. Перед человеком стояло две женщины. Они не могли поделить ребёнка - обе утверждали, что именно она является матерью этого младенца. Тогда человек в кресле с напускным равнодушие приказал разрубить ребёнка пополам, чтобы каждой досталось поровну.

- Остановитесь, - закричала одна из женщин. - Отдайте его другой, только пусть он живёт!

И человек с кресла остановил казнь, отдав младенца женщине, которая готова была убить счастье из собственной жизни, лишь бы сохранить жизнь того, которого любила. Тогда колдунья поняла, что истиная любовь проявляется в том, готов ли ты отпустить партнёра ради его собственной жизни или нет. Влюблённость как раз помогает быть вместе каждое утро и находить решения во взаимных разногласиях. А любовь даёт силы, чтобы жить своей жизнью ради собственной жизни того, кого любишь. Не делать любимого человека заложником своих чувств.

Есть ли разница между материнской любовью и любовью между мужчиной и женщиной? Мать любит своего ребёнка безусловно, разве может быть так же между чужими до какого-то момента людьми? У колдуньи не было сомнений. У матери есть, в первую очередь, инстинкт. Инстинкт сохранения своего ребёнка, который часто принимают за любовь. Примерно так же часто, как за любовь принимают влюблённость взрослые люди. Любовь возникает тогда, когда мать делает выбор - поиграть самой с ребёнком или дать ему планшет, выйти на работу или продолжить воспитание, признавать право за ребёнком на самостоятельные поступки или всё решать за него. Так же и в любви между мужчиной и женщиной. Она возникает в процессе жизни, в процессе решения совместных проблем и выполнения совместных обязанностей. А гранью между любовью и зависимостью является то моральное принятие права на уход. Возможность отпустить любимого человека, если его чувства потухли со временем.

Вернувшись домой, колдунья повесила на свой браслет ещё одну бусинку, в которой горел огонёк истиной любви, согреавюшей даже на расстоянии.

О надёжности, гарантиях и движении

В одном сказочном лесу жила голубоглазая фиалка. Как и все её сестрицы она была прекрасна, но она была не такой, как все. Она была очень самостоятельной и очень самовлюбленной особой. В этом не было ничего плохого - всего в жизни она добилась сама и имела полное право гордиться самой собой. А что есть самовлюбленность, как не гордость, сдобренная соусом из эмоций? Фиалка вела активную жизнь, встречалась с другими фиалками, крутила романы, но они быстро ей приедались. Всё было не то. Нет, фиалка не была ветреной или поверхностной. Наоборот, она очень тонко чувствовала эмоции и всегда задавала себе вопрос - зачем мне это нужно? И шла дальше, если не находила ответа.

Однажды она забрела в ту часть леса, куда никто не ходил, потому что там жил запретный пруд. Он был не слишком большим, но тёмным и глубоким. В нём жили русалки, именно это и делало пруд персоной нон грата. Но фиалка была самостоятельной и не зависела от общественного мнения. Пруд был удивлён и обескуражен появлением у его берегов такой красивой, умной и интересной собеседницы. Они болтали дни и ночи напролёт, открывая друг в друге совершенно новые и удивительные стороны. Фиалка под тёмной толщей воды видела удивительных рыб, светлое песчаное дно и ракушки со звуками моря. А пруд был поражён многообразием образов фиалки, её многогранностью, глубиной суждений и необыкновенным сочетанием красоты, мягкости и силы воли. Их отношения омрачал только факт, что они должны были скрывать их ото всех. Пруд скрывал их встречи от русалок, а фиалка от своих друзей и сестёр, ведь пруд был запретным, а фиалка дорожила своей репутацией. Ей было хорошо с прудом, но каждый раз, возвращаясь в свою часть леса, она тщательно вытирала лепестки от брызг и капель пруда.

- Я не хочу тебя никому показывать, в тебе живут русалки. Да и разве это пара - пруд и фиалка? - говорила фиалка пруду, опустив листочки в его воду.

- Разве дело в этом? Ты будешь стесняться меня, даже если русалки поселятся отдельно. Твои друзья будут говорить тебе, что я слишком ненадёжен, что мне нельзя верить.

- А разве это не так? Раз ты можешь так поступить с русалками, значит, сможешь и со мной так обойтись.

Пруд поглаживал её листья мягким прибрежным песочком, пока думал над ответом. Потом негромко сказал:

- Конечно смогу. Но и ты так сможешь. Ведь отношения не банковская ячейка, в них не может быть страховок или гарантий. Мы живём и меняемся. Наш предыдущий опыт становится просто базой знаний ситуаций, решений и последствий этих решений. А их анализ позволяет в подобных ситуациях либо поступать так же, либо наоборот - так больше не делать и искать другие способы. Но само по себе прошлое не является ни гарантом будущего, ни начальными условиями задачки. Это в компьютерную программу можно два раза заложить одни и те же входные данные, и на выходе получить один и тот же результат. У нас так не получается. Пусть "дано" и не меняется, но меняемся мы сами. Вот ты идёшь всё время вперёд, ты разве знаешь, куда придёшь?

- Конечно знаю.

- Тогда почему ты сейчас здесь со мной? Вряд ли я когда-то существовал в твоей картине мира или в той цели, которую ты себе поставила.

Теперь уже фиалка задумалась. Она подняла свои листочки из воды, чтобы не отвлекаться от мыслей, но даже шёпот волн, даже лёгкий запах кувшинок сбивали её с мысли. Но всё-таки она решилась:

- Не знаю. Возможно, как раз потому, что тебя никогда не было в моём воображении. И мне стало интересно, как это. Я посмотрю и пойду дальше, к своей цели. Простое любопытство. Как в кино. Мы же зачем-то подглядываем за историями других людей. Мы даже можем плакать или смеяться, испытывать сочувствие или гнев. Мы можем испытывать настоящие эмоции, глядя на истории вымышленных персонажей, которых играют совершенно другие люди. Актёр не становится своим героем, зритель не превращается в понравившегося персонажа. При этом каждый может испытывать неподдельные эмоции. Но фильм кончается и каждый идёт дальше к своей цели. Актёры идут сниматься в новой киноленте, а зрители возвращаются к своей обыденной жизни.

- Раз тобой сейчас движет любопытство, разве ты можешь быть уверенной в том, что, прийдя к своей цели, ты перестанешь быть любопытной?

Она немного разозлилась:

- Ну, не обязательно смотреть все мелодрамы или боевики на свете, чтобы иметь возможность предсказать то, что будет в следующем. Всё примерно одинаково.

- А ты разве не пересматривала фильмы?

- Да, бывало такое.

- Не замечала, что в разном возрасте или с разным жизненным опытом ты видела в одних и тех же фильмах разные смыслы? То, что раньше казалось смешным, может казаться грустным. Там, где ты испытывала неприязнь к герою, можешь почувствовать сочувствие. Мы смотрим одни и те же фильмы разными глазами и одни и те же фильмы становятся разными для нас. И каждый новый фильм - пусть даже на старую тему - он всегда будет новым. И если он качественный, то в нём обязательно обнаружится что-то новое.

- Хочешь сказать, что любопытство так и будет толкать нас менять свою жизнь, чтобы всё время найти что-то новое? Я так не считаю. Я найду со своим партнёром что-то своё и мы будем жить в нём долго и счастливо.

Он улыбнулся так, как умел улыбаться только пруд - нитями водорослей на воде, рисунком водной пены на полосе прибоя.

- И станете лягушками в болоте, которым кроме комаров и поквакать друг на друга ничего больше не нужно.

Она ничего не ответила, глядя куда-то в сторону светлой полоски на небе, где медленно разгорался рассвет. Он продолжил, но уже без иронии в голосе:

- Конечно же, в твоих словах есть рациональное зерно. Со временем изменится скорость наших изменений. Нам всё меньше будет хотеться что-то менять, так как мы будем всё дольше получать удовольствие от созерцания того, что у нас будет. Рассвет прекрасен, хоть разгорается он медленно. Причём, зимой дольше, а летом быстрее. Скорость разная, но процесс не остановить.

- Значит, я права, что не хочу тебя показывать никому. И боюсь тебе верить. Ты хоть и пруд, не река, но и в тебе есть постоянное течение, ты меняешься. А я буду бояться всё время, что твоё течение подмоет мой холмик, подмоет в тайне от меня. Бояться, что я узнаю об этом только тогда, когда мои корни сгниют или я уже начну проваливаться в тёмную пучину. Тогда, когда будет поздно уже что-то менять.

С её дрожащих лепестков скатывались капельки и было непонятно, слёзы это или просто утренняя роса. Пруд дотронулся волной до её лепестка:

- В отличии от кино, мы меняемся оба. И у нас есть преимущество - мы можем хотеть. И можем общаться, чтобы поддерживать друг в друге желание наблюдать именно за изменениями друг друга. Мы сами актёры и режиссёры в своих жизнях. И мы снимаем одно и то же кино, в котором просто разные сюжетные линии. И смотрим его вместе. Обсуждаем, делимся. Ты не хочешь меня никому показывать, потому что не хочешь обсуждать наш с тобою фильм. Боишься за репутацию или боишься, что другие увидят в нашем фильме только непривлекательные стороны. Этот страх не зависит от меня. Я могу быть любым, с русалкам или без, запретным или разрешённым, глубоким или мелким - всё будет зависеть только от твоего желания обсуждать наш фильм с кем-то ещё. От твоего желания видеть и чувствовать хорошее в наших отношениях. Видеть хорошего больше, чем плохого. А это желание не зависит от социального одобрения. По крайне мере, для тебя, раз уж ты пришла ко мне, несмотря на запреты.

Фиалка не захотела продолжать этот разговор. Она была смущена и обескуражена, чувствовала раздражение и страх, но что-то цепляло её в словах пруда. Возможно то, что наше будущее не зависит от прошлого. А возможно то, что мы не можем победить любопытство, но можем научиться реализовывать его друг в друге, тем самым снять один фильм. Разноплановый, с хорошим и плохим, с ссорами и примирениями, холодом разлук и жаром новых встреч после них. Но это всё равно будет оставаться одним фильмом на двоих. И вот однажды фиалка решилась рассказать о пруде своей подруге. Сначала одной, потом другой, третьей. Да, она понимала, что сначала все будут обсуждать именно то, что пруд запретный. Но фиалка уже ответила для себя на эти вопросы, когда входила в отношения с прудом, поэтому эти обсуждения не трогали её. Зато она узнала, что кто-то завидует ей, потому что сам хочет таких эмоций, но боиться преступить запрет. Кого-то тоже не смущают запреты и они вполне счастливы в таких отношениях, так как в них есть сочетание свободы и несвободы в нужных для них пропорциях. Кого-то греет история независимости эмоциональной жизни от экономической и этих жизней у них две, и в обеих есть собственное счастье. Фиалка увидела, что жизнь многообразна и разнопланова, в ней можно всё. И её замешательство было связано только с её любимым вопросом - "зачем мне это?". Она хотела идти вслед за своими желаниями, но боялась потерять свою цель. А при движении к цели она не чувствовала такого же яркого желания по-прежнему идти к ней. Скорее, это можно было назвать инерцией. Фиалка не могла решиться на что-то, она думала и искала. Она стояла рядом с прудом, ветер раскачивал её прекрасную головку. Когда он приносил брызги пруда, ей было тепло от этих брызг, хотя она и не говорила об этом пруду. Она думала и искала, пыталась услышать свой голос. Но от одного ей было радостно - страха показать и рассказать о пруде уже не было.

Старая колдунья жила не очень близко от этого пруда. Но она старалась ходить за водой именно к нему - почему-то именно от его воды розы перед её домом цвели особенно ярко и их аромат заполнял собой её домик. Колдунья обязательно останавливалась около зелёного холмика на берегу пруда, где росла прекрасная фиалка. Она каждый раз удивлялась, откуда в такой глуши взялся такой прекрасный цветок. Ей было приятно посидеть рядом с фиалкой на берегу пруда перед обратной дорогой. На прощание она обязательно зачерпывала пригоршню воды из пруда и поливала фиалку. И тогда над ними зажигалась радуга.

Мечты и жизнь

Где-то в горах, на краю обрыва стоял дом. Крепкий такой дом, ничуть не поддаюшийся ветрам и дождям. Кто его выстроил и когда - бог его знает. Только стоял он долгие годы не теряя своей крепости, но пустой. И вот однажды в нём поселился человек. Крепкий такой человек, под стать дому. Он возделывал землю, тот скудный участок плодородной почвы, что смог отвоевать у прижимистых скал и скупых камней. Охотился, делал инструменты, следил за состоянием дома и разговаривал с эхом. Утром ли, днём, после успешной охоты или просто на закате садился человек на краю обрыва бросал камушки в пропасть и разговаривал с эхом. И оно ему отвечало. Иногда отвечало его словами, а иногда совершенно другими. И было непонятно, это просто слова человека, которые поменялись в складках горных пород, или эхо отвечает на самом деле. Сам человек верил, что эхо с ним разговаривает. Ведь человек был реален, и его слова были реальностью, и то, что отвечало эхо, человек слышал по-настоящему. И счастье, которое он испытывал от этих разговоров, было абсолютно неподдельным.

Он был счастлив настолько, что даже запускал по праздникам фейерверки на краю обрыва. И однажды, после фейерверка, случился обвал. Непонятно, было ли это связано именно с фейерверком, или обвал был сам по себе. Но только эхо перестало отвечать. Человек по-прежнему приходил к обрыву и делился своими историями. Но время шло, эхо не отвечало, истории становились всё короче, а сам человек становился всё молчаливее. Он всё чаще просто сидел на краю своего обрыва, бросая в него камушки, но эхо так ни разу и не отозвалось. И вот теперь стоит на краю обрыва дом. Крепкий дом. Рядом с ним некогда был огород и даже лопата до сих пор воткнута в землю, словно хозяин ненадолго отошёл испить воды. Вот только человека в доме больше нет.

Конечно, он не прыгал в обрыв, нет, он был слишком сильным для такого мелкого поступка. Просто в нём умерла мечта. Какая ерунда, скажете вы. Мы можем десяток раз на дню о чём-то помечтать и тут же забыть. Но для человека мечта была той реальностью, к которой ему хотелось идти. Да, он мечтал, строил в ней воздушные замки. Или нет, не замки. Строил дом и высаживал вокруг него фруктовый сад. И чем больше деталей было в его мечте, тем точнее он мог понимать - хочется ему туда прийти или нет. Он мечтал и потихоньку прокладывал к ней дорогу в той реальности, которая у него была здесь и сейчас. Он учился возделывать землю на том клочке негостеприимной каменистой почвы, которая была в той реальности, что его окружала, чтобы в будущем он смог вырастить сад. Кто-то мечтает и всю жизнь ждёт, что мечта осуществится. А он так не мог. Он должен был действовать, тогда он чувствовал жизнь. Тогда он мог наслаждаться тем, что есть сейчас и не бояться зациклиться на этом, потерять силы двигаться дальше, променять стаю журавлей в небе на выводок синиц в клетках. Но мечта умерла и идти стало некуда. Лопата стала не нужна. И человек ушёл.

Когда случился очередной обвал и эхо вновь вернулось в ущелье, человека уже не было. Поэтому эхо не могло рассказать колдунье, придумал ли этот человек другую мечту или до сих пор блуждает по свету, пытаясь вновь отыскать своё эхо.

Два разных счастья

Как хорошо дышится в домике среди неспешных лесов, игривых трав и болтливых цветов. Одна проблема - если что-то сломалось, то сложно просто пойти и купить новое. Можно, конечно, наколдовать, но старая колдунья не любила в доме вещи, которые пахли колдовством. Поэтому она заказывала деревянные предметы быта у столяра, а железные у кузнеца. Она любила бывать и там, и там - как в любом доме, где процветает труд, так и там - всегда была удивительная атмосфера творчества, созидания, труда и свершений.

Кузнец был не сказать, что очень высоким, но и не низким. Кряжист, но не бочонком, широк в плечах, с сильными руками и очень ясными серо-голубыми глазами. Совсем не старик. Тех лет, когда юношеский задор и бесшабашность ещё не исчезли, а опыт и рассудительность ещё не превратились в оковы для поступков. В детстве ему рассказали поговорку - каждый сам кузнец своего счастья, и она стала девизом на всю его жизнь.

Жил кузнец, как это и водится в любой деревне, на отшибе, за небольшим перелеском, около небольшой речушки. Возможно, потому, что грохот молота в его кузне можно было слышать день и ночь, а может, потому что обыватели побаиваются тех, кто не боится делать. Придумывать, пробовать, ошибаться, пробовать снова, даже начинать заново. Но делать и получать результат.

Кузнец редко сидел без дела. Если он не ковал кому-то поделку, то он ковал своё счастье. Брал разные виды железной руды, комбинировал разные марки, пробовал разные формы. То, что получалось, он вешал на стену. Каждый раз, когда он делал новое счастье, то испытавал потрясающее чувство. В нём была и гордость, и радость. И серьёзность момента, и улыбка от сделанной работы. И, конечно же, ощущения расслабленности и спокойствия, потому что каждый раз кузнец думал - вот оно, теперь это точно настоящее счастье. И мне хватит его до самой-самой смерти.

Но время шло. Молодые девчонки, которые нет, нет, да и забегали в дом к сильному, красивому, загадочному, но нелюдимому кузнецу, обычно, смеялись над его счастьем. Мол, что это за счастье, так, железки обычные. Вон, некоторые с кривыми боками, вмятинами, а на некоторых даже, вон, ржавь видна. Кузнец ничего не отвечал и не объяснял. Он вообще редко когда говорил, а если и говорил, то достаточно односложно. Девчонки хмыкали и теряли интерес, а кузнец осматривал критически свои счастья - и впрямь, ржавчина. Снимал со стены и отправлял их в переплавку. Тем более, что новое счастье, обычно, уже было если и не готово, то он работал над ним.

Каким образом появилась в его доме эта женщина, он так и не понял. Просто пришла. У неё не было к кузнецу никакого дела. Она попросила разрешения согреться. Посидев в тепле и немного осмотревшись, спросила :

- Какие у тебя интересные счастья. Можно я посмотрю поближе?

Кузнец был занят ковкой очередного счастья, поэтому он просто повёл широкими плечами - мол, делай, что хочешь, только смотри, чтобы тебя не пришибло ими. Они железные и тяжёлые. Женщина и в самом деле была и не фотомоделью, и не походила на деревенских крутобедрых "кровь с молоком". Она была ладной, не более. Но в ней чувствовалась какая-то внутренняя сила. Глядя на неё злые деревенские собаки переставали лаять, хотя она ничего не делала. На её губах, обычно, играла мягкая улыбка. Может быть собаки просто никогда не видели такой улыбки, поэтому и замолкали?

Женщина встала, разобрала вещи, накиданные под стеной, где висели счастья кузнеца, пододвинула тяжёлый, с кованой спинкой, стул и, взобравшись повыше, стала рассматривать.

- Какие они мягкие и тёплые. Как это тебе удаётся?

Кузнец, который до этого особо не обращал внимания на женщину, только иногда отвечая, куда положить ту или иную вещь от стены, отложил свою работу и подошёл к ней.

- Это железо. Оно твёрдое и холодное.

- Да нет же! Вот здесь, внутри. Попробуй сам.

Она безбоязненно взяла его большущую ладонь в свои маленькие ладошки и, с трудом приподняв край счастья, приложила его руку к тому, что было внутри. Кузнец молча смотрел на неё. Он-то прекрасно знал, что было внутри каждого его счастья. Женщина стояла на стуле и её карие, с такой же, как и на губах, мягкой и немного иронично улыбкой, глаза были как раз на уровне его глаз. Он всё пытался понять, как она догадалась.

- Разве ты не видишь ржавчины, мятых боков?

- Вижу. Но это лишь внешняя оболочка. То, что для тебя было смыслом счастья в момент, когда ты ковал его - внутри. Именно там частичка тебя, твоей души и твоего сердца. А они тёплые и мягкие, несмотря на мозоли на твоих руках. И на твоём сердце.

Кузнец смотрел в её глаза, его рука, спрятанная под счастьем в её руке, горела огнём. И он никак не мог понять, это тепло его собственного счастья или тепло от её руки.

- Как, как ты догадалась?

- Я почувствовала.

Он снял её со стула и отнёс на руках до кровати в горнице. И больше им не нужно было слов.

Колдунья любила болтать с этой женщиной, пока кузнец чинил то, с чем колдунья приходила к нему. Когда только они познакомились, колдунья удивлялась:

- А где же твоё счастье? На стене, по-прежнему, висят только те, что куёт кузнец. Но ты не выглядишь несчастной. Он куёт счастье за двоих?

Она рассмеялась:

- Нет, что ты. Конечно же нет. Он по-прежнему куёт своё счастье. Он меняется, меняются и счастья. Старое переплавляется, новое появляется.

- А где же тогда твоё счастье?

- Здесь.

Она развела руки, охватывая и дом с кузницей, и речушку, и деревья.

- Для меня счастье не имеет формы. Моё счастье - это процесс. Мне важно чувствовать себя нужной. Делать то, что ценится нами одинаково. Важно чувствовать человека, который рядом. Чувствовать его реакцию на меня. И мне очень нравится, когда вешая своё новое счастье на стену, он берёт меня на руки и я могу сколько угодно рассматривать то, что скрывается под защитным слоем. Вот это всё и есть счастье.

Колдунья слушала женщину и смотрела на реку. Голос женщины удивительно вплетался в журчание воды. Или наоборот. Вода вплетала свои нити в неспешную речь женщины.

- Не всегда стоит всё понимать буквально. Счастье не обязательно ковать. Его можно просто чувствовать. И это тоже работа, только душевная. Нужно всё время отвечать на вопрос - чего я хочу, а чего не хочу. И отвечать честно, иначе будет фальшивое или чужое счастье. А вопросы, которые мы себе задаём, далеко не всегда просты. Например, нравится ли мне то счастье, что выковал кузнец? Греет ли меня оно или меня греет воспоминание о тепле прошлого его счастья? Есть ещё более сложный вопрос. Нужна ли по-прежнему ему я, или остались только еда, да постель?

Колдунья перевела взгляд от реки на женщину, пытаясь буквально заглянуть в её душу:

- И как это понять? Спросить?

- У всех по-разному. Я рассказываю ему сказки. Знаешь, - она неожиданно рассмеялась - я как-то рассказала ему сказку про фиалку.

Она замолчала, её взгляд был устремлен внутрь себя, она словно вновь проживала тот момент внутри себя.

- И что он тебе сказал?

Женщина вновь с улыбкой посмотрела на колдунью:

- Он сказал: "Спасибо, интересно". И ушёл работать. Но следующее счастье, которое он сделал, пахло фиалкой. Представляешь - железяка-железякой, а пахла фиалкой! Зачем нужны слова, когда есть дела и поступки?

Кузнец вынес починенную вещь колдуньи. Она была тёплой. То ли от горнила, то ли от рук кузнеца. И сколько бы ни прошло времени, прикасаясь к вещам, сделанным кузнецом, колдунья всегда чувствовала сначала тепло, а только потом холод металла. Тепло не самого кузнеца, а тепло двух непохожих людей, у которых такие непохожие счастья, но которым настолько тепло друг с другом, что даже вещи сохраняют частичку этого тепла.

Морковный торт

- Давай начистоту?-

Давай!

- Ты расстроился не из-за того, что я тебе не писала. Ты расстроился...

- Да как же так! Конечно из-за этого! Я целый день, пока работал, ждал, что возьму вечером телефон, а там какой-нибудь приятный сюрприз от тебя...

Он нервно поправил прядь волос, упавшую на его лоб, она, улыбаясь, забралась к нему на колени и сбросила прядь обратно.

- Это манипуляциия, - проворчал он, снова убирая прядь, но за талию её обнял.

- Неприкрытая, - улыбнулась она, снова сбросила прядь и прижала палец к его было распахнувшимся губам. - Ты расстроился из-за того, что твои ожидания не совпали с реальностью. И ключевое слово здесь - твои.

- Но неужели ты весь день даже не вспоминала обо мне? И тебе не хотелось мне что-то написать?

- Конечно вспоминала и даже думала о тебе. Например, думала, чем бы тебя порадовать на ужин.

Она снова сбросила его прядь на лоб, но и он сдаваться не хотел - откинул прядь и взял её за руку:

- Так почему же ты не написала ничего?

Она попробовала сдуть его прядь, но он дёрнул головой и посмотрел ей в глаза.

- Ну, хорошо. - она вздохнула и заговорила уже более серьёзно, хотя, нет-нет, да и проскакивали в её интонациях искорки грусти. - Ты придумал себе желание и ждал, что оно сбудется. Но мне ничего не сказал про него. Я не умею читать твои мысли... Ну, почти не умею - некоторые уж больно явно у тебя проявляются - но не в этот раз. В конце концов, у меня своя работа, я тоже в неё погружена, но при этом нашла время зайти в кондитерскую и отстоять очередь за твоим любимым морковным тортом, а ты даже его не заметил. Разве плохой сюрприз получился?

Он отвёл глаза от её лица. На столе, и впрямь, стояла коробочка из их любимой кондитерской.

- Ой, спасибо большое! Но это, всё - таки, не совсем то, о чем я тебе говорю.

Её удивление было почти театральным - она прижала руки к сердцу и сделала большие круглые глаза, приоткрыв рот. Он был вынужден крепче ухватить её талию, чтобы отпрянув, она не упала с его колен. Но, вспомнив, что у них "серьёзный разговор начистоту", снова обняла его за шею, и уже спокойно спросила:

-Что же тут не того?

- Ну, начнём с того, что это физическое, а я тебе говорю про духовное...душевное...про эмоциональное, короче.

- То есть, ты не берёшь в расчёт мои эмоции, когда я думала о тебе, покупая торт?

- Беру, конечно! Хотя....хотя, получается, что нет, не беру.

- Не тушуйся, я не обижаюсь. Пока, - она лукаво улыбнулась, но тут же сделалась вновь серьёзной. - А во-вторых?

- Во-вторых я хотел сказать, что это не сюрприз. Но, получается, что таки сюрприз - ведь я же не ждал его. Хотя, правильнее будет сказать, - он в смущении провел рукой по волосам, чем она неприминула воспользоваться, скинув прядку на лоб. Он продолжал, не обратив на это внимания. - Это то, что уже много раз было. Да, я люблю его, но, видя эту коробочку, я наверняка знаю, что там лежит. Мне очень приятно, что ты его для меня купила, но я ждал чего-то неожиданного.

- И мы возвращаемся к началу нашего разговора. Ты придумал себе желание и ждал, что оно сбудется. При этом ты не замечаешь ничего другого вокруг. И твоя обида... нет, неправильное слово, расстройство, связано именно с тем, что твоё желание не сбылось в той точности, в которой ты его представил себе. И даже уже прожил - как ты берёшь телефон, как читаешь. Да, ты у меня фантазер, и мне очень приятно получать от тебя неожиданные смски посреди рабочего дня. Но я другая. Чтобы придумать что-то, мне нужно подумать, нужен настрой. В меня не встроен генератор чепухи, - она примирительно улыбнулась на его возмущённо вскинутый взгляд, - Очень-очень-очень милой. В конце концов, ты же мог мне сказать утром, что тебе очень хочется именно неожиданной смски?

- Ну, мог бы, конечно. - он словно вспомнил, что у него есть чёлка и решительно откинул её со лба. Она чуть отодвинулась и с интересом посмотрела на него, а он, словно планер, поймавший восходящий поток воздуха, воодушевленно продолжал. - Но разве можно планировать собственные сюрпризы? Какой же это тогда сюрприз? Какая-то жизнь по расписанию получается. Я должен захотеть, понять чего именно, спланировать,попросить. Да и как мне о таком просить? "Дорогая, не напишешь ли ты мне за день какой-нибудь пурги в смсках, чтобы я вечером умилялся и радовался?"

Она рассмеялась:

- С такими запросами тебе "Уральские пельмени" надо брать в подружки

- Я готов на Камеди вумен

Она пихнула его кулаком в бок и хотела было соскочить с его коленей, но он крепко держал её за талию и сам сдвинул спорную прядь на лоб. Капитуляция была благосклонно принята.

- Понимаешь, дело же не в самом сообщении, а во внимании.

- Понимаешь, дело же не в самом торте, а во внимании, - она неплохо повторила его назидательную интонацию, хотя голос, скорее, смеялся. Она таки встала с его колен и сделала пару шагов к столу с ящиком для столовых приборов. Достав нож и пару вилок, она обернулась к нему:

- А если просто не ждать? Не придумывать для себя какие-то ситуации, события, эмоции? А просто радоваться тому, что есть сейчас вокруг тебя? Тогда и мой сюрприз ты бы смог заметить и оценить. Я другая, но мне тоже хочется радовать тебя. И я делаю это так, как умею. И тогда, когда мне этого хочется.

Он покосился на нож в её руке:

- Да, с таким аргументом можно позволить и эгоистичные высказывания.

Она улыбнулась и села напротив него, разложив вилки и положив нож рукояткой в его строрну:

- Нет, это не эгоизм. Просто позволь мне быть самой собой. Я уже знаю, что тебе нравится, что нет, но я бы тоже хотела делать тебе приятные моменты не по расписанию, а по велению души и сердца. А если хочешь, чтобы исполнялись какие-то конкретные твои желания - просто намекни мне об этом. И я буду искать возможность их исполнить. Пока мне не надоест, - он недоуменно поднял на неё взгляд, пребывавший до этого где-то в себе. Но в её глазах плясали весёлые светлячки. - Ну, вот как тебе надоел уже морковный торт. Я, кстати, собираюсь его съесть сама, - она взяла вилку в руки, но он её опередил:

- Предлагаю наделить этот торт символом не просто примерения, а приятия друг друга, - торжественно проговорил он, снимая крышку с коробки. - Мы разделим его пополам в знак того, что будем искать радость в том, что есть у нас здесь и сейчас, а не выдумывать её себе. И не страдать, если она не сбывается! - закончив эту несколько пафосную для шестиметровой кухни речь, он уже занёс нож над куском торта.

- Интересно, - спросила она, задумчиво глядя на нож. - Если я съем целую половину, то тебе хватит сил донести меня, как тогда, на руках до кровати?

Нож дрогнул в его руке, а потом, отрезав треть куска, он пододвинул к ней оставшиеся две трети:

- Я сегодня супер сильный!

Она улыбнулась и отломила вилкой первый кусочек.

Позволить себе быть счастливым

- Хороший мой, расскажи мне сказку-

- Сказочку про козявочку или про белого бычка?

-Нет, нет, нет! Настоящую, - она ещё плотнее прижалась к нему и потерлась носом о его шею.

- Ну, хорошо, - он немного подвинул её голову с плеча на руку и лёг в пол оборота, чтобы видеть её глаза. Они поблескивали в темноте, отражая свет одинокого фонаря, покачивающегося за окном их небольшой спальни. Вернее, ветер покачивал ветви. Но складывалось ощущение, что качается именно фонарь.

- Жили-были...

- Ну, вот, почему как сказка, так сразу были. Я не хочу, чтобы были, я хочу, чтобы сейчас... ели? Как образовать от глагола "есть" нужную форму?

Они всего десять минут назад разомкнули объятия, привели себя и постель в порядок после бурной и страстной попытки заснуть, и теперь им обоим хотелось продлить это чувство умиротворенного единения друг с другом.

Он усмехнулся:

- О, давай не будем о еде, а то мы сейчас, как и в прошлый раз, не вытерпим и съедим все печенья в доме. Давай уж лучше будет живёт и.. и бувёт, получается

Её улыбка блеснула в свете фар припозднившейся или наоборот - нетерпеливо ранней - машины, проехавшей мимо окон. Она хотела сказать "сам ты бувёт", но он уже целовал её, не давая словам вырваться наружу, а она пыталась спрятать свою улыбку от его поцелуев, но лишь сильнее запутывалась в его объятиях.

- Так вот, - нацеловавшись всласть и на какое-то время обретя возможность думать о чём-то, кроме неё, он продолжал. - Есть один мотылёк. Я сначала расскажу историю о его прошлом - уж извини, без этого не понять его нынешнего, но и про настоящее этого мотылька тоже расскажу. Идёт?

Вместо ответа она провела носом по его носу и вовремя отодвинулась на безопасное для поцелуя расстояние. Он вздохнул и продолжил:

- Живёт наш мотылёк и всё у него хорошо. Живёт он себе живёт, и вдруг рядом с его гнездом...Не смейся, это серьёзная сказка!.. - Ну пусть рядом с норой - будет у нас мотыль-землерой, неважно. В общем, рядом с его домиком появляется фонарь. Обычный такой фонарь, с желтоватым светом. Вон, как за окном. Он немного гудит, потому что электрики новую лампу продали, а старую, царьгороховских времен, поставили. И мотылёк понял, что его нестерпимо тянет туда, на тот свет. Только ночь - и словно магнит включается. Туда, туда, туда - вибрирует каждая клеточка его мотылькового тела. Но мотылёк у нас образованный. Он в молодости жил в электротехническом колледже и прекрасно знает, что стоит дотронуться до этого светящегося счастья, как его тельце сгорит и жизнь прервется. Он не дурак совсем этот мотылёк. Вон, норы даже копать научился. И вот его ум говорит - зачем тебе то счастье, у тебя уже есть счастье. Ты же жил до этого и горя не знал. Но каждую ночь он выходил и смотрел, смотрел, смотрел. Его переполняло давно забытое чувство, словно из детства, когда ждёшь какой-то большой радости и нет ничего другого в этом мире, кроме неё. Но в детстве всё понятно - не хватает жизненного опыта. Но откуда это чувство возникало у мотылька тогда, когда он уже прошёл через огонь, воду и медные трубы, через электротехнический колледж и рытье собственной норы?

Она откатилась с его руки, на её губах не было улыбки. Привстав на локте, она серьёзно сказала:

- Мне кажется, я знаю, как зовут этого мотылька.

Он улыбнулся, вышло смущённо и немного виновато, но она уже вновь прижалась к его руке и тепло её глаз было таким же завораживающим, как и свет фонаря для мотылька из сказки.

- Давай уж тогда не про мотылька, а про себя.

- Хорошо. Я ждал нашей сегодняшней встречи словно тот мотылёк. Я всё не мог понять - откуда такое возбуждение и нетерпение. Я ждал, словно школьник ждёт одноклассницу. Но где я, и где тот школьник? И неожиданно очень ясно понял, что это именно мой жизненный опыт и говорит - если уж жить, то на полную катушку. Если уж эмоции, то пусть даже и через край. Мы сами придумываем себе ограничения в которые бьёмся, как бьются о стекло мотыльки, летящие на свет. Почему мы считаем, что жизнь в вечном поиске света и в вечном страхе этого света достичь - лучше, чем полный счастья миг обретения этого счастья? Этот миг краток? И пусть! Какой смысл в постоянной эйфории счастья? Ведь оно тогда просто обесценится, как обесценивается всё, что становится привычным и повседневным. Я как-то рассказывал тебе, что мне странно - на закаты и восходы можно смотреть в течение всей жизни и они не надоедают, хотя казалось бы - простое преломление света сквозь толщу атмосферы. Но, возможно, отгадка кроется именно в том, что восход и закат - это короткий миг на протяжении целого дня? Ты не живёшь на закате или в рассвете, но ты ловишь их, когда подобно бутону, они раскрываются, и подобно ему же - увядают. Вот так же и я - хочу оживать от касания твоего взгляда, расцветать от улыбки, распускаться от поцелуя. И сгорать в тебе до тла, рассыпаясь тёплым серым пеплом, когда мы прощаемся.

Она прижалась у нему так плотно, как только могла, зарылась лицом в его плечо, а он вдыхал запах её волос, в то время как его пальцы выводили узоры на её плече. И было тихо-тихо, словно мир умер и теперь ждёт, когда его воскресят вновь. Вынырнув, она сказала очень серьёзно :

- Хорошо, что мы не мотыльки и можем воскресить счастье из пепла. Но если даже счастье приедается, то почему не может надоесть процесс сгорания и воскрешения?

- А как может надоесть дышать? Или думать? Или, вот, зеваааать, например, - он так смачно это сказал, что несмотря на всю серьёзность, она не смогла сдержаться и зевнула. Засмущавшись, она пихнула его кулаком в грудь, и, улыбнувшись, вновь прижалась к нему.

- Мне кажется, если этот процесс надоест, то это значит, что надоест жить.

- Согласна.

Она хотела ещё что-то спросить, но ей стало так тепло и уютно, что сама не заметив, она погрузилась в сон. И он, немного послушав её ровное глубокое дыхание, отправился таки досыпать те три часа, что остались до его отъезда в аэропорт, на самый ранний рейс, котрые он брал вместо вечерних, чтобы успеть побыть вместе и не опоздать в офис. И он горел своим счастьем.

Ты мне ну

Вечеринка была в самом разгаре. Бывшие коллеги уже пришли в состояние лёгкой эйфории, причём, не только от встречи, но и от выпитого. Перезнакомились с нынешними сотрудниками, занимавшими их места. Разговоры вошли в ту стадию, когда общие темы уже заканчивались, а до кружков по интересам ещё не дошло. Именно в этот момент Чен с гитарой в руках проложил себе дорогу в самый центр и выключил музыку.

— Друзья, мне кажется самое время для проявления своих талантов! Наши руки не для скуки, кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает! — в ответ ему грянули радостные крики, свистки и улюлюканье людей, предвкушающих развлечение.

— Так, мы же с вами кто? Банда? А? Не слышу! — народ всячески высказывал свое согласие, стараясь перекричать друг друга.

— Раз банда, значит, нам нужен джаз— блюз— рок— баааанд! Так, есть гитара, нужны барабаны, ну— ка, тащите из коридора таз и ведро, освобождайте металлические подносы из— под пиццы, кладите их на чашки... Нет, это слишком хрупкая, лучше керамическую, потолще. Так... Чара, я помню, ты играла на ударных, иди сюда, бери вот эти ложки.

Бывшие коллеги не то, чтобы вытолкнули, но явно подпихивали Чару к импровизированной сцене. Она пыталась ещё отнекиваться, но Чен уже скрутил скотчем с десяток палочек для суши и, со словами "подними правую ногу" опустился на корточки и стал тем же скотчем приматывать охапку палочек к правой кроссовке девушки. Ей пришлось схватиться за чьё— то плечо, чтобы не упасть. Зал подбадривающе гудел.

— Итак, таз — это твоя бочка, палочки на ноге заменяют кардан, так что просто пинай его изо всех сил, ведро — это будет ритм, если стучать ложкой по краю, звук будет как раз, как у закрытых тарелочек. Подносы — большие тарелки, а вместо рабочего барабана используй сам стол. Ложки удержишь сама или лучше тоже примотать к рукам? — в его голосе сквозила неподдельная забота, но в глазах играли лукавые чертики. Чара, гордо задрав подбородок, взяла ложки. Её злость превращалась в азарт, видимо, чертики в глазах Чена по— прежнему её околдовывали. Она села за стол, прошла импровизированными палочками по импровизированным барабанам — тело откликнулись легко, словно не было перерыва в десяток лет. Попросила какого— то парня из новеньких упереться ногой в таз, чтобы тот не уезжал, когда в него прилетал удар ногой, попробовала изобразить обычный "квадрат" — "бочка" в сильную, "рабочий" на третий такт. Чен в это время организовывал "бас— гитару" — вытащив из компании тестировщиков здорового парня с низким голосом:

— Твоя задача делать "пум", когда барабан играет сильную долю, — он дождался, когда зазвучит таз— бочка и сделал "Пум", — а когда слышишь третью долю — удар по столу, — то говоришь: "Пу— бум". Давай вместе.

Они с парнем сделали несколько "Пум— Пу— бум" под ритм явно вошедшей в удовольствие Чары, и Чен заиграл на гитаре аккомпанемент всем известной песни. Десяток голосов подхватили первый куплет, тестировщик вовсю Пу— пумкал, подносы гремели, таз грохотал — было почти как в настоящем рок— клубе. Перед последним куплетом Чен крикнул:

— Вано, тут соляк нужен, без тебя никак, появись, о, гроза женских сердец и кумир подворотен!

На импровизированную сцену буквально выпрыгнул худосочный долговязый парень, в очках и гордо поднятым подбородком. Приняв позу заправского рок— гитариста, он начал довольно визгливо, но вполне мелодично и чисто изображать соло на рок— гитаре. Женская половина коллектива визгами восторга явно воодушевляла его на новые рулады. Чен допел песню под умопомрачительное соло, передал гитару Вано, тут же послышались заказы, и новая композиция не заставила себя ждать. Чен спел её вместе со всеми, стоя в первом ряду, а потом как— то незаметно просочился всем за спину. Чара, вовсю отыгрывая уже третью песню — Вано явно был местным кумиром и останавливаться не собирался, — с удивлением заметила, как Чен вошёл в комнату тестировщиков и закрыл за собой дверь.

Он сидел в правом, самом дальнем от двери углу, и смотрел в окно. Комната была полуподвальной, поэтому окно нависало над ним пастью крупного зверя, а он напоминал — нет, не дрессировщика, смело кладущего в пасть голову, а, скорее, дантиста, разглядывающего сложный случай. У тестировщиков столы стояли в три ряда, почти как в школе, с одним только отличием — проход был всего один — прямо от двери, вдоль левой стены. Видимо, тестировщики менее непоседливы, чем школьники, поэтому не часто беспокоят коллег проходами за их спинами. Чара не сразу заметила его, ей пришлось дойти почти до третьего ряда, пока её взгляд не наткнулся на фигуру в углу.

— Надеюсь, ты не сердишься — его руки были подняты в извиняющемся жесте — за мой фортель с барабанами?

— О, нет — румянец на её раскрасневшихся явно от удовольствия, а не только от физической нагрузки щеках, был очень ей к лицу, а от улыбки появились очаровательные ямочки — нет, нет, нет! Это было чудесно. Я, оказывается, очень соскучилась по барабанам, хотя музыку по— прежнему не очень люблю и не особо— то понимаю.

— Понимааааю — он с важным видом протянул букву “а” — так чего же ты отдала ударную установку? Или её взяли штурмом?

— Почти. Там уже очередь стоит из последователей.

— Да, за тобой всегда выстраивался хвост из воздыхателей — стул под ним скрипнул, новая поза казалась расслабленной. — И за два года ничего не поменялось.

— А ты за два года остался таким же льстецом! — ей не очень удалось выражение наигранного пренебрежения, таки она была польщена. — Но, увы, в этот раз я проиграла. И чему! Какому— то ведру, тазику и ложкам!

— И поэтому ты ретировалась сюда с поля боя, — попав в её игривую интонацию, закончил Чен.

— Не ретировалась, а передислоцировалась, — это было произнесено хоть и с некоторой запинкой, но с несомненной гордостью. — А вот ты чего сбежал — совершенно непонятно.

— Я а разве кому-то нужен?

Чара мысленно вздрогнула. Это было сказано как— то не так. Слишком просто. Или слишком быстро. Или слишком тихо. Так, когда говорят всерьёз, о чем-то очень серьёзном. Но пока эти мысли искрились в голове, её язык продолжал в том же приторно — безликом тоне:

— Всем нужен! Ты же самый главный, тебя все любят.

Ей захотелось уменьшиться до размера молекулы под этим прямым и совершенно спокойным взглядом.

— Я им не нужен. Им нужна работа, зарплата, возможность посплетничать и выпустить пар. Они прекрасно обходятся без меня.

Словно в подтверждение его слов из соседней комнаты грянул смех под раскаты барабанов.

— Но ты всё это организовал, без тебя, — взмах головой в сторону звука, — этого бы ничего не было!

— Ну, было бы что-то другое. Или просто так напились бы. — в ровной интонации не было ни капли весёлости. От этого её мысли заискрили ещё сильнее. Выдавив из себя: — Хорошо, а своим детям тоже не нужен? — Чара обняла сама себя руками и опустила голову, чтобы не было видно дрожащих ресниц.

— Им нужны деньги, советы, реакция, похвала. Точка опоры и роста. Я для них ресурс. Бесплатный.

— Да ну, они же любят тебя!

— Они привыкли ко мне. Как мы привыкаем к руке. И считаем, что она нам нужна. Хотя нам нужна не рука. Нам нужна функция. Брать, кидать, тянуть, бить, гладить. Изобрети завтра человечество что— то более эффективное или удобное для этих функций — выкинем мы эти руки к чёртовой бабушке

Взгляд Чена по-прежнему рентгеном бил в неё. Мысли уже не просто искрились, они плавились и разлетались брызгами, которые снова плавились и снова разлетались.

— Неправда, я не выкину свои руки.

— Выкинешь. Как до этого выкинула…

Голос его оборвался и фраза осталась недосказанной. Несмотря на шум веселящейся компании, звук отодвигаемого стула показался ей выстрелом. Ресницы взлетели вверх. Чен смотрел отрешенно, совершенно непохожим, всепонимающим взглядом. Чтобы не проходить мимо Чары, стоящей в единственном проходе, он просто перепрыгнул первый ряд парт, затем второй. До двери осталось полтора шага.

— Ты нужен мне.

— Что? — движение ещё продолжалось по инерции, словно у рыбы, доплывшей до стекла аквариума. Рука уперлась в дверь, но так и не открыла её, замерев. Окаменев. И если первая фраза Чары была наполнена силой могучего древа, то вторая фраза прозвучала шёпотом листка, сорвавшегося осенью с ветки.

— Ты мне нужен.

Чен повернулся как в замедленном кино. Упёрся спиной в дверной косяк. Он опускался плавно, словно из его ног медленно выходил воздух.

— Зачем!?

Его взгляд был прикован к взгляду Чары. Пространство между ними звенело, как звенит натянутая бурей сеть. Огромная рыба-время вошла в эту сеть и застряла. Остановились все часы в мире, а они смотрели друг на друга. Чара сверху, Чен снизу. А время билось и билось между ними, и не могло вырваться из их взглядов, не могло по-прежнему плыть дальше.

Чара моргнула первой. Время мириадами блестящих секунд прыснуло из порванной сети. Дёрнула плечиком, отвела глаза:

— Я соскучилась. Ты нет?

— Нет. — его усмешка была грустной — Чтобы соскучиться надо перестать скучать. А я... я так и не перестал.

Она оперлась руками о край стола, словно силы теперь покинули её.

— Знаешь, мне за эти два года удалось достичь того состояния, когда эмоционально всё ровно. И мне в нём комфортно. В моей жизни нет бурь, никто не привязывает к ногам палочки от суши. Всё безопасно. Но я… я так устала жить в мире, — она запнулась, её немного испуганный ищущий взгляд скользнул по Чену, но слова нашлись и речь потекла. — В мире, который не имеет красок. Да, и черно— белое кино может рассмешить или показать суть вещей. Причём, показать без прикрас. Но я смотрю на нашу единственную фотографию, где мы вместе — а она цветная. И все два года такой оставалась. Ты мне нужен, чтобы мой мир стал цветным. Кстати, — она уже улыбалась, подавшись вперёд, — у меня в шкафчике остался твой любимый кофе. Ещё тот, что я из Италии привозила. Там на одну чашку примерно. Может, допьешь уже, чтобы я выбросила пакетик?

С кухни тянуло запахом яичницы с беконом. Чара нежилась в постели, вставать не хотелось. Сон смог прорваться к ним только под утро. Всю ночь, лежа обнажёнными под одним одеялом, они разговаривали. Болтали обо всём, что только приходило в голову. И нагота тел придавала даже самым простым фразам какую-то первозданную чистоту и интимность. Лишь когда сквозь щель занавески стал проникать робкий свет зарождающегося дня, они нырнули в водоворот плотской любви. Её волосы, разметавшиеся по подушкам, ещё хранили его запах, хранили обрывки фраз, искры смеха. Но запах яичницы с беконом перебивал его, что-то было неправильно.

Чен стоял у плиты в одних джинсах. Он всегда так делал раньше, когда готовил, чтобы не запачкаться, пока не появилась домашняя одежда. Где сейчас эта одежда — ему было неизвестно — накануне они были заняты процессом избавления от одежды в принципе.

— Ты похозяйничал на моей кухне, — констатация факта ровным голосом словно бы погасила улыбку Чена, повернувшегося на звук её шагов. — Так неправильно!

— Неправильно? Да, вроде, я жарю яичницу правильной стороной. Но если считаешь эту сторону неправильной — могу перевернуть на другую, мне не сложно. — попытка перевести всё в шутку не удалась.

— Неправильно то, что ты хозяйничаешь на моей кухне. Это моя сковородка, мои продукты

— Да она стояла на плите, грязная, кстати! — от волнения и непонимания Чен стал оправдываться, чего обычно не делал. — Или у тебя там был записан телефон любовника?

— Неважно, это всё не твоё дело! — от резкости её голоса все остальные звуки кухни затихли, словно испугавшись.

— Чара, что с тобой? — тихий голос укутывал теплым пледом.

Она села, поставила локти на стол и сжала виски руками. В тихом голосе не было ноток вины, но и равнодушие ушло:

— Я словно бы смотрю один и тот же фильм второй раз, Чен. И зная конец фильма, пытаюсь промотать неинтересную сцену. Я знаю, что будет дальше и чем всё опять закончится. Мне комфортно в том мире, что я себе построила.

— В черно-белом, без красок и эмоций, — Чен скрестил на груди руки, словно стал стесняться голого торса. Усмешка соскользнула с её губ:

— У серого тоже масса оттенков. Мне хватает этих эмоций. А от ярких красок начинает резать глаза.

— А моя футболка ещё осталась?

— На второй полке. И, да — она ответила, предвосхитив его вопрос — можешь её взять.

Чен вышел, секунд через 20 вернувшись в футболке, встал у окна так, чтобы видеть и улицу, и девушку, по-прежнему сидящую за столом. Какое-то время они смотрели друг в друга, но не друг на друга. В голосе Чена была грусть:

— Ты словно ребёнок, который играет в кубики. У тебя есть кубик с работой, с домом, с друзьями, сексом, развлечениями, спортом. И из всех этих вот кубиков ты пытаешься сложить слово "счастье". Ты хороший конструктор, у тебя рациональное мышление. Домик получается красивый, но непрочный. — за окном прогрохотал пустым кузовом грузовик. — Ты сидишь в нём и понимаешь, что он игрушечный. А всё потому, что счастье — это про эмоции, а не про разум. А эмоций ты боишься. Ты боишься грустить, поэтому не улыбаешься, боишься плакать, поэтому не смеёшься. Боишься разочарований, поэтому не любишь.

— Неправда, я люблю! Себя.

Наконец их взгляды встретились. Чара сидела словно ученица за партой, с прямой спиной, сложив руки перед собой. Чен покачал головой.

— Это не любовь, это расчёт. Ты знаешь, что ты не предашь себя, не осудишь, не будешь ругать, всегда поймёшь и посочувствуешь. Ты принимаешь себя какой есть, это здорово. Но это опять не про чувства.

— Да ну, кто тебе сказал, что это всё не про чувства? — она немного поморщилась. — Да и что есть чувства — так, химическая реакция нашего организма на запахи, да постоянная тяга к чему-то новому.

Модой человек улыбнулся:

— Ну, да, видимо запах из моего рта дарил тебе такое удовольствие от беседы, что ты растянула его до утра!

Чара прикрыла рот ладонью, выдохнула, потом молча вышла. Через пару-тройку секунд из ванной уже слышался шум воды и задорная музыка — привычка заряжаться утром музыкальной энергией у неё так и не исчезла.

Вернувшись в пустую кухню, она прислушалась. Дом хранил привычную тишину. Только запах яичницы по-прежнему выбивался из ежедневного антуража. Да записка на столе. Корявый почерк Чена невозможно было спутать. Сев за стол, она зачем-то провела по записке рукой, и какое-то время смотрела на буквы, которые никак не хотели складываться в слова, оставаясь пляшущими человечками. Как и автор, человечки словно бы подтрунивали над Чарой, забавлялись и веселились. Пришлось сделать усилие, чтобы сложить их в слова:

— Я ошибся, прости. Ты и в самом деле любишь. И в самом деле себя. Настолько сильно, что не готова делиться этой любовью ни с кем. Получается, мы с тобой любим одного и того же человека — тебя. А когда двое любят одного, кто-то должен проиграть. Для тебя отношения со мной — это проигрыш самой себе. А я не хочу быть вечным памятником твоего поражения. Всем сердцем желаю тебе быть счастливой. Твой Чен.

Буквы стали расплываться, словно Чара смотрела на них через стекло, подернутое слезами дождя. Но она зацепилась взглядом за последнее слово, встрепенулась, сказала себе твёрдо: "Я счастлива", подошла к плите, сняла сковородку и вытряхнула в ведро её содержимое. Яичница Чена отправилась в компанию пакетика из-под его любимого кофе и некогда домашней футболки. Девушка смотрела на неё отрешённо, словно это было во сне или вообще происходило не с ней. Сбросив оцепенение, она закрыла дверцу мусорного шкафа, достала из холодильника яйцо, полоску бекона, зажгла под сковородкой газ. Таков был её и только её собственный выбор. Как и желание обманывать себя в том, что напряжённая шея и поднятый вверх подбородок — это горделивая посадка головы, а не попытка сдержать слезы, — тоже было её собственным.