Сказки для взрослых

Один день из жизни...

Казалось бы, ну чем вам не жизнь. Лежите себе, аккуратно свернутые, герметично упакованные в шкафу среди ароматного белья, созерцайте окружающий вас мир и философствуйте в свое удовольствие. Чем дольше пролежите, тем дальше оттянете время, когда вас в помойном ведре проводят в последний путь.

Нет, не лежалось новым колготкам в шкафу рядом с бельем. Так хотелось им в мир, им так хотелось в свет.

Ну наконец-то! И о них вспомнили!

Господи! Какие стройные ножки! Боже ты наш, какая замечательная, округлая, аппетитная попка.

Все, молчим!

Молчим!

Молчим!

Знаем, что всему есть предел.

Но о теплоте тела и нежности кожи нельзя не упомянуть.

И что нам оставили? Всего лишь еле заметную полоску между низом брюк и верхом обуви!

"Ничего! В первый раз не в последний! Еще покажем себя миру! Еще докажем всем, что женские ножки в колготках это нечто художниками неописанное, писателями неосказанное, певцами не воспетое."

Первый вечер в свете прошел в легком замешательстве. Столько новых чувств и ощущений нахлынуло! Именно они отбросили на второй план созерцание мира и наблюдения за ним.

Пришли в себя лишь по дороге домой из гостей. Потому что все повторялось, жизнь пошла по кольцу, и можно теперь и прочувствовать окружающее. Так же он за рулем, а она, чьи ножки и еще кое-что, что они обояли, рядом с ним.

Замкнутое пространство, которое он и она называли автомобилем, заполнили легкий аромат из парфюмерии, запах пота молодых, здоровых людей, запах хорошего алкоголя и тихая, нежная музыка. Было очень уютно и томно.

— Твою же мать! — Это он.

— Что случилось? — Это она.

—Лампочка загорелась, зарядка не идет.

— Почему?

— Откуда я знаю?! Может клемма какая-нибудь соскочила. Пойду посмотрю.

Хлопнула дверь, он вышел. Минуты через три вернулся и выругался намного смачнее.

— Что случилось?

— Ремень полетел!

— Какой ремень?

— Ты же права имеешь, училась, должна знать какой ремень!

— Ремень зарядки?

— Ну да, ремень зарядки и разрядки. Неуч!

— Без него не доедем?

— На аккумуляторе доедем. Сядет — зарядим. Но движок перегреем, помпа без ремня не крутится, двигатель не охлаждается, запорем движок.

— И что теперь делать?

— На веревке если только...

— Так позвони кому-нибудь! Друзьям, знакомым. Неужели не поможет ни кто?

— Да я дома телефон свой оставил. Дай твой.

— А он сел у меня!

— Мать твою! Меньше надо было болтать с подругами или еще с кем-то. Весь вечер трещала по телефону.

— Так не я же звонила, меня звонками беспокоили!

И тишина.

Прошло несколько минут.

— Сиди не сиди, ничего не высидишь! Снимай штаны!

— Ты чего милый? Неужто прямо так и горит?

— Пока тлеет! Давай снимай! Болтай меньше.

Колготки почувствовали, как скрывающие их брюки исчезли, и они явили себя миру. Пусть пока здесь, в замкнутом пространстве, которое он и она называют автомобилем...

— Колготки снимай!

— Да не девочка, знаю!

Вот те раз. Неожиданно для колготок. А они уже в руках женщины.

— Давай их сюда! Э! Э! Ты чего это?

— Трусики снимаю.

—Погоди! Не сейчас! До дома потерпи с трусиками! Надевай штаны!

Он взял колготки, сильными руками разорвал их пополам, потом связал их низы узлом и вышел из машины, хлопнув дверью. Она осталась в машине в одних трусиках, недоумевающая, растерянная, не понимающая ничего.

А он тем временем опоясал освободившиеся от ремня шкивы колготками, связал их вторым узлом, обрезал лишние концы.

Колготкам не дано было знать, освободилась ли женщина дома от трусиков, чтобы закончить вечер на мажорной ноте. Перед тем, как уйти домой, он сорвал их со шкивов, и оглядевшись по сторонам, запустил ненужный теперь уже предмет женского туалета в ближайшие кусты. Первый выход в свет для них оказался последним!

Геракл без подвига.

Геракл бросил с пяток лопат навоза, остановился и задумался.

Лучше бы еще пару Авгиевых конюшен очистить, чем одну свою. Пока он там подвиги совершал, про собственное хозяйство позабыл, вот почти под крышу навозом заполнилась все. И здесь местная река не поможет, снесет вместе с навозом и саму конюшню, и дом Геракла.

А солнце еще высоко, надо силы свои на вечер приберечь, на закате работается лучше. Герой вышел на улицу и прилег на траву в тени оливкового дерева.

Мимо проходили две молодые женщины, мужчина поиграл мышцами, дамы кокетливо посмотрели на него, одна из них улыбнулась и подмигнула Гераклу.

— Идем с нами, герой! Нас ждут великие дела!

— Какие там великие дела, конюшню чистить надо.

— Да что ты? Гастербайтерам делать нечего, пару бутылок Метаксы да несколько драхм, и без тебя все сделают.

После замечательного времяпровождения с дамами, Геракл лежал на балконе своего дома и наблюдал, как два крепких мужичка заканчивали работу, порученную им хозяином.

— Начальник, платить будем? Все готово.

— Эй, мужики, а с лернейской гидрой справились бы?

— Гидро, гидро… А нам, начальник, по фигу что гидро, что пневмо, плати деньги, все сделаем.

"Ишь как времена-то меняются, — подумал Геракл, — раньше для того, чтобы с Гидрой счеты свести, надо было героем родиться, а сегодня гастарбайтером."

Нечистая сила

Я возвращался из гостей. Нет, не угадали. Как стекло. Пили только чай, закусывали его тортом. Зуб даю, из германской металлокерамики. Это только он в рекламах дешевый. В жизни не столь. Поэтому для меня его потеря существенная.

Иду, мерзну, погода осенняя. Одет еще по-летнему. Тороплюсь. К горячей ванне. К уютной кровати. К теплому боку. Дорога не длинна, привычна. Шагаю с привычным дискомфортом. Еще бы. Справа заброшенная стройка, слева непроглядные кусты. Поеживаюсь.

Чу!

В кустах сдержанный плач.

Что должен сделать настоящий мужик, услышав, почти ночью, плач в кустах? Правильно. Ломануться во весь дух от этого места к ближайшему освещенному участку улицы. Обернуться там, увидев, что за тобою никто не бежит, сбавить шаг, восстанавливая ритмы испуганного сердца. Вот и я занес голень повыше для быстрого резкого старта, но неожиданно для себя, спросил:

— Эй! Кто там?

Старт мой отложил ужас. Кусты зашевелились. Наружу вылезло нечто. Грязное, заросшее, лохматое существо. Без признаков рода, возраста, роста и веса. Оно зашло мне наперед, взяло меня за пуговицу костюма грязными пальцами и зарыдало. Я стоял в оцепенении, думая лишь о том, из которого уха у меня выскочит сердце, и коли чудо меня отпустит, когда буду бежать домой, на которую пятку стоит наступать осторожнее, чтобы не прибить свою многострадальную душу.

А чудо рыдало.

— Что с Вами?

Я осторожно огляделся. Никого. Значит, это я спросил.

Существо вытерло глаза кулаком, высморкалось и произнесло с надрывом:

— Что же Вы со мною сделали!?

Я поежился. Сердцебиение в голове мешало навострить память. Убей, не помню его. Что я мог ему сделать?

Существо заговорило.

Слушая его повествование, я постепенно успокаивался. Обвиняло оно в своей участи все человечество. А значит, у меня были шансы уйти отсюда без потерь для себя. Кто я во всем человечестве? И стоит ли на мне вымещать все зло за всех?

— Представляете? Батюшку сегодня обманутые пайщики на новостройку эту привели. Нечистую силу из нее выгонять. Ага! Застройщик деньги заныкал, а я виновата. Ох и силен нынешний батюшка! Ох и досталось мне сегодня!

— Так Вы Нечистая Сила?!

— Стала! Стала ею недавно! Мать Вашу с Вашей урбанизацией!

Нечистая Сила всхлипнула, продолжила.

— Жила себе, не тужила, в деревне, в своем доме. Колодец во дворе. Банька. Никто не смел сказать, что я нечистая! Только Сила! Все ко мне с уважением! Все с почтением! И я чем могла всем помогала. Как-никак я Сила, все-таки, не Мартыновы причиндалы! На тебе, дура, на городские удобства потянуло! Продала свой домишко и вложила все деньги в квартирку в этом, проклятом доме. А где квартирка? Где деньги? Мыться где мне? Ладно, летом еще в вашем вонючем пруду пополоскаться можно. А в остальное время где? Заросла грязью! Запаршивела! Какая теперь я Сила? Мать Вашу! Нечистая я Сила! Сами во всем виноваты, а все шишки мне достаются? Куда Вы меня гоните? В лес? Уйду! Без батюшки уйду! Ох и достанется же Вам всем от меня! Ох и узнаете Вы всю силу Нечистой Силы.

Существо с надрывом снова зарыдало.

Я потихоньку высвободил свою пуговицу, а так как голень была еще приподнята, наготове, старт мне удался.

Ближайший уличный фонарь мой забег не замедлил. Остановился я у дверей своего подъезда.

Наверное, Нечистая Сила все-таки умотала в лес. Утром пропал у меня зуб. Тот самый. Дорогой. Из германской металлокерамики. Что это, если не ее происки?

Деревенская история.

Где настоящая деревенская баба будет полоскать белье?

В автоматической стиральной машинке «Айдерзит»? Значит это она не деревенская.

В ванной? Значит она не настоящая.

Настоящая русская деревенская баба пойдет полоскать белье на речку, пусть она протекает даже километрах в трех от ее дома. Вот и моя знакомая, постирала, сложила белье в тазик, вышла из дому, да чихнула. С большим удовольствием, крепко, громко, аж куры в сторону шарахнулись. Да беда приключилась. Трусики от удовольствия намокли. Благо платье длинное, подол ниже колен, скинула баба трусики, только утром надеванные, чистые, прополоскать с остальным бельем, да на веревку. За другими не пошла, примета дурная возвращаться. Не на бал, на речку. Сынишка по двору бегал, воробьев гонял. — Ма, ты куда? — Да на речку, белье полоскать. — Я с тобой! — Да пойдем.

Пришли на речку. Где спуск пологий речка у берега мелковата. Вода речная мягкая, полощется легко, ею и длинные волосы хорошо мыть, поэтому, чтобы проще до воды с бельем и ведром добраться можно было, строили у берега деревянные мостки. Ступил на доски с берега, чуть прошел по ним, и под досками уже глубоко. Ведром зачерпывай и полощи – муть не поднимешь.

Баба с бельем на мостки, сынишка по берегу голыши по воде пускать. Есть игра такая. Найдешь плоский гладкий камешек, удачно по гляди воды запустишь, камешек, словно мячик по дороге, по воде запрыгает. Бегал по берегу, бегал, к мосткам подбежал, баба с бельем неудачно нагнулась, сынишка не туда глазами стрельнул. Мал еще, неразумен. — Ма, а что это у тебя там? Мать оглянулась, смутилась. Что ответить? — Да что бог послал, то и ношу. Мать подол подоткнула, своим занялась, сын дальше по берегу запрыгал.

Белье прополощено, возвратились домой. Мать в дом, сын в сад. Прошло с полчаса. Мать выходит из дома, сынишки поблизости не видно.

Любят в деревнях пошуметь. Жена в доме, муж на другом конце деревне. — Ванька! Ванька! Ты опять, черт чудной, с этим старым кукуем самогон хлещешь. Скотина не убрана! Марш домой. Муж с другого конца деревни: — Манька, пошла в борозду, не самогон пьем, политику обсуждаем.

Ну, конечно, не все и не во всех деревнях матом на всю округу орут, не буду клеветать, но пошуметь любят. Вот и наша баба искать сына не пошла, а с порога кликнула: — Эй, пострел! Ты где? Иди кушать! Подогрела! Сынишка звонко из сада: — Ма, а чего кушать? — Да что бог послал! — Не, не буду! Она волосатая и страшная!

Единорог.

Чупкин встал утром с кровати в неплохом настроении. Вчера лег спать вовремя. Сон не побеспокоили даже соседи своими еженощными скандалами. Выспался всласть! Проснулся раньше звонка будильника. Есть возможность немного понежиться в теплой постели. Растянуть удовольствие, полученное от умиротворенного сна. Ага, запикал тот, кто будит по утрам. Потянуться напоследок и одной ногой в кухню — включить чайник, второй — в ванную комнату, к водным процедурам. Чупкин еще раз сладко потянулся, головой немного стукнулся о деревянную спинку кровати. — Тук!!! Странный звук. Словно дерево о дерево. Ну не до такой же степени он туп! Еще раз. Тук!!! Еще два раза. —Тук!! Тук!!! Чупкин немного отодвинулся от спинки, и рука потянулась к голове. По телу пробежала дрожь. Из-под подмышек потекло без водных процедур. В самой верхней точке Чупкиных габаритов, где-то посреди между началом лба и темечком у него за ночь выросла шишка. Она мало была похожа на просто шишку, потому что была тверда, как камень и шершава. Рог? Рог! Один рог, как у единорога.

Чупкин бросился в ванную комнату к большому зеркалу. Всего разглядеть не удалось, но оконечность ночного выползня проглядывалась. Серого, ближе к черному, цвета. Не остроконечный, плавно округлый. Новоявленный рогоносец присел на край ванны. Господи! За какие грехи? Куда сначала идти? К попу? Или к врачу? Одно ясно! На работу с таким подарком выходить нельзя. Чупкин полуумылся. Полуоделся. Вышел из дома, прикрыл макушку вязанной шапочкой. Куда идти он еще не придумал. Поэтому решил начать с магазина.

Чупкин, заливая горе, ходил в торговую точку несколько раз, три дня подряд. На четвертый вернулась из отпуска жена. Выбросила грязь и мусор из квартиры. Вытащила из кровати немытого Чупкина. Окунула его ванну, отмочила, отмыла, переодела, снова уложила в чистую постель. Заварила крепкого чая. Мозги от горячего напитка просветлялись. Начинали мыслить. «Загуляла в отпуске, сука!» — первое, что пришло ему на ум: «Убью!» Сделал еще пару глотков чая, набираясь сил перед совершением смертного греха. Мозги понемногу вылезали из паутины и кажется даже зашуршали в черепной коробке. «Почему тогда один рог?» Чупкин потащил пятерню к макушке, чтобы по обыкновению почесать ее, отгоняя посторонние мысли. И... Привычного за эти три дня рога не обнаружилось. Голова имела обычную для всех округлость, без лишних выпуклостей. «Слава богу! Не изменила! Может и намеревалась, но устояла!»

Эпическое падение

Советские времена. Небольшой заводик. Совсем крошечный. С громкой вывеской. «Судомеханический завод». Почему?! Насколько я соображал в его продукции, там делали, что-то для земснарядов. Ходили тогда по рекам такие штуковины, фарватер реки чистили. Потому как в те времена по рекам еще и пароходики плавали. Может быть считали наверху, что советской власти конца не будет, придет время и заводик дорастет до выпуска атомоходов, или хотя бы для производства запчастей к ним. Возможно. Но уже при ней завод успели реконструировать. Возвели новые цеха. Отстроили административное здание. Отгрохали газовую котельную, мощную, полгорода отопить можно. Дороги облагородили дорожными плитами. Заводик похорошел. Осовременился, Поуютнился.

Где-то, после реконструкции, что-то по недоделкам выскакивало, своя стройгруппа исправляла, завод неспешно работал, все получали зарплаты, и хорошим довеском к ней премии.

Вылезла бяка и на благоустройстве. На дороге к котельной, одна из плит подвела качеством. Арматура потеснила бетон и выбралась наружу. Почти на всю ширину плиты. Высоко не торчала, ходить не мешала, но непорядок.

Планерка. Директору доложили о браке на дороге.

Он дает распоряжение начальнику транспортного цеха.

Срезать!

Тот козыряет.

Следующий день.

Срезал?

Машины все заняты, не на чем газорезку подвести.

Начальнику котельно-сварочного цеха.

Срезать!

Будет выполнено!

Следующий день.

Срезал?

Аврал! Некому!

Начальнику механического цеха.

Срезать!

Слушаюсь!

Следующий день.

Срезал?

Кислорода нет!

Начальнику газовой котельной.

Срезать!

Уже пятница. В конце рабочей недели, директор, а весу в нем килограммов под сто пятьдесят, сам, не спеша, обходит свои владения, беседует с рабочими, своим глазом выискивает косяки.

Идет к газовой котельной. Идет по дороге. Приближается к злополучной арматуре. Сзади машина. Останавливается. Впереди директор. Он оборачивается, переходит на край дороги и делает знак машине, езжай, чего, мол, ждешь. Арматурина лежит на плите, и опасности не представляет. Пока. Пока на нее не наезжает колесо машины. Арматурина под тяжестью колеса прижимается к плите, колесо с нее съезжает, прогиба арматуре хватает, что бы спружинить, и на десяток сантиметров подскочить над плитой. Директор высоко при ходьбе ноги не поднимал. Носком ботинка цепляется за армированную катанку, летит в кювет.

Весть о падении директора облетела завод до того, пока он катился, достигая дна кювета. Забег работников всех цехов с автогенами к злополучному месту выиграл транспортный цех.

Начальники цехов в зарплату премии не ждали. Напрасно. Лишили их на пятьдесят процентов. Всех. Всех, кроме начальника транспортного цеха. Того лишили на все сто. За излишнюю ретивость. Его цех от места падения директора был самым удаленным.

Зайчик на обочине

Зайчик сидел на обочине дороги и пробовал лапкой остановить проезжавшие мимо машины. Автомобили проносились мимо. Обдавая зайчика дорожной пылью, угарным газом из выхлопных труб, а иногда еще и матом.

Водители не любят зайцев. Халявщики. Это сколько же хлопот задаром! Тормози – износ колодок и тормозных дисков. Останавливайся – теряй инерцию движения. Открывай дверь – нагрузка ненужная на замок и петли. Сажай – амортизация сидения. Разгоняйся – перерасход ГСМ. А потом все то же самое еще раз, да еще за бесплатно, за аморфное "спасибо". Которое, слетит с его губ, с губ зайчика, и стечет без следа по ушам, ушам водителя.

Зайцы живут быстро. Не длинен на земле век ушастых. Придет время, и померкнут их косые глазки. Но вот в чем заковыка. Зайцы верят в реинкарнацию, то есть в переселение душ. И умирая, зайчик будет мечтать переселиться в ежика. И тогда часто по утрам водители, запуская двигатель, будут материться по поводу спущенных по неизвестной причине колес.

Если Вы с вечера поставили машину в полном порядке, а наутро обнаружили, что есть проблемы с давлением в шинах, вспомните, не плюнули ли вы в зайчика, голосовавшего на обочине. А может и не в зайчика... Это так. Для примера. Даже если Вы никогда не водили машину.

Несун

Советское время.

Биохимзавод.

Бригада слесарей-ремонтников.

Хорошие слесари-ремонтники и наладчики, это залог бесперебойной работы оборудования. Я знавал одного руководителя предприятия, который премировал такую бригаду, если она весь месяц практически не работала. Раз не работают ремонтники, значит все в порядке. Хорошо диагностировали оборудование и не довели его до поломки.

Бригада слесарей ремонтников. В каждой бригаде обязательно есть человек на побегушках. Он мало чего умеет. Но не отказывается от любой, даже самой грязной работы. И в этой бригаде есть такой человек. Назовем его Василий, чтобы не обезличивать. Руки были у него пришиты не к тому месту, но поддержать, подать, принести, отнести он мог. Так что всех это устраивало. Одна слабость в нем была. Был прожженным несуном.

С завода тащили многие. Но обычно воровали то, что было необходимо дома. Василий же пер все подряд. Бригадир не раз ругался на него, чуть даже раз не побил, но все без толку. Что попалось ему на глаза, то в карман и домой.

Сегодня бригадир принес со склада барабан с солидолом. Не успел отойти от него, как Василий с целлофановым пакетом уже у солидола, наложил и получил по рукам. Бригадир отнял пакет и закрыл барабан в свой ящик.

В конце рабочего дня к Василию подошел один из его коллег и предложил ему сверток, завернутый в газету. — Тебе солидол нужен, на, возьми, себе наложил, но раз тебе необходимо, бери… Василий поблагодарил, спрятал в карман сверток. Вот и рабочий день окончен. Василий идет к проходной завода.

На проходной, конечно, сидели вахтеры, но они закрывали глаза на несунов. Но только не на тех, кто воровал продукцию, выпускаемую этим заводом. На счет этого были серьезные указания. Несешь ты ключ разводной стоимостью на два рубля, проходи. Несешь стирального порошка на полтинник. Стой, и в товарищеский суд. Клеймо на всю жизнь.

И вот Василий на вертушке проходной. За столом серьезный охранник. — Стоять! Что, в кармане, доставай! — Да так, ерунда! — Доставай сказано! — Да солидола домой немного взял! — Кому сказано, выкладывай! Василий в злости вынимает из кармана сверток, и со словами:" Вот пристал! Тебе что? Дерьма жалко?" — бросает с силой сверток на стол охранника. Обертка лопается, и по столу расползается действительно дерьмо.

После этого на заводе меньше всего насмешек досталось Василию. Больше всего подшучивали над незадачливым охранником и слесарем, тем, кто накладывал фекалии в пакет.

Серебряный карась

— И что ты хочешь взамен на то, чтобы отпустить меня на волю? Во блин, а я еще в сказки-чудеса не верил. Настоящая говорящая рыба! Хотя и не золотая на вид, как в сказке Александра нашего, Сергеевича, того, который Пушкин. Вроде и выпил за начало рыбалки всего немного, граммов двести пятьдесят, не больше, вроде и спать не ложился, и в сны наяву так же не верю... Что за наваждение! Уж не умом ли я тронулся? — Ну что молчишь-то? Или у тебя есть все, и ничего ты больше не хочешь? Надо чего-нибудь ответить, молчание с моей стороны затянулось. — Так ты чего, волшебная что ли? — Она самая. Хочешь вышку нефтяную, или свое ток-шоу на телевиденье. Хочешь десяток негров к тебе припишу, чтобы детективы за тебя штамповали, да рекламу во всевозможные СМИ, на те же детективы? — А денег можешь дать или депутатский мандат? —Да ты что? Я на инфляцию не работаю. А на депутатские мандаты у меня квота закончилась. — А ты чего, многих депутатами сделала? — Да ты приглядись к ним! За какие такие заслуги, они слугами народа стали? Ни ума, ни фантазии, ни этой, как ее, слово новое забыла русское. — Хоризмы? — Вот, ее самой. — Непонятно, так ты же ведь не золотая рыбка, как ты можешь быть волшебной? Ты же карась простой, что-то здесь не так, лапшу мне на уши вешаешь. —Так не простой я крась, а серебряный, а все золотые рыбки от серебряного карася пошли, это тебе на заметку. Вы, люди, от обезьян произошли, а все золотые рыбки от нас пошли. — И о чем же мне тебя попросить? Где-то в чаще лесной закуковала кукушка, на том берегу озера залаяла собака, в моем садке открывал и закрывал рот, пойманный ранее подлещик. — Во, научи меня понимать язык всех животных, рыб, птиц, насекомых. — И зачем тебе это нужно? Давай лучше свечной заводик … — Нет, как сказал, так и будет. — Ну, как знаешь. Только если надоест, произнеси вслух слово, так, надо придумать чего-нибудь необычное, чтобы нечаянно оно из тебя не вылетело. Ну хотя бы так. Произнеси вслух «Каказябра», и твой дар улетучится. — По рукам!

— Подонки, однозначно подонки, — орала на том берегу собака. — Повысить ответственность за преступления против детей, первоочередная задача парламента нашего леса, — отчитывалась перед кем-то где-то кукушка. — Ты что, в заложники взял меня? В чем выкуп за меня брать будешь? Можно пиявками, можно жуками плавунцами откупиться, – вопрошал из садка подлещик. Из кустов вышли два кота. — Пойдем, попросим рыбки у того рыбака, — сказал один из них другому. — К кому, к этому? Этот не даст. Он жмот, я их сразу на глаз определяю. Он самая настоящая каказябра! — Сам ты каказябра! — огрызнулся я. Коты мяукнули и ретировались в кусты.

Бум-бум-бум!

Бум-бум-бум!

И что это?

Что за набат?

Бесчувственное тело, напрягает позвоночник и вынимает лицо из тарелки. Дрожащей, почти бесчувственной рукой снимается капуста с физиономии и отправляется обратно в тарелку. Глаза открываются, но ничего не видят. Черепная коробка тисками сжимает распухший от переизбытка в нем жидкости мозг, оттого он безумно болит и ничего не соображает.

Немного погодя прямые линии мозга начинают потихоньку изгибаться, пробуждается еще неясная мысль, и появляется резкость в глазах. Изображение с сетчатки глаза передается еще размытое, но взгляд даже при такой резкости выхватывает на другом конце стола знакомую до боли фигуру.

Эта фигура сейчас желанней самых изящных женских фигур мира. Она к себе манит, она колдует, она забывает забыть обо всем остальном, что существует в жизни, кроме нее.

Боже ты мой! Как до нее далеко! Пять стульев вдоль стола и два поперек. Попытки подняться отправили обратно лицо в тарелку с квашеной капустой. Надо искать дугой способ передвижения до заветной цели.

Голова запрокидывается назад, правая рука ищет правый край соседнего стула справа, рывок, пятая точка приподнимается над стулом. Резкий качок вправо, руки прогибаются в локтях, но тело перемещается на соседний стул. Небольшой отдых, повторение успешного гимнастического упражнения, и еще на один стул приближение к финишной черте. И вот пять стульев пройдено, вот он, угол стола, осталось лишь два этапа.

Бум-бум!

Да какое там бум-бум?

Ку-ку!

Кукушка в часах отмерила еще одни полчаса жизни.

Следующий шаг труднее предыдущих. Здесь надо еще развернуть тело на девяносто градусов. Но и он был преодолен без больших затруднений. Эти прошедшие полчаса немного прибавили мышцам силы, а мозгу разума. Остался всего один стул, но с ним беда, он не стоит на полу, он на нем лежит. Нет, не стоит пытаться его поднять, велик риск улечься рядом с ним. Надо попробовать дотянуться отсюда. Надо попытаться лечь на столешницу и просто дотянуться, она вот, она совсем рядом, ну еще пару сантиметров.

Неожиданно из-под стола появляется чья-то рука, хватает с него бутылку, и исчезает под столом.

Не успел!!!!!!!!!!!!!!! — Оставь глоточек?! – выдавливается простатой наружу. В ответ из-под стола доносится аппетитное бульканье, потом раздается гимн удовлетворения – громкая отрыжка, и лишь потом хриплый голос: — А пошел ты! Самому мало!

Последним проблеском сознания в голове проносится отчаянная мысль: «Надо было бы ползком…»

Перепутье.

Мы долго шли с ней.

Я уже начал уставать, и сожалеть о том, что решился преодолеть этот путь.

Но вот мы остановились. Перед нами была развилка. Я посмотрел на нее.

— Что ты сморишь на меня? Ты же хотел изменить свою судьбу. Вот, пожалуйста, я предоставила тебе такую возможность.

— А куда мне идти?

— Выбирать тебе. Если пойдешь правее, попадешь в большой город. Там тебя ждет успех, богатство, удовольствия. Надо просто стремиться к цели. Но потеряешь покой, будешь искать счастье, и вряд ли останешься доволен собою. Пойдешь налево, попадешь в обитель…

— В монастырь?

— Почему же сразу в монастырь? В обитель. Там живут люди, которые довольствуются тем, что дает им сама Земля. Вряд ли пересытишь себя удовольствиями, не станешь искать успеха, а богатством будешь удовлетворяться только душевным. Но зато ты познаешь, что такое счастье, найдешь покой, и останешься доволен собою.

Я задумался.

— А что? Третьего не дано? Чтобы всего хотя бы понемногу?

— А откуда мы с тобою пришли? Это и есть нечто среднее, которое и было твоей жизнью, твоею судьбой.

— Да, но …

— Что но? Невозможно что-либо приобрести, не утратив чего бы то ни было. Это и есть земная жизнь! Это не небеса обетованные. Ну, так что? Ты выбрал свою дорогу?

— Да! – ответил я и повернул обратно.

Моя судьба лишь усмехнулась.

Пропажа.

Василий Алибабаевич потерял жену.

Вчера было все, как полагается.

Утром разбудила, накормила, на работу проводила. Вечером встретила, снова покормила, помыла в ванной, уложила спать к стенке.

Сегодня проснулся в половине девятого. Не кормленный, одетый кое-как, опоздал на работу. Весь день пошел наперекосяк.

Где?

Почему?

Куда?

Телефон ее отключен!

Пришел вечером домой. Нет ее!

В тоске, голодным, завалился на диван, задумался.

Вспомнил вчерашний день.

Боже ж мой! Вчера была годовщина их свадьбы! Она ждала цветов! А он ей...

– Зачем они! Ныне цветы такие пошли – через день вянут! Я тебе с получки духи куплю!

Хороший букет теперь почти что по цене простенького золотого колечка. Так колечко навсегда, а цветы на два дня. Раз так, то и комплименты на фиг! И признания в любви псу под хвост. Слова, они меньше цветов живут! Слетели с губ, и уже увяли! Нет их! Поколебался воздух, и нет пышной фразы, к которой готовился столько времени!

Ну не может этого быть!

Не умирают слова вместе с физическими изменениями атмосферы! Они остаются в сердце, они западают в душу! Они умрут только вместе с тем, кому они были предназначены!

Наверное, и с цветами также! Есть для них в нашем мире нечто не материальное, а духовное. И есть для них в наших сердцах, разумах, душах свое потайное местечко, где оседают они рядом с нежными фразами, и согревают нас всю нашу жизнь!

Друзья! Дарите девочкам, девушкам, женщинам цветы!

А жена к Василию Алибабаевичу вернулась. Как ему без нее. Слишком уж мало мужиков теперь осталось, кто смог бы свободно без женщины прожить. Уж слишком многое женщины водрузили в наше время на свои хрупкие плечи!

Полет бабочки в последний день лета.

- З1 августа. Ты помнишь?

- Что сегодня З1 августа? Помню. А ты знаешь, чем примечателен этот день? Кроме того, что в этот день заканчивается лето, а с ним заканчиваются школьные каникулы?

- Нет. Даже представить себе не могу.

- Да! Запоминай! 31 августа 1935 года шахтер, Алексей Стаханова установил рекорд за смену, то есть за пять часов и сорок пять минут шахтер нарубил сто две тонны угля, при этом превысил норму аж в четырнадцать раз. Но кроме еще значимых для мировой истории дат, в этот день православная церковь отмечает день святых Фрола и Лавра. Как его называют в народе, Фролов день.

- Откуда такие познания в религиозных праздниках? Ты Рождество-то не знаешь когда. И звать тебя не Фролом и не Лавром.

- Ты знаешь, что интересно, бабушкина деревня стояла в окружении нескольких деревень и сел. Так вот, во всех остальных поселениях, престольным праздником Троица была. Потому что церковь в ближайшем селе Троицкой называлась. А вот в бабушкиной деревне Престольным праздником был Фролов день. И никто не знает почему. Мы с пацанами равнодушны были к религии, поэтому отмечали в этот день прощание с летом. Вот и запомнилось.

- Спасибо, что просветил! Но сегодня это не злободневно. Ты помнишь, где нам нужно быть через два часа? Закажи пока такси, а потом я тебя на пробу принаряжу. Гляну, как, будет смотреться, или нет?

Рубашка, нормально, брюки, нормально, пиджак нормально, а это что?

- Как что, галстук!

- Да какой к чертям галстук!? Ты чего из меня ведущего модного приговора делаешь? К чертям! Давай нормальный!

Я в злости сорвал галстук–бабочку с себя, и запустил его в угол комнаты.

Жена грустно проводила галстук взглядом.

- Полет бабочки в последний день лета.

- Что?

- Полет бабочки в последний день лета. Ладно, не нравится, выбирай сам.

Бабочка! Бабочки! Когда же я в последний раз видел бабочку? В этом году точно ни разу не видел! Жуков майских видел. Мух видел. Комаров, ни дня им не покрышки, видел. Стрекоз на реке видел. А бабочку... Не помню, что видел.

Это что же такое? Подхожу к такому возрасту, когда перестаешь замечать и удивляться прекрасному! Женщин красивых обожаю, и постоянно их замечаю. Цветы люблю. И часто любуюсь ими. А бабочки, вместе с цветами, самое прекрасное, чем нас наделила природа, после женщин, конечно. Бабочка, нужна бабочка. Это сейчас на них наплюю, потом к цветам стану безразличным, а потом и женщин замечать не стану?! Бабочка нужна!

- Ты куда?

- Бабочка нужна!

- Ночная бабочка? Так рано еще, вот будем из гостей возвращаться, тогда и время их подойдет. Поищешь.

Я не ответил, не поймет, вышел из дома.

Хорошо жить в своем дому. Шаг из дома, и ты уже на лугу. Но где же эти прекрасные создания. Есть такая бабочка, павлиноглазка атлас или князь тьмы, размах ее крыльев достигает 25 сантиметров.

Вот если бы у нас такие водились, обязательно сразу заметил бы. А наши махонькие. И погода... Ветерок приличный, вряд ли эти невесомые, почти эфемерные создания смогу контролировать свой полет в такие порывы ветра. Сидят где-нибудь под листочком и усики чистят.

Слышал, что бабочек в мире более ста пятидесяти тысяч видов. Я же в здешних местах более двух видов не встречал. Не считая ночных, настоящих ночных бабочек, не... Как мы их называли, бледно-желто-зеленая капустница. И шоколадного цвета - шоколадница. Нередкий гость в наших широтах махаон, очень красивая штучка, но мне она не встречалась.

Бабочка!

Я заметил в густой, немного пожухлой для окончания лета траве знакомые, замечательной расцветки, сложенные крылышки старой знакомой. Я тихо, осторожно, приближался к ней, так хотелось подойти к ней поближе. Она словно ждала меня. Я подошел, опустился перед ней на колени, забыв о том, что мне в этих брюках еще идти в гости. Приблизил свое лицо к ней... Тихо дунул. Она взлетела, а наперерез сильному порыву ветра легко запорхала в нужную ей сторону. Я провожал взглядом ее полет.

Полет бабочки в последний день лета. Вспомнились мне эти слова. Ну да! Теперь и с очередным летом проститься можно.

Стрекоза и...

Конец лета. Последняя неделя лета. Впереди осень. И как приятно, что последние летние деньки радуют хорошей погодой.

- Говорят, что часы, проведенные в лесу, улучшают здоровье, а часы, проведенные на берегу водоема, улучшают здоровье и продлевают жизнь. Жаль время быстро летит. Вон уже и темнеть начинает. Скоро домой ... Ой, гляди, стрекоза!

Конечно, я стрекоза! Чему так удивился? Летающего крота увидел что ли? Где же мне еще жить, как не у воды?

Эх хорошо. Присесть надо, хотя бы вон на тот кустик.

- Милая моя, поздно уже! Да и прохладно! Пойдем домой!?

- Или, я тебя догоню, я полечу следом за тобой.

- Чего?

- Полечу! Я стрекоза сегодня!

- Стрекоза? А чего-нибудь благозвучнее не придумала? Бабочка, к примеру, или пчелка.

- А чем тебе стрекоза не нравится?

- Стрекоза-то неплохо. Да вот если ты стрекоза, то я, получается, стрекозел!!!

Кстати, а знаете как образовано слово стрекоза? Для расширения кругозора.

Оно образовано при помощи редкого суффикса - оз - (тоже, что и «егоза»), и от глагола стрекать «прыгать» или омонимичного ему стрекать «жалить».

Как там мы стрекозы летаем? Сначала передними крылышками взмахнем, потом задними, и так по очереди... Ну-ка!!! Стоп, стоп, стоп! Вон все из головы!!! Все забыть! Пусть мышцы память свою включают! А из головы вон все! Много будешь думать об этом летать разучишься.

Кровать.

Бежать.

Бежать, не оглядываясь.

Бежать во весь опор, во весь дух.

Бежать так, чтобы видеть впереди себя свои же мелькающие пятки.

Но вот беда, убегая, оборачиваясь назад, не замечая за собою погони, вдруг в ужасе осознаешь, что откуда мгновения назад убежал, туда же и вернулся. И если спутникам Магеллана возвращение в те же места, откуда они отбыли, принесло неимоверную радость и вечную славу. То здесь, возвращение в ту же точку, к тем же проблемам, вызывает глубочайшую печаль.

- Агабид! Агабид! Скинь шкурку зайца! Примерь на себе клыки волка! Если …

- Да пошел ты, Никанор Ерофеевич, ты знаешь, о чем я мечтаю!?

- О чем же?

- О большой, огромной кровати в темной маленькой комнате.

- Так и твое ложе чудовищных размеров. Перетащи свой аэродром из зала, в другую комнату.

- Да нет, ты не понял. В детстве, испугаешься чего-нибудь, залезешь под кровать в коммуналке, и нет страха, он где-то в ином мире, в другом измерении. Кровать, словно бункер, словно капсула неуязвимости. Оберег от физических и душевных воздействий как из вне, так и от себя.

Всепрощение.

Они встретились у дверей магазина. Хотели сделать вид, что снова не заметили друг друга, как обычно молча разойтись, но что-то их остановило, что-то их заставило шагнуть друг другу навстречу.

Один из них, чисто выбритый, одетый в неплохой, но уже отмеченный временем костюм, улыбнулся в знак приветствия.

- Коровин! Ну, здравствуй, Коровин! Сколько лет, сколько зим!

Второй, одетый попроще, да и не столь свеж лицом, в смысле, не брит, улыбнулся в ответ с кислинкой.

- Здравствуй, Петр Сергеевич, а чего так официально-то? Еще бы товарищ впереди вставил бы. Экая бы ностальгия по мозгам чмакнула.

- А мне, Николай, теперь до лампочки, как ко мне обращаются. Пусть хоть даже по детско-юношеской кличке. Не обиделся бы, по той же причине. Ностальгия. Ты помнишь, как меня в детстве кликали.

- Как не помнить, помню, однако в те времена ты спуску никому не давал тем, кто так к тебе обращался. Помню и со мною раза два махалки были. Навалял ты мне оба раза.

- Хе-хе! Эх, молодость! Как живешь-то нынче?

- А как мне жить-то? Доживаю! Как ты? Как жена?

- Эх! По разу на неделе каждого в месяц скорую помощь вызываем, и то ладно. Количество вызовов пока не увеличивается. А ты свою схоронил? Жаль Веру!

- Жаль! Так она сердце себе изорвала в клочья. Один только сын, сколько горя принес. Да и со мною, сам знаешь, не все ладно было.

- А я приходил на похороны. В сторонке постоял. Простился.

- Я видел.

- А чего не позвал?

- Думал сам подойдешь. Все как в тумане!!!

- Я и на могилку к ней заходил. Ты молодец! Все простенько, но чисто и аккуратно.

- А кому же еще этим заниматься? Сын уже лет пять не показывается.

- Ну, все равно ты молодец. Хоть и один живешь, а сохранился неплохо. Я перед тобою просто старик.

- Так в наше время каждый год за пять считать надо. Ты на полтора года старше меня, считай на семь с хвостиком. В магазин?

- Ну а куда же еще? Жена решила меня пышками побаловать. За яйцами послала.

- А я за хлебом.

- Слышь, Коль, а пойдем к нам? Жена может по рюмочке нальет, а там и чай под пышки. Пойдем!?

Второй немного помолчал, обдумывая предложение.

- Нет, Петь, не пойду. И водка, и пышки, уже не в радость. Да и беседа за столом удовольствие мне не доставит.

- Ну как знаешь!

Старики разбрелись по своим отделам в магазине. Домой шли каждый своей дорогой. А дома Николай за стаканом чая, и очередной дребеденью в виде сериала по телевизору, вспоминая о том, какой кусок из сердца его жены своей подлостью вырвал Петр, думал, может, настало время всепрощения. Может быть, прошел срок давности и такому человеческому проступку, как подлость? Жена бы одобрила их примирение.

Колонна.

В преддверии зимы.

Плетусь по тяжелой, ночной, осенней дороге, в растянутой колонне по одному.

Зачем? Куда? Почему?

В голове и ногах тяжесть. В голове от накопившихся там обид и нехороших мыслей. В ногах от прожитых лет и пройденных километров.

Шедший впереди меня осел на землю, слаб на ноги, иначе и не скажут. Не выдержал тяжести лет и трудности пути.

Шедший сзади свернул с намеченной дороги вправо, и пошел в сторону. Слаб на голову, и этот похвалы не дождется. Лишился ума, не поняв цели.

Меня тянет влево, и я стал прихрамывать на правую ногу. Ну, уж нет! Не дождутся! А чего не дождутся? Нужны ли мне их характеристики на меня?

Тот, что упал, и остался позади, отдохнув, поднялся! И вон он! Давно далеко впереди! Догнать его нет уже возможности никому. Никому, кроме того, что свернул вправо. Потому как тот маршрут, хоть был и длиннее, но легче. Да, он догоняет шедшего вперед!

А что делать мне? Должен же быть и другой путь. Можно поступить, как первый. Но редко повторение дает тот же результат. Это относится и ко второму случаю. Тяжело прийти к решению, своему решению, имея перед собою эффективные примеры. Кто их находит, тот и удостаивается почитания, уважения и славы. Тот, кто не находит иного решения, остается в общей колонне. Тот, кто не находит иного решения, и не в состоянии идти дальше со всеми, тот проигрывает в муторной тяжбе за жизнь.

Сладкий кофе.

Странно.

Кофе был сладким. Но он сам его заваривал и не сыпал в свою чашечку сахарный песок. Вообще дома сахара нет. Из сладкого всего-то пара пластинок жевательной резинки в кармане.

Но кофе был сладким.

Второй раз заваривать кофе не было времени. Он, морщась от неприятного для него вкуса почти залпом умудрился выпить достаточно горячий напиток, а выпив вдруг ощутил, что на работу ехать нет желания. Хочется выпить, но уже не кофе. Хочется прижаться к горячему женскому телу. Хочется закружить ее в танце. И кружить, кружить, кружить ее до изнеможения. А потом...

– Сынок! Ты чего? Ты же опаздываешь!

– Я уже давно опоздал, мама! Я опоздал намного жить по-настоящему, мама! Но опоздать не значит все упустить! Мне всего-то ...

...

– Доктор, что с ним?

– Да вроде нормально все! Я вот думаю, а что со мной? Кофе без сахара, работа, заботы, проблемы...

За порогом.

Ах!!! Как же она была хороша!

А глаза...

Не буду останавливаться на тонкостях ее замечательной фигуры, на прелестях черт ее лица, просто глаза..

Они зачаровывали, они завораживали. И когда она улыбалась, в них прыгали и шалили неугомонные бесенята.

Я не верил своему счастью. Всего третий день нашего знакомства, а я уже приглашен вечером на чашечку кофе к ней в гости. Этого не могло быть со мной никогда, она богиня, а я ... А я? Ну раз я ей был замечен и отмечен, значит я тоже не из общей толпы.

Она открыла дверь.

– Проходи!

Прямо за порогом меня встретил огромный черный кот, который зыркнул на меня одним зеленым глазом. Потом, как мне показалось, иронично ухмыльнулся, и растянулся прямо у моих ног. Я неуверенно перешагнул через него, снял куртку. Вешалки не было, но стоял большой шкаф, видимо плятяной, я открыл дверь шкафа. Висело что-то из одежды, но основную часть шкафа занимали веники. Самодельные веники из веток деревьев. Я глянул на нее.

- Для бани?

Она улыбнулась, бесенята в глазах ее затанцевали что-то вроде танго.

- Зачем для бани, для метлы!

Она еще шире улыбнулась. Бесенята перешли на пляс, на цыганочку.

Мне стало не по себе. Я все понял. Я глянул на входную дверь. Кот, лежащий у порога, стал настолько большим, что перешагнуть его, и выскочить в дверь, не наступив на него, у меня бы не получилось.

Я снова глянул на нее.

Как же она хороша!

А глаза...

А трусы не пьют элитный французский коньяк! Увидеть Францию, а потом хоть потоп.

Я широко улыбнулся, бросил на кота куртку, и распахнув объятия шагнул ей навстречу.

Как же она хороша!

Короткое летнее платье.

А платье было мало.

Она улыбнулась.

Ну еще бы, почти пятнадцать лет прошло, с того дня, когда она его в последний раз надевала. К сожалению, этот день, воспоминания об этом дне прогнали улыбку с ее лица. Несмотря на то, что в день их знакомства она так же была в этом же платье.

Он пришел, но был нервным, прятал глаза, сам больше молчал, а отвечая ей, редко попадал по смыслу в ее речь.

Она все поняла. Захотелось броситься ему на шею, зацеловать всего, осыпать конфетти из нежных слов. Ну что тебе еще надо?

Но она встала. Дунула на непослушную челку и с легкой вроде бы на взгляд со стороны, но такой для нее тяжелой улыбкой, спросила:

— Ты пришел проститься?

Он уткнул в землю свои глаза.

— Да. Я уезжаю. Очень надолго. Может навсегда.

— Счастливого пути!

Пятнадцать лет. Но почему до сего дня так горько?

По щеке поползла одинокая слеза.

— Мам? Ты чего?

Дочка.

— Да так, хотела молодость вспомнить, а оно мало.

— Да ну тебя! Ты вот на это все надевала? А ну-ка снимай майку и шорты! Ты у меня стройняшка! Сейчас мы с тобой… Ой, какая ты красавица!

— Ну ведь маловато же. Неудобно, не комфортно.

— Ради такого образа можно и потерпеть. А ты куда это собралась?

— Хотела просто в парк сходить, выгулять себя. Лето скоро закончится?

— Я с тобой!

— Нет уж! Дай одной порисоваться.

Погода стояла немного прохладная. Дул не очень теплый ветерок. А ей было не холодно, в этом легком, коротком, открытом платье.

Ну вон сейчас до тех лавочек, а потом обратно домой.

— Лена?

Господи! За эти пятнадцать лет его голос вообще не изменился…

— Виктор! – еле слышно произнесла она, и повернулась к окликнувшему ее.

Нет, это не Виктор. Но очень симпатичный мужчина, с приятной улыбкой на лице.

— К сожалению, я не Виктор, меня зовут Егор.

— А я не Лена, Людмила имя мое.

Они оба встретили не тех, на кого подумали, но оказались самыми нужными в это временя друг для друга.

Прошел год.

— Эй, милая, ты зачем достала это платье? Ну-ка повесь его на место! Немедленно в шкаф его!!!

— Ну, Егорушка, хочется прогулять себя, лето заканчивается…

— Ну уж нет, Люда! Зная историю этого платья, только не в нем и только со мной!!! Третьего раза, пусть кто-то очень любит троицу, я не допущу.

Наваждение.

Легонько шлепая босыми пяточками по прохладным в утро доскам пола, она добежала до окна и, откинув тяжелые шторы, распахнула его настежь. Свет восходящего солнца с аппетитом Гаргантюа скушал полумрак изо всех углов комнаты.

Нахальный шустрый лучик скользнул по лбу спящего мужчины, и цепко уцепился за его веко. Сила света всепождающе, веко подалось усилиям луча, и открылось. Но полуоткрывшийся глаз, снова быстро зажмурился, слишком ярким было Солнце после долгой ночной тьмы во сне.

— Хулиганка! — шепотом сказал он, — Ты зачем так рано меня разбудила? Утренний сон самый сладкий.

— А это не я, — засмеялась она, — это Солнышко.

— Сговорились! Ну коли разбудила, иди скорее ко мне!

— Бегу!

Она и правда побежала, и не добежал до кровати, прыгнула к нему, на лету покоряя его вожделенными, сочными, алыми губами, и ослепляя страстным блеском глаз, ярче света утреннего солнца.

Он недоуменно открыл глаза.

На груди сидел его белый кот. Это не кот, это будильник. Каждое утро, проголодавшись, просыпается его желудок, который будит не только своего хозяина, но и хозяина кота.

Он вздохнул, бросил взгляд на ее портрет.

Снова сон? Сон!

Он пришел к мудрецу, спросил его:

— Как забыть мне женщину?

Мудрец поднес ему стакан воды.

— Это вода? И все?

— Это яд! Другого способа я не знаю.

Ночное

– С нашим атаманом не приходиться тужить!

Батька Чумак отложил гармонь, тоскливым взглядом обвел хату, еще больше насупился.

Парамошка, шестерка и ординарец атамана, протянул руку к бутыли с самогоном. Но был остановлен батькой.

– Не гони кляч! А где все? Где Варька?

– Да ну ее! Погналась за краснопузым, тот в реку, и она за ним сгоряча. Накупалась. Вода холодная. Жар у нее. Прихворнула.

– Понятно. А Демка где? Где Демьян?

– Тот сдуру на берданку напоролся. Нарисовался там один пешехонец, стрельнул из берданки, зацепил Демку. Ничего, отлежится. Дробью малость покацало.

– Пешехонец? Пехотинец! Все с ним неладно! А Макар игде? Баб опять портит? Допрыгается, жеребец!

– С ним хуже! Уже!

– Че, уже?

– Допрыгался! Пощипали бабы его. Живой! Но на баб теперь долго смотреть не захочет! Хе – хе!

– Ну, хоть жив, и то ладно! А Пахом, куды запропастился?

– Ентому каюк. Мужик на вилы насадил. Хоронют седня.

– Жалко Пахома! Справный мужик был! А Сидор? С Сидором что стряслось?

– С ентим ниче! Другая беда у него! В етом хуторе брат его жил. Попал по незнанке под раздачу. Брат – святое дело! Хоронит!

– Эх! Ну, давай! Накатывай!

Парамошка разлил мутного по стаканам.

– За Пахома! Земля ему пухом! Не чокаясь!

Выпили.

Помолчали.

– Вот чего мне не понятно, Парамон, почему-то ты всегда после кровавых драк потом всегда со мною за столом, всегда целенький и здоровенький сидишь. Иль за кусты хоронишься.

– Ну, зачем же за кусты. На ентот раз я на дерево залез. Хорошая ветла на въезде в хутор. Старая, раскидистая, я на ее суках и сховался.

– Че!!!

– Че сердиться-то? Я ж не спал там, на суках-то. Винтарь поудобнее пристроил, весь хутор, как на ладошке. Варька в реку полезла, а я того, краснопузого, на мушку… Игде он? Сомов кормит! Пешехонец берданом поигрался из окошка, там, на окошке и повис. Пока я с пешехонцем занимался, за Пахомом не доглядел. А куда он с саблей на вилы? Но и его убивцу седня могилу копали. Я хорошо того в окне видел. И недалеко он от винтаря моего был. Пуля дура для дураков. А у кого голова есть на плечах, неча за штык хвататься! А вот Макару помочь не мог. Бабы того за копну сена затащили.

– Умен значит?

– А шо? Города кто берет? Солдат! Ему потом и памятник ставят. А кто в город живым с почетом въезжает? Енерал!

– Иль ты себя в генералы метишь?

– Зачем? Куда енералу без ординарца? Вот я в него и мечу! Бог с ней со славой-то! Жизнь дороже! Накатить?

– Давай!

Выпили.

Помолчали.

Атаман взялся за гармошку.

– Любо, братцы, любо! Любо, братцы жить!

Отголосили хуторянки по своим погибшим родственникам, сели в хатах поминать. Хороня Пахома, местные мужики, украдкой плюнули и в его могилу, и потом на холмик сверху.

Макар лежал на спине, пил самогон, блевал, снова пил, кряхтел, стонал, охал.

Варька наелась меда, потела под старым, пахнувшим коровьим навозом, зипуном. Демьяну к ночи полегчало, он поднялся, добрался до, хаты, расквартированной атаманом.

– А первая пуля! А первая пуля! А первая пуля ранила коня! – уже на три голоса, но не веселее, и не жизнерадостней, а наоборот тоскливее доносилось из окон той хаты.

Черная, словно сапуха, ночь, накрыла селенье.

Настроение

Бывает такое состояние души, когда чего-то хочется, но ничего не охота! То есть делать просто ничего не охота! Но чего-то не хватает.

От книг и газет рябит в глазах и смутно на душе.

Телевизор навевает скуку и раздражает.

Бока устали от диванолежания.

Жена, делать ей больше нечего, занялась стиркой. Ей не до меня.

Я встаю, подхожу к окну. За окном такая же скукотища. Солнце киснет в облаках. Контейнеры для мусора одарируют окрестности.

Салат из всего того, чего никогда не сажают, только вырубают, а оно все растет и растет, разрастается и разрастается.

Винегрет из пустых банок, бутылок, окурков и всего того, чего проще незаметно выкинуть из окна, чем донести до мусорных контейнеров.

Кот, а может быть кошка, развалилась внизу на травке. Куда-то пристально смотрит, не отрываясь. Уши насторожены, кончик хвоста нервно дергается. Хорошо быть кошкою, хорошо собакою… А вот куда он, или она смотрит.

Собака. А может быть пес, пес его знает кто. Притаился, или притаилась в траве. Одни уши торчат. Черные, как смоль, уши. Наверное или пес, или собака вся цветом черная. Не люблю, почему-то черных собак. Даже больше, чем черных котов. А кот рыжий. Я и рыжих котов не люблю.

Жена прошла на балкон с тазом белья. В стоптанных, старых тапочках. Не расчесанная. В мятом халате.

Ох, Господи!

Солнышко нехотя выползло из-за тучи. Кот смылся. Собака вылезла из травы, посмотрела по сторонам, зевнула, подошла к стволу дерева. Все понятно. Не собака. Пес. Посмотрел на меня, завилял хвостом, словно улыбнулся, приветствуя. Убежал.

Кот нарисовался откуда-то. Да, да, именно, кот. И он то же дерево пометил. Посмотрел на меня. Приветливо пожмурился. Словно здрасте, сказал. Убежал.

Бабушка с первого этажа, подошла с ведром под свой балкон. Наполнила мусором свое ведро. Посмотрела на меня. Улыбнулась. Поприветствовала. Пошла с ведром к мусорным бакам.

Сзади подошла жена. Тронула меня за плечо. Я обернулся. Она нежно улыбается. Волосы кокетливо растрепаны. Халатик, привлекательно подчеркивая, облегает. Тапочки…

А, к черту, эти тапочки!

Встреча с Ангелом.

— Здравствуйте!

Я поднял голову. Голос раздался именно сверху. На ветвях новогодней елки, рядом с ярким бумажным шаром сидел ангел. Маленький, белый, пушистый. Легонько и очень часто, словно колибри, верещал крылышками.

Господи, надо было пораньше вставать из-за новогоднего стола! Все, приехали! Белая горячка! Белочка в гости пожаловала в костюме ангелочка!

Рядом, вокруг, под елкой на площади веселились в новогоднюю ночь люди. Играла гармошка. Да, да, именно гармошка, хотя сегодня услышать на улице города легче банджо или клавесин. Но в эту ночь играла родная трехрядка. Люди праздновали, мне же стало не до веселья. Ангелочек на ветвях был так же явственен, как и все вокруг. Захотелось домой, под одеяло или даже под кровать.

— Да не беспокойтесь! Все с Вами в порядке! Когда-нибудь мы каждого из вас на Земле посещаем. Сегодня вот Ваша очередь подошла. Успокойтесь пожалуйста!

Голос ангела звучал ласково и нежно, словно первый весенний ручеек в новогоднюю ночь проснулся меж ветвей елки.

— Зачем это я вам понадобился?

Что подумают обо мне люди? Стоит дурачок пьяный под елкой, смотрит вверх и разговаривает сам с собой!

— Никто ничего сейчас не замечает. Людям не до нас. Не волнуйтесь! У меня к Вам всего лишь один вопрос. Можно?

Мысли мои читает!

— Что там за вопрос?

— Скажите, много ли у Вас врагов в жизни?

— Коли Вам мои мысли понятны, зачем спрашивать? Сами небось знаете!

— Мне хотелось, чтобы вы подумали и ответили мне сами.

Я посмотрел на свой дом. Из окошка рядом с нашими выглядывала, нет, конечно же, подглядывала соседка.

Вот она! Первый враг. Все сплетни про нашу семью от нее идут. Мусор постоянно от своей двери на лестничной клетке к нашей сметает. На прошлой неделе такой скандал среди ночи закатила, не понравилась ей музыка у нас в квартире.

А с другой стороны, какой она мне враг? Позавчера сынишка ключи потерял от квартиры. Стоял на улице перед домофоном, нас дожидался. Она его к себе привела, чаем с мороза напоила, правда все про нашу семью расспрашивала, чтобы сплетней, наверное, прибавить, а может быть чисто из женского любопытства. Да и музыка у нас горланила тогда после двенадцати ночи. Какой она враг?

Мысли полетели в голове. Вспоминались все обиды и подлости в мою сторону от окружавших. Наконец напоследок вспомнился Вовка, детсадовский переросток, отобравший у меня в детском саду мяч и толкнувший меня. Я упал тогда и разбил коленку.

Вспомнилось все, но почему-то я сам же оправдывал каждый проступок тех, кто меня обидел. И когда я оправдал Вовку, то понял, что врагов-то у меня нет. Все вокруг хорошие люди! Просто стечение внешних обстоятельств... В общем, так получилось.

Я посмотрел снова вверх. Ангелочек был на том же месте.

— Ну, что скажете?

— Да вроде и нет никого.

— Вот и хорошо, можно сказать, моя миссия сегодня выполнена! С Новым годом Вас!

Ангелочек легко вспорхнул. Секунда и он смешался с миллиардом падающих снежинок. Может быть сам стал снежинкой.

— Мужик, ты чего грустишь не по делу? Праздновать надо! Эх, порвем меха за весь год!

Это уже не ангелочек. Тот самый гармонист. Практически родной, а совсем не враг.

Дед Мороз (быль)

Рисунок Тани Смольяниновой

Сегодня не работаю. Умудрился на ровном месте заслужить от начальства поощрение в виде отгула. Поэтому встал позже и провожаю своих из дому на работу, в школу, в детский сад.

Жена, взяв старшего сына за руку, а младшего на руки, из прихожей мне напомнила:

― Не забудь, тебе сегодня Ваню из садика забирать!

Я кивнул, как самый ответственный отец проводил семью до порога и закрыл за ними дверь. Подошёл к окну, добросовестно проследил за своими взглядом, пока они не скрылись за углом.

Стало тихо и неуютно.

Так как-то повелось. Я работаю далеко от дома, поэтому уезжаю раньше жены, а возвращаюсь позже. Вот моей второй половине и приходится одной утром отводить сыновей в школу и детский сад, а вечером, после работы, забирать их оттуда. Это могу делать и я. Чуть раньше или чуть позже. Но так уж повелось.

Вот сегодня вижу, как она, вытащив санки в подъезде из-под лестницы, усадив на них младшего сына, одной рукой тащит эти санки, второй рукой тянет за собой не проснувшегося ещё до конца старшего сына. Ножки в сапожках месят снег на тротуаре, дворники в последнее время не спешат с уборкой.

Жалко стало. Увидел, и жалко жену стало. Но ничего в жизни всё равно не меняю.

Так уж повелось.

А в этот раз забирать младшего мне нужно было лишь потому, что заведующая детского садика просила меня зайти. И я даже знаю зачем.

Скоро ёлка!

Два предыдущих Новых года я по просьбе той же заведующей развлекал малышей на новогодней ёлке в образе доброго Дедушки Мороза. И надо сказать, что родителям и детям нравился бородатый новогодний волшебник в моем исполнении. И мне как-то это было не в нагрузку. С малышами весело. Ничто так не заряжает позитивом, как дети. Хотя нет, немного кривлю душой. Есть ещё сотрудницы детского сада. Воспитательницы, нянечки, работницы кухни. Как принято, проводив детей и родителей с праздника, посидеть с дамами за праздничным столом! Со спиртным, но всё без излишеств, мне ведь ещё сына домой вести. Ну тут понятно, что я был первым парнем на деревне. Кроме меня из мужчин бывал только сторож дядя Петя, который в уголке втихую набирался веселья из принесенной с собой фляжки, явно не с лимонадом, после чего потихоньку уходил в свою сторожку.

А я в одиночестве купался в женском внимании. Не хуже султана. Всё в рамках приличия. Но удовольствия от этого не меньше. Молод, здоров, силен и все восторженные взгляды и комплименты мне одному!

Вечером пришёл за сыном и сразу отправился в кабинет заведующей.

― Да о чём разговор, Светлана Викторовна! Все сделаем. В эту пятницу? Работаем, но я отпрошусь. Начальство понимающее. Хорошо. До пятницы. До свидания.

Неделя закончилась быстро. Вот и пятница. В два часа дня я в детском саду. В три должен начаться праздник. Подключаю гирлянды и другие электрические осветительные приборы, созданные для таких утренников. Настраиваю магнитофон, чего-то перетаскиваю, передвигаю, переставляю.

Пора. Надеваю шубу, шапку, валенки, пристраиваю бороду, усы, брови. Вот самое неприятное в моем новогоднем представлении. Два часа в шапке, шубе и валенках тяжеловато в хорошо протопленном помещении.

Делаю очередной комплимент моей помощнице, снегурочке Леночке молоденькой воспитательнице, отчего та румянится и становится ещё красивее. Получаю от внештатной заместительницы заведующей садика Нины Петровны коробку с подарками для конкурсов и игр и мешок с подарками для всех на окончание праздника.

Заиграла музыка, засветились фонари и гирлянды. Праздник начался!

Благодаря моему сынишке, прыгающему здесь же в общей куче, большинство детишек знает, кто прячется под большой белой бородой и усами. Но от этого их радость и интерес к моей персоне не меньше.

И нам с Леночкой с ними весело. Пошли конкурсы. Лезу в коробку и с сожалением замечаю, что призы лучшим чтецам, певцам и танцорам все беднее с каждым годом. Середина девяностых. Страна катится вниз и с каждым днём всё быстрее. Администрация города практически не дает денег на подобные мероприятия. При таких порядках в следующем году будем, наверное, конфеты для призов на части резать. Но дети и этому рады. Это не просто приз, а приз из рук Снегурочки и Дедушки Мороза.

Наступает финальная часть, а с ней и самое радостное для малышей. Раздача подарков. Я достаю мешок, и уже перед добрым Дедушкой Морозом выстраивается очередь. И тут меня тащит за рукав в уголок, за елку, Нина Петровна. Суёт в руки кусочек бумажки со словами:

― Этим подарки не давайте! Их родители деньги не сдавали!

Вот оно как сегодня! Мы сдавали. У нас всё более-менее благополучно. Но середина девяностых. Почти все родители работают, да вот получают за свою работу далеко не все. На иных предприятиях долг по зарплате ― годы. Тут хлеба проблема купить, не то, что подарки!

С непонятными чувствами возвращаюсь к Снегурке, отдаю листок ей.

― Я не знаю всех, ― говорю я и начинаю раздавать подарки.

Первый, второй, третий, четвертый...

Сашка!

Сашка Быков. Его семья практически наши соседи. У его родителей семь детей. Старшему скоро школу заканчивать, младшую только вчера из ползунков вытащили. Мама занята детьми и домом. Отец хоть и с золотыми руками человек, но не в силах содержать в достатке такую семью.

Сашка Быков в этом списке. Я видел. А он стоит передо мною по стойке смирно и смотрит на меня большими светло-голубыми глазами.

Эти огромные пуговицы небесного цвета вырывают кусманище из моего сердца. Из меня слезу кувалдой не вышибешь, но чувствую, рассопливится сейчас Дедушка Мороз. Я достаю из мешка кулёчек, отдаю малышу, ставлю мешок к стройным ножкам своей внучки и со словами: "Извините, дети, Дедушка Мороз заболел", хватаю сынишку на руки, путаясь в валенках и шубе, бегу с ним в раздевалку.

― Не грусти, ― говорю я ему, ― Тебя дома два подарка ждут, а завтра ещё два купим. Какие сам захочешь.

Он улыбается, отчего и мне становится легче.

Нас догоняет Нина Петровна.

― Что случилось?

― Извините, я так не могу! Этому дала, этому дала, а этому не дала! Сашке я его подарок отдал.

Я киваю на сына.

― Не могу я! Извините!

Мы ушли.

Может я и не прав был, взвалив всё на плечи бедненькой Леночке, у которой, я видел, тоже губы тряслись. Но эти голубые детские глаза!!!

Больше я Дедом Морозом ни разу на праздниках не был.

Теория появления на Земле человека.

Давным – давно это было, даже страшно вспомнить когда. Земля еще не плакала озоновыми дырами. Самым умным существом на широте нынешней Москвы была дикая свинья. Дельфины Черного моря запросто могли сплавать в гости к родственникам в Каспий. Жили на Земле великаны–людоеды.

А кто же, вы думали, пирамиды в Египте соорудил? Кто идолов на острове Пасхи натыкал? Кто узоры в пустыне Наска нарисовал? Люди? Это они потом готовые пирамиды себе под гробницы приспособили. А заодно присвоили себе авторство и на другие чудеса света. Вот только как они про Мертвое море забыли, рукотворным от человечества его не обозначили. Это море ведь так же великаны выкопали. И минералов со всего мира туда натаскали. Чтобы потом в нем принимать ванны расслабляющие. Пирамиды же ничто иное, а их баловство с кубиками. На острове Пасхи любили в кегли поиграть. А в пустыне Наска соревновались в авангардной живописи.

Не были они тогда еще людоедами. Потому как в те времена людей попросту не было. Ходили вокруг торговцы – неандертальцы. Бродили поблизости попрошайки - питекантропы. Но уж больно не аппетитны они на вид. Слюнки по ним не текли у великанов. Куда, более привлекательнее, смотрелись слоны и киты.

Великаны были простоваты и простодушны. В отличие от мальчиков с пальчик и девочек с мизинчик. Жили подобные лилипутики поблизости от исполинов. Воевали с мышами за крошки с великанских столов. Да разные гадости против своих же кормильцев придумывали. Они и не могли иначе. Хитрость и подлость были главными чертами их характеров. Как можно выжить с такими размерами в этом мире, будучи добрыми и порядочными.

И вот однажды…

Один, самый подлый мальчик с пальчик, надругался над женой своего соседа великана –людоеда. Отомстил, якобы, за все и за всех. Та, правда, этого и не заметила. Только пожаловалась мужу утром. Кто-то, мол, возился ночью под одеялом. Мыши. Не иначе. Муж притащил огромного кота, которому и волк был по зубам. На этом все могло закончиться. Но людоедиха неожиданно понесла. Муж долго был в недоумении. Потом сообразил. Прогневался. Наказал неандертальца, торговавшего мешками из тончайшего целлофана. Наказал грилем. Сам не ел. Побрезговал. Коту скормил. Сотоварищам посоветовал на будущее проверять мешки на герметичность. Однако это не помогло.

Среди великанов пронеслась эпидемия не планируемых беременностей. То другие мальчата – пальчата позабавились.

Пришло время родов. Удивлению, разочарованию и подозрению отцов не было предела. Больно уж малорослыми получились потомки. Погоревали, но все списали на загрязнение природы. Надо костров было поменьше жечь. Но не отказались от детей. Не бросили. Вырастили.

Вот так и появились на матушке – Земле люди. С возможностями лилипутов и амбициями великанов.

Первым изобретением человека стала мышеловка. Правда, в то время ее величали по-другому – лилипутоловка. С ее помощью очень быстро были истреблены родственники отцов, и сами отцы. Второй их соображалкой стал дуст. Люди бегали по округам и посыпали дустом все, что двигалось. Якобы для борьбы с блохами. Блохи живы и по сей день, а вот великаны вымерли. Человек, вспомнив казненного неандертальца, переименовал великанов в людоедов, оправдывая свои действия перед потомками.

Потеряв достойных соперников, человек принялся изводить себе подобных. Оправдывая каждый раз свои действия в войнах, битвах, сражениях. Так продолжается, и по сей день.

Говорят, что кто-то из великанов и лилипутов, все-таки выжили. Одни прячутся по углам и щелям человеческих домов. Они не мстят своим давним предкам. А наоборот охраняют и оберегают их жилища. И зовут их теперь домовыми.

Другие попрятались по глухим местностям. Пугают своим появлением, оказавшихся поблизости людей. Но большего вреда от них нет. Не было еще случая, чтобы, кто-то пострадал от рук снежного человека. И про них не скажешь – «не помнящие родства».

А вот о человеке такого скажешь!

Зимняя сказка.

— Тебе понравилось? — спросил я.

— Что понравилось? — удивленно, вопросом ответила ты.

— Берег зимнего озера? Наша прошлая с тобою поездка на берег зимнего озера?

— А! Ну конечно! Кажется, до сего времени во мне еще живет запах того твоего костра.

— Поедем?

— Куда?

— Со мной.

— А это не опасно? — улыбнулась ты.

— Дорога всегда немного опасна. Но я поеду очень аккуратно.

— Что это? Где мы? — спросила ты.

Я остановил машину на самой макушке высокого лесного склона. На самом верху склона стояли санки. Самые обычные санки. Только заметно больше детских.

— Как что? Санки.

— Мы будем кататься на санках?

— Ну хотя бы один раз мы сегодня на них прокатимся.

Санный путь был уже ранее накатан. Заледенел. Полозья в глубокой колее – словно в металлических желобах.

А скорость спуска захватывала дух, и на крутых виражах душа выскакивала из тела и летела по прямой, в то время как санки уже сделали крутой поворот.

Ты кричала, но не от страха, а от восторга, и плотнее прижимались ко мне.

Ты на крутых виражах хватала меня за руки, которыми я тебя аккуратно, но крепко приобнимал.

А у меня кружилась голова, то ли от скорости, то ли от крутых виражей, а скорее всего, от близости тебя.

Сани скользили на большой скорости, огибая одиноко строящие на склоне деревья. Я знаю, тебе это очень нравится. Ты просто обожаешь скорость.

Ты закричала еще громче, санки у подножья склона выскочили на небольшой луг, который заканчивался обрывом. Но я был к этому готов, я с силой воткнул пятки в снежный наст, мы скрылись в густой снежной пыли.

Санки остановились, белая пыль рассеялась, крутой обрыв был буквально метрах в трех впереди нас. Ты обернулась, посмотрела на меня, лицо твое покрыто нежной крошкой, под густыми длинными ресницами, которые казались еще длинней и гуще из-за снежной пыли, осевшей на них, сияли огромные глаза. В них был испуг, но не просто испуг, а испуг, переполненный озорством.

— Ух! – Сказала ты, — Ты что со мной делаешь?

— Катаю, и хочу пригласить тебя в новое твое жилье.

Я показал пальцем на бесформенную кучу, похожую на горочку снега.

— Снова шалаш?

— Ну почему шалаш? Это иглу.

— Настоящий иглу?

— На настоящий вряд ли бы я набрал столько снега здесь, но постарался, как можно реалистичней его произвести.

— И что мы будем в нем делать?

— Как что? Трапезничать.

— И чем ты хочешь в этот раз меня угостить?

— Как чем? Раз мы в иглу, значит мы эскимосы. А раз мы эскимосы, то есть будем еду эскимосов – оленя и тюленя.

— Что? Да ты с ума сошел!!! Где ты это все взял? Но, знаешь, спасибо, конечно, тебе, но что-то мне не очень хочется сегодня есть.

Я взял тебя за руку, и проводил в ледяную избушку. Большой березовый пенек служил импровизированным столом у входа в иглу. Пенек поменьше, накрытый круглым ковриком, связанным крючком из кусочков разноцветной ткани, должен был служить для тебя стулом.

Ты села, но в глазах твоих я снова увидел испуг, который отличался от того, что был после спуска с горы.

— Ничего не бойся, сказал я тебе, и укутал тебя большим…

— Что это? — спросила ты.

— Шкура белого медведя!

Ты взяла в руки край большого… Подняла на меня веселые глаза, из которых испарился страх.

— Ну не шкура. Но ведь похоже? — улыбнулся я.

— Похоже.

— А сейчас мы с тобой, как настоящие северные люди выпьем по бокалу свежей крови синего кита…

— Что?

— Успокойся! Мы с тобой любим китов, поэтому его кровь нам заменит другой напиток.

Все было заранее приготовлено.

Ты выпила, закусила долькой мандарина, увидела в метре от входа в иглу странное пятно без снега, от которого шел пар.

— А это что?

— А это наши оленя и тюленя, ждут нас. Я отбросил в сторону кусок метала, где в небольшой ямке на остывающих углях стояли два обычных глиняных горшка.

Я достал один из них.

— Это оленя…

В горшке свинина, тушенная с овощами.

Достал второй горшочек.

— Это тюленя…

Там лежали ароматные куски курицы, приготовленной на углях.

Тебе непривычно было кушать прямо из горшочков, но ты управлялась, и мне казалось, что тебе все это нравится.

— Знаешь, чего не хватает? — сказала ты.

— Чего?

— Костра.

— Сейчас мы все исправим.

Я вытащил большую охапку дров из-за иглу, и бросил его на угли.

Костер жизнерадостно трещал поленьями, ты любовалась его пламенем, а я украдкой любовался его отражением в твоих глазах.

Ах! Если бы!

Я любовался лишь отражением яркого зимнего солнца на снежном насте. Я печально смотрел на непочатую бутылку красного вина, на оранжевые пятна мандаринов, на остывающие горшки.

А ты?

А ты – не знаю. Может быть, сегодняшний твой день он смог сделать ярче и запоминающееся моей, не удавшейся в полной мере, зимней сказки.

Фал.

Машина привезла нас в чистое поле. Если, конечно, не считать небольшой толпы в центре этого поля, то оно было чистым. Среди праздных зевак я приметил и несколько репортеров с фотокамерами, и даже телекамерами.

Наш автомобиль подъехал к толпе и заглох. Первым вышел из машины руководитель проекта Штука, вторым главный инженер Кибальчишин. Последним вылез я.

Автомобиль, на которым мы приехали, долго не хотел заводиться, но завелся. Потом еще два раза глох, при попытки тронуться с места. Затем газанув, выбросив клуб дыма, он рванул в сторону от нас. Мне и в начале нашей поездки не понравилось, что люди, планирующие этот шикарный эксперимент, ездят на такой убогой машине, с таким неопытным водителем. Но что делать? Уже дан обратный отсчет.

Толпа перед нами расступилась, и я впал в отчаяние. Что это? Розыгрыш? Очень злая и нехорошая шутка? Я потратил на тренировки почти месяц своего личного времени. А тут подколка?! Мне захотелось залепить по жирной роже Штуке, и разбить большой, мясистый нос Кибальчишину. Снизу, сначала к сердцу, а потом и к мозгам поднималась ярость. Жаль не заметил, где она зародилась.

— Спокойно, дружок, спокойно! Так все и должно быть. Такого в мире еще нет.

Штука меня не успокоил, он только остановил мою ярость где-то сантиметрах двух от моей макушки. Но его лицо осталось целым. Так же, как и нос главного инженера.

Слева и справа ко мне потянулись микрофоны. Сверкнули фотовспышки.

— Потом, друзья! Не сейчас! После! Не сглазьте!

Я вошел в центр толпы. Передо мною стояла корзина, примерно полметра на полметра по периметру и чуть больше в глубину. Рядом с ней, на земле лежали три сдутых шара, размером чуть больше детских воздушных шариков. А фалы! Фалы были толщиной с портняцкую нить!

Я оглянулся, Штука на этот раз успокоил меня легким кивком головы. Я влез в корзину.

— Давай, как учили! Бери в руки пульт.

Я взял маленькую коробочку с несколькими тумблерами и циферблатом на ней.

— Помнишь все?

А то!

Я нажал крайний тумблер. Я желал слышать шипение, или гудение, но слышал лишь шелест голосов толпы. Однако крайний, желтый шар приподнялся с земли, и потащил за собою верх оставшиеся два шара. Довожу его наполненность до семидесяти пяти процентов, о чем мне подсказывает подслеповатый циферблат.

Три шара уже над моей головой. Два паразитируют, их держит желтый. Хорошо. Теперь трогаю второй тумблер. Проснулся голубой шар, и вдвоем они, натянув фалы, зашевелили корзину. Пора и красному вступать в дело. Не успел я на красном набрать и тридцати процентов, корзина оторвалась от земли, и медленно потащила меня в небо. Чудо, но натянутые до звона тонкие фалы держали и меня, и корзину. Я, играя тумблером, потащил себя вверх.

— Не больше сорока на последнем. Пока этого достаточно. Не больше сорока. Для испытаний хватит.

Да, конечно, проконтролируешь ты меня! Циферблата с земли не увидишь. Я смело тащу тумблер вверх.

Сорок. Сорок пять. Пятьдесят. Что-то там кричат в наушники. Я резко сбрасываю их со своей головы.

Господи, как это прекрасно! Как это восхитительно! Боковой ветер тянет мой аппарат в сторону. Внизу беснуются не люди, муравьи. Разрешение получено лишь для полета над полем, а я, еще немного, и пересеку его границы.

Большая птица, из соколиных, или ястребиных удивленно взирая на меня, делает облет за облетом моей корзины.

Я пытаюсь в последнем шару увеличить наполненность до шестидесяти. Удается. Шар взмывает еще выше. Я ору, и сам упиваюсь своим восторженным криком.

Что такое?

Шар встал!

И начал медленно сдавать назад. Я заметался по корзине.

Фал!

Еще один фал держал мою корзину. И он тянул неведомой силой меня вниз.

Сколько раз в жизни, напрягая душу, разум, сердце, силы, стараешься вырваться из той ямы, в которой сидишь. Но обязательно найдется тот, кто не захочет твоего подъема, и потянет тебя вниз. Хорошо еще, коли не стукнет сверху колотушкой по темечку в финале.

Предчувствие. (Черные мысли среднего возраста)

– Тихо, тихо, моя хорошая, ну что ты так испугалась?

– Не знаю. Просто страх какой-то, который взялся вдруг неоткуда, неожиданно навалился. Будто бы что-то нас ожидает впереди. Нечто ужасающее.

– Ну ладно тебе, кого нам бояться? Мы с тобой молодые, здоровые, сильные. Нас должны бояться. А не мы. Успокойся!

Они прижал ее головку к себе. Ее губы коснулись его щеки, и он почувствовал, как она дрожит.

– Ну что с тобой? Ну прижмись покрепче ко мне. Ну обними меня!

– Я боюсь!

– Кого ты боишься? Меня?

– Да!

- Как так? Ну погляди на меня. Посмотри внимательно. Но это же я! Я тот, который так долго и нежно любит тебя, который ради тебя на все готов, который жизни своей не пожалеет ради тебя. И ты меня боишься?

– Да!

– Как здесь до отвратного светло! Сажей все! Все сажей! Темной и вонючей! Душа не может быть светлой, светлой душой нельзя управлять!

Маленький, почти невидимый зверек, а по значимости своей Зверь в полном обличии, выпустил из себя клуб сажи!

– Уф!

– Нет! – Закричала она! – Не хочу! Неееееееет!

– Конечно нет! – ответил он, – И не будет. Ничего не будет. Потому что и не было ничего никогда.

Он противно засмеялся, оттолкнул ее от себя и отвернулся.

Нужен адвокат.

Нужно искать хорошего адвоката. Нужен адвокат. Нет! Даже не хорошего, а очень хорошего. Даже не очень хорошего, а адвоката чуть ли не с мировым именем. Есть прецедент, на котором можно неплохо заработать.

Я разбил себе нос, ушиб грудь, вывихнул правую руку. Кроме того, врач, хороший знакомый моей мамы, диагностировал у меня сильное сотрясение мозга. Но это мелочи жизни. Я разбил свою машину. Кроме всего прочего, я разбил машину другого человека, со всего маха въехав ей в зад. Адвокат нужен мне, не для тяжб с другим пострадавшим в этой аварии. Он мне нужен для тяжб с производителем моего автомобиля.

Люблю я, понимаете ли, в пятницу, вечером, выпить после трудовой недели. За неимением компаньонов, чаще всего пью в одного. Моей же жене эти пьянки очень не по душе, мягко сказано, что в одного, что в компании. И в борьбе с ней, с благоверной, я чаще всего проигрываю. Приходится среди недели украдкой от нее сделать запас дома, а затем, так же украдкой в пятницу вечером этот запас уничтожать. Украдкой уничтожаю только первые граммов сто пятьдесят. Потому, как эти граммы утраивают мои силы, и жена сдается без боя.

Вчера была пятница. Вся неделя была заполнена делами по горлышко, тьфу ты, по горло, я хотел сказать. Чтобы не испортить себе вечера, у меня в запасе было всего половина последнего рабочего дня. Я заскочил в магазин, купил емкость с водкой, сел в машину, хотел положить бутылку на сидение рядом с собою, и вдруг увидел направляющуюся в мою сторону свою жену. Я засуетился, улику срочно надо было прятать. Ничего более подходящего, чем место под моим сидением я в горячке не нашел. Спрятал, поднял голову, упокоился. Я ошибся. Это была совсем не моя жена. Похожая фигурой, в похожей одежде, чужая мне женщина. Так надо до прихода жены успеть домой попасть первым. Я завел машину, и, не ограничивая себя особенно в скорости, рванул к дому. Ну, еще пара поворотов, там немного по прямой, и моя улица.

Едущая впереди меня машина, в отличие от меня не спешила, я быстро ее нагонял. Через чур быстро. Пришлось резко тормозить. Один раз. А потом и второй. Но во второй раз я не смог выжать педаль тормоза. Его заклинило. Я с хорошей кинетической энергией долбанул едущую впереди меня иномарку. А так как ремень безопасности в городе для меня был лишней опцией, долбанулся и сам. Носом о стекло. Грудью о руль. Быстро выскочил из своей машины, кинулся к пострадавшему от меня другому водителю. Вроде с ним все в порядке. Но что же с тормозом? Я взглянул на педали.

Я долго изучал руководство по эксплуатации своего автомобиля дома. Перечитал его раз десять. Каждую строчку раза по три прочитал за один прогон. Но не нашел! Понимаете, я не нашел, ни одного запрета на провоз бутылки под сидением водителя. А ведь именно это и спровоцировало аварию. При первом торможении бутылка выскочила из-под сидения, прокатилась вперед, и, своим горлышком попав под педаль заблокировало его работу. Второй раз затормозить, поэтому я и не смог.

Чем не прецедент для судебного иска к компании-производителю. Только вот адвоката подходящего под рукой нет. У Вас нет среди знакомых? Готов обсудить Вашу долю за помощь.

Ой, мороз, мороз…

Ой, мороз, мороз…

Давно таких долгих морозных дней не было.

Вспомнилась история из детства. Ой, как же давно это было! Как будто и не со мною. Словно и не в этой жизни.

Примерно те же числа января. А если точно, то 24 января. Год упоминать не буду. Страшно как давно. Мороз. Сугробы выше крыши. Крыши деревенских изб. Я у бабушки в деревне. С приятелями, такими же карапузами лет шести-семи, мы роем в этих сугробах пещеры. Строим из блоков спрессованного снега снежные дома. И нам не холодно. Чуть, где защипало, горсть снега на шерстяную варежку, и по лицу. Потрешь, и снова в сугроб по пятки.

Мимо проходит соседка моей бабушки.

— Ген, а ты чего здесь? Там братика привезли.

Какого братика? А! Дядька, брат мамы сегодня поехал в роддом за женой и сыном. Должен привести моего двоюродного брата. Значит, уже привез. И я, мало чем отличающийся по внешнему виду от маленького сугроба, только на ногах, и быстро передвигающийся, бегу к бабушкиному дому.

Вот и ее маленькая ветхая избушка. Я влетаю на крыльцо, плюю на веник, который стоит в углу, для того чтобы им обметать снег с обуви. Какая там обувь. На валенках, пальтишке и шапке снега больше по весу, чем вешу я сам. Вбегаю в сени. Оттуда в саму избу. Жар, что стоит в избе, чуть не выкидывает меня обратно в сени. Я его преодолеваю, привычным движением срываю с себя шапку, и привычным движением забрасываю ее на бабушкину кровать.

Бабушка, дядька, его жена и троица гостей сидят за столом. Рты их раскрываются в безмолвном крике. Крик раздается с другой стороны. С бабушкиной кровати. Так закричать не могли даже все мои родственники и их гости вместе взятые.

Бабушкин домик очень ветх. Тепло из него выдувалось за несколько часов, почти до минусовой температуры. Русская печь не спасала. Поэтому зимою выкладывалась еще одна временная печка. Жара он ней самой было немного. А вот жестяные трубы, которые отводили от нее дым, в дымоход русской печки, раскалялись почти до красна. Обычно бабушка топила эту печь по утрам, что бы можно было потом, не замерзая растапливать русскую печь. И поздно по вечерам. Чтобы хотя бы часть ночи спать в тепле. Но сегодня привезли малыша. Печурку эту растопили посреди дня. Переусердствовали. Малышу было жарко. Его распеленали, и он голопупый и голопопый лежал на пеленке, на бабушкиной кровати. Как раз в него я и запустил свою шапку с несколькими килограммами снега.

Ребенка обтерли, долго успокаивали, но в итоге успокоили. Мне особенно не досталось. Подзатыльник от дядьки, пару «приятных» слов от бабушки.

Хвастать не стану. Но малыш рос крепким и здоровым. Практически не болел. Может на него подействовала закалка посткрещенским морозным снегом.

Да, но вот, как говорила его мама, она такого крика от него прежде не слышала. А вот после этой истории связки голосовые его окрепли, голос прорезался, и дальше он кричал только так. Голосистый был.

В Новосибирске не разводятся мосты

Предыстория.

Кролик.

Жил был кролик. И от рождения он жил в одном месте, в одной клетке. Он родился там. Когда пришло время отсаживать крольчат от матери, братьев и сестер этого кролика отсадили по другим клеткам, а вот этого, о ком идет речь, оставили здесь, почему-то хозяин взял его мать за уши и вынес ее на улицу. Мать в сарай больше не вернулась. И вскоре кролик забыл о матери, кролики долго не помнят своих родителей.

А жизнь продолжалась, только никаких изменений в ней не происходило. И вид из клетки кролика не менялся. Та же дощатая стена, то же небольшое подслеповатое окошко. В сарае царил полумрак. Иногда открывающаяся дверь сарая светом снаружи разбавляла немного сумрак внутри, через нее заходил хозяин, он приносил еду, он приносил воду. Затем уходил и время снова останавливалось.

Однажды хозяин пришел немного не в себе. Он тяжело вошел, его немного шатало, он дал травы в пару клеток, подошел к клетке с известным нам кроликом, открыв ее, с минуту постоял, потом бросил всю кучу травы в угол, и завалился на нее.

Вид вперед из клетки немного изменился. Перед стеной не было решетки. Кролик подошел, высунул голову в открытую дверцу. Да, дверца открыта, путь свободен. Кролик прыгнул, и несмело поскакал к открытой двери. Он выглянул в нее, и открывшийся мир перед ним, испугал его. Яркое солнце ударило по глазам. По двору ходило множество разнообразных существ, которые громко кричали, и своим поведением, своим криком выражали угрозу. Кролик испугался, попятился, скакнул к своей клетке и запрыгнул в нее, зажался в угол. Жить в мире, который он увидел через открытую дверь он был не готов.

История.

Мужик

Жил был мужик.

Он всю жизнь прожил в одном городе.

Он родился в этом городе. Он сделал первый свой шаг и сказал первое слово в этом городе. Он здесь пошел в школу, он здесь познал радость первого поцелуя, и здесь он испытал наслаждение первой женщиной. Он в этом городе женился, здесь у него родился сын. Он жил, и никогда не думал, что жизнь может быть другой. Что есть другие города, другие страны, они были ему не интересны, ему было интересно здесь.

Но жизнь не дает довольствоваться долго однообразным постоянством.

Сначала из семьи уехал сын. Так и должно было быть. Он отучился, и по распределению уехал в Сибирь, в неведомый для мужика город, Новосибирск. Там он женился, там он народил с женой внуков для мужика и его жены. Но за долгое время всего лишь два раза смог со своей семьей приехать к родителям.

Потом у его города украли его имя. Говорят, что восстановили историческую справедливость. Для кого восстановили историческую справедливость? Для тех, кто родился в этом городе с его именем, кто выжил в нем в самые тяжелые времена, и прожил всю жизнь с его именем? Казалось бы ничего страшного в этом нет, но мужика этот факт серьезно душевно травмировал.

А потом умерла жена. Страшная болезнь буквально за три месяца съела ее.

Для мужика жизнь остановилась. Он быстро старел. Он быстро дряхлел. Он готовил себя к смерти.

Кто-то написал его сыну. Сын приехал. Глядя на отца, он понял, отца нельзя оставлять здесь одного, надо забирать с собой, иначе он потеряет и его. Отец, к удивлению сына быстро согласился, сборы были недолгими, через неделю повеселевший отец игрался с внуками, ругался с сыном, хвалил невестку.

И вот однажды сын повез отца на другой берег Оби к своим друзьям. Отец из окна машины искренне восхищался величавостью великой реки Оби и шириной моста, по которому они ехали.

Друзья сына оказались добрыми, веселыми и гостеприимными людьми. Посиделки затягивались. После полуночи, отец забеспокоился, стал без конца поглядывать на часы.

- Ты чего, пап, - спросил его сын.

- Как чего, пора, а то мосты скоро начнут разводить.

- Успокойся! Здесь никто ничего не разводит.

Однако словами старика невозможно было успокоить, сын понял, что пора ехать, они попрощались, уехали. Отец всю обратную дорогу молчал, лишь проезжая по мосту, он удивленно смотрел на часы, и укоризненно качал головой.

Утром старик неожиданно вдруг засобирался домой.

- Ты чего, пап? какой дом? Что ты один там будешь делать? Живи здесь столько, сколько будет нужно.

- Да все уже! Нажился я! Мосты у них не разводят...

- Какие мосты, пап? В Новосибирске не разводятся мосты! Высоты пролетов существующих мостов хватает для проходящих под ними судам. Зачем здесь их разводить.

- А для порядку! Что это такое! Когда хочешь уезжай! Когда хочешь – приезжай! Никакого порядка, никакой дисциплины! Нет, в городе, где не разводят мосты нельзя жить по-человечески!

Вскорости старик уехал.

Сказка про усатого Зайца

Жил-был усатый Зайчик.

Он был обычным Зайчиком, такой же ушастый, как и все, такой же беленький, и хвостик был пумпочкой, как и у всех зайчиков. Одним он отличался от своих собратьев, наш Зайчик обладал большими, пышными усами. Прямо Семен Буденный в заячьей шкуре.

Жил Зайчик за кустиком терна, куда ни одна хитрая, наглая лисья морда не сунется. Волк пробовал, да нос себе оцарапал, да лапу поранил, ходит теперь, хромает. Медведю все нипочем, он все может, да только зачем ему заяц, да и поясница немного болит. . .

— Неправильно ты сказку рассказываешь! Никакая у меня не хитрая, да к тому же еще наглая морда. Очень даже симпатичная мордочка. Многим очень даже нравится. Волк не о куст нос с лапой поранил, охотники по пустым бутылкам палили. Волк у нас любопытный, посмотреть подкрался, нос высунул, а тут осколок от бутылки. Нос лапой прикрыл, а тут второй осколок. А у тебя не поясница, а задница болит, как раз из-за тернового куста. Сел ты Мишка, на него, хотел по-маленькому, а с испугу получилось и по-маленькому и по-большому.

— Сама тогда рассказывай! Ишь ты, умная какая!

— Да нет уж, коли начал, давай продолжай!

… жил себе не тужил, но вот однажды в лес приехали охотники. Охотники и до этого не раз приезжали. Да все курам на смех. Приедут, напьются, и давай палить во все стороны, тут главное по макушкам деревьев не прыгать, да не летать над ними, над охотниками. Но в этот раз приехали особенные охотники, закодированные.

Приехали, все как обычно, машину поставили, огонь развели, шашлык начали жарить. Только ели они шашлык не под водку, а под минеральную воду.

Наелись, думать начали, что дальше делать. По пластиковым бутылкам из-под минеральной воды стрелять не интересно, начали охотники к настоящей охоте ружья готовить по-настоящему.

Испугались звери, разбежались кто куда. Лиса в деревне, в курятнике на насест между петухом и курочкой пристроилась. Сидит, дрожит. Волк с испуга овечью шкуру на себя нацепил, к овечьему стаду прибился. Лишь медведь не испугался. Сидел себе в малиннике, сладкой ягодой лакомился…

— Снова врешь, Потапыч! Не в курятнике я была, а в конуре у пса знакомого…

— У любовника!

— Нет, у… у знакомого! Волк шкуру на себя не натягивал. Откуда у него шкура. Он прошлогодние рога лосиные подобрал, на голову пристроил, да козлом прикинулся…

— А ему и прикидываться нечего, он и так козел, волчара поганый!

— … те, козлы, по глупости своей не признали в самозванце волка, приняли. А ты не в малиннике сидел, а в берлоге лежал, стонал, да лапу сосал и не знал ничего, потому не испугался. Спер ты, Мишка, улей с пасеки, меда обожрался, опух, обкусанный пчелами, вот и страдал от обжорства да от пчелиного яда.

— Да что же ты за выскочка такая! И кто вам сказал, что медведи в берлоге лапу сосут? Медведи в берлоге, как в постели с женой лучшего друга, сами в струнку и лапы по швам! Все, не буду больше ничего говорить, сама рассказывай!

— А я расскажу. Мне скрывать нечего. Помнишь подружку мою, Патрикеевну, так вот за ней и увиливал тот пёс, в чьей конуре ты меня видел. А так как Патрикеевна еще с волком крутит с тем, что на южной стороне леса по ночам воет, она-то попросила сбегать к псу и поговорить с ним по поводу их встречи на лесной опушке. А я что? Я ничего! Сбегала, назначила свидание и поминай как звали!! А ты любовник, любовник!!! Что то, Мишка, от меда совсем опухли твои глазки – видишь то, чего и нет вовсе!!! Я, может и выскочка, но с весьма очаровательным хвостиком!!!

— Ну так чего, мне дальше продолжать, или сама сказывать станешь?

— Да ладно, Потапыч, ты хоть и врешь все, но занятно врешь, продолжай сам.

Ну значит так дальше было.

Проверили охотники ружья, настроили их, а куда, в какую сторону идти, какое направление выбрать решили жребий бросить, каждый из охотников выбрал свое направление, и запустил в ту сторону пластиковую бутылку. Чья бутылка дальше улетит, туда и пойдут за добычей. Дальше всех свою бутылку забросил Петрович, самый опытный из охотников, и улетела она как раз за тот терновый куст, где прятался известный заяц.

Пошел Петрович за бутылкой, заглянул за куст, и обомлел. Из-за куста на Петровича смотрела усатая заячья мордашка. И усы у зайца были совсем не заячьи, человечьи, огромные, пушистые, с завитушками на концах.

Вернулся охотник к товарищам, бледный, слова сказать не может.

— Ты чего? — спрашивают его товарищи, — Что случилось? Али на медведя напоролся.

— Лучше бы на медведя, а тут белочка пожаловала, белочка, в образе усатого зайчика.

— Какая белочка, Петрович! Ты же не пьешь! Ты же бросил.

— Резко видно бросил. За куст заглянул, а там заяц, не простой заяц, усатый заяц, усы как у Семена!

Охотники начали вспоминать всех усатых Семенов, не вспомнили ни одного.

— Какого еще Семена?

— Семена Михайловича!

Охотники начали вспоминать всех усатых Семенов Михайловичей, не вспомнили ни одного.

— Какого еще Семена Михайловича? Ты точно можешь объяснить?

— Не могу, трезвый не могу, развязывать надо. Под стакан расскажу.

— Так откуда стакан-то, на сухую приехали…

— Это вы, молодежь, ничего про запас не держите, а у меня всегда в запасе есть.

Достал Петрович трехлитровую банку с самогоном из багажника, налакались охотники, по еловым шишкам попалили, и уехали восвояси.

Лесное зверье с облегчением проводило охотников и зажило своей лесной обычной жизнью.

Мораль?

Мораль проста — обычная русская водка сохранила мир у зверья куда больше, чем вся деятельность всех участников движения «Гринпис». Но все равно водка — зло!

Написана совместно с Ириной (Z@R@)

Битва.

Зеленый змий сегодня побеждал!

Он последнее время частенько стал побеждать. Иногда даже за явным преимуществом. Иногда даже нокаутом в первом раунде! Не успеешь себя размять. Не успеешь, так сказать, разогреться. Не успеешь себя подготовить к борьбе с ним! А уже повержен. Лежишь, почти бездыханный и не о каком продолжении боя в дальнейшем и не мыслишь. А коли, хоть один глаз приоткроешь, Зеленый змий тюк тебя ста граммами сверху, и ты снова в ауте.

Куда, куда Вы удалились?

Тьфу ты! И в мозги уже свое жало засунул! Свой яд в память мою нацедил! Ну не так же я хотел выразиться! Не о том думал!

О чем же?

О!

Вспомнил!

Куда, куда ты удаль прежняя девалась?

Бывало, словно сказочный русский богатырь с ним неделями сражался. Такие осады выдерживал! Илюшке Муромцу на его печи и не снилось!

Ему, бедолаге Змею зеленому, приходилось на помощь себе союзников призывать. Из вражеского стана. Из медвытрезвителя. А теперь мне и мои союзники из наркологии не помогают. Да и вера им невелика. Продажны они. Чуть вожжи отпустишь, они уже на сторону противника перебежали! Уложили, привязали, накололи, а за пазухой у себя еще такое мощнейшее оружие против тебя держат, и выговорить страшно. Торпеда! От нее корабли ко дну идут! Куда против нее мне-то? Да еще подсовывают читать статьи о вреде… Тьфу на Вас!

Надо чего-то делать! Перемирие что ли на время заключить? Не поднимать же руки к верху!? Не капитулировать же?!

А может просто послать его куда подальше!? Пусть себе других противников подыскивает! Вон, дружбан мой, Серега, сколько лет с ним бился!? Не победил! Сам повергнут был! Пал смертью храбрых, нет, не так, смертью настырных на поле брани! И памятника себе на могилу в этой долгой борьбе не заработал. Лежит под безымянным холмиком среди бомжей и невостребованных.

Рассосется вражеский яд в мозгах моих скукошенных, надо подумать об этом в часы затишья.

По-моему, я в себя приходить начал. И вражина об этом заметил. Ишь, гад, щерится! Ну, сейчас я тебя! Где там меч мой граненный, стаканище верный?

Секрет успеха

Каюсь.

Хотел все утаить.

Сохранить в секрете.

Но душа горит. Не терпится. Тем более сам не вижу пути применения своего открытия. Теперь по порядку, но издалека.

Решил сходить с женой в ресторан в пятницу. Жена достала мне новый костюм. Одела меня, надушила, выпроводила из квартиры, что бы не мешал наводить марафет ей самой.

Вышел из подъезда. Закурил. Начинало темнеть. И вот тебе и подарок! Припозднившаяся птица совершила чудо меткости бомбометания. На правом плече моего нового костюма аккуратная, но очень неприятная нашлепка. Бросаю окурок, в сердцах отплевываюсь, бегу домой. Подручными средствами удалить следы отметины не удается. На четверть надеванный костюм убираем в шкаф, достаем другой. Поход не отменяется, но настроение подпорчено.

Жена хочет поднять мне настроение.

— Слышала я, что такой подарок от птицы к деньгам! Не тужи! Ожидай прибыток!

Суббота. После ресторанных напитков подниматься тяжело, но звонок в дверь настойчив. Поднимаюсь.

Ба, Василий!? Какими судьбами? Сколько лет, сколько зим?

Прибыток не прибыток. Но вернул он мне долг, о котором я уже и спрашивать перестал. Потому как надежда получить его давно растаяла. И на костюм, чтобы его почистить хватит, и вчерашние ресторанные расходы покрыл, и это всего лишь скромная доля возвращенного мне долга.

Неделя прошла.

Пятница.

Выпал первый снежок. Надо смыть весеннюю грязь с машины на зиму. Тем более, что деньги на это есть, вторая часть долга возвращена. Приехал на мойку, постоял в очереди. Помыли, почистили, натерли. Сверкает. Выгнали на улицу, не узнал. Еду, встречных водителей ослепляю отражением солнца от своего кузова. Подъехал к дому, поставил, отошел в сторону, обернулся, еще раз полюбоваться сверкающим чудом. На тебе! На капоте почти идеальный кружок птичьего подарка. Ну что ты будешь делать?! Проплевался в злости. Отымел на словах птицыну маму. Сменил на время ориентацию. Досталось и ее отцу. Но словесная зоофилия от пятна избавится, не помогла. Пошел домой за ведром и тряпкой.

Суббота. Вспоминая примету, поведанную мне женой, прервал свой сон раньше обычного в выходной день. Лежу. Жду звонка. И что? Как Вы думаете? Нет, не угадали! Ни в субботу, ни в воскресенье кошелек мой не пополнился. А вот в понедельник! В понедельник пришло известие от заказчика, у которого через два года после выполненной мною работы, вдруг появились деньги. И он жаждал оплатить мои услуги.

Немного разбогатев, я задумался. А не в этом ли секрет быстрого накопления капитала у наших олигархов? Только где столько птиц на свою голову найти?

Как где? Да птичьи базары на что? Приплывает некий Абрам Романович к далекому скалистому острову со товарищами. Друзья начинают пугать птиц, гоняя их веслами, а Романович бегает за стаей, и радостью принимает на свою персону их посылы.

Пяток островов, и ты миллионер.

Десяток, и уже миллиардер.

Но мне до птичьего базара чуть ближе, чем до острова Науру. Где же мне стайку подловить? Есть альтернативное решение. Но уж больно оно неприглядное. Километрах в пяти от моего дома заброшенная птицефабрика. А рядом с ней, как и положено, пометохранилище. В старые времена это богатство не перерабатывали, и не утилизировали, а просто переправляли за забор птицефабрики. Дождаться весны, и окунуться по маковку в этом озере?

Только, как там говорят? Курица не птица?

Про глупого зайца. И про заячий хвост.

Жил был заяц. Все было хорошо, всем он был доволен, в том числе и собой. Но не в полной мере. Не любил заяц свой хвост. Ну что это такое. Огрызок какой-то. Не хвост, а насмешка.

Долго страдал заяц, пока ежик не посоветовал зайцу обратиться к лесному волшебнику и магу Озабоченному Дровосеку. Поди, мол, к нему, на поклон. Поможет он тебе. Не откажет.

Тот и правда не отказал.

- Какой хвост хочешь?

- Как у лисы! Он у нее самый красивый.

- Да не вопрос. Получай во всю заячью задницу.

Ох и рад был заяц. Целый день по лесу ходил, хвостом хвастал.

Дохвастался! Нарвался на лису. Та, мало того, что голодная была, еще и обозлилась на зайца, как тот посмел ее хвост на себя нацепить. И давай она за зайцем, во всю прыть гоняться.

Не впервой для зайца от лисы убегать. Не раз он ее с носом оставлял. Но не в этот раз. Цеплялся длинный пушистый хвост за каждый куст, за каждый пенек.

Не получилось у зайца больше половины одного дня своим хвостом похвастаться. Погубил его хвост!

Мораль.

Эх, силикон, силикон!

Природа - матушка умнее всего живого на Земле в целом. Как сделала, так значит и нужно было.

Деревенская баня в женский день. (Быль)

Для многих наших соотечественников баня, это часть его жизни.

Баня — это еженедельный ритуал.

Баня — это жизненная необходимость.

Баня — это удовольствие, которыми так нечасто нас радует наша жизнь.

Я не большой любитель бань, и в первую очередь потому, что с ними у меня есть не очень приятные воспоминания. А есть даже и очень неприятные. Обо всех рассказывать сегодня не буду, расскажу об одном случае. Уж и не знаю, как ту историю охарактеризовать, присвоить ей знак плюс, или отнести к минусам. Потому, как сегодня все видится в несколько ином цвете.

В детстве я был отъявленным голубятником. А так как финансовое состояние нашей семьи, состоящей из двух человек, меня и мамы, не позволяло мне покупать голубей, я их старался получить иными способами.

Дикие, а вернее полудомашние сизари раньше селились на всех чердаках, куда они могли проникнуть. И я вел постоянное наблюдение за этими чердаками. Бывало так, что к семейству сизарей присоединялся кто-то из домашних голубей. Теперь надо как можно быстрее этого голубя приватизировать.

Ночами я лазил по чердакам за добычей. В темноте голуби практически ничего не видят. И их можно брать спокойно голыми руками.

Зимние каникулы, я в деревне у бабушки, замечаю, что на чердак деревенской бани залетел голубь, очень похожий на монаха. Есть такая порода голубей.

Ни я один любитель полазить по чердакам. Ночи я дожидаться не стал, как бы не опередили. Лишь только стемнело, я с фонарем забираюсь под крышу бани. Чердак большой, я высвечиваю все его углы, и нахожу своего клиента. Он под самым коньком, сидит на балке, чтобы его поймать, мне надо на эту балку залезть. Что я и делаю.

Один нюанс. Люди, отвечающие за то или иное здание, гоняли нас с чердаков. Что можно ожидать от пацанов. Вдруг там закурят, или не дай бог, костер разведут, проблем потом не оберешься.

Я ловлю своего голубя, и слышу, как ставят к слуховому окну лестницу. Меня засекли. Ничего страшного, путь отхода давно подготовлен. В противоположном углу оторван кусок шифера, там узкая щель, но мои кости от природы гибкие, мне бы только голову просунуть. Высоко. Но зима. Внизу снег. Не с таких высот прыгали. Вот только надо с балки слезть. А для этого надо по ней проползти метров пять. Я ползу, и вижу в слуховом окне голову охотника за охотником на голубей. Медлить нельзя. Я прыгаю с балки вниз.

Баня работала до восьми вечера. В пятницу был мужской день. В субботу женский. В тот день была суббота. Конечной точкой моего приземления был тазик моющейся женщины. Я проломил своим весом жиденькое перекрытие. Визг мне заложил уши, мало того, меня еще окатили кипятком. Баня была мне знакома, и я в три секунды был уже на улице. Мороз под тридцать градусов. Я больше километра бежал мокрый по этому морозу, и думал лишь об одном, как бы ни замерз мой голубь.

Ни я, ни голубь не пострадали. И что еще здорово получилось, что испуганные женщины не успели меня узнать. Дыру в потолке залатали без участия нашего семейного бюджета. Одно плохо, голубь не был монахом, это был обыкновенный дикарь, только белого цвета, бывает и такое.

Конечно же, это была просто баня, не турецкая баня, но не это главное. Я впервые в своей жизни увидел голую женщину, и даже не одну. Потом пожалел, что так быстро убежал, так и не рассмотрев все, что надо было. Хрен бы с тем, что узнали. Оно того стоило.

Сон. Сон? Сон Веретена!

Ну что ты вертишься, Веретено? Хватит! Закрывай глазки и засыпай! Ночь давно уже! Мне так хочется, чтобы ты хорошо отдохнула в эту ночь. Закрывай глазки, засыпай! И пусть тебе приснится замечательный, сладкий сон!

Ты вздохнула, повернулась на другой бочок, и буквально через минуту стало понятно. Что ты уже спишь. Ну и слава Богу! Теперь можно и самому попытаться заснуть.

Почему небо такое разноцветное? Красное, оранжевое, желтое… Господи! Да оно всех цветов радуги! Нет, это радуга во все небо. Какая-то неведомая сила растянула радугу от одной стороны горизонта до второй. И там, где концы разных цветов радуги на горизонте соприкасаются с землей, обозначается что-то того же цвета.

Красный. Под красным полыхает огонь. Но это не всепожирающий страшный огонь, а умиротворяющий огонь заката, потому что рядом, под оранжевым цветом - солнце. Наше родное солнышко покоится под оранжевым цветом неба. Желтый цвет породил под собой огромный луг одуванчиков. Цвет жизни — зеленый касается макушек хвойного леса. Из-под голубого торчат кусочки голубого неба, которое плавно переходит в синеву морского простора, в котором полощется голубой цвет радужного неба. Фиолетовый… Фиолетовый! А вот что под фиолетовым понять невозможно. Сливается что-то. Наверное, долго смотрела на яркие цвета неба, и вот теперь глаза просто устали. Надо подойти поближе. И глаза отдохнут и вблизи рассмотреть лучше можно.

Но что это? Чем ближе она подходит, тем дальше от нее отдаляется горизонт? Ах! Да! К горизонту нельзя приблизиться. Но и удалиться он не может. А он удаляется! А что, если вернуться обратно? Нет, ближе он не стал. Так что же под фиолетовым цветом?

Птичка! Птичка-синичка, ты быстрая, слетай, посмотри, что там под цветом фиалок? Может быть ты сможешь подлететь ближе, и понять, что там? Птичка пискнула, метнулась вверх и исчезла в разноцветье неба.

Она проводила взглядом птичку, потом упала на ромашковый луг, раскинула руки, какое-то странное появилось жжение в груди, вроде оно тревожит, но приятно тревожит. Потому что пришел он!

Он присел рядом, словно маленькую нежно погладил по головке, наклонился и нежно прошептал на ушко:

— Все хорошо! Не беспокой свою замечательную головку. Просто вспомни! Вспомни вечер на берегу реки. Наш с тобою волшебный вечер. Был уже поздний вечер, миллиарды звезд подсматривали за нами, огромная полная Луна бесстыже держала свечку над нами. А нам было плевать на миллиарды глаз, наблюдающих за нами. Нам в темноте сияли только наши глаза напротив наших глаз. А помнишь какого цвета был вечер? Он был фиолетового цвета! Там, на горизонте цвет нашей любви и цвет нашего счастья! Это самый замечательный цвет для нас! И поэтому…

Она проснулась. С минуту не могла понять, куда подевалось сказочное по своей расцветке небо. Когда поняла, мило и счастливо улыбнулась, закрыла глаза и снова уснула.

Снова проснулась.

— Ты знаешь, какой мне приснился сегодняшней ночью сон? — Она улыбнулась и посмотрела ему в глаза, — Волшебный! Сказочный!

А мне снилась война

А мне снилась война, хоть ее я не видел,

Не носил на груди ППШ…

Ничего замысловатого.

Я лежу в какой-то яме, а на меня, стреляя на ходу ползут несколько танков. В руках у меня противотанковое ружье. Вроде того, из чего подбил танк главный герой из фильма «Баллада о солдате».

Я не помню сколько было танков, но я помню, что, пересчитав свои бронебойные патроны, я понял, на все танки их у меня не хватит. Выходит так, что, если все мои патроны попадут в цель, все равно меня потом один из оставшихся танков гусеницами перемешает с землей.

Я откинулся на спину, а земля холодная-холодная, хотя, как помню, лето было. А я лежал и думал.

«И зачем я здесь? Кого я защищаю? Кучку богатеев, которые обворовывают эту страну, которую мне сейчас защищать приходится, обворовывает наш народ, которому все равно, что его обворовывают, а мне за этот народ сейчас придется жизнь отдать.

Зачем?

Зачем мне это нужно, и почему именно мне»?

Я смотрел в небо. Облака плыли очень низко. А еще ниже летали черные большие птицы. Вороны.

Богатеи сидят сейчас рябчиков кушают, а эти вороны скоро будут выбирать из земли то, что от меня останется.

Я повернулся в сторону танков. Они остановились, словно ждут, какое я приму решение. Приму я бой, и хоть один из этих танков я подобью, или, бросив свое ружье, сбегу отсюда. Погибать от шального патрона героя-дурака из них никто не хотел.

И, признаюсь, я, оставив, ружье начал пятиться назад, вперед ногами. И танки тронулись снова вместе на меня.

И тут сзади кто-то трогает меня за ногу. Я, холодея от ужаса оборачиваюсь, и вижу, за мной группа солдат, все в форме солдат Великой Отечественной Войны. И старший у них усатый сержант. Он похлопал меня по лодыжке со словами:

— Молодец браток! Задержал их немного. Теперь мы их как цыплят пощелкаем.

Я что-то ему говорю, что-то хочу доказать, про тех же буржуев… А он дает мне в руки мое ружье, и говорит… Я не помню точно, что он на этот раз сказал, что-то там про детей и жен, про могилы предков, про наши родные дома, про березы, про соловьев…

Потом я стрелял, но не помню, подбивал я танки или нет. Не помню. Но, по-моему, мы победили.

Может быть и в этой чертовой войне, которая длится почти три десятка лет мы тоже в итоге победим, нет только усатого сержанта, который нас поведет за победой?

А может усатый сержант это….

Про дорогу и глаза.

Дорога мне предстояла дальняя. Где-то около десяти часов в пути придется провести. Я вошел в купе. Пристроил свои сумки. Поудобнее расположился в своем углу.

Вот и попутчики. Немолодая уже семейная парочка. Он невысок и полноват. Она с его ростом, но стройная. Разместили свой багаж. Присели напротив. О чем-то тихо между собою начали говорить.

Поезд тронулся.

За окном побежала картинка. Я достал журнал, начал листать. Супруга из моих попутчиков оказалась впечатлительной особой. Ее за окном восхищало все. Что бы она там не увидела, она толкала мужа в бок, восхищенно восклицая.

— Ой, гляди, какой дом красивый!

Муж, тянулся к окну, вытягивая шею.

Минуту спустя.

— Ой, смотри, какая машина интересная!

Муж снова тянется.

Немного погодя.

— Милый, смотри, березка! Какая красота!

Голова мужа снова стремиться к окну. Возвращается обратно, но ненадолго. Снова удивление жены.

— Смотри, колодец! Да с журавлем! Это надо же!

Наконец он не выдержал.

— Дорогая, нам ехать половину суток часов! Впервые в жизни я жалею, что у меня глаза не в том месте находятся! Если бы они там были, это да каких же размеров он вытянулся бы!?

Рождение шедевра.

Художник творил, его работа по созданию очередного шедевра было доступна для глаз любого любопытствующего.

Правда, холст на мольберте был еще пока белоснежно чист, девственно чист. Художник мешал краски для самого первого созидательного мазка на холсте.

Я стоял у него за спиной, и наблюдал за его работой.

Розовая, зеленая, голубая, … Кисть быстрее замелькала передо мною, и я перестал отмечать те краски на палитре, которые он трогал кистью.

Наконец он нашел, по его мнению, нужный для начала творения колер. В руке появилась другая кисть. Он окунул ее кончиком в приготовленную им ранее краску, задумчиво, но внимательно посмотрел на кончик кисти с краской в лучах солнечного света. Плавно, с акцентом на важность мгновения нанес на холст первый мазок. Я присмотрелся, интересно все-таки. Художник перемешивал краски во второй раз. А я внимательно разглядывал первый мазок художника. Следует резкий взмах кистью, и рядом ложится второй мазок. Я их сравнил.

Я не выдержал, спросил.

— Извините дилетанта, а нельзя было применить просто черную краску, или, извините, возможно не силен я в тонкостях оттенков, добавить в черную чего-нибудь?

— Как так можно! Мужчина! Эх! А ну Вас! – отмахнулся тот от дилетанта.

Он, снова мешая краски, по-моему, добивался получения истинно красного колера.

— Да, что там говорить. Художник! Мастер! Гениально! Шедевр!

Это кто-то оценил так работу творящего художника, стоящий у меня сбоку.

«Дипломат!» — подумал я про оценщика и отошел от мольберта. Я не художник и не знаток. Мужчиной меня назвали сегодня, а что, для меня комплимент. Разве нет?

Стерва.

Все-таки хреново быть единственным непьющим за праздничным столом со спиртными напитками. Мало того, большинство сидящих за столом, живут не за углом, а на почтительном расстоянии отсюда. И это еще не все. У тебя, непьющего, ключи от машины в кармане, а сама машина, вон она, за окном. Хоть бы осенней листвой припорошилась, а то так и сверкает гладкими девичьими изгибами.

А что поделаешь? Надо было бы приезжать сегодня на работу на автобусе, тогда и от компании не отделился бы, и забот себе на вечер не прибавил бы.

Ну что делать? Пара поездок меня не сломают. Распределил по маршрутам своих пассажиров на две части. Везу первую партию. Правда почему-то Иринка отказалась ехать в этот раз. Хотя ей было по пути.

Меня терзают смутные сомнения. Сладостные сомнения. Глазки Иринки игривы. Я бы не прочь, развезя всех, побыть некоторое время с ней наедине. Иринка не просто хороша, она очень хороша.

Возвращаюсь из первого рейса. Трамбую пассажиров на второй рейс.

Из-за вышеупомянутой молодой женщины, мест в машине на одно меньше общего количества оставшихся людей.

Да ладно! Дай бог пробьемся.

Пробились, высаживаю всех, остается одна Иринка. Она сидит сзади, зову ее на переднее сидение, на что получаю в ответ ошеломляющее предложение. Поехали к ней на дачу. Это все же дача, а не кабина машины. И всего-то тридцать километров.

Рву с места с третьей скорости. Двадцать семь верст в непогоду, в полутуман, в полудождь за двадцать минут минут.

Опа!

А вот это мне совсем не нравится. К дачному поселку проселок, и не просто проселок, а проселок в поле. Глубокие колеи, грязь, лужи.

Иринка успокаивает. Здесь, мол дорога лишь на вид страшна. Все ездят. Все проезжают. Она горячо дышит сзади мне в ухо. От ее близости мои мозги перестают работать совсем. Я решительно врубаюсь в проселок. И чудо! Проскакиваю три километра в одном темпе. Пошел щебень, пара закоулков, мы у небольшого домика, на освещенной террасе молодой человек.

Иринка выскакивает из машины, бежит к парню и виснет у того на шее.

Это удар!

Но делать нечего. Разворачиваюсь, не поддаюсь на уговоры парня остаться до утра. Тем более, что эта …, не подберу для нее слова, утверждает, что делать мне здесь нечего, раз приехал сюда, то выберется и отсюда.

Крылья, которые несли меня сюда, общипала молодая …, блин, позабыл все слова, поэтому обратно я не проехал, сел. Увяз, по самые – не балуйся. Пытаться самому себя вытащить, утопия. Грязь выше порогов. Матюгаюсь, плююсь, но оставаться здесь до утра не намерен. Помню, что километров в трех отсюда заправка. Чем черт не шутит. Закрываю машину. Иду. Через десять метров сам в грязи уже по пояс.

Однако и мне должно было повезти в этот день. На заправке стоит ЗИЛ-157, известный в народе, как «Колдун», на нем болота форсировать можно. Водила даже денег с меня не взял, потому, как школьным знакомым оказался.

Полдня мыл машину. Оглядел. Вроде ничего не погнул, не повредил. И то хорошо.

На Ирку в понедельник ноль внимания. Боялся ее язычка, и насмешек сослуживцев. Однако почувствовал какую-то теплоту с себе с ее стороны. И с каждым днем ее внимание к моей личности понемногу увеличивается.

Что бы это значило? Впереди выходные. Погода дрянь. Может снова хочет к себе на дачу пригласить?

Во, вспомнил, вместо многоточий — стерва!!!

Отрывок из ненаписанного.

– И что это за сказка?

– Не знаю, – улыбнулся наследник, – Мне с детства на чтение сказок времени не хватало. Моими настольными книгами были учебники, исторические трактаты, книги по военному искусству.

– Ну и зря! На сказки нужно было отнимать время хоть ото сна. Они хорошему учат.

– Мне няня в детстве их рассказывала. Много. Правда я и не помню ничего. Хотя нет, одна припоминается. Про Пирожок.

– Расскажи!

– Ну нет! Это я громко сказал, что помню. Так, сам сюжет в голове вертится и все.

– Расскажи!

– Да ну тебя! Ну там жил – был Пирожок, и он влюбился в Булочку. Но никак не мог ей признаться в любви. А когда решился, то признаваться было уже некому. Булочку съели. А потом скушали и Пирожок.

– Хорошая сказка, хоть и грустная.

– Ну не знаю. Я даже в то время спорил с няней, которая говорила мне, не надо откладывать на потом чего хочет сердце и просит душа. А зачем, возражал я. Ведь все равно их съели бы. И к чему были бы его признания? Ну что же, отвечала мне няня, они бы умерли, но рожденная ими любовь жила бы вечно!

– Хорошая сказка! Хоть и печальная!

Слово отца - закон (почти притча)

Услышал как раз один князек заморский сказку русскую народную, о царевне лягушке, и решил со своими сыновьями – лоботрясами так же поступить. Иначе никак жениться их заставить не мог. Пьянки, гулянки, блуд один.

Вывел в поле чистое, дал им в руки по луку и по стреле, пуляйте, мол, в белый свет, хошь, как в копеечку.

Не догадывался князь-батюшка, чем это все обернется впоследствии. У старших сыновей все вроде как сложилось, а вот младшим оказия вышла, не туда его стрела полетела. Только слово отца – закон. Жениться пришлось!

Откуда отец знал, как предположить себе мог, что лягушка, которую стрела младшего сына отметила, лягом, то бишь самцом окажется. Поцеловал ее младшенький, и превратилась ляга, не красну девицу, а в доброго молодца.

Так что не по желанию первый однополый брак случился, по недоразумению.

Шашлык в субботу вечером

Начну банальным штампом.

Понедельник день тяжелый.

С утра у всех коллег лица печальные и тревожные. Печальные оттого, что выходные практически закончились еще вчера. А тревожные оттого, что еще не всем понятно то, что эта неделя вряд ли будет длиннее прошлой. И следующая пятница не заставит себя ждать дольше предыдущей.

Лицо Пашки Веретенникова так же печальное, и очень тревожное, и даже не печальное, а несчастное. Пашка наиболее симпатичен мне из всего контингента сотрудников нашей конторыю. Подхожу к нему. Присаживаюсь рядом.

– Ты чего? В КПЗ выходные провел?

– Ну, вот еще! Этого мне только не хватало!

– С благоверной поссорился?

– Да нет! С ней все нормально!

– Что же случилось?

Павел помялся. Подумал. И поведал мне свою историю. По ее окончанию, я не мог выбрать для себя, как мне реагировать, на его рассказ. Смеяться мне? Вроде бы и смешно. Плакать ли мне? Вроде как бы и трагизм присутствует. Или, сомневаясь в его правдивости, не реагировать никак. Пашка иногда может и приврать. Побасенок и анекдотов у него в запасе навалом. Да вроде по его виду не похоже. Ладно, сам поверю, и Вам поведаю. Коли он соврал, то и я следом за ним.

Есть у Пашки участок в садовом товариществе. На нем дачный домик. Рядом такой же дачный домик соседа. В последнее время соседи подружились. Выходные проводили вместе, дружно. Помогали друг другу, кто, чем мог.

Месяц назад сосед Веретенникова ушел в отпуск, и весь его провел у себя на участке. Строил собственную баньку. В эти прошедшие выходные решили ее опробовать. Приехали Веретенниковы, встретились с соседями, и составили общий план на вечер. Дамы займутся столом. Веретенников шашлыком. А Николай, назовем его все-таки по имени, а то все сосед, да сосед, протопит, подготовит баньку.

Павел порезал, замариновал шашлык. Разжег мангал. Но осенний ветерок прогнал его в дом, где он и начал не спеша насаживать куски мяса на шампуры. А куда спешить? Пока дрова в мангале прогорят. Пока Колька баньку истопит.

Неожиданно за окном озарилось. Не иначе мангал так разгорелся. Дров много. Сухие. Во! Полыхает, аж всю округу освещает. Ничего. Прогорит, притухнет. Но зарево становилось все ярче и ярче. Павел почувствовал некоторое беспокойство, и вышел на улицу.

Е-мое!

Соседова новая банька горит!

Веретенников бросился к соседу. Прибежал, встал перед не опробованной банькой, вернее от того, что от нее оставалось. Увидал Кольку. Тот метался у пожарища, обожженный и испуганный. Рядом суетились люди с близлежащих участков. Заметив приятеля, Колька побежал к нему. Но вдруг резко остановился, и выдохнул со злом:

– Что, углей ждешь? Мангал лень разжечь?

И тут Пашка понял всю трагикомичность своего положения. Пожар. Все с ведрами, лопатами. С водою и песком. А Веретенников в майке, в шортах, в шлепках на босу ногу, с шампурами, на которые нанизаны сырые куски шашлыка.

Не черная кошка, а черная пантера в эти минуты пробежала между соседями.

Миска и баба

Клюй вошел в избу.

Тепло протопленный деревенский дом, после пронизывающего холодного ветра на улице, ему показался райским уголком. Он улыбнулся, снял шинель, осмотрелся. А вот и гвоздик вбитый в стену. Клюй подошел к нему, сделал движение, потянувшись к гвоздику. Посторонний звук на полу под ногами отвлек его взгляд от желанного гвоздя. Он глянул себе под ноги. Настроение, хорошее настроение немного ухудшилось. Он непроизвольно с недовольством вздохнул. Кошачья миска с похлебкой под его ступней опрокинулась, и ее содержимое стекало с его сапога на пол.

Из-за печки, привлеченная звуком опрокинутой миски спешила хозяйка с тряпкой и ведром. Клюй еще раз вздохнул. Он терпеть не мог грязных сапог. Блеск его кирзачей стал притчей во языцех. Он накинул на себя шинель, вышел на холодный ветер, обтер сапог тряпкой, попавшейся ему под руку, шлифанул мягкой фланелькой, прятанной в кармане. Плюнул в сторону сердитого петуха и снова вошел в дом. Порог, гвоздик, туда шинели и к столу потом.

Клюй делает шаг. Дзинь. Крепкая ругань слетает с его губ. Хозяйка уже убрала с пола и снова наполнила миску для кошки. И снова эта миска опрокинута. И снова с тем же результатом. Снова он идет на улицу. И снова приводит в порядок свои сапоги, запускает поленом в злую собаку, и возвращается в хату.

Нет уж на фиг! Под шинель и лавка пойдет. Шаг к лавке. Дзинь! Хозяйка дома переставила от греха подальше миску к лавке. Господи! Да что же это такое. В следующий поход на улицу, дрыном по горбу получил хозяйский хряк.

Предохраняясь от очередной неприятности, Клюй от порога бросает шинель на лавку. Внимательно смотря себе под ноги, проходит к столу, садится за него. На столе тарелка. В ней, похоже, та же похлебка, что и в кошачьей миске. Смотреть на нее уже тошно. Но природа берет свое. Есть-то хочется. Клюй запускает ложку в тарелку, вытягивает под столом одну из ног, пристраиваясь за столом поудобнее. Дзинь. Клюй недоуменно вытаскивает ногу обратно, из-под стола. Да, похлебка одна и та же.

Вечерело.

Ветер порывами рвал тучи в небе. Скулила в конуре собака. Боров визжал в хлеву. Петух возмещал свою обиду на своем гареме.

Клюй докурил сигарету. Надо сказать бабе, что он уходит от нее. В деревне хат с одинокими бабами много. Найти другой угол на постой тяжело не будет. Он на все крючки застегивает шинель, решительно входит в сени, в три шага преодолевает их, открывает дверь в хату.

- Проходи, милок, - раздается от печи голос хозяйки, - проходи, не бойся. Я миску от греха подальше в сени выставила.

Так вот что там громыхнуло!!!

Удивительные все-таки создания женщины. Сколько живу, не перестаю восхищаться ими. Прочитала эту фиговину близкий мне человек, вздохнула и спросила:

- Так он ушел от нее?

Ох уж это женское сердце!!!

Дед и баба.

Деревня встретила меня неприветливо. Единственная улица ее была безлюдна. Даже спросить не у кого, где живет нужный мне человек.

И вот, наконец, впереди показалась живая душа. Старенький дедушка сидел на лавочке перед палисадом, чадил сигаретой без фильтра, и глядел куда-то в сторону. Было понятно, что смотрит он не на меня.

Древний дедуля. Сегодня большая редкость, встретить такого старенького дедушку. Многие, из мужчин, до пенсии, дай бог, доживают. А многие на пенсии долго не протягивают. Мор просто какой-то. А этот молодец. Держится еще.

Глубокие морщины на его лице, словно борозды на свежевспаханном поле. Короткие волосы не седые, а прозрачные, выцвели от прожитых годов. Странно, но лицо почти идеально выбрито, хватает сил и ловкости ему на такую нелегкую для этих лет работу. Пройтись бритвой между мелких грядок из морщин, задача не из легких.

На улице тепло, можно сказать даже, что жара стоит. А он в ватнике, по-видимому, внутреннего тепла самого организма уже не хватает, для поддерживания нужной температуры тела. Слева от него клюка, справа у ног большой, толстый трехцветный котяра.

– Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, мне, где здесь Болотниковы живут!

В ответ молчание, и тот же взгляд мимо меня.

– Дедуля, вы слышите меня? Не скажите мне, как Болотниковых здесь отыскать? – повторяю я свой вопрос.

Дедуля не реагирует и в этот раз, по-прежнему смотрит так же в сторону от меня. По-моему он глухой. Ну что же, надо искать себе другого Сусанина.

– Ну, извините, коли потревожил! До свидания.

Я поворачиваюсь, делаю шаг в сторону от неразговорчивого дедушки. И вдруг слышу.

– Александрой Сергеевной кличут меня! А Болотниковы на четыре избы дальше от моей хаты.

Я оборачиваюсь, кроме деда на лавочке никого вокруг больше нет.

Я в недоумении.

– Так это вы Александра Сергеевна?

– Я. Что, не похожа?

– Ну почему же? Извините!

– Да не извиняйся ты, я считай пол ста годков, и за бабу и за мужика.

Обидно, что не она одна у нас такая.

Острый язычок.

За что Андрюха Труфанов так сильно любит свою жену?

Да, что же это я так фамильярно? Какой же он Андрюха? Он Андрей Николаевич, авторитетный, уважаемый многими человек. Это для меня он Андрюха, потому, как знаю я его уже не меньше ста с лишним лет. Так не бывает? Бывает бывает. Но мне иногда кажется, что я его даже до своего рождения долго знал.

Так за что Андрюха Труфанов очень любит свою благоверную?

Те, кто с ней знаком, удивятся моему неумному вопросу. Как ее не любить? Огромные голубые глаза, пухленькие алые губки, изящная хрупкая фигурка. Красивая, высокая грудь. Попка… Об этом лучше промолчу. В общем, женщина по внешности без недостатков. Одни только сплошные плюсы. Как такую не любить? Это было бы просто кощунством!!!

А за что Андрей Николаевич Труфанов свою дорогую супругу не любит? Бывает и такое. Можно и любить и не любить в одно и то же время. А не любит он ее за колкий, острый язычок. Стоит немного поссориться, она может такое выдать, что мало не покажется.

Вот и утром сегодня, перебросились парой никчемных фраз, дошло до небольшой ссоры по ерунде. Ссора не ссора, а Андрею надо на работу идти. Умылся он, оделся, перед зеркалом причесывается. Причесался, глянул на расческу, проворчал себе под нос:

- Чего-то в последнее время волосы выпадать начали. К чему бы это?

Его супруга это услышала, и не удержалась.

- А чему ты, мой дорогой, удивляешься. Весна, мой хороший. А весною каждая тварь линяет!

Что-то вроде парадокса.

Добрый день, господа!

Разрешите представиться?

Мое имя Ваххтанг Тигранович Граббергрубберштейн. Моя специализация, одна из самых востребованных на сегодня во всем мире. Я социолог. Да, да, в том числе и социологические опросы и все, что с ними связано.

Кто сказал, что я дармоед?

Как Вам не только стыдно?!

Как бы Вы без нас узнали, что самый продолжительный секс среди людей у представителей племени Тинакунделаки с острова Ксенисопчак? То-то же!

А кто, кроме нас, Вам подсказал бы, что самое высокое количество бракованных контрацептивов в Китае? Кто?

А без наших исследований могли бы Вы узнать, что у Дормидонта Извращенкова из далекой, глухой деревни Накуличкино самый толстый и самый длинный, извините меня за выражение, мизинец на правой ноге?

Ну, теперь я думаю количество людей, считающих нас бесполезными для общества, уменьшилось?

Так вот, сегодня Вам предстоит с моей помощью полакомиться с сенсацией.

Уж давно человечество во всем мире считает, что по потреблению алкогольных напитков на душу населения Россия опережает все остальные страны мира. Это самое настоящее заблуждение. По крайней мере, частично. Все зависит от времени года. От сезона. Шесть лет понадобилось нашему коллективу на то, что добиться истины. А она на данный момент такова. С начала периода отпусков в нашей стране потребление алкогольных напитков на душу населения резко возрастает в таких странах, как Египет и Турция. А Россия в эти времена года круто сдает свои позиции. И это еще не все. С каждым годом тенденция к увеличению потребления спиртных напитков в этих странах, все ярче проявляет себя.

Вот на этом и все!

Разрешите мне откланяться!

Всем удачи!

До свидания!

До встреч!

Ну что тебе сказать про Сахалин.

Я вошел в комнату, скинул с себя, превратившуюся в изделие из фанеры тельняшку, включил радиоприемник, прилег на кровать.

Приемник повизжав, прошуршав, поскрипев, выдал, в конце концов:

– Море, море! Мир бездонный…

Я плюнул, поднялся и выключил его. Включил телевизор, тот супротив февральской метели на экране преподнес мне что-то бесформенное, в чем-то полосатом. И по комнате понеслось.

– Я морячка, ты моряк! Я рыбачка, ты рыбак…

Пришлось выключать и его. По дороге снова к кровати, я прихватил со стола мобильный телефон, проверил на ходу свой баланс. На пару минут разговора хватит.

Набрал нужный мне номер. Вместо гудков в ухо шипело.

– Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда…

Да возьми ты трубку быстрее!!!

– Алло!

Это на том конце ответили.

Слава богу!

– Алло, родная, здравствуй!

Ну чего я тебе скажу? Про Сахалин? А чего про него говорить? Погода? Да ни к черту погода? Ветер страшный, а с ним и прибой. Соль прямо пригоршнями бросает, не тельняшка, а вяленая тарань. Какой к черту восход!? Здесь, где мы живем ни восхода, ни заката, ни видать! В сутки на двухсменку перешли. Ночь и вечер. Ночь заканчивается вечером, вечер снова переходит в ночь. Письмо мне послала? Когда теперь я его получу? Тут они с материка с пересадками летят. Поздравления с Новым Годом приходят к 1 мая. Какая песня? Какая гавань? Какой Союз, милая? Проснись, от того Союза и в памяти-то скоро ничего не останется! Вот Лаперуз, мать его за ногу есть. И кто такой Лаперуз? Почему его именем пролив назвали? Кто такой Лаперуз? Не знаю я никакого Лаперуза! Камушки в пролив бросать? Мне, что больше тут делать нечего? Вот бутылку с пивом вчера в него закинул. Вчера после работы взял бутылочку, хотел на природе посмаковать, глотнул, глянул, а по возрасту оно, чуть моложе меня. Вот и забросил его, прямо в пролив, этого, как его, Лаперуза.

Ну ладно, давай, тут роуминг такой дорогущий, сейчас отключат. Позвоню! Целую!

Положил телефон, глянул в окошко, подмигнул яркому солнышку. Достал чистую рубашку, надел, и пошел в рыбацкий поселок.

Ну что тебе сказать про Сахалин

Музыка: Ян Френкель Слова: Михаил Танич

Ну что тебе сказать про Сахалин?

На острове нормальная погода.

Прибой мою тельняшку просолил

И я живу у самого восхода.

А почта с пересадками летит с материка

До самой дальней гавани Союза,

Где я бросаю камушки с крутого бережка

Далекого пролива Лаперуза.

Пятничный вечер.

Как и обычно, сосед вскорости ослаб. После полутора часов застолья, после недолгих возлияний, он уже посапывал в полудреме, откинувшись на своем стуле, а его раскрасавица, чаровница супруга внимательно следила, за тем, чтобы положение верхней части его тела, держалась вертикально, и на крайний случай освободила пространство на столе в радиусе преклонения его головы. Потому как через некоторое время, она уже про него забудет, ее глазки блудливо засверкают, и необходимо будет выхватить пару минут хотя бы для короткого уединения с ней, что бы насладится осязанием всех ее впечатляющих выпуклостей и округлостей.

О большем мне мечтать не приходится. Компания не многочисленна. Отсутствие парочки на длительное время, сразу же бросится всем в глаза. Поэтому хотя бы мимолетного, сладостного возбуждения от прекрасных ее форм.

Жена друга, сразу же побежит заводить музыку. Ее хрупкая, но энергичная фигурка жаждет танцевальных телодвижений. За собою она повлечет мою жену. Моя благоверная примется тащить в их круг меня, но мне не до танцев – шманцев, мне нужно поймать нужный момент. Тогда примутся за моего друга. Другу же то же не до танцев оттого, что ему попросту не весело. Ему становится весело после полутора литров водки. Но когда ему становится весело, ему сразу же после первого танца захочется домой, и пререканий со стороны жены он не потерпит. Поэтому его жена старается напрыгаться, как можно скорее, моя жена выступает в роли ее постоянного партнера. Ей сложно танцевать от души. Ей еще надо наблюдать за мною и за нашей соседкой.

Сосед просыпаясь, между тостами, снова дремлет. Друг, не обращая внимания на остальных, старается быстрее набраться веселости.

Жена соседа танцевать быстрые танцы не любит, поэтому сидит, следит за мужем, и набирается блудливости в своих огромных глазах. Медленную музыку не ставят специально, потому, как я сразу же потянусь к соседке, а дамам придется составлять другую пару.

Вот все и закончился это вечер. Друг хмельновеселый под завязку, и уже пытается обуться в прихожей. Я все же, подловив момент, подкараулил на балконе соседку, пока моя супруга и жена друга обтирали от винегрета соседа, который переместившись на одно место за столом, умудрился все-таки нырнуть в тарелку с ним, а друг в одного поднимал тост за свободу Нельсона Манделы.

Вот так каждый раз! Но хоть так-то!

Неудачный день.

Нет, сегодня не его день.

Сначала утром ссора с женой. Спортивный костюм, его любимый спортивный костюм, предназначенный, именно для этой цели оказался не постиранным. А идти на дело в грязном и мятом костюме, очень плохая примета. Стирать, сушить, и гладить было уже некогда, оставалось надеяться, что сегодня эта примета не сработает.

За скандалом с женой, не глянул в окно, а когда вышел из подъезда, расстроился еще больше. Унылое серое небо, без проблесков солнечных лучей, и сырая взвесь. Погода явно не для фарта. Но повернуть назад уже было нельзя. Вторая плохая примета. Назад дороги уже не было.

Не завелся с первого раза автомобиль. Это раньше он не отмечал, как предвестника неудачи. Но сегодня, со злостью плюнув, посчитал и этот факт не в свою пользу.

И вот оно, назначенное место, приближается час икс. В несвежем спортивном костюме, в грязных кроссовках, он смотрел на секундомер, и плотно сжимал в потеющей руке рукоятку пистолета. Все пора! Он поднял пистолет.

- Ради бога, еще минутку, еще полминутки, я не готов!!!

Это против правил, это против всех правил. Но он сдался. Опустил пистолет. Отсчитал минуту, поднял снова пистолет, прицелился. Все, время!

- Бабах!!!

Е-мое!!!

- Бабах!!!

Этого еще не хватало! Фальстарт! Ни о каких высоких результатах сегодня не может идти и речи. Значит, правду говорят, что он, как судья – стартер приносит только неудачи. Все результаты, которые показывали бегуны тогда, когда он давал старт забегу, ниже всякой критики. Вряд ли ему теперь дальше будут доверять это дело. Приходит время, когда и судьям – стартерам приходится вешать кроссовки на гвоздь. По всему видно, пришел и его час завязать с большим спортом.

Брат.

Это присуще многим малышам. Вспомните себя. Прислушайтесь к детям, которые являются одним единственным ребенком в семье.

Малыш хочет себе братика. Или, в крайнем случае, сестричку.

Малыш об этом постоянно напоминает своим родителям, и своим близким.

А что могут ответить ему его папа с мамой?

Малышей покупают в специальных магазинах. Они очень дорогие. И денежек на него пока еще не накопили. Как накопят, так будет ему братишка. Потом. Сейчас никак не возможна такая покупка.

А когда это потом? Для малыша даже обыкновенное завтра, это очень далеко во времени. А уж понятие «потом», это вообще, где-то за гранью бесконечности.

Малыш настойчив, он не успокаивается. Малыш интересуется, где этот, дорогой магазин, находится? Хочет сам туда сходить с родителями, и попросить продавцов продать им братишку подешевле, со скидкой. Но у папы с мамой находятся другие отговорки на это его предложение. Никто его в тот магазин не ведет.

А в соседней квартире уже третья дорогостоящая покупка за пять последних лет. И вот теперь, мама из соседей приходит каждую неделю занимать деньги к родителям нашего малыша. Конечно же, они сильно потратились, все, что могли на детей в магазине отдали. Откуда теперь у них могут быть деньги?

Последний взгляд.

Встречи всегда радовали, расставания огорчали. Огорчали его еще больше одной деталью. Прощания происходили на приличном расстоянии от ее дома. Она уходила от него, восхищая его стройной фигуркой, легкой походкой. Доходила до угла дома, стоящего параллельно ее пути, сворачивала за него, так не разу и не оглянувшись. Он всегда провожал ее глазами, ожидал ее взгляда в свою сторону. Но она не оборачивалась. Так повторялось изо дня в день.

***

В Библии есть упоминание многих городов. Но одними из самых известных, из числа упомянутых, среди мирового населения, независимо от вероисповедания людей, и по сей день остаются Содом и Гоморра. Имя первого дало названию одному из способов совокупления, содомии. Но не только этим грехом города навели на себя кару божью. Любили жители этих городов побаловаться на кроватях и иначе. Совсем не для обоюдных наслаждений. Из мифов древней Эллады мы познакомились с великаном Прокрустом, что в переводе на русский язык означает «Растягивающий». Очень обожал великан похулиганить со своими гостями. Укладывал гостей спать на ночь, и давай линейкой измерять, подходит ли по размеру его ложе для них. Коли ложе коротко, конечности торчат, хвать топором по выступающим частям тела. А коли велико, давай гостя растягивать. Лебедку, что ли имел, истязатель. Так ложе оборачивалось одром смертным для посетителей. Не могу сказать точно, кто у кого эту «шутку» изуверскую сплагиатил, только гостей Содома и Гоморры ожидала та же участь. Терпел бог, терпел. Послал ангелов на разведку. Телеграфируют ангелы, все худо. Грешат нелюди. А среди всех жителей этих городов нет даже и десяти праведников. Не заслужили они дара божьего, жить на земле. Вот только Лот, племянник Авраама с семьей. Они безгрешны. Надо бы их амнистировать. И порешил всевышний, нет места городам сим, и жителям этих городов нет на земле места. Пусть Лот с семьей уходит, а городам он задаст жару. Только запретил помилованным оглядываться, смотреть на то, что с их городом станет. По-видимому, испугать их последствиями кары своей боялся.

Ушли Лот с семьей в положенное время из города. Сгорели в огне и сере Содом и Гоморра. За компанию и двум другим городам досталось, менее известным, Адме и Цевоиму. То же, наверное, тем же баловались. Мог бы под эту раздачу и пятый город попасть, Сигор. Да, видимо, не богата была Земля Обетованная поселениями в те времена. Не куда было Лоту с семьей деваться? Вот Сигор и решился приютить праведников. Оттого и целым остался. Не давай строгих запретов женщине. Чем категоричней табу, тем больше у нее возникает желание его нарушить. Не послушалась Ирит, жена Лота, наказа посланников господних. Уходя, оглянулась. Оглянулась и превратилась в столб соляной. На юго-западе от Мертвого моря и посей день, стоит скала. Не скала, соляная глыба, высотою около 30 метров. В результате многовекового воздействия ветра и дождей, глыба стала напоминать человеческую фигуру. Арабы именуют ее Джебель-Усдум, что по-нашенски «гора Содома». Вот эту гору и отождествляют до сего дня с бедной Ирит.

***

Шло время. Отношение между ними сначала уравновесились. Постепенно чудо перерастало в обыденность. Исчезала радость ожидания встреч. Не вызывали большой печали расставания. Почти одновременно они поняли, что из дальнейшего продолжения их отношений ничего хорошего уже не выйдет. Не было сильной человеческой любви. Было восхищение друг другом. Было наслаждение друг другом. А любви не было. Причин для разрыва искать не надо было. Они понимали, пора. Иначе сначала они будут тяготиться друг другом. Что потом может перерасти в более сильное негативное чувство. Пришел день, пришел час, последняя встреча, последнее расставание. Ее изящная фигурка заструилась по тротуару вдоль жилого дома. Минута до поворота за угол. Он так же, как и раньше, провожал ее взглядом. Пару секунд, и глаза ее он больше, скорее всего никогда не увидит. Но она оглянулась! Оглянулась, на секунду укоротив свои шаги, и ушла за угол.

Лучший футболист.

Мы долго спорили. Мы спорили до хрипоты. Нам надо было ответить на достаточно тяжелый вопрос. Кто же все-таки лучший футболист в нашей команде?

Мы с Петром стояли за Копчика. Центральный нападающий Копчик был ее лучшим бомбардиром. Что довольно-таки сложно было сделать, потому как они и забили всего-то три гола за весь сезон. Так вот два из трех, на счету нашего центрального нападающего.

Братья близнецы Поперечниковы стояли за вратаря Дыркина.

– Какой он лучший? – орали мы, – он двести шестнадцать голов пропустил, больше, чем половина команд участвующих в чемпионате!

– Да если бы не он, в два, а то в три раза больше пропустили, – не сдавались братья, – с такой дырявой обороной… Чего вы еще хотели?

– Не согласен я!

Это Щиварилов вылез.

– Ни насчет лучшего игрока, ни насчет дырявой обороны. Ее, обороны вообще не было. Но, несмотря на это, лучший игрок, это центр нашей защиты Столбонян.

– Почему Столбонян, а не я?

Это уже я сострил.

– Ну, во-первых, ты на футбол ходишь не затем, чтобы мяч катать, а для того, чтобы пиво на трибуне сосать. А во-вторых, сколько наших раз удаляли с поля за сезон? Молчите? Так вот, всех раз по двадцать минимум! А Столбоняна всего лишь четырнадцать раз. Дисциплина не последний фактор в данном случае.

– А пошел ты со своей дисциплиной!

Это не сдержался Васильгригоричев.

– Дисциплина! Какая тут дисциплина, если он вместе с остальными остолопами участие в каждом матче в стоячей забастовке принимал. Денег, видишь ли, им не платят. За деньги и дурак сыграет. Коммунистов, только Коммунистов лучший, наш опорный полузащитник. Только он да вратарь за бесплатно играли. Как он носился по всему полю, когда все остальные наши стояли.

– Кхе, кхе!

Это дед Матроскин. Он всегда с нами. Кто же от халявного пива откажется? А мы его не обижали.

В общем остановились мы на выборе деда. Санек Крохоборов. Только он. За весь год, правда, он всего лишь раз на поле выскочил, и то по своей инициативе. Пробежал с мячом через все поле и закатил сопернику в ворота мяч. Третий гол нашей команды. Это случилось тогда, когда наши как обычно бастуя стояли, а соперник вместе с бригадой судей у углового флага обмывали очередную победу. Судья по пьяни ничего не поняли и гол засчитал. Чем Санек не герой? С поля его не выгоняли, потому как на него он не выходил, кроме того одного раза. Не бастовал. Стал вторым по результативности. Да и мячи на тренировку исправно таскал.

Мы пивком обмыли наш выбор. Все-таки и от деда Матроскина толк есть.

Гордиев узел.

За окном снова вечер, за ним ночь, а завтра начала рабочей недели. К черту! Все, что планировал на эти выходные, ничего не сделал. А столько было задумано, столько было планов! Теперь все это откладывается на следующие выходные. А там, за следующую неделю еще проблемы накопятся. И все это нарастает, словно снежный ком. А снежный ком, это не гордиев узел, его одним махом не разрубишь. Развалить-то его развалишь, но он рассыплется на множество отдельных проблем, которые, хочешь ты, или не хочешь, все равно после срастутся в новый ком, но уже в большем размере.

А что же делать?

«Все элементарно, Ватсон!»

Гениальные слова! Все в нашей жизни элементарно! А мы сами ее усложняем, сами себе создаем проблемы, чтобы потом самим их решать. На каждый, видимо сложный вопрос, всегда найдется очень простой ответ. Надо просто хорошо его поискать. И снежный ком сам рассыплется, но уже не на отдельные проблемы, а на пустяки.

Все в жизни нашей элементарно!

Петрово.

Мы ехали на рыбалку. Мы всем говорили, что мы поедем на рыбалку. На самом деле рыбалка, это был просто предлог провести день на природе, со всеми вытекающими. Два баула были полностью забиты съестным, и напитками. Чика даже купил пару больших щук, на случай безрыбья. Мы ехали в автобусе.

Затейником этого мероприятия был некто Петров. Он каким-то образом побывал на озере, и две недели соблазнял нас, как красотами тех мест, так и обилием рыбы в том озере. Он же и вызвался нас отвести туда и привести обратно на своем внедорожнике. Но с вечера он не прошел медкомиссию у своей жены, а с утра та не подписала ему путевку. Да и самому запретила выходить, куда бы то ни было, в эту субботу. На выходные приезжала ее мама.

– Не беда, – успокаивал нас Петров, – можно раз и на общественном транспорте прокатиться. В шесть утра с автовокзала автобус. Полтора часа езды и вы на месте. А обратно можно и на электричке. Там в трех километрах платформа.

А чего нам делать. Мы уже баулы набили. Щука портится.

В половине шестого мы на автовокзале. Мог бы, конечно, и я обеспечить всю компанию комфортной дорогой. Но в баулах ведь еще и булькало. Нет уж, лучше на автобусе.

Граммов по семьдесят на автостанции, граммов по семьдесят пять уже в автобусе, не для охмурения, для скрашивания долгой дороги. Автобус заурчал. Мы поехали.

Чика взял с собою гитару. Он мало того, что неплохо поет, и хорошо играет, он еще сам для себя пишет песни. Зазвучала тихая, мелодичная музыка. Все песни его лиричные, протяжные, можно петь в четверть голоса. Мы никому не мешали. Все пассажиры сидели в основном впереди. Лишь одна бабулька пристроилась перед нами, но ее храп был громче пения Чики.

Прошло около часа. Чикины песни стали уже надоедать. Среди наших друзей был еще один автор. Тот, что остался дома. Сашка Петров. Он тоже немного стряпал. Но его песни были повеселее и поритмичнее.

– Давай чего-нибудь Сашкино сбацай, – предложил, кто-то из нас.

Чика поморщился, он немного ревновал нас к песням Петрова. Но взял аккорд, и запел.

Бабулька впереди перестала храпеть, зашевелилась, потянулась, громко зевнула и повернулась к нам. Она нам улыбнулась, и громко, на весь автобус произнесла, с вопросом, но в утвердительной форме.

- Петрова?!

Чика подавился куплетом.

– Да, а откуда вы знаете?

Бабка еще раз зевнула, еще раз улыбнулась со словами:

– Да, как же мне не знать, милок, я ж там живу!

Автобус замедлил ход, остановился у обочины, водитель, игнорируя свой матюгальник, прокричал во все свое гордо.

– Петрово! Кому там? Выходи!

Бабулька схватила свои корзинки и выскочила в задние двери.

Мы отупело посмотрели ей в след.

Съезд с нашей дороги, переходящий в проселок, деревенька, где-то там вдалеке, в утренней дымке, и указатель на дороге.

«д. Петрово. 1, 5 к.м.»

Ландыши.

Ландыш был любимым цветком моей мамы. Любимыми духами ее были не духи от Шанель или Диора, а высмеянные сегодня, советского разлива «Серебристый Ландыш», одной из ее любимых песен была, конечно же та самая, «Ландыши, ландыши».

Было время, когда ранней весной мы с ней ходили в близлежащий лесок, и любовались этими простенькими цветами.

– Давай нарвем их домой, мама? – говорил я.

– Нельзя, – отвечала она, – их очень мало осталось, их охраняют.

Я оглядывался, ища мужика с ружьем, охранника, но никого не видел. Наверное где-нибудь в засаде сидит, думал я, но все равно, дрожа от страха, я украдкой от мамы и охранника срывал троечку веточек и один листочек, пряча их за пазуху. А дома вручал их маме.

– Вот, я своровал, охранник не видел, – успокаивал я ее.

Она гладила меня по голове, но выговаривала.

– Воровать нельзя, это плохо!

И ставила мои веточки в стакан с водою.

А я был счастлив тогда, когда она невзначай подходила к стакану и наслаждалась ароматом белых колокольчиков.

Забава.

Один виновато сидел, второй, возмущенный стоял. Поезд двигался на восток.

– Ну, как ты смог? Как ты умудрился потерять? Может пока мы спали, проводница утащила.

– Ага! Из трусов? Да я в своих трусах женскую руку не то, что спящий, мертвый почувствую.

– Тогда где они?

– Может это… Когда я в туалет… Они в дырку выпали?

– Какую еще дырку?

– Ну, в этом… В унитазе. Надо сойти, и пройтись в обратном направлении. Может быть, они и валяются еще.

– Ага, давай, прыгай! И четыреста верст по шпалам. Я бы на твоем месте так и поступил. По шпалам, и в родную Болгарию. Нас на вокзале встречать будут. От них уже не сбежишь!

– А что, до Москвы поезд больше нигде не останавливается?

– Останавливается. За сто километров до Москвы. Вот там нас и встретят, чтобы мы не свинтили.

– А что нам будет за это?

– Да ничего страшного. Есть старинная русская забава, находят две подходящие березки, берут две веревки, привязывают к ногам, потом нагибают эти березки, привязывают эти веревки к березкам, а потом березки отпускают. Раз! И был один Стоян, станет два Стояна.

– Не может быть, Коля!

В дверь купе сильно постучали.

– Нельзя! – рявкнул Николай, – Мы заняты!

Но стук настойчиво повторился.

– Господин Сираков, господин Сираков, – К вам пришли, ждут внизу, в фойе!

Болгарин Сираков, бизнесмен из Болгарии, приехавший в подмосковный город заключать Договор, по которому он собирался кинуть своих здешних компаньонов, ошалело вращал глазами, сидя на кровати.

Ну и сон, мать его!

На все утренние туалеты ему хватило и десяти минут. Внизу его ждал поверенный компаньонов Николай.

– Ну что, едем.

– Едем.

После пяти минут пути.

– Николай, скажи, а правда, что в России раньше такая забава была, находят две березки, берут две веревки, привязывают веревки к ногам, потом нагибают березки, привязывают эти веревки к березкам, а потом березки отпускают.

– Почему была, она и сейчас существует.

– Как?

– Да так! Это в прошлом веке стреляли. Да толку от этого мало. А эта забава многих от дурных намерений отвернула. Бывает, что просто ногу оторвет одну, так на этот случай кол готовят. Коли березки не разорвут, на кол посадят.

– За что?

- Бывает, и за что, а бывает и просто так, задаром, для острастки.

– А полиция…

– А чего полиция? Во-первых им платят, чтобы они глаза закрывали, а во-вторых им самим интересно, они в первых рядах любопытствующих. А вон, вон, смотри, видишь, толпа собралась, не иначе, как очередная забава, подъедем, глянем?

В парке около одиннадцати часов обычно собирались местные алкаши и пьяницы.

– Нет! Не надо! Как-нибудь потом!

Договор в этот день не был подписан, Сираков решил еще день подумать. В этот же день он уехал.

– Да жучара он, – оправдывался Николай перед шефом, – У него зенки афериста! Я таких за версту чувствую.

– Ты прав, Коля, – информация поступила, многие его по Европе ищут.

Сука.

В нашем доме, в соседнем подъезде на втором этаже живет колоритная семейная пара.

Она. Назовем ее Настасья.

Полтора центнера живого веса, поэтому обнять ее можно только за шею. Наглая, любопытная, сварливая, ленивая. Правда дом она содержит в полном порядке. Муж опрятен, чист, сыт, ухожен. А вот работать она не любит. Всю жизнь просидела на стуле вахтера, да еще половину этого срока пробыла на больничных листах.

Он. Назовем его Лева.

Весом на сто килограммов легче жены. Застенчив, трусоват, не мастеровит, но старателен. Всю жизнь проработал на заводе слесарем, где и ценился. Ценился за безотказность, ту же старательность и трезвость. Выпить-то он любил, да пить было не на что. Ленивая жена не ленилась приезжать сама в кассу за его заработной платой. Каждый рабочий день выдавала ему пачку сигарет, денег копейка в копейку на проезд, и узелок с сухим пайком на обед.

Выпивать ему приходилось по большим праздникам и по желанию жены. Иногда мужики жалели его, брали на хвоста, то есть на халяву, то бишь задаром с его стороны, и угощали Леву, когда выпивки было предостаточно. Лева, конечно же, соглашался, о чем потом сожалел. Дома доставалось ему по полной программе за несанкционированное употребление спиртных напитков.

Сегодня, после работы Настя решила побаловаться алкоголем сама, и побаловать мужа.

В заветном «шкапчике», за заветной «двёркой», под заветным замочком стоял у нее графинчик с водкой , настоянной на черной рябине. У Насти было давление, и если она вдруг захочет выпить, то ничего другого, кроме своей настойки, не употребляла. Считается, что черноплодная рябина снижает давление.

Она перед ужином нацедила около ста граммов мужу, плеснула половину мужниной дозы себе, они чокнулись, выпили, плотно поужинали. Жена, оставив навести порядок на кухне своего супруга, убрала графин и пристроила свое могучее тело на диван. Через минуту ее богатырский храп разносился по всем углам их однокомнатной квартиры.

Лева, помыв посуду, протерев стол и пол, пришел в комнату, включил телевизор и пристроил свое тщедушнее тельце на стульчике. Храп жены слышать ничего не позволял, можно было прибавить громкость, это сон жены не потревожит, но потревожит соседей. Лева огляделся. Взгляд его упал на заветную «двёрку». В ней торчал ключ! Лева поднялся, на полусогнутых подошел к шкафу, дрожащими руками открыл дверку, достал графин, и тут же, не отходя от «кассы», благо за дверкой стояли и две стопки, почти опорожнил весь графинчик. Благо там оставалось не так уж много. Он убрал графин, закрыл дверцу и ужас обуял его. Что он натворил! Мозги соображали быстро, он вытащил ключ, сунул его в карман спящей жены, но страх не покидал его. Он вышел в прихожую, переобулся, надел куртку и рванул из дома.

Настя проснулась через полчаса, кликнула мужа, но тот не отозвался. Она удивилась. Тот обычно без ее разрешения дома не покидал. Она поднялась, непроизвольно сунула руку в карман, и второй раз удивилась. Там лежал ключ. Она никогда его не клала в карман, всегда убирала его в потайное местечко. Она в нехорошем предчувствии подошла к шкафу, открыла то, что нужно…

Так и есть! Графин был почти пуст.

- Ах ты дрянь! Ну, погоди у меня!

Настасья быстро переоделась, и с неприсущей ей скоростью побежала на улицу.

А Лева в это время сидел в соседнем дворе за столиком рядом с играющими доминошниками. Играть он не играл. Столь высокоинтеллектуальная игра была выше его умственных способностей. Он просто скромненько сидел с краешка, и озирался по сторонам.

Из подъезда близлежащего дома, вышел только что демобилизовавшийся десантник. В руке он нес пакет. В пакете приятно позвякивало. Самой подходящей компанией для дембеля под хорошими градусами, была компания доминошников. Он подошел к столику, и молча начал выкладывать из пакета бутылки с водкой, и пакеты с закуской. Доминошники устроили тайм-аут. Весело забулькало, жизнерадостно зазвенело стекло стаканов, жизнь закипала.

Лева ни что не претендовал. Он просто скромненько сидел на краешке. Но дембель был сегодня благодушен. Каждая белая полоска, и даже каждая черная полоска на его тельняшке искрилась этим благодушием.

- Эй, мужик! А ты чего? Ну-ка иди сюда! За мою гражданскую жизнь! Аль не желаешь?

Лева подошел туда, куда его звали, и испугался того, что увидел. Десантник накатил ему полный, всклянь стакан. Такими дозами он себя не испытывал никогда.

- Ну, че встал, мужик, давай, принимай эстафету, не задерживай палочку, стаканов всего два!

Лева поднял стакан, но опять замешкался. Пить весь стакан боялся, и оставить боялся, обидит угощающего, да и будет ли потом возможность допить им же недопитое.

Наконец он решился, поднял стакан ко рту, прижал его к губам…

То, что он увидел, напугало его больше полного стакана. В их сторону крейсерским ходом спешила Настя. Выпивать он никак не успевал. Лева впился губами в стакан, и судорожно глотая водку, рванул в сторону от стола.

- Эй, мужик, ты куда? Стакан оставь!

Настасья догнала мужа, резким ударом ладони выбила стакан из его губ, который был уже пуст. Вторым шлепком придала ему нужное для движения направление, к своему дому. Хотела шлепнуть третий раз, но передумала, Левины ноги уже потеряли устойчивость. Может сбить с ног.

- Иди домой, дрянь!

Сказав это, она обогнала мужа.

Странная парочка обращала на себя внимание. Впереди, словно ледокол, движется крупная женщина, а за ней, стараясь не отстать, на нетвердых ногах торопится мужик, словно маленькое рыболовецкое суденышко. Из уст женщины несутся угрозы, проклятия, и другие страшные фразы.

А мужик сзади полушепотом, слышным лишь ему...

- Собака! Собака! Какая же ты собака! Сука!

Три грации.

Напротив меня, непринужденно развалившись в креслах, сидели три грации. Одна была так миниатюрна, что больше походила на подростка, ребенка, чем на молодую женщину. А в двадцать пять лет уже не девушка, а молодая женщина, с большой, нет с огромной буквы в начале этого слова. Завязать ей огромный бант, убрать немного лишней косметики, надеть коротенькую юбочку, короче даже той, что на ней сейчас надета. И гольфики, обязательно гольфы. Не женщина, а мечта педофила, который не опустился еще до совращения малолеток. Уж коли и заниматься с ней сексом, то обязательно в процессе какой-то игры. Мой развращенный ум пока не отыскал такую игру. Что бы и… и…

Господи, ее хочется посадить на колени. Прижать нежно, бережно к своей груди, и шептать, что-то нежное, лаковое ей на ушко.

Вторая женщина, на вторую я просто боялся смотреть. Если их оценивать всех вместе по общим их параметрам, извините за столь некрасивое слово, применительно к женщинам, то эта, вторая на фоне своих подруг выглядела менее привлекательно. Но если все оценивать по отдельности. В целом же, это была не женщина. Это было чудо сексуальности в ее обличие. Каждая ее клетка не говорила, не кричала, она вопила, об этом. Стоило только окинуть взглядом ее, чуть-чуть, совсем немного пышненькую фигурку, курносенький носик, пухленькие губки, и сразу же хотелось с головой окунуться в ее естество. Раствориться в ее объятиях. И испустить дух счастливым оттого, что ты осознал, какая женщина стала твоей. Вряд ли еще такое может повториться.

Третья дама была постарше второй, и тем более первой. А вот здесь бог выдал ей все то, что ныне ценится, считается эталоном женской красоты. Девяносто – шестьдесят – девяносто. Не мерил, но думаю, что если не так, то очень близко к этому. Рост от ста семидесяти. Но не только это было ее основным достоинством. Ее осанка, манеры поведения, жесты, тембр голоса говорили о том, что это одеяние не для нее. Нет, с нарядом ее было все в порядке. Но не хватало мантии и короны. Не женщина, королева, царица, повелительница мужских и не только мужских сердец и душ. Упасть перед ней на колени, и прикоснуться кончиками губ к краешку ее туфельки.

Хлопнула дверь. Вошел он. Тот, которого ждал я. И тот, которого ждали они.

- Так, – сказал вошедший, – с тобою мы немного попозже поговорим, а вы, шкуры, проходите в мой кабинет. Сейчас получите по полной программе.

Тот, что вошел, был директором этой гостиницы, ему требовался электрик. На эту вакансию решил претендовать я. Какие вакансии в этой гостинице занимали мои грации, стало мне ясно. Мне стало очень тоскливо.

Великая сила – привычка.

Так уж устроен мир, природа не выносит пустоты. Даже вакуум во вселенной, вроде, как бы в по своей сущности, должен быть пустотой. Но это не так. Он заполнен электромагнитными волнами, словно муравейник муравьями, а то и поплотнее. А уж на земле этот закон не требует никаких доказательств, свято место, да даже проклятое место никогда пустым надолго не остается.

Это к чему я? Да все о жизненном. Стоит на несколько минут опоздать, и твое коронное место перед домом уже занято другой машиной. Отплюешься и едешь вдоль плотной шеренги припаркованных машин, в поиске свободной дырочки. Может случится и так, что воткнешь автомобиль там, откуда расстояние до твоего подъезда гораздо больше расстояния, от того же подъезда до твоего места работы.

Но утром поднимаешься, доводишь себя до нужной кондиции, и идешь туда, к своей машине в противоположную сторону от того места, куда надо ехать на этой машине. Заводишь ее, очищаешь от снега, прогреваешь ее, замерзая сам, и, наконец, едешь. Но и места на парковке рядом с работой все уже заняты.

Снова ищешь свободное местечко, теперь уже здесь, находишь, черт те где, и, конечно, опаздываешь. Получаешь по полной программе от начальства. Но каждый день поступаешь так же, как и всегда.

Вот она, великая сила – привычка!

Банька.

Банька у Прошина хороша.

Нас в компании четыре человека на баньку. Так уж повелось давно. Полный состав для игры в «Козла», что в карты, что в домино. Три с половиной литра на четверых, в самый раз. И блюда после этого лицами не вкушаем, и за добавкой гонца не посылаем, и не вызываем. Компания образовалась не на прошлой неделе, права и обязанности каждого были давно определены. Определены количества и съестного, и напитков. Лишь в парах на игру не было постоянства. Обязательная ротация членов каждой команды в каждую баню.

Пара партий сегодня уже замешана. Хозяин бани Прошин, и его напарник Туленев пока в чистоте, от меня и моего сотоварища Отрожкина пахнет уже козлятиной, два раза, двойной козлятиной. Пропускаем еще по рюмке, Туленев травит нас парой бородатых анекдотов, вежливо хихикаем. Ковыряемся вилками в тарелках.

Что-то сегодня не так. Отрожкин молчалив, Прошин не так радуется своим победам, у анекдотов Туленева борода, как никогда длинная.

Для всего можно найти причину. Пока вяло, и негромко погромыхивают вилки, я анализирую прошедшую неделю.

Прошину пришлось расстаться с одним из своих магазинчиков. Из тех помещений, под который он арендовал свою торговую точку. Повысили аренду, чуть ли не на порядок. Долго он боролся, но сдался. Тяжело покидать насиженное место. Продал за бесценок торговое оборудование новому хозяину, рассовал остатки товаров по другим точкам. В приличном убытке, с потерей определенной части прибыли. Чему тут радоваться. Тому, что нас козлами оставил, от этого в кармане не прибудет.

Острожкин. Чего там у Острожкина? Да и с ним все понятно. Новый пылесос марки «Новый Мэр», сосет по-новому. Поменял директора унитарного предприятия, того, что заказы ремонтно-строительные из бюджета распределяла среди подрядчиков. Он хоть и остался в обойме, но уже в ней не первым патроном, каким был прежде. Что-то и ему перепадает, но при теперешнем бюджете и нынешних откатах особенно не пожируешь. Тяжело вниз по лесенке достатка спускаться. Вот и молчалив.

Туленев. Этот-то чего? Как бегали к нему с конвертами, так и бегают до сих пор. Зам его поменялся. Да скольких он их уже пережил. С этим не знаю чего. Наверное, просто нет настроения сегодня просто за компанию.

Как и у меня. А мне то, чего печалиться? Народ как помирал, так и помирает. Его как хоронили, так и хоронят. Как определял я места под могилки, так до сих пор их собственноручно и определяю. Могу на взгорочке определить, рядом с березнячком. Могу в овраге, в чертополохе, а могу и у озера. Хороша там земелька. Два штыка копнешь, получай водичку в подарок, да с глиной. Уважают и ценят. Ценят меня, не при всех будет сказано, не только на словах. Большие люди не чураются сами прийти за участием. Вот на той недели человече за мэра приходил, за сваху своего шефа земельку получше просил. Так теперь она на взгорочке. Богатая могилка. Один памятник тысяч под сто.

Постой, постой! Как же ее фамилия? Дай бог памяти? Шуляева. Точно, Шуляева! Е-мое, отстаю я от жизни. Ведь и зама нового у Туленева Шуляев фамилия. Это ж надо. Мэр и сюда свою лапку протянул. Пристроил замом к Туленеву своего зятя. Ну, боюсь, что теперь ты вообще анекдоты забудешь!

Чешем голову.

С чем связаны наши привычки в ежедневных непроизвольных жестах. Чаще всего с суевериями. Постучал по дереву, плюнул три раза через левое плечо – отогнал от себя нечистую силу, которая так и ждет, когда у тебя дерева под рукой не окажется, или во рту твоем пересохнет. Нечем плюнуть будет. Вот тогда она своими коготочками и вытащит на свет божий все твои проблемы, да еще и раздует их, словно ветерок зыбкое пламя.

С этим понятно.

Но есть и другие жесты. Их к суеверию отнести трудновато. Зачем мы, когда о чем-то задумываемся, лезем пятерней в свою чекмалышку, то есть в голову, и начинаем искать в ней те места, которые необходимо почесать на данный момент. Пока эти строки писал, сам раза три свой затылок пятерней своей щупал. Почему так происходит? Подумал, и про себя решил. Не претендую на верность моего предположения, но озвучу его.

Для меня показался ответ настолько простым и ясным, что я даже удивился, как он мне сразу на ум не пришел.

Все объяснение снова в сердечных делах. Не зря ведь появилось крылатое выражение «Она ему, или он ей, рога наставляет». Значит, что-то, где-то, когда-то было. Вот и представьте себе. Приходит товарищ к товарищу в стародавние времена, и говорит ему:

- А ты уверен, что твоя жена тебе не изменяет?

Тот не уверен, и что он тогда делает? Правильно, лезет к себе в голову, чтобы проверить, не прорезаются ли там рожки. А как еще и проверишь? Попросить товарища посмотреть – стыдно. В зеркало вряд ли увидишь. А пальчиками каждую неровность нащупать можно.

Вот и все мое объяснение.

Скажите, что не все так поступают? Может быть, среди их прапрапредков были только верные жены и мужья. А может быть, есть иное этому объяснение. Подумайте сами. Мои мысли иссякли. И даже пятерня в голове мне не помогает.

Грешок.

Пересекся я с ним случайно. Совершенно случайно. Я о нем практически забыл. Но было время, когда его вид, напоминание мне о его имени, приводило меня в неуравновешенное состояние. Был за ним грешок. Это можно оценить со стороны по-другому, что есть за мною грешок считать, что за ним грешок предо мною. Бог мне судья.

Осмысливал в то время его поступок со всех сторон. Оценивал его глазами не только своими, но и его. Не мог найти ему оправдания, кроме личной выгоды. И не мог найти себе обвинения, кроме личной выгоды. Только своей выгоды я добивался идя по прямой, не применяя недозволенных приемов. Он же все делал в обход этих приемов. Любой метод был ему приемлем, если он помогал добиться ему своего. Все закончилось тем, что каждый добился того, что хотел. Кто чего хотел, то и получил, не в ущерб другого. Только мне это удалось чуть-чуть раньше. Ему же, понятно, досталось немногим позже. Так легла карта. Решение того вопроса зависело больше от решения других лиц, нежели наших. За ним были деньги, за мною их не было, но было за мною нечто другое, что фактически в наше время ничего не значит, но в те времена кое-какой вес имело. Это нечто «ПРАВО». Часть лиц, решающих наш вопрос, были на моей стороне. Часть других лиц поддерживали его позиции. Я уже готовился к поражению, как вдруг властная рука сверху склонила чашу весов в мою сторону. Но, а так, как полученные деньги надо было оправдать, добился и он своего. Когда шум утих. Когда властная рука потеряла в этом вопросе всевидящее око. И вот что интересно, то чего добивался я, до сих пор мое. Я этим пользуюсь. И это останется со мною, надеюсь до конца моей жизни. И останется после меня моим близким. Его же судьба принудило расстаться с тем, что он купил, хотя не имел на это право в то время. И не ради обогащения он расстался с этим. По нужде. Он вез меня на такси и жаловался на свою судьбу. Его разговор заглушали скрипы и стуки разваливающейся его личной автомашины. Я мало того, что особенно не прислушивался к его рассказу, половину еще из-за этих скрежетов не слышал. Но суть понял. Возрадоваться не возрадовался. Хотя в глубине души чувствовал небольшое удовлетворение. Придет время, может быть, и я получу по полной программе от этого низкого чувства.

Белые брюки.

Быть молодым, или хотя бы относительно молодым, здоровым, богатым и успешным, это разве не цель почти каждого мужчины. Ну, я не знаю. Возможно, и существуют субъекты, у которых цели иные, то их не так уж и много из всей, не лучшей, по общему мнению, половины человечества.

Наш шеф озвученной мною цели добился. Ему немного за сорок. Здоров, не беден, успешен, высок, строен. Может быть, до секс – символа ему не близко, но уж, конечно же, не Квазимодо. Есть на что обратить внимание женскому, оценивающему взгляду. Ко всему прочему, еще и умен, зараза.

Быть избранным молодым, или хотя бы относительно молодым, здоровым, богатым и успешным, это разве не цель почти каждой уважающей себя женщины. Лучше, конечно же, в качестве законной супруги, в крайнем случае, любимой женщины. А наш шеф не женат. Не сложилось. Развелся три года назад и до сих пор еще по-новому неокольцевался. Вполне возможно, что он не постится, плоть свою не терзает долгим воздержанием. Но связей своих не афиширует. Если кто-то где-то и есть, то вдали от всевидящего ока сплетниц.

Женский коллектив нашей шарашки по численности не велик, но мал золотник, да дорог. Одна другой краше. Витюня, как за глаза называют нашего шефа дамы, объект их общего внимания. На работу одеваются барышни словно или на светский раут, или для фланирования на панели. Но Витюня, он же Виктор Михайлович, он же шеф к призывам своих подчиненных сотрудниц обратить на них внимание – холоден. Или что-то не по нему, или, как в старинной русской поговорке, хороший волк…

И вот его день рождения наступил. Отметить он его решил и в своем коллективе. Так называемой корпоративной вечеринкой. Выпили, покушали, потанцевали, пощекотали дам капельку неприличными анекдотами. А напоследок вдруг повели рассуждения о том, как женщине одеваться. Высказались почти все. Даже шеф свое мнение озвучил. Наверное, алкоголь ему язык развязал. Всегда личные интересы держал при себе.

– А мне говорит, – очччченнннь нравится, когда на женщине белые обтягивающие брючки. Это что-то!!!

Вечеринка закончилась. Все разъехались, разошлись. Дело было в пятницу.

Понедельник. Это, действительно, что-то!!! Только пара наших дам были не белых узких брючках. И то лишь потому, как мы узнали потом по секрету, не смогли за выходные дни найти подходящего фасона или нужного размера.

Рог изобилия.

Мне осталось всего лишь два поворота до того места, где я ее обычно высаживаю. Вот он первый. Включаю поворотник. Она посмотрела на меня, пальчиком вернула тумблер в исходное состояние, и в ответ на мое недоумение улыбнулась, приложила тот же пальчик сначала к своим губам, потом к моим, и проворковала таким голосом, что мне захотелось развернуться и вернуться туда, откуда недавно мы с нею выехали.

– Не спеши со мною расставаться, поехали в сельпо!

Сельпо, так у нас называют самый большой универмаг в городе.

Так. Понятно. Захотелось подарка. Где-то я слышал, что нет дешевле женщин, чем даже самые дорогие, в разумном понятии, девушки легкого поведения. Утрирую, конечно. Я человек не очень меркантильный. Но. Судите сами. Почти три с половиной тысячи столик в ресторане. И это сегодня по-божески. Букет цветов под те же деньги, который так и останется лежать на моем заднем сидении, и который я завтра выброшу. Нести его домой – кощунство. Можно было бы поставить его на столе в нашем офисе, но до утра он замерзнет в машине, которая в отличие от меня ночует на морозе, на улице, перед моим домом. Плюс пара недоделанных мероприятий, от которых, в силу того, что я с ней расстанусь не раньше, чем часа через два, намеченных на сегодня, но подлежащих их аннулированию. Это то же кое-чего стоит. Теперь в сельпо надо раскошеливаться на подарок. А это …

Едем. А как мне быть? Других дорог сейчас для меня нет. Вообще-то есть. Но только не сегодня. Тем более после такого воркующего голоса.

– Вот, вот эти!

Ни фига себе! Да, бюджет мой несет сегодня ощутимые потери. Вида не подаю, но намекаю на то, что вон те вроде, как лучше, несмотря на их цену.

– Ну что ты?! Они может быть и лучше! Но я об этих мечтала! Своего благоверного месяц прошу, бесполезно.

« Уууу, жадина»! - злюсь я на ее благоверного.

Покупаю. Женская радость, это нечто! Которая заставляет забыть все.

Вот уж действительно золотые слова: «Если мужчина не может предоставить женщине рог изобилия, то получает от нее два рога, на свою голову». Хотя у этого рога изобилия нет точного определения и нет дна. То есть, нет предела его изобилия.

Сбыхино-Новококошниково.

Мы едем в Сбыхино-Новококошниково! Ура!!! Глушь страшная, до большака, там называют так гравийную дорогу, по которой иногда можно без проблем проехать, километров десять проселка. По проселку практически проехать невозможно. Там либо ходят пешком, либо на единственном, на всю деревню мерине с телегой, либо на единственном, на весь район тракторе с прицепом. Ближайший магазин, еще километров семь по большаку. В деревне с десяток целых еще домов, и десятка три запущенных, разваливающихся. Полтора десятка стариков и старух. На столе круглый год картошка, огурцы, помидоры, грибы, в том или ином виде, редька, иногда яйца. Летом зелень с огорода. Но редька! Но свеклуха! Самогон из свеклы! Ради них готов десять километров пройтись по черноземной пыли. И не только ради них. Природа! Луга! Леса! Пруды! Обыкновенные русские люди! Без «Вау», «Прикольно», «Супер». Без журналов со «Звездами», без пробок с матюгами, без американских имитаций поцелуев при встречах, без прощальных «Созвонимся!». Идиллия для утомленной русской души. Три дня! Свеклуха вызывает тошноту, от редьки пучит живот, циркуляция газов в организме утомляет, уши переваривают с натугой «Надысь», «Небось», «Надоть». Пять дней. На свеклуху не могу смотреть, от редьки тошнит. От местных жителей прячусь. Соседским гусям и петухам желаю мягкой водицы в супе. Их крики по ночам страшнее и противнее всех «Вау» вместе взятых. Семь дней.

Не выхожу из дома. От запаха свеклухи впадаю в кому. От редьки аллергия. Завидев селянина на пороге, прячусь в подпол. Веревку нашел, но потолки в избе низкие. Встану на цыпочки, затылок потолком можно почесать.

Мы едем домой! Ура!!! Эх, водочку, да под икорочку бы! Да с соседом. – Вау! Сосед! Прикольно! Супер! Ты слышал, Пугачева с однокурсником внука обвенчалась? Не дождусь утра. В пробке водителя соседней машины… Да русским… Да матерком… Надоть!!!

Террикон женской страсти.

Как говорится, в такой день хороший хозяин жену на улицу не выгонит. Холодный, пронизывающий ветер. Тоскливый, мелкий, надоедливый дождь. Поздняя осень. Выходной день.

Но… Надо. Я выхожу на улицу. Сажусь в автобус. Еду.

Дело сделано. Теперь обратно. Домой. В тепло и уют.

– Гена!

Оборачиваюсь. Левка Комешик. Старый давний знакомый. Останавливаюсь.

– Дело есть. У меня тут одни знакомые котел газовый новый купили. Нашли работяг, те старый срезали, а новый не подключили. Такой холод. Мерзнут они. Помочь надо. Деньга у них есть.

– Лев, ну на фиг. Домой поеду. Делов дома навалом.

– Да хватит тебе. Че, лишняя копейка тебе помешает?

– А инструмент, сварка?

– Все там на месте уже есть! Я же тебе говорю. Работяги пришли, срезали и пропали. А весь инструмент и оборудование на месте оставили.

Я ломаюсь, но соглашаюсь.

Дело калымщика боится. От Левки помощник хреновый, ключ подать, трубу подержать. Он кормит хозяев баснями, участливо подмигивает мне, но даже руки после работы моет чисто за компанию. Я закончил, выхожу на улицу, под дождь, жду напарника. Левка проводит расчет с хозяевами. Выбегает, мы идем в сторону остановки. Меня же ждут дома дела.

Проходим мимо магазина. Левка останавливается. Смотрит вопросительно. В Левкинах жилах гремучая смесь. Отец еврей, мать хохлушка. (Прошу мне поверить, очень уважительно отношусь, как к евреям, так и к украинцам. Среди них масса очень хороших мне знакомых. Просто здесь не удержался.) Он понимает, что процент его лишь дилерский, который он уничтожит здесь же, у магазина, с первым попавшимся. Обмывая калым вместе со мною, намного выгоднее. Кто ж там его процент считать будет? Ему можно, он почти уже разведен, а у меня семья. Мне надо домой. Но Комешик хоть и хитроват, но не жаден, отзывчив, Не раз выручал меня. Не хочу его обижать. Киваю согласно ему в ответ. Левка в магазине, я жмусь к стене дома. Левка выходит не один. С ним рядом Бугай. Прозванный так за внушительный размер мужского достоинства. Бугай, Серега, работящий, но запойный, раз в три, четыре, пять месяцев, дает разгрузку своему организму и нервной системе. Разгрузку своей нервной системе. На недельку, не больше. Он уже разведен. Но блюдет себя. Чист и ухожен с виду.

– Чего по закаулкам ютиться. Пойдем к Сереге домой. Он один. И закуска есть. Не покупать ее.

Бугай уже похмелен, но до вчерашней дозы еще не добрал. А опохмеляться меньшим выпитого ранее количеством спиртного, не опохмелка, мучение.

Приходим к новому собутыльнику домой. Дом, есть дом, не одорирующее алкоголем забегаловка. Не заметно, что он живет один. Старая, в доисторическом двухэтажном доме квартира чиста. Нет горы грязной посуды в раковине, нет окурков на полу, нет склада стеклотары. В холодильнике кусок колбасы, кусочек сыра, банка рыбных консервов, огурцы, помидоры. На газовой плите картошка, тушенная с мясом. На стол накрывают. Мы садимся. Бугай рюмками не пьет. Пара стаканов и он тяжелыми шагами поднимается по деревянной лестнице наверх. Лестница устало скрипит под его весом. Квартирка старая. Но очень неплоха по своему содержанию. Она в двух уровнях. Отдельный вход с улицы, внизу большая прихожая, она же кухня, она же гостиная, она же столовая. Три двери. Туалет, ванная комната и небольшая спальня. Наверху спальня побольше. В нее и направился Серега. Его дозы нанесли значительный ущерб нашим запасам спиртного, и вот Левка собирается идти в магазин. Ушел. Я забавляю себя помидором.

Левка вернулся быстро, но не один. Слышны женские голоса. Вместе с ним нас осчастливливают своим присутствием две дамы. Одна поменьше, другая повыше. Обе молоды, симпатичны, но лица их не свежи. По крайней мере сегодня они уже целовались с рюмкой.

– Гулять, так гулять! Как тебе женское общество?

Я хмурюсь сердцем, но выдавливаю радостную улыбку. Гулять так гулять, это значит денег домой от своей работы я уже не принесу. Но маховик пьянки запущен, и не в моих силах его остановить.

Та, что поменьше жмется к Левке, повыше садится поближе ко мне. Полчаса паре напротив хватило для того, что бы продолжение их общения было перенесено в маленькую спальню внизу. Пока наши компаньоны заняты, общаюсь с другой дамой. Ее глаза наглы и блудливы. Вроде и пьян прилично. Но, честное слово, не тянет. Организм в норме, а душа против. Что-то в ней нечистого, в смысле души. Ни запах, ни одежда, ни общий вид. Что? Сам не знаю. Но что-то меня отталкивает именно нечистоплотностью. Левка с подругой уже за столом. Комешик отчаянно мне мигает. Я равнодушен к его знакам.

– Ты чего? – шепчет мне на ухо он.

– Не хочу!

Вторая женщина, не получая знаков мужского внимания раскисает. Левка машет рукой и бежит по лестнице на второй этаж. Спускаются уже вдвоем. Вид Бугая не импозантен. Слышны громкие кряки и хрипы из ванной комнаты, пять минут, вода и мыло придают его лицу достойный вид. Он с нами за столом. Отвергнутая мною женщина переключается на Серегу. Тот теперь не пьет стаканами, цедит из рюмки. Я немного уже плыву, возвращает меня к действительности громкие стоны и крики из маленькой спальни. Нам, потерявшим девственность в комнатах общежитий и зачавшим детей в блочных хрущевках, такие выражения восторга не в дикость. Шумоизоляция в них всегда была на уровне общежития имени монаха Бертольда Шварца. Но уж, видимо, задел Серега все доступные ему струны женского интимного инструмента.

Я просто бессмысленно накачиваю себя водкой.

Из спальни возвращаются Бугай с дамой. Садятся за стол рядом. Дама жмется к плечу своего недавнего партнера. Она немного растрепана, покраснела, даже похорошела. То ли действительно похорошела, то ли я уже перепил, но я теперь завидую Сереге и ругаю себя за брезгливость. Бугай снова подвигает к себе стакан. Женщина, то ли от нежности, то ли от благодарности теснее жмется к Сереге, гладит того по голове, целует, пришептывая.

– Милый мой! Хороший мой! Где же ты раньше был! Где же ты был столько времени.

Серега опрокидывает в себя стакан. Не грубо отодвигает от себя женщину. Хрустя огурцом, просто отвечает.

- Где был – где был! На втором этаже был!

Небеса для грешников.

Проходивший ночью грузовой состав оставил на повороте, недалеко от будки путевого обходчика, просыпавшуюся кучу угля. Куча была немаленькой, и была большой удачей для деда Петра. Чьим жилищем и была эта старенькая, ветхая будка. Будку давно дистанция гражданский сооружений местной железной дороги сбросила со своего баланса. Деда Павла с женой из нее не выгнали. Проще оставить домик бесхозным, чем подыскивать старикам новое жилье. С топливом на зиму, всегда было туго. Выручал сушняк посадок и леска неподалеку. А в прошлом году железнодорожники прореживали посадки, попиленное надолго оставили без своего внимания, дед таскал все лето. Зиму протопил, даже и осталось немного. А эта куча, подарок, награда за сорок пять лет работы на железной дороге. Плоховато, что от будки, к путям, к углю, крутой спуск. Плоховат не спуск, нехорош подъем на обратном пути. Ну, ничего. Вряд ли хозяева угля приедут за ним. Ну, может быть, мотовоз пригонят, акт составить. Сюда только на мотовозе и доберешься.

Пошло три дня. Мотовоза не было. Дед решил начать заготовку угля. Выбрал два ведра побольше, спустился, насыпал, поднялся, высыпал. Решил поменять ведра, но передумал, ничего, это с непривычки, разойдется. Следующие два ведра поднимал уже часа два. После этого и пустые ведра для него стали неподъемными. Дед осмотрел небольшую кучку на погребе. Решил отложить все на завтра. Но завтра он и сковороду еле-еле поднял, чтобы поставить ее на керогаз, пожарить себе картошки.

На третий день дед жадничать не стал. Ведра подобрал поменьше. Зато спусков и подъемов совершил аж шесть штук. Куча на погребе стала расти. Чем и испугала деда. Был когда-то у него навес под уголь, но как перестали уголь покупать, так и навес забросили. Он обветшал, и обвалился. Деда напугала ночью его жена. Приснилась она ему в своем ситцевом стареньком фартуке, и, погрозив пальцем прошепелявила.

– Завалишь накат на погребе, все мои соленья прахом пойдут.

Эх, бабка. На три гола моложе деда, а этой весною представилась. Головой давно страдала. Давление. Вечером с тряпкой мокрой на голове легла на диване, а к утру, тряпка и не высохла. Померла бабка. Спасибо местному сельсовету, или как он теперича по-новому называется. Помогли схоронить. И гроб сколотили, и могилу выкопали, и отнести на кладбище помогли. Помянул дед бабку с могильщиками. Больше не с кем было. Единственный сын последний раз показался лет пять назад, заглянул на часок, и уехал. Где он? Что с ним? Жив ли?

Пришлось потерять еще один день на восстановление подобия навеса. Потом еще день на то, что бы уголь с погреба перетащить под навес.

Начались ночные заморозки. И, с утра груженному, подниматься вверх по склону с углем, стало невозможно. Дед подгонял себя в послеобеденное время. Изматывал себя до падежа. Сегодня он устал донельзя. Даже приготовить себе ужин сил не было. Попил холодного чая с сухарями, протопил печку угольком, боялся помереть от холода ночью, и уснул на старом проваленном диване.

Этой ночью потеплело. Заморозков не было. Дед, не завтракая, принялся за работу.

Через три недели продавщица магазина в соседней деревне забеспокоилась. Почти месяц дед Петр из будки не приходил. То больше двух недель у него прогулов не было. Хоть и брал все с большим запасом, продавщица в помощь деду своего сына снаряжала проводить старика до дома, но за две недели запас необходимых продуктов иссякал. Должен давно был бы, уже давно появится. Ан, нет его. Она забеспокоилась. Послала сына. Посмотри, может, болеет, воды принести некому.

Дед сидел на склоне, рядом стояли два ведра с углем. Глаза были устремлены в небо. Туда, где, скорее всего, была тогда его жена, а теперь, возможно, туда взобрался и он сам.

Хоть и грешен был, но старческие проблемы с выживанием у нас в стране, по своей весомости не легче замаливания своих грехов в церквах и храмах. Многие старики помирают мучениками. Как их не пустить на небо. Не по-божески это.

Француз из Оглоблино

Господи! Лето закончилось! Лето всегда пролетает быстро! Но не так же быстро, почти мгновенно! Я еще даже искупаться не успел! И вот, осталось всего три дня. И лето закончится! Словно его и не было!

– Француз! Где у тебя здесь пепельница?

Ну вот, и осень закончилась! Хочешь, не хочешь, а пора Пушкина уходит! Земля желта от листвы! Неделя, максимум две, и морозы дадут о себе знать. Пора доставать теплые вещи. Как же быстро оно пролетело!

– Француз! У тебя в холодильнике голяк?

Зима раскисла! Значит скоро ей каюк! Вот и еще одна зима позади! Я почему-то годы отлистываю в своей жизни зимами. Зима прошла, значит, и еще один год пережил. Скоро стает весь снег, а я толком даже ни разу его и не потоптал! Даже хруста его не слышал!

– Француз! Тебя долго ждать?

Господи, как же хорошо! Как же хороша весна! Жаль, что быстро пролетела! Даже не заметил! Словно вчера уснул зимой, а сегодня проснулся уже лето! Да что это такое! Где все? Почему все приходит, проходит и уходит, не замечая меня? Или это я не замечаю!?

– Француз! Ты когда тару уберешь?

Да, действительно, пора. Гора пустых бутылок уже мешает войти в кухню. Еще немного и ими надо будет заполнять ванную комнату. Чего сейчас на дворе? Лето ли? Осень ли? Уже не интересно! Кореша с пузырем, это дело! Все остальное муть!

***

– Ты слышал, Француз откинулся!?

– Сколько не пить!

Что взять?

– Выбирай, сказал продавец на рынке и выложил, что имел передо мною.

Я задумался.

Слева лежало маленькое и дешёвое. По середине – побольше и подороже. Справа самое большое, самое красивое, и, конечно, самое дорогое.

– А вы что посоветуете?- спросил я продавца.

Он, не купеческая его душа, тоже задумался, но не решился мне помочь.

Мы обратились к проходящему мимо. Тот подумал, и его осенило. Он подозвал свою жену.

– Так, - произнесла жена проходящего мимо: - Слева мало и неказисто. В середине? В середине тоже не то. Вот правое! Я бы купила правое. А ему, она кивнула на своего мужа, - сказала бы, что купила по цене левого. Он бы меня не понял. А Вам? Решайте сами.

Она пожала плечами.

– Большое спасибо! – сказал я, и твердо взял левое.

Жена, посмотрев, что я купил ей в подарок, по виду осталась недовольна. Я сказал, сколько это стоит, назвав цену правого. Жена повеселела. Мы оба остались довольны. Жена престижной ценой, а я разницей между ценами.

Париж.

Париж

Париж! Париж! Как это чудесно! Стоять на мосту и любоваться медленными водами Сены, в которой отражаются белоснежные облака на голубом небе. Париж! Париж! Как это восхитительно с Эйфелевой башни созерцать прекрасный город у своих ног. Город стольких великих исторических событий. Париж! Париж! Как это прекрасно соприкоснуться с мировыми шедеврами, которые украшают собою Лувр. Вдохнуть полными легкими в себя переплетение многих мгновений истории. Париж! Париж! Как это… - Виталька! Растудыт твою мать! Чего варежку раззявил. Коровы на картошку поперлись. Какого хрена ты здесь? За коровами следить, или спать под кустом! Мать твою! Понаехали тут помощнички! Ни стибрить, не покараулить. Я вылез из-под тенистого куста, коровы и правда уже на картофельном поле, а тесть матюгаясь на всю округу летит от деревни ко мне на выручку. Сейчас и коровы огребут, и мне на орехи достанется. Дедок с характером, норовистый. Коли есть за что, пощады не жди от него. Причем здесь Париж? Да не при чем!

Мечталось...

Свадьба.

Неслыханное дело! Сногсшибательная новость.

Чудеса, да и только! Если не выразиться покруче.

Кто бы мог это предположить? Кто мог об этом подумать?

Звону, трезвону, на весь лес! Еще до свершения факта, разговоры только об этом.

У репортеров сорок голова кругом, охрипли до предела, чуть кровь горлом не идет. Такая новость. Надо донести до каждого ума, до каждого уха. Дятлы обдолбили свои клювы, рассылая телеграммы по соседним лесам и рощам.

Так что же произошло? Что же случилось?

Ежик спьяну под Котовского у Зверева в салоне побрился? Медведь заразился от трусливого охотника медвежью болезнью? Заяц своему злющему врагу, волку рога, возмещая на того все свои обиды, наставил?

Все прозаичней, но злободневней. Олигарх местного леса, ястреб, сделал предложение кукушке. Вроде все прилично, все обыденно, кукушка хоть и не из первых красавиц местного леса, но приглядна, фигуриста, голосиста. Чем ястребу не пара. Если бы не одно но. Ославилась кукушка на весь лес своим наплевательским отношением к своим детям. Как можно своим будущим детям такую мать выбирать. Однако дело в следующем. Олигархам обычно мало одной жены на всю жизнь. А при разводах такие проблемы возникают при дележе потомков. Так вот с кукушкой таких вопросов, вопросов такой сложности не возникнет.

Как все нынче продумано.

Маленькие мужские пассатижи и маленькая дамская сумочка.

Маленькие мужские пассатижи и маленькая дамская сумочка.

Причем здесь маленькие пассатижи и дамская сумочка?

Все очень просто. Я половину дня искал свои маленькие пассатижи. Целую половину дня украл у себя, растрачивая свое свободное время на бесполезные поиски. Но как можно бросить искать то, что тебе не так уж и нужно, что можно чем-то без проблем заменить. Но душа все равно не успокоится, пока не найдешь.

Я не ущемлен педантизмом. У меня нет определенного места под каждый свой инструмент, в доме много квадратных метров, в котором освоена всего лишь третья часть. Поэтому найти можно все что угодно и где угодно, в неосвоенных квадратных метрах.

Не елось, ни пилось, ни лежалось, не успокаивалось.

Тяпнул пол стакана водки, довольствовался другими пассатижами, и тут же забросил их куда попало. Ничего, и для их поисков время придет.

После второй дозы водки немного успокоилось, но не тут-то было, теперь уже жена чего-то потеряла. Перерыскала везде, даже карманы моих костюмов проверила.

Наконец дошла до своей сумочки. Ага, успокоилась и она, значит, нашла то, чего искала. Принялась сортировать то, что вывалила из сумочки на диван.

— Милая моя, а маленькие пассатижи тебе зачем понадобились, какого хрена делают они у тебя в сумочке?

— Надоело ногти ломать, когда на сапогах молнию застегиваешь.

Обида?

Она стояла и мило улыбалась.

Не поверите, она улыбалась мне.

Верите?!

Да вы просто не видели ее и меня. Я уже привык к тому, что мне в жизни улыбаются лишь лица с обложек журналов, с экрана телевизора. Еще те улыбаются, которые от меня хотят чего-то получить, или мне чего-нибудь хотят всучить. Улыбаются еще знакомые старушки. Старики и старушки всем улыбаются, потому как они счастливые люди. Сколько благодаря им, и их труду у нас в стране миллионеров и даже миллиардеров появилось. Это же сколько людей их добрым словом не всуе поминают. Вот они, счастливые и улыбаются всем, в том числе и мне.

Еще улыбается мне моя супруга, когда я носки наизнанку надену, или футболку задом на перед.

А тут молодая, очень красивая девушка с изящной фигурой стоит, и улыбается мне. Я опустил взгляд свой вниз. Носков под брюками не видно, на грудь, на свою грудь смотреть не стал (от ее груди глаз отрывать не хочется), рубашку я еще никогда задом наперед не надевал. Может быть эта вражина расстегнута? Немного повернулся, незаметно пальцем провел по нужному месту, пот, собиравшийся выступить на лбу, ринулся занимать для себя место в мочевом пузыре, я облегченно вздохнул. Но облегчения не испытал. Чем я привлек ее внимание?

Слава богу, открылись двери автобуса, и я рванул на выход, за пять остановок до своей. Не привык я к такому вниманию со стороны прекрасного пола. Не по себе мне как-то стало. Я вроде той старушки, которой паренек предложил свою помощь в перемещении ее ноши в пространстве. Не привыкла она к таким проявлениям человечности, она схватилась за сердце, села на тротуар, крепко вцепилась обеими руками в свою сумку, и заголосила: «Грабют»!

А мне захотелось выпятить нижнюю губу, нахмурить брови, с выдохнуть причитанием: «Обижають»!

Ноченька - бабья радость.

— А Вы здорово упились, сержант!

— Молчать! Смирна! На пра-Ву!!! Ать! Два!

Сержант перевернулся на бок, громко испортил воздух, и захрапел мотоциклом с рваным глушителем.

— Защитничек, наш! Мать его! Одной водки с ведро выпил! Куда только лезет в него? Ты, Лизка, его здесь на замок закрой! Черт его знает! Чего ему в ночь на ум придет! А сама, пойдем ко мне в дом. Там и ночуем!

— Ага! Как это я свой дом без присмотра оставлю! В том-то и дело! Кто знает, что у него на уме? Соберет все, что под руку попадется, ищи ветра в поле! Нет уж, как-нибудь я здесь побуду. Свое постерегу!

- Дура ты, Лизка! Чего брать-то у тебя? Телевизор неработающий, или холодильник, который старше тебя! Ну, как знаешь! Мое дело предложить! Оставайся с миром! Не дай бог чего!

— Как уж! Вон швабру в руки возьму! Чай голова у него не чугунная! Да и я не по сусекам наскребена, Уж с одним пьянчугой-то слажу.

Солдаты тащили рядом с деревней кабель. Учения, вроде как. Ночь. Солдатики раскинули палатку, а старшой их, сержант, пошел в деревню ночлег искать.

Лизка не зря дома осталась. Второй раз в этом году солдаты кабель здесь тянут, и второй раз тот же сержант в ее дом в гости заходит. В этот раз на соседку напоролся. Пришлось воды ему немерено испить, что бы страшное опьянение сыграть. Соседка за порог, а Лизка под бочок к сержанту.

— Еле выгнала!

Ноченька — бабья радость, как ты коротка!

Коротко бабье счастье. Утром сержант и его солдатики ушли. А Елизавета, провожая их взглядом, тихо плакала. Уехали мужики из разорившегося колхоза на заработки. С ними уехал и ее муж. Наверное, кучу денег привезет. Три года работает, даже весточку послать времени у него нет. Видимо, и день и ночь пашет!

Крохотная летняя сказка.

Мальчик лежал на спине на мягкой, шелковистой, по-летнему теплой траве, смотрел вверх, на небо и улыбался.

По небу плыли белые, пушистые, необыкновенно красивые по своим причудливым формам, облака.

Он смотрел на них. Радовался их виду, и улыбался.

Вдруг, из-за одного облака выглянула озорная заячья мордашка. Она жизнерадостно ухмыльнулась, и спросила:

— Что ты хочешь, мальчик? Загадывай! Я исполню любое твое желание!

Улыбка сползла с лица мальчика. И он ответил заячьей мордочке:

— Я хочу смотреть на облака!

Заячья мордочка удивленно хмыкнула, и заползла обратно за облако.

А мальчик лежал на спине на мягкой, шелковистой, по-летнему теплой траве, смотрел вверх, на небе и снова улыбался.

Воздушный шарик.

Девочка, подари мне воздушный шарик.

Я наполню его воздухом из сегодня.

Из сегодняшнего дня.

Который ничего для меня не значит.

Он ничего не значит и для тебя.

Я шарик отдам тебе обратно.

А ты приди домой, спрячь его, и забудь, куда спрятала.

Придет день, когда ты неожиданно для себя найдешь его.

Ты вспомнишь странного дядьку, повстречавшего на улице давным давно.

Улыбнешься. Надеюсь, что ты улыбнешься.

Развяжешь воздушный шарик.

И к тебе вернется прошлое.

Никто еще не бывал в прошлом, осознавая это.

Ты будешь первой...

Я тебя испугал?

Извини меня пожалуйста!

Я в последнее время почему-то пугаю и расстраиваю многих.

Еврейское счастье.

Знакомьтесь, Закуедальский Соломон Моисеевич!

Да, именно, Закуедальский, без вариантов.

Старый, добрый еврей!

С шевелюрой Резника, носом Михоэлса, дикцией Левитана, умом Гинзбурга, добротой Рошаля.

Работает Соломон Моисеевич… Конечно же, директором работает! Кем еще может работать старый еврей, не потянувший на нового русского. Директором банно-прачечного комбината. В эпоху развитого социализма, он, правда, носил должность поскромнее, что-то вроде заведующего, но, при переходе собственности из государственной в частную собственность, новый хозяин, окрестил должность заведующего в директорскую, сократил штат и всем оставшимся работникам вместе с их руководителем положил одинаково низкую заработную плату.

Соломон Моисеевич любит выпить, и всегда вечером, только по пятницам, достает из старенького холодильника заветную бутылочку, наливает крошечную рюмочку, и под приготовленною его женой Адой, или Аидой, точно не помню, рыбу фиш, залпом опрокидывает ее. Доев рыбу, Соломон Моисеевич, усаживается поудобнее, и начинает философствовать о жизни. Его жена Аида или Аделаида, потихоньку потягивая чай, внимательно его слушает. Философствует ее муж долго! Минут аж пятнадцать, или десять. Затем выпивает еще одну рюмочку, и с чувством выполненного долга за прошедшую рабочую неделю, отправляется, уже хорошо опьяневший, спать. Аделаида или Агата, провожает его до кровати, помогает раздеться, укладывает его в кровать, плотно укутывая одеялом, уходит, приоткрыв форточку. Муж любит спать при свежем воздухе.

Она же уходит во вторую комнату. Достает из серванта единственную ценность в доме – семейный альбом. Начинает его листать. Доходит до четвертой страницы, останавливается. Из глаз текут слезы. Плачет она горько, по-стариковски. Беззвучно и без мимики.

Здесь фотография их единственного сына. В тот день он спешил к ней, на день ее рождения. На тротуаре его сбил пьяный водитель. Лохмотья большого букета в луже крови! Господи, что может быть страшнее этого натюрморта?!

Она закрывает альбом, и, чтобы, не потревожить Соломона Моисеевича, укладывается спать здесь, на тахте их сына. Долго не засыпает. Ворочается. Вздыхает. Нет, за сына она сегодня свое отпереживала, отплакала. Дело уже в другом. Сегодня ее муж допил свою заветную бутылочку. Покупка другой не входила в бюджет следующей недели. Наконец, помучившись, она находит выход из создавшегося положения. Засыпая, она уже улыбается.

Это, наверное, и есть еврейское счастье. Дыркой закрыть дырку так, чтобы не дуло. А, прибавив к нулю ноль, себе на удивление, получить что-то целое!

Спокойной ночи тебе, Агния!

Измена.

Какие я обещания ей давал! Как только не клялся! А как же иначе? Любовь моя к ней безгранична! Нет таких определений в нашем языке, что бы я смог прицепить их к своему чувству, по имени любовь. И она меня любит. И она верит в мою любовь.

Как теперь мне быть?

Как признаться?

Как вымолить у нее прощения к себе?

Ну не по своей воле я сделал это! Принудили меня к этому!

Да! Да, родная! Изменил я тебе! Все мои обещания и клятвы нарушены!

Да! Да, любимая! Изменил я тебе!

И даже не один, а целых два раза. Один раз с медсестрой. А второй раз даже с парнем, с практикантом! С медсестрой при помощи клизмы. А с практикантом в процессе проведения колоноскопии.

Маленькая офисная сказка.

Сидели на офисном столе Скобка, Степплер и двЕ листочкИ бумаги.

Степплер был одним из представителей мужицкой сущности в компании. Поэтому Скобка, и сестры-близняшки Листочки хотели привлечь внимания Степплера к себе. Каждая из них была в тайне влюблена в мужественный, и сильный механизм. А ему оставалась такая малость, выбрать себе даму из трех претенденток.

Так-то оно так. Но он был влюблен в Гелевую Ручку, которая сегодня в кармане хозяина офисного стола ушла вместе с ним на корпоратив.

Он был печален.

И тут за этот стол присела коллега хозяина офисного стола. Присела на минутку. Но этого хватило верному Степплеру, чтобы вобрав в себя Скобку, скрепить ей близняшек, и упасть в расскрытую сумочку коллеги хозяина офисного стола. Ему так хотелось быть как можно ближе к Гелевой Ручке.

Выйдя на улицу, хозяйка коллеги офисного стола сунула руку в свою сумочку, и оцарапала пальчик об прятавшийся там Степплер. Она с недоумением вытащила его, осмотрела, и забросила его куда подальше.

Так и сгинул верный Степплер. Но все равно оставшись верным.

Я, как представитель отряда стерв, мужского рода.

А коли стерва мужского рода. Как это по-русски?

В пятницу вечером хотелось выпить. Может быть, и не хотелось, может быть, организм требовал. Привык он уже к тому, что каждый пятничный вечер, после тяжелой рабочей недели, после расслабляющей ванны, под малосольный огурчик, под свежезасоленные грибочки, под кусочек самим замаринованной семги, да под все, что угодно, его тешат умеренными дозами крепкого алкоголя. На первое время умеренными, потом организм требовал еще, и заканчивалось все, как обычно сурово хмельным пятничным вечером.

Но жена заняла твердую позицию. Нет. Завтра утром поедем на рынок. Сам знаешь, там гаишников с самого сранья, словно котов у двери соседки, когда ее кошка при желании.

— А сама давно, что ли за рулем ездила? Машину свою чаще меня заправляешь. Несмотря на то, что моя в четыре раза больше твоей весит.

— Нет. Поедем хоть и на моей, припарковаться на ней будет легче, но за рулем ты поедешь, мне даже на моей в такой толкотне парковаться тяжело будет.

Вздохнул. Украдкой плюнул. Лег спать, с надеждой, что завтра, на рынке, в тамошнем кафе, под шашлычок, граммов триста водочки, уговорю дорогую свою, не впервой.

Надежда умерла утром вместе с пробуждением, узнаю, после рынка едем к ее сестре. И я за рулем. Сестра, мол, на даче, дорога туда, да после такого дождливого лета, просто ужас, она еще оторвет чего-нибудь от своей машины.

Зачем мы ездили на рынок, я так и не понял. Все, что мы купили там, можно было купить в магазине, в ста метрах от нашего дома, да еще и дешевле. Идем на выход. И на самом выходе какой-то удалец головными уборами торгует. Настоящий профессионал. Жене стоило только глянуть в его сторону, и она уже что-то там примеряет. Уже покупает. А у меня в голове зреет план мести. За вчерашний пятничный вечер. За сегодняшний не съеденный шашлык под …

— Милая, — говорю я ласковым голосом, — Я тут с сумками до машины пойду, а ты добеги до рыбного отдела, купи селедочку, солененького что-то захотелось, вечером под картошечку…

Жена странно посмотрела на меня. Но послушалась. Отдала мне сумки. Пошла.

Новая неделя.

С начала недели, с понедельника, одевая каждый день купленную ей шляпку, жена с каждым днем менялась на глазах. Появилась неуверенность и в глазах и в поступках, растерянность, иногда страх во взгляде проскакивал.

Я держался до пятницы. А в пятницу, под рюмочку, под …

— Все нормально с тобой, — говорю, — Ничего страшного не случилось. Я, пока ты за селедкой бегала, у того дельца-продавца еще пару таких же шляпок, как ты присмотрела, прикупил. Только одну размером меньше, твоего, а другую размером больше. И каждый вечер менял твои шляпки.

Да, не скоро теперь для меня пятница пятницей в моем понятии этого слова снова станет. Очень моя дорогая злопамятлива.

Шшшш!

Я хотел ее погладить по головке.

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что не стоит этого делать, не в настроении она, хотя и спит пока, спит сладко, почмокивая тихонько во сне губками. Маленькая ладошка с длинными, тонкими пальчиками лежала рядом с головкой на подушке, пальчики чуть вздрагивали во сне.

Я хотел коснуться своей лапой ее изящной ручки.

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что не стоит этого делать, не в настроении она, а, мои посягательства могут только ухудшить ее настроение, что совершенно противопоказано для нее, и тем более для меня.

Изящная, округлая коленочка выскочила невзначай из-под краешка одеяла, изумительный по насыщенности оттенок цвета кожи, чуть ниже коленочки краешек лодыжки, покрытый нежным, еле заметным на взгляд шелковистым пушком. Кусочек стройной ножки так и манил к себе, вожделел. Я хотел притронуться к нему.

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что не стоит этого делать, сейчас это для меня запретная зона, перешагнуть грани дозволенности, означает расширить расстояние между берегами, через которые мне нужно строить мостик.

Я вздохнул, минут пять лежал ни о чем не думая, затем решил подняться, зачем себя дразнить, зачем тешить себя надеждами, которые хоть умирают последними, но срок их кончины никому неведом. Можно и сегодня напиться с горя на поминках по ним, а можно еще много лет жить ожиданиями, не лучше ли самому их по одной, друг за другом возвести на плаху, где самому же быть их палачом.

Я шевельнулся, я хотел подняться, я хотел уйти…

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что вожжи от моей сильной, закаленной, ядреной воли сейчас находиться совсем не в моих руках.

Геннадий.

У меня неважная память на числа, лица и имена. Обделила меня природа в этом. Из всех номеров бывших своих автомобилей помню лишь один. Этот грех не запомнить. О 010 ОР, сегодняшний автомобиль уже больше десяти лет подо мною, но помню лишь цифры, 929, букв не помню, значит еще и на буквенные составляющие номера машин плохая память. Номеров телефонов не запоминаю вообще. Насильно заставил себя запомнить последний номер своего мобильного телефона, но стоит не освежить его в памяти дня три, лезу в свои контакты, где он там мною сохранен.

С лицами и именами история немного попроще, но так же достаточно быстро их забываю. Ну не дано мне это. Хотя на память вообще никогда не жаловался. Помню даже то, что и помнить-то не должен.

Но вот одно лицо, и его имя, несмотря на короткое знакомство и непривычное звучание имени для слуха русского человека я помню, хотя лет с тех пор минуло, даже и говорить не стану сколько, страшно.

Я учусь на пятом курсе института на вечернем отделении, и меня, электрогазосварщика, ставят на должность начальника цеха. Оклад, просто мечта, плюс еще и огромная квартальная премия, которую урезают лишь за грубейшее нарушение трудовой дисциплины или общественного порядка. Своему директору я пришелся по душе с первого дня знакомства. Все здорово. Только вот кроме начальника цеха, а именно меня, в цехе больше никого нет и ничего нет. Цех лишь в планах, и я руководитель на перспективу. Дана команда, ходить и приглядываться.

Недели хватило с запасом. Надоела такая синекура. Иду к директору. Пришлось к нему еще неделю каждый день ходить, прежде чем он меня решил наконец озадачить. Надо наружную теплотрассу, что проложена практически по земле, поднять вверх, установить стальные колоны, и разместить ее там. Давай, мол, рассчитай эти самые колоны, составь спецификацию материалов и осметь, то есть составь смету на этот вид работы.

Делов-то! Три вечера дома, и все готово, тем более на это мне было отведено две недели. Приношу утром, отдаю директору, он вызывает меня сразу после обеда, кое-что есть из стального проката на складе, надо колоны привязать к тому, что есть, чтобы не закупать дополнительно материалы.

Делов-то!

— После работы сделаю.

— Почему после работы?

— Так у меня не только кабинета, у меня и стола даже нет.

— Не порядок! Пойдем!

Приходим в кабинет ПТО (Производственно-технический отдел). Там сидят три инженера, и директор знакомит меня с сотрудниками.

— Это Геннадий …(дальше следует мое отчество), начальник цеха, а это …

Он поднимает первого работника.

— Это начальник ПТО Геннадий … (отчества не помню).

Поднимает второго.

— Это, как не странно, тоже Геннадий (здесь уже без отчества).

Поднимает третьего, он на лицо явно не славянин, и не с Кавказа, и не со Средней Азии, смугл, и невелик ростом.

— А это, — тут директор немного замялся, — ну, впрочем, это тоже Геннадий.

Четыре Геннадия на один кабинет явно перебор. Так оно и вышло, в этом кабинете в итоге мне поработать так и не удалось. Во-первых, мне выдали стул лишь в конце недели, а во-вторых, мой стол поставили только через две недели, к тому времени я уже пригрелся под бочком директора котельной, дама явно мне симпатизировала, а мне иногда хотелось тяпнуть после тяжелого рабочего дня, бывало и такое. А у нее для нужд лаборатории котельной в сейфе стояла десятилитровая бадья с чистым спиртом, и после стопки было очень интересно с ней побеседовать. Она была образованной, начитанной, и умной женщиной. Ничего, кроме дружбы нас не объединяло.

Да, самое главное, ради чего статья была написана.

Тот невысокий смуглый парень был родом из Бангладеш, учился в Москве, познакомился с девушкой из нашего города, женился на ней, жил и работал уже в СССР. А звали его Пошпинду. Фамилии его кроме кассира ни знал, наверное, больше никто. Вот так Геннадий.

Хорошо? Хорошо!

Ветер забегал в раскрытую форточку и заигрывал, озорник, с яркой шторой. Луна, сквозь щель, в тех же шторах украла у темноты узкую полоску пола, и, отражаясь от глянца паркета, служила единственным источником света в комнате. Привыкшим к темноте глазам его хватало, что бы не раствориться во мраке. Окружающая действительность была обозрима.

Наташа, чуть прикрыв бедра узким полотенцем, стояла у окна и курила. Я разглядывал ее фигурку в лунных отблесках, и не удивлялся тому, что меня уже не восхищают ее формы. Ее высокая грудь, тонкая талия, длинные и стройные ноги, приятные изгибы бедер. Нет того вожделения, которым охватывало все мое естество еще два месяца назад. Когда она представлялась мне несбыточной мечтой, иллюзией. Мой организм без лечения избавился от спазмов, которые охватывали меня лишь только при ее близости.

— Ну и хорошо!

— Что хорошо? – не понял я ее слов.

— Если бы и сегодня ничего не вышло, я бы с тобою рассталась.

— Чего не вышло?

— Ну что ты как глупенький? Сегодня, наконец-то, я осталась тобою довольна.

— Как сегодня? А что, а раньше? Что было не так?

— Не совсем так.

— А эти, стоны, крики, дрожь по всему телу? Ты что, притворялась?

— Ну, вот еще! Буду я еще притворятся. Тоже неплохо было. Но не так. Не так как сегодня.

Я откинулся на подушку, и кисло усмехнулся. Вот такие кролики в чугунке. Когда от желания во мне все внутри полыхало, когда пар шел из всех отверстий, и я терял над собою контроль, все было неплохо. Неплохо, и только. А когда ушло то безудержное безумие, когда некоторая часть самой ближайшей близости проходила под контролем разума, все вышло так, как ей было нужно.

Только сам собирался намечать пути для расставания, и на тебе, получилось, все вышло по полной программе. Теперь будет сложнее сказать «Прощай».

Дарите женщинам цветы.

Встретил вчера Иконникова Павла, старого своего знакомого, с большим букетом цветов.

— И кому такая радость? – спрашиваю его с дурацкой улыбкой на лице.

Он также мне с улыбкой отвечает, но улыбка печальная.

— Для жены, конечно, для кого же еще.

— Извини, — говорю я, и перестаю улыбаться.

Дело в том, что жена Иконникова умерла полгода назад. Иконниковы были почти идеальная пара, в смысле семьи. Прожили вместе почти тридцать лет, никогда не ссорились, никто не мог их упрекнуть в супружеской неверности, прецедентов известных общественности не было. Они замечательно понимали друг друга с полуслова, разлучались лишь на время работы. Многие жены завидовали Иконниковой по поводу ее мужа, многие мужья завидовали Иконникову по поводу его жены. Они были почти идеальная пара, почти потому, что у них не было детей. Почему, в ком из супругов был изъян, неизвестно, из семьи они ничего не выносили.

Елена, жена Павла, сгорела за месяц, говорили, что рак. Павел похоронил жену, и замкнулся. Он и раньше редко когда по какой-то причине покидал свой дом без жены, а теперь вообще стал затворником. Он имел какие-то большие льготы по трудовому стажу, поэтому уволился с работы и вышел на пенсию. Неизвестно, как он жил, его и в магазинах редко кто встречал. Несмотря на то, что наши дома находились рядом, я всего лишь второй раз видел его за полгода.

— На кладбище?

— Да.

Я чуть не брякнул, мол, привет передай, не знаю, уместно ли и правильно говорить так в данном случае.

— Ты знаешь, Геннадий, я сегодня подумал, и вот что у меня получилось. Я за эти полгода цветов для жены купил больше, чем за всю жизнь.

Дарите женщинам цветы чаще!

Лестница жизни.

Лестница жизни.

Я, в общем-то, человек не творческий.

Креатива, как теперь модно выражаться, мне не хватает даже для выбора подарка жене. Вдобавок нет, не слуха, ни голоса.

Ночью не спалось.

Неожиданно, ко мне на огонек заглянула незнакомая полуодетая девушка с лирой в руке. Она улыбнулась. Тронула изящными пальчиками струны. И я сподобился. Написал песню.

Утром спел ее жене. Она похвалила, но не искренне.

На небольшой вечеринке с близкими и друзьями, жена вспомнила о моем сочинении. Все попросили меня спеть. Я, дрожащим от волнения, и от этого еще более противным, чем на самом деле, голосом, без мелодии и ритма, спел.

Друзья и близкие одобрили. Жидко похлопали.

На большой вечеринке с близкими, друзьями и знакомыми, вспомнили о моем «таланте», попросили, я не отказался. Уже без дрожи в голосе, я исполнил еще раз свою песню. Поаплодировали, назвали молодцом, посоветовали продолжать в том же духе. Сначала все вместе. Затем каждый по отдельности.

На большом банкете, с близкими, друзьями, знакомыми, сослуживцами и не знакомыми мне людьми, я, уже не дожидаясь приглашений, вышел и уверенно запел. Овация. Крики «Браво!», «Бис!». Тосты за меня и мое творчество. Советы продолжать в том же направлении. Сначала всеми, в общем, затем каждым по отдельности.

Неделя закончилась плохо. Сверху спустили приказ, где согласно реорганизации нашего учреждения, предписывалось объединение ряда отделов. Моя должность попала под сокращение. Жизнь поставила предо мною массу задач. Я крепился, трудился, вертелся, но они не хотели решаться.

Не спалось. Смотреть телевизор и фильмы попросту надоело. Опять в гости заглянула та же девушка с лирой. Выдала аккорд. Мысли полетели. Душа задрожала. Сердце полыхнуло. Я написал песню. От себя такого я не ожидал. Я мысленно прогнал ее несколько раз в голове. Это надо же! Мне она самому нравилась.

Я утром исполнил эту песню жене. Она ничего не сказала. Грустно улыбнулась, а в ее глазах блеснули слезинки. Поцеловала меня. Слов видимо не нашла, но мне было понятно все и без ее слов. Песня тронула жену за сердце.

На небольшой вечеринке, среди близких и друзей я спел новую песню. Впечатление такое, что я рассказал бородатый, не смешной, не интересный анекдот. В глазах слушателей наигранное участие.

Снова большая вечеринка. Те же декорации, те же действующие лица, тот же исполнитель. С чувством, со старанием, с желанием, с сердцем выдал им свое сочинение. Вздох облегчения за столом по окончании песни. Пара фраз ни о чем. Затем поток бородатых непристойных анекдотов, которые у слушателей вызвали больший интерес.

На большие банкеты меня уже не приглашают.

В последний раз не пригласили и на большую вечеринку.

На маленькую вечеринку, организованную мною не пришла и половина прежних завсегдатаев.

Мы с женою иногда вечером, сядем рядом, споем мою песню, и я счастлив.

Наваждение.

Неужели все это происходит со мною?

Я не мог поверить в то, что происходит именно со мною!

Она была просто прекрасна. Она была ангелом во плоти.

Я восхищался ей.

Я был от нее без памяти.

Не встречалось, говорю как на духу, мне до сего дня женщины прекраснее ее и внешними данными и внутренними качествами.

И я чувствовал, что я далеко не безразличен ей. Она меня любила! Я купался в ее любви!

Мы с ней наслаждались друг другом. Мы находились, от посетившего нас счастья, на седьмом небе. Эти дни в нашей жизни, были неописуемым раем на грешной земле.

Казалось, что я не живу, а сплю, и вижу очень сладкий, и крайне долгий сон.

Я все боялся, что я вот-вот проснусь, и все неожиданно для меня закончится.

Я невозможно, больше собственной смерти этого боялся.

Но так оно все и получилось. Чего всегда серьезно боишься, то это с тобою обязательно произойдет.

Мы лежали, она дремала, я нежно гладил ее по головке. Внезапно моя ладошка на что-то постороннее твердое наткнулась. Я легонько раздвинул пряди ее волос, и увидал, боже ж ты мой, там увидел маленькие рожки.

Неужели все это происходит со мною?

Как же мне нелегко теперь!

Ведь даже после того, как в ней стали проявляться черты ее дьявольского характера, я не перестал ее любить.

31 ноября.

Она смотрела в темное, ночное окно. Именно темное, совсем темное. Так как, словно по волшебству враз погасли все фонари на улице и все окна в домах напротив. За окном, как и в комнате, было очень темно, даже круглоликая Луна убежала за огромную тучу, и утащила за собой все звезды и звездочки с небосклона.

Она смотрела в темное ночное окно... И вдруг, на уровне ее глаз начал проступать его облик. Его лицо. Очертание были еще неясными, но она сразу, всего по нескольким штрихам поняла, что это он.

Сразу стало холодно, или жарко, она и понять не могла, холодно или жарко. Все чувства вдруг куда-то убежали. Лишь только холодно было, или жарко. Она одними губами прошептала.

- Ты? Ты! Как?

- Конечно я, раздался за спиной голос. Сегодня 30 ноября, я обещал вернуться в последний день ноября. Ты разве забыла?

Холод оконного стекла, которого она коснулась щекой, вернул ее к действительности. И тут стало светло. Зажглись фонари и окна в домах напротив. Зря Луна, таща за собой тысячу звезд, спешила из-за тучи. Луна была уже не нужна.

Она встала, поежилась. Все-таки было холодно. Подошла к стене, на которой висел старомодный отрывной календарь. Оторвала листик с датой 30 ноября, вздохнула, скомкала лист, бросила взгляд снова на календарь...

31 ноября 2018 год.

Ей снова стало холодно, или жарко. Она закрыла глаза, снова их открыла. Дата на календаре не изменилась.

Раздался звонок в дверь.

Черемуха.

- Ну зачем ты черемуху домой принес снова?

- Бабуль, она пахнет хорошо!

- Запах у нее замечательный, но это не здоровый аромат, - со вздохом отвечала бабушка, - Голова болит, а может и вообще плохо станет от ее аромата. Отнеси, поставь ее на террасе.

Сколько же лет прошло? Немыслимо!

Оказывается и женщины могут быть черемухой. Очень красивы, просто благоухают красотой, а поместишь ее в душу, сколько головной боли. Сколько бессонных ночей. Сколько мучений они принести могут.

Бабушка гоняла меня с букетами черемухи, а я упорно каждый год весной приносил в дом огромный букет белых цветов.

Так же и с женщинами. Сколько шрамов на сердце, сколько ран на душе, но я упорно, всю свою жизнь, понимая, что снова себя обрекаю на страдания, отводил в душе для них самое ценное для меня место.

Жизнь ничему меня не научила!

У окна.

Иногда теряется смысл жизнь в самом цветущем возрасте.

Она не плакала. Она даже не очень сильно грустила. Она разучилась улыбаться. Ее душа вдруг перестала быть пластичной, а сердце научилось биться всегда в одном ритме.

Любимым ее занятием стало созерцание мира за окном. Даже не всего мира, а фонаря на макушке столба.

Она жила на первом этаже. Мимо ее окна прогуливались люди, как поодиночке, так и толпами. Ходили симпатичные молодые люди. Многие из парней засматривались на красивую девушку в проеме окна. Кто-то пробовал заговорить с ней, но девушка была безучастна ко всем и ко всему.

Конечно же, однажды она не заметила очередного молодого человека, остановившегося неподалеку от ее окна. Он не окликнул ее, не пытался с ней заговорить, Он просто смотрел на нее.

Следующее утро она снова встретила на привычном месте. Но взгляд ее не мог сосредоточиться. Он метался, он искал свое, но не находил. Что-то ему мешало. Что? Что здесь не так? Что ее глазам не хватает?

Да нет, все было на месте, все хватало, даже больше того... К знакомому фонарю был прикреплен букет из трех белых роз. Они резали глаза, она отворачивалась, но снова возвращалась к фонарю с тремя розами. Цветы притягивали ее взор.

Новое утро ее встретило как фонарем, так и свежим букетом из трех белых роз. И следующее утро, и так всю неделю.

А потом розы исчезли. Их не было. И снова взгляд заметался по пространству за окном, уже в поиске букета. И она его нашла. Букет был аккуратно прикреплен к середине того столба.

И фонарь стал ей не интересен. Новые рассветы она встречала со свежим букетом из трех белых роз, которые ее приветствовали с центра фонарного столба.

Но через неделю букет снова пропал. Она уже не искала его по фонарям и столбам, она посмотрела вниз из окна на тротуар.

Мужчина стоял напротив нее, и держал в руке три розы. Она сначала даже не видела его, она смотрела на цветы, но потом в фокус ее взгляда попало и лицо мужчины. Он улыбался. Он мило улыбался. Ее губы дрогнули, а он сделал несколько шагов навстречу к ней, и протянул ей букет. Он так хорошо и добро улыбался. И ее губы не выдержали. Она улыбнулась, и протянула руки навстречу цветам.

Ильин день.

Старый отечественный грузовичок не был оборудован кондиционером. Воздух из раскрытого окна дышал в лицо не освежающей прохладой, а жаром разогретой духовки. Вода в пластиковых бутылках закончилась, намочить спекшиеся от жары волосы было уже нечем.

Впереди мост, через небольшую речку. Там можно немного освежиться, а заодно и наполнить снова свои емкости водой.

Степан остановил за мостом свою машину. Вышел из нее, обошел ее, глянул под брезент в кузов. Посмотрел просто так, случаев похищения груза на ходу с ним еще не случалось.

Ну и жарища! Мозги в половине градуса от кипения. Еще немного, и они своим давлением приоткроют сверху черепушку, словно крышку кастрюли, и вспенятся, булькая.

Быстро к реке, быстро к воде!

Степан взял свои пластиковые пузыри, спустился по крутому берегу к речке. Бережок пологий, у его краешка воды по колено. Нормально. Он умылся, смочил водою голову, освежился по пояс. Вода, правда ненамного прохладней той, что была у него в бутылках. Но хоть так-то. Набрал воды в свои бутылки. Осмотрелся, кустиков поблизости нет. Глянул наверх, с дороги это место не видно.

Так ведь сегодня второе августа. Ильин день. Бабушка ему, еще голопупому в то время, говорила когда-то.

— Ильин день сегодня, олень в воду пописал, купаться уже нельзя.

А чем Степан хуже оленя? Он расстегнул свои штаны.

— А моя бабушка говорит, не оскверняй воду, не оскверняй матушку реку! Пиписька отвалится!

Степан в испуге оглянулся. Кургузый мужичонка, в плотной, не по погоде курточке, с горбом за спиной. Как он здесь оказался? Никого же рядом не было.

— Да пошел ты на …! Будешь каркать, язык у тебя отвалится или горб! Привет бабушке!

Мужичонка нехорошо глянул на Степана.

— Язык у каждого отвалиться может, кто сквернословит. А горб? А это не горб.

Мужичонка снял свою курточку, расправил сложенные крылья, которые Степан принял за горб, взмахнул ими, и взмыл в небо.

Да, перегрелся. Подумал Степан. Ангелы мерещится стали. Надо искупаться. Но посмотрев на часы, передумал. Не поспеет к концу рабочего дня, Надька-вредина грузчиков по домам отпустит. Придется самому разгружать. Не оставлять же на ночь машину груженой. Случаи похищения из стоячей машины груза случались и не раз.

Степан застегнул штаны, и пошел по склону наверх, к машине. Что-то скатилось по штанине и упало в траву. Степан ушел, а это что-то осталось лежать в траве.

Старушка вздохнула, увидав сверху эту картину, неприятно усмехнулась, и крючковатым пальцем перещелкнула еще одну костяшку на своих гигантских счетах.

Дорога на Бристоль.

Уф! Успел!!!

Даже больше чем успел. До отправления электрички еще семь минут.

Вагоны полупустые, отыскал лучшее, по своему мнению, место у окошка, сел, вытянул ноги, можно и подремать. Лег вчера поздно, встал сегодня рано, в Москву всегда приходится рано уезжать. Набегался. Электричка простая, не экспресс. Это в экспрессе контролеры каждые десять минут билеты проверяют. В простой один раз за рейс, примерно на середине моего пути. Так что час с небольшим у меня есть. Посплю.

Уснул практически мгновенно. Даже сон снился. Чего-то хорошее и приятное.

Сильный толчок в плечо. Я открыл глаза. Контролер, женщина, в странной форме какой-то. За ней охранник. Билеты проверяют всегда с их присутствием. Я открыл рот от удивления. В охранники берут кого угодно, и почему-то редко внешность представителя службы охраны порядка совпадает с внешностью Цербера. Кто в лес, кто на рыбалку. А тут мощная фигура, под два метра ростом и…

Негр!!! В руках увесистая дубинка!

— Ваш билет, пожалуйста!

Под волчьим взглядом чернокожего порядкохранителя я суматошно начал рыскать по карманам. Билета не было. Но я покупал, на родном вокзале, туда и обратно, проверяли уже при поездке сюда. Сейчас его не было.

— Ну?

Взгляд контролера был таким же как у негра, только женским.

— Есть билет, был… Сейчас!

— Джек!

Раздалось с противоположного ряда скамеек.

— Тут прыщ один без билета, да еще возникает не по делу.

Колоритный мужик отходит от нас. До нас долетают звуки нескольких ударов дубинкой, вой пораженного. Потом топот под тот же вой, я оборачиваюсь, негр тащит упирающегося безбилетника в тамбур. Я бросаю взгляд в окно. Не вовремя я туда посмотрел. По косогору, от нашего электропоезда, катится вниз человеческое тело. Я понимаю, что это тот горе-пассажир без билета. У меня холодеет внутри, я начинаю с увеличенным рвением искать свой билет.

Негр возвращается к нам.

Нашел! Нашел! В правом кармане куртки, небольшая дыра. Третий год зашить хочу и все откладываю. Он там. Достаю, с облегчением выдыхаю, отдаю билет контролеру.

Та берет его и начинает внимательно читать. Видимо читает все, от начала до конца, шевеля при этом беззвучно губами.

— Так! И куда мы едем?

— В Каширу. Там что, непонятно написано?

— И где эта ваша Кашира?

— За остановку до конечной в этом направлении. Вам это неизвестно?

— Не слышала. Наша конечная Бристоль, и до Бристоля остановок больше нет.

— Что? Какой еще Бристоль? Вы смеетесь надо мной? С Павелецкого вокзала из Москвы, в России, в английский Бристоль?

— Какая Россия? Вы трезвый?

Я снова посмотрел в окно. Странный пейзаж там я вижу. Практически нет снега, нет поваленных деревьев и кучи сушняка в лесу, как-то все аккуратно и ухожено…

— Так что делать будем? Сто пятьдесят фунтов и езжайте дальше, или …

— Какие фунты? Откуда у меня английские деньги?

— Бред!

Это она к негру. Какой Бред, если он Джек?

Бред-Джек делает шаг ко мне. Моя рука в кармане, ковыряющаяся в дыре, судорожно выпрямляется, я рву карман напрочь, и пальцы мои утыкаются в холодный металл.

— Стоять! На месте!

Я вскидываю правую руку, в моем кулаке зажат пистолет.

— Стоять сволочь, или я такую дыру в твоем брюхе сделаю — дубинку там прятать будешь!

— Сьюзи!

Это мой контролер своей коллеге, что в противоположном ряду работает.

— Что?

— Зови Марселя!

— Зачем?

— Этот вооружен!

— И что Марсель? У него грудь что ли пуленепробиваемая? Пусть едет, в Бристоле встретят. Почки с печенью спасибо ему не скажут, за такую встречу.

Я вышел в Кашире на перрон. Поежился. Какая только дрянь присниться может. Надо закурить. Лезу в карман, он порван так, что теперь зашить его уже не получится. Лезу во внутренний карман куртки, по-моему сигареты должны быть там. Но там нет пачки с сигаретами. Там пистолет. Я с недоумением смотрю на него. Господи! Да это же в подарок внуку покупал, еще в конце прошлого года, думал потерял, а он вон где. Почему раньше не замечал?

Закурил.

Иду мимо вокзала. Большой щит. С какими-то фотографиями.

Мелькнуло что-то знакомое. Остановился, по телу побежали мурашки.

«… в пригородных поездах орудует банда преступников…»

Это все, что я смог прочитать, вернее понять из всего мною прочитанного.

Четыре фотографии. Среди них тот негр — охранник, и та женщина — контролер.

Мне не хватает воздуха.

Роза и репа.

Посадил дед розу.

Но она выросла, и пронзила дедово сердце шипами. Всему, дед, свое время, время выращивать розы и время выращивать репу.

Выбор.

Жизнь несправедлива! Ох, как она несправедлива!

Хочется чего-то одного, нестерпимо желается чего-то одного, но… Но… Доступно совершенно другое.

Жизнь несправедлива!

А может быть, в ее несправедливости заключается стремление жить. Не просто жить, а приближать всеми силами свою жизнь к той, которой, как ты считаешь, ты должен жить? Не знаю. Умом не вышел для таких размышлений.

А потому…

Он подарил ей три розовых пиона. А он подарил ей три белых пиона. Она любила пионы, и розовые любила и белые. Поэтому, зная ее предпочтения, они подарили ей по три пиона.

Она принесла оба букета домой. Наполнила вазу водой, и сложив оба букета вместе, хотела поставить их в вазу.

Стоп!!!

Три и три — шесть! Нельзя!

Можно их снова поделить на два по три. Или поделить — один на пять, второй на один. Но второй вазы нет! А унижать благородный пион обычной стеклянной банкой негоже. А что делать?

Можно один пион просто выбросить. Но какой из цветков отправить на помойку? Оба милы, учтивы и симпатичны, это о тех, кто преподнес цветы. Но к каждому из них у нее благодушно-приветливое отношение. Никого из них она не хотела ни обижать, ни выделять.

Вот если бы он, не эти двое, а он, именно он, подарил ей три ромашки, или хотя бы три одуванчика, именно для его букета была бы предназначена ее ваза, а про любимые ее пионы можно было бы не беспокоиться. Любое свое действо она бы сама оправдала. Но он не дарил ей даже кленового листа…

Она вздохнула, вышла на улицу, огляделась, нашла взглядом у детской площадки какой-то полевой цветок, сорвала его, принесла домой, снова соединила два букета, прибавила к ним неведомый ей цветок с улицы, вздохнула, и поставила букет в вазу.

Ночью ей приснился букет из миллиона и одной ромашки. Она была счастлива во сне. Она знала, кто подарил ей этот букет.

Счастливые билеты.

Неплохой день Солнце. Капель. Конец февраля. Предвесення погодка.

Я подъехал к вокзалу, поставил машину, купил билет на электричку.

Рано приехал. Но терпеть не могу опаздывать, поэтому всегда прихожу и приезжаю пораньше. Часто намного раньше. Когда опаздываешь, не нарочно, дорога всегда длиннее и дольше, нежели когда не спешишь. Сегодня не торопился, и вот полчаса лишних впереди. Прогуляюсь немного.

Вышел на вокзальную площадь. Середина недели, позднее утро, площадь почти пуста. Глазом не за что зацепиться, женский пол не перешел еще на летнюю форму одежды, потешить душу нечем.

В столицу было ехать неохота. Но надо. Не по своей воле еду, по распоряжению руководства.<!--more-->

- Билеты! Билеты! Покупайте билеты!

Я резко обернулся, девушка, ну примерно моего возраста, нескладно одетая, шла по площади в мою сторону и зычно призывала отсутствующих потенциальных покупателей приобрести у нее какие-то билеты.

- Билеты! Билеты! Покупайте билеты!

Приблизилась ко мне.

- Билеты! Билеты! Покупайте билеты!

- Что за билеты у вас? Лотерейные что ли?

Женщина, ну девушка моего возраста остановилась, оглядела меня.

- Нет. Лотерейные на удачу. И шанс выиграть не велик. А мои все удачливые, все выигрышные.

- Беспроигрышная лотерея?

- Тьфу ты! Чего прицепился со своей лотереей? Не выиграешь на них денег, и вещи здесь не разыгрываются. Но можно выиграть намного больше и намного дороже. Выиграть то, чего тебе очень необходимо в данное время жизни.

Заинтриговала.

- Это как?

Женщина еще раз внимательно оглядела меня.

- Ну вот что тебе сейчас необходимо.

Я улыбнулся.

- Ну коньяку хорошего, лимончик, шоколада можно немного, и домой. А если еще и красотку в гости, то вообще праздник.

- Это тебе хочется! А необходимо тебе килограммов десять лишних сбросить.

Она бесцеремонно ткнула меня пальцем в живот. Я непроизвольно втянул его в себя, как черепаха в панцирь голову.

- Хочешь билет на похудение?

- Чего, волшебные что ли? И сколько твое чудо стоит?

Коли она быстро на ты, чего же мне церемониться.

- Никакие не волшебные, заговоренные, хороший человек своим даром делится. А стоит пятьдесят рублей.

- Это ты хороший человек?

- Ну скажем, я себя плохим человеком не считаю, так что и от меня частичка добра в них есть, но билеты не я готовила, я только распространяю.

- А весь доход в бюджет хорошего человека?

Женщина, все-таки не девушка, женщина и далеко не молодая, рассердилась.

- А тебе какая разница? На благое дело пойдет все. Коли тебе не нужно, нечего языком в ушах моих ковыряться. Билеты! Билеты! Покупайте билеты!

Она сделала пару шагов от меня в сторону.

- Эй! Постой. Давай два.

Я вытащил из кармана смятую сотню.

- Тебе на похудение, на достаток, на здоровье?

- Нет! Дай я сам выберу. Не глядя.

- Бери!

Женщина протянула мне небольшую пачку помятых бумажек. Я отдал ей купюру, закрыл глаза и наобум вытащил две бумажки.

- Все?

- Все! Спасибо! Повезет, где можно еще их купить?

- В раю. Прямо у самого входа.

Женщина оскалилась в непонятной улыбке и быстро пошла от меня.

А я рассматривал уже первый билет. Замечательная детская рожица, в милой до невозможности улыбке, с блистающими парой зубиков. Я невольно улыбнулся. И просто рассмеялся, когда прочитал на бумажке: "Счастливый билет на улыбку"!

Ну вот. Первый сработал. Интересно, что со вторым.

Я уткнул взгляд во вторую бумажку. Просто дорога. Хороша заасфальтированная дорога.

"Счастливый билет на долгожданную встречу"!

Я скомкал билет в руке. Достал из кармана билет на электричку. Порвал его. Набрал номер на телефоне.

- Там у меня пара отгулов есть. Меня два дня не будет. Пошли кого-нибудь другого в столицу. Я не могу. И объяснить не могу. Извини.

Это был звонок начальнику.

Я подошел к своей машине, сел в нее, с минуту сидел, прикидывая все за и все против, потом решительно завел ее, и направил машину в сторону юга от своего города. А вот так. Последним февральским снегом на голов

Поцелуй за чужие заслуги.

Рисунок Татьяны Смольяниновой

Малыш укладывал спать своих друзей. Он сам не ляжет в кроватку, пока его лучшие друзья Лисичка с косичкой, Зайчик нехромачик и Мишка шалунишка не будут уложены в своих постельках.

Ну во, зайчик в коробочке, лисичка в папиной старой шляпе… А вот крышка от торта пуста. Нет Мишки, нет шалунишки!

— Мама, папа, — позвал он, — Мой Мишка пропал! Нет Медвежонка!

— Ну куда же он мог деться? Здесь где-нибудь. Ты с ним в прядки не играл? Может спрятался куда, и ждет пока ты найдешь его? Ты ложись. Не беспокойся. Ему надоесть сидеть в укромном местечке, и он придет сам в свою постель. — успокоил папа малыша.

— Нет! Я не играл! Может они без меня играли? Ну ладно, я подожду, пока ему надоест. Лежа подожду.

Малыш лег, глазки сами закрылись, и он уснул.

А Мишка не спал и не прятался. Входная в дом дверь, была оставлена ненадолго неприкрытой и он выскользнул в оставленную в двери щель в палисадник.

На улице было темно. Мишку Шалунишку ни раз выводили гулять на улицу. Но при этом здесь всегда было светло. Медвежонку стало немного страшно, и он хотел проскользнуть в щель обратно. Но было поздно, прямо перед его пуговкой носом дверь прикрыли. Что делать? А ничего, медведи не из тех, кто боится неизвестности и темноты. Надо пойти, прогуляться и разведать здесь все.

Однако здесь и разведывать было нечего. Трава и кустарники. При этом трава казалась ему большими кустами, а кусты представлялись деревьями.

Ах вот, маленький мячик Малыша, которым он всегда любил играть со своими друзьями. Малыш потерял его недавно, и очень горевал. Давай-ка его на крылечко!

Положив на ступени мячик, медвежонок отправился в дальний угол палисадника. Там росли большие, красивые ромашки. Их очень любят Малыш и его мама. Мама рвет много ромашек, плетет малышу большой венок и радостный Малыш целый день бегает в нем.

Надо нарвать большой букет ромашек, так чтобы завтра мама сплела сынишке не просто венок, а очень большой венок.

Тяжело было ломать толстые стебли крупных цветов. Но медвежонок старался. Ломал, относил на крылечко, возвращался, снова ломал и снова относил. Когда он вернулся за последними цветами, в лучах взошедшей Луны он увидал, как что-то блеснуло под его лапами. Что это? Да это же мамина брошь, она ее потеряла три дня назад и очень расстроилась. Как же она обрадуется, когда увидит, что ее брошь найдена.

Мишка шалунишка подобрал находку, сломал последние пару цветков, и очень уставший принес все это на крылечко. Прижался в уголке к стенке и обессиленный уснул.

Утром мама, первая вышедшая из дома, увидала Мишку шалунишку в большой куче ромашек, поверх которых лежала ее брошка. Она засмеялась, схватила медвежонка, цветы и свою потерю и всех вместе в охапке принесла домой.

«Какой же хороший папа у нас»! — подумала она, — «Брошку нашел, цветов нарвал». Она нежно его поцеловала. А уложенный в свою крышку Мишка шалунишка папе не завидовал, ему куда более приятнее будет радость Малыша от найденного мяча и большого венка из самых красивых цветов, из ромашек!

Маленькая сказка на ночь, рассказанная днём.

Свет от полной ночной Луны проложил дорожку от окна до ее кровати.

Не спалось. Она ворочалась в своей постели.

Голову терзали невеселые мысли.

Она поднялась, по лунной дорожке подошла к окну, выглянула в него.

– Привет! — сказал он, – Опять не спится?

– Не спится.

– Посчитай овечек.

– Считала уже. Большую отару насчитала.

– Хочешь я спою тебе колыбельную?

– У тебя голос больно жизнерадостный и бодрый. После твоих колыбельных хочется подняться с кровати и бежать конюшни Авгиевы чистить.

Он улыбнулся.

– Может тогда мне по утрам петь тебе побудительную?

Она тоже улыбнулась.

– Стоит попробовать. Прямо завтра.

– Договорились! Ну это завтра. А сейчас ложись. Ты обязательно уснешь. Я забираю все твои тревоги с собой.

Она, кивнула, вернулась к своей постели, легла, и уснула с легкой улыбкой на губах. Она улыбалась. Ведь завтра утром придет он, и споет что-то очень красивое и доброе.

А он с печалью смотрел на нее. Конечно же, он не выполнит своего обещания. С рассветом Лунные Зайцы уходят. Им на смену приходят Солнечные Зайчики.

Быль, похожая на сказку. Пиранья!!!

Вроде как быль, но больше похожа на сказку. Для взрослых )))

Как рассказали так и перескажу. Но без предисловий и послесловий, чтоб покороче.

Лето.

Деревня.

Вечер.

На крылечке пьют чай две бабушки, я, лет тринадцати, и мужик, водитель, прикомандированный из Москвы в совхоз на уборочную.

Мужик берет стакан с чаем, и я замечаю, что конец указательного пальца изуродован.

- Ножиком? - спрашиваю я.

- Рыбка укусила, - с улыбкой отвечает он.

- Щука?

- Пиранья.

Я был мал, но много читал, поэтому знал кто такая пиранья.

- Вы в Южной Америке были?

- Из Москвы никуда не выезжал.

- А откуда в Москве пираньи?

- В зоопарке, - снова улыбается водитель.

Дальше наш диалог продолжать не буду. Перескажу его историю.

Их школа шефствовала над зоопарком. После школы пионеры, по желанию, шли в зоопарк, где убирали павильоны, клетки, мели дорожки, помогали кормить зверей.

В тот злополучный день пионеру, который сидел за чаем напротив меня в обличие мужика лет под сорок, поручили оказывать помощь работнику павильона с рыбами.

А там работник из огромного аквариума выуживал рыб сачком, и помещал их в большой бидон. Спустился, поставил бидон на пол, но забыл наверху сачок, полез снова за ним. А шаловливый пионер решил пальчиком погонять рыбок в бидоне. Сунул пальчик, покрутил им в воде. Потом крик на весь зоопарк. Работник аж с лестницы упал с сачком.

В бидоне была пара пираний. Вот одна из них и сподобилась мальчишку за палец цапнуть.

Мальчика увезли в больницу, а работника за халатность выгнали.

Вот такая страшная история. Но были и плюсы. Ни одного человека в Москве в то время не кусали пираньи, съезжались посмотреть на героя десятки а то и сотни зевак. По нынешним временам можно было миллионером стать.

Похулиганю немного. Не удержался от послесловия. )))

Только что на ум пришло.

Дождусь пока работать не будет, куплю пиранью, посажу в бидон, и суну. Сразу две пользы.

Первая.

Облегчусь немного, чего лишнее таскать.

Вторая.

Показывать за деньги буду. Наверное в России нет второго такого, кому пиранья откусила. А потом за деньги и восстановить можно будет, и работать заставить.

Миссия выполнима.

Икнул, потянулся, в руках телефон. Нет, это не пойдет, эта, по-моему, отдыхать уехала. А вот эта в самый раз. Набирается номер. — Ало! Света?! Тут дело такое, дерево я уже посадил, дом даже построил, может быть, приедешь, очень надо. Ну, это анекдот, а вот сама история.

Плохое лето в этом году, дожди замучили. Но в прошлую субботу, только чуть солнышко щечку румяную из-за тучки показало, захотелось кое-кому на природу съездить, ну надоело в четырех стенах выходные просиживать. Женский коллектив предваряя события, объявил пьянству бой, пришлось принять их условия. Мишке так и так нельзя, он за рулем будет, а его жена из всей современной техники на "ты" только с телефоном. Серегина же супруга, хоть и имела права, но дальше двора ей выезжать не рекомендовалось. А от перемены мест слагаемых, сами понимаете … Если Серега Мишку сменит за рулем, то что от этого изменится. Пить в одного неинтересно и не по статусу вроде бы. И вот любимая для дружеских семей опушка лесная. Женщины шинкуют овощи, нанизывают на шампуры шашлык, Сергей мангал разжигает, Михаил же в родник за водой пошел. Рядом глубокий овраг, там бьет ключ с наивкуснейшей водой. Женщины первыми управились со своей работой, и пошли в ближайшую рощицу носики попудрить. Сергей никогда не слышал рева медведя, но ему показалось, что это косолапый подал свой голос из оврага. По спине пробежалась суетливая ватага мурашек, а на лбу выступил пот. Пересилив себя, и Серега решил подать свой голос. — Эй! Мишка! Что там случилось? — Помоги, кажется, я ногу сломал! Берега оврага были крутыми и страшно скользкими после дождей, Мишка поскользнулся, приземлился на пятую точку, и, набрав в этом положении скорость спортсмена–саночника, врезался в сухой пень на дне оврага правой ногой. Несмотря на то, что женщины имели маленькие, симпатичные носики, их поход в рощу затянулся. Сергей один с огромным трудом вытащил товарища на поляну, и ведро с водой принес, и покалеченный приятель сразу послал его к багажнику своего автомобиля. — Болит, сука, сил нет, там у меня в пластиковой бутылке спирт, налей, может, немного полегчает. Родниковой воды аж ведро целое, спирт разведен в нужной пропорции, и был опробован сначала пострадавшим, затем за компанию спасателем. Руки у обоих тряслись, душа где-то вне тела блуждала, надо было восстанавливать жизненное равновесие. До прихода на поляну дам, товарищи успели по два раза принять целительного напитка. И только после этого у Михаила прорезалась мысль: — А кто машину-то поведет? — Блин! А я и не подумал, чего раньше молчал?! Дальше идем. Еле тлевший огонек в мангале залили ключевой водой, все, что привезли с собой, свалили кучей в багажник, Ленка, Серегина супруга, с видом опытного автомобилиста пихала ключ от замка зажигания в какую-то щель на торпеде. Ничего, справилась, завелись, тронулись. Дорога хоть и сырая, но прямая и упругая. С божьей помощью и Ленкиной удачей, как-нибудь доберутся до дома. Не спеша. По метру. По часу. И тут... — Ой, мамочки! Рывок рулем вправо, и на газ вместо тормоза, молодая береза, пережившая прошлогодний ледяной дождь, страстного соития с джипом не выдержала. Раздался страшный треск … — Ты че творишь-то?! — Ежик, Сережа! — Чего ежик? — Ежик бегал на дороге! Сидевший сзади Михаил грустно улыбнулся, и с надрывом в голосе проговорил: — А ты молодец, Ленка! Теперь ты можешь считать, что миссию свою на земле выполнила в полном объеме. — Это ты к чему? — Как к чему? Дерево ты сегодня свалила, дом на колесах разбила, а дочку с Серегой вы еще пять лет назад сделали.

Белая ворона.

Вы видели белую ворону?

Не видели? А она есть!

А бабушка расстроилась. Вместо девяти гусиных яиц подложила под наседку десять. А в деревне было принято класть только нечетное количество яиц. Иначе все в болтыши уйдут. Болтыш, это то яйцо, в котором не смог развиться зародыш, и оно просто тухло под наседкой. Возьмешь такое в руку, потрясешь, и чувствуешь, и даже слышишь, как там болтается испорченные внутренности.

Но наседка опровергла все суеверия своим материнским инстинктом и вывела все десять гусят.

Мне скоро шесть лет. Я обожал ходить вместе с бабушкой к месту посадки наседки и проверять яйца. А, вот проклюнулись. А, вот клювики уже торчат. А, вот запищали. А, вот и первый гусенок появился на свет полностью, мокрый, неуклюжий. Но это ненадолго. Рвем гусиную травку, бабушка варит пшенную кашу, мешает ее с рубленной травкой. Хорошо кушают. И пьют интересно. Сунут клювик в блюдце, поводят там им по водичке, потом головку вверх поднимут, шею вытянут, и глотают.

Интересно!

Гусята уже на улице, в клетке. Сами гусиную травку щиплют.

Но гусь птица водяная. До речки недалеко. И мы с бабушкой, взявши в руки по ивовому прутику гоним их на водные процедуры.

Гусята смело прыгают в воду, и радостно болтыхаются в ней, ныряют, играют, хулиганят. Я боюсь. Как мы их обратно-то выгонять будем. Бабушка болеет. И в реку заходила давным-давно. Я хоть и не боюсь речки. Сам уже один хожу купаться. Но плавать еще не умею. А здесь, где плавают гусята, не мелко.

Но зря я беспокоился. Гусята наплавались, сами вышли на берег, и мы их неторопливо гоним домой.

А сегодня я очень горд сам за себя. Бабушка чем-то занята, и доверила мне одному отогнать гусят на речку. Можно не поверить, но в деревнях того времени малыши становились самостоятельными, почти одновременно с тем, как они начинали ходить. А иные даже раньше. Гоню гусят, а у дома моего друга его младшая сестра ползает по палисаднику с пустышкой во рту. Мы еще говорить не умели по-настоящему, а уже плескались на отмелях реки, немуя, но понимая друг друга. И ничего не случалось. Росли, созревали, не болели.

Гусята мои вдоволь накупались, и я их гоню обратно. Опять дом моего друга. Смотрю там еще малышня шевелится. Узнаю, что затевают. Не помню что именно, но очень видимо что-то интересное, судя по моим дальнейшим действиям. Прошу, чтобы подождали меня, и пришпориваю своих жеребят. То есть гусят. И вот уже не мы не идем по пыльной деревенской улице, бежим. Мои подопечные, словно хотят ускорить мое присоединение к дружеской компании, наяривают так, аж только пятки гусиные сверкают.

А вот она, рядом, ветла многовековая, это и есть почти бабушкин дом. Метров пятнадцать еще и...

И тут один гусенок спотыкается, падает, и я на него наступаю.

Я поднимаю его на руки, и понимаю, что я убил птенца. Сажаю его за пазуху, утирая слезы довожу до сетки его братьев и сестер, закрываю их там. А что делать с этим? Мною убиенным. Реву, по-тихому. Соображаю. Его похоронить надо. Но это уже потом. Там меня друзья ждут. Срываю с веревки стиранного бабушкой белья кусок марли, заворачиваю туда свою жертву, и бегу через дорогу. Там бабушкин племянник дом начал строить. Там, можно сначала спрятать его, а потом похоронить.

Прячу. Но идти играть уже не хочется. Сижу там, в стройматериалах и реву.

Вечер. Бабушка собирает гусят в клетке и сажает их в коробку. На ночь она их приносит домой.

Стоп! Девять! А где еще один? Зовет меня. Я подхожу.

– Где еще один гусенок?

Я молчу.

– Ну что молчишь? Где еще один гусенок?

Я молчу. Сзади подходит ее сестра и второй из племянников.

– Ну, куда гусенок один делся?

– Ворона унесла, – сквозь слезы отвечаю я, и добавляю, – Белая!

– Какая ворона, – недоумевает бабушка?

– Белая!

– Черная, черная, – подсказывает сзади ее племянник.

– Нет, – почти кричу я, – Белая ворона!

– Не бывает белых, – вступает в разговор бабушкина сестра.

– Бывает, бывает, бывает, – со слезами спорю я со всеми, и убегаю.

Я лежу в чулане на кровати и плачу.

А маленький беленький гусенок, завернутый в кусочек марли, лежит в земле у фундамента строящегося дома. Именно туда принесла его белая ворона. Но она не хотела ему зла. Оттого до сих пор помнит о нем.

Ромашка и одуванчик.

Так уж случилось!

Радом на летнем лугу росли одуванчик и ромашка. Росли, и не догадывались о существовании друг друга. Несмотря на то, что росли совсем рядом. Лишь большой лист лопуха отделял их.

Так, при взаимном неведении друг о друге прожили все лето два благородных цветка.

Наступила осень.

Мимо проходила корова, и сорвала огромный лист лопуха. Одуванчик увидел ромашку, и влюбился. И ромашка заметила одуванчик. Он был добрым, веселым, общительным. Да вот беда, поседел к осени одуванчик, и этот факт не мог не отразиться на отношении ромашки к соседу.

Мало того, холодный осенний ветер сорвал пышную шевелюра одуванчика, и разметал ее по всему лугу.

Поник одуванчик!

Проклял лист лопуха, который рос не ко времени и не к месту, корову, которая долго добиралась до этого проклятого листа, и...

А что и... не знаю. Наверное ничего. Короток век луговых цветов. Еще короче их любовь. За и ... просто зима!

Новое пальто.

Осень была холодной.

По ночам лужицы застывали, и лед крошился и таял днем лишь под колесами машин, проезжавших по дороге рядом с нашим домом.

Мама достала прошлогоднее зимнее пальто, примерила на мне, улыбнулась, похвалила, что расту. Концы рукавов у меня были чуть ниже локтей.

Сколько мне тогда было? Точно не больше пяти, потому как в шесть лет, мама ушла от отца, и из того дома мы поехали с ней по частным съемным углам.

А ведь помню!

Помню, как в выходной, мы поехали с ней в райцентр, долго выбирали в двух магазинах из двух имеющихся в наличии в городе пальто.

Мама никогда не покупала ничего надолго, про запас. Брать на вырост она не хотела, но и на год тоже покупать было накладно.

Наконец пальто, что понравилось выбрали, упаковали в грубую бумагу, перевязали бечевкой, и мы с мамой и новым пальто поехали домой.

Мне хотелось сразу же пощеголять в обновке по улице, но мама мой выход определила на завтра.

А вот и завтра.

В детский сад я из-за принципа не ходил.

Проявлял в том возрасте такое упорство в своих протестах, что меня от детского сада освободили.

Мама работала начальником местного отделения связи, это отделение, иначе почта, находилась прямо напротив нашего дома, через дорогу. Я просыпался обычно около десяти часов,, прибегала мама, одевала меня, и уводила к себе на работу.

Иногда моя бабушка, а это выходило раза два, три в неделю, когда она была свободна от дежурства на работе, приходила к нам, и весь день отдавала мне.

Сегодня бабушка работала.

Я проснулся. Обычно, если мама приходила чуть позже, я дожидался ее еще в своей кровати, но только не сегодня. Пальто меня ждало в шкафу. Сейчас оденусь, и к ней, сам на почту пойду.

Мне нравилось у нее на работе.

Особенно нравилось, как ее сотрудницы штампуют письма и открытки.

Раньше писали много, и писем, и открыток. Даже для небольшого поселкового отделения связи их всегда было много.

И вот, сидит тетя за столом. Перед ней несколько стопок писем и открыток, они слева от нее. Прямо перед ней кусок толстой резины, чуть правее подушка со штемпельной краской. В правой руке у тети штемпельная печать.

Ну, поехали. Левой рукой письмо отправляется на кусок резины, взмах правой руки, печать стучит сначала по подушке, и сразу же бум – по углу письма проставлена яркая печать.

Бум-бум! Бум-бум! Бум-бум!

Согласованность движения рук коллеги моей мамы завораживало меня. Но это еще не все. Я с нетерпением ожидал, когда настанет очередь бандеролей и посылок. Это для меня еще интересней.

Сургуч.

Запах расплавленного сургуча мне очень нравился. И сама постановка сургучной печати казалась мне фокусом. Коричневый кусок из твердого, как кирпич материала, под действием огня становится податливым и жидким, капает густыми каплями на требуемую поверхность. Опа! Тюк сверху печатью. Какая красота!!!

Сургучная печать для меня была эталоном искусства. Да и, кроме этого, много чего интересного я отыскивал для себя в отделении связи. Там даже были сложены в кладовке телефонные переносные аппараты. Типа тех, что на войне применяли.

А я уже одеваюсь.

Ну, все, нижнее, что нужно из белья я надел, лезу в шкаф. Мое пальто висит тут на плечиках. Крупная клетка, большие пуговицы, нежный коричневый воротник. Пальто уже на мне. Надеваю шапку. Ботинки. Умел завязывать уже шнурки.

На улицу.

Потом к маме.

И вот она – беда!

На дороге лед. Тот, что в лужах, потоньше, уже раздавлен, но дорога сырая была с вечера, поэтому лед везде.

В те времена в государственных гаражах легче было отыскать десяток бочек автомобильного масла, чем одну уплотнительную прокладку. Поэтому машины обильно поливали дороги маслами. Масла, растекаясь по льду, и лужам покрывали их сверху наикрасивейшей радужной тонкой пленкой. Я переходил дорогу, любуясь радугой на земле.

Не перешел.

Поскользнулся, и проехал на попе остаток своего пути. Мама шла мне уже навстречу. И не знала, чего делать, ругать меня за испорченное новое пальто, или успокаивать меня. Я своим пальто собрал то масло, что встретилось на пути моего скольжения. Я не видел еще этого, но осознавал, что пальто мною испорчено.

Не знаю, были ли в то время химчистки. Мой ум до таких сложностей еще в то время не дорос. Наверное, в райцентре и были.

Мам же воспользовалась советами знакомых. Советы не обернулись добром. Вещь пришлось все-таки стирать. А после стирки и сушки, оно стало не большего моего прежнего пальто. Да и от пятен избавиться не удалось.

Мне, конечно, купили новую верхнюю одежку, я и не помню ее, не запомнилось она мне. А мною испорченное, я, по-моему, видел потом в конуре нашей собачки, Пульки. Хотя и это я только предполагаю. По крайней мере, мне хочется сегодня, что бы так оно и было. Пульку я очень любил.

Ночная куролесь.

Поздний вечер.

Скоро в кровать? А уже хочется. Хочется, но немного неуютно чувствую себя. И все от прошлой ночи.

Лег как обычно, минут за десять до полуночи. Лег и …

Сейчас, пот вытру.

Так вот лег, закрыл глаза, вроде как задремал, и тут же вернулся из недолгого небытия в действительность. Вернулся с нехорошим ощущением, что кто-то подсматривает за мной. Открыл глаза… И точно! Огромная, наглая Луна через расшторенное окно в упор меня разглядывала.

Мне стало не по себе. Я стыдливо накинул конец одеяла на голые плечи, спрятал под ним же высовывающуюся ступню, вдруг ногти длиннее положенного. Но уютнее мне не стало. Я повернулся к Луне спиной. И словно она лучиками–пальцами волосинки стала перебирать на моем затылке. А там темечко рядом. А темечко густотой волос не отличается. Неудобно.

Накинул одеяло на голову. Душно. Скинул. Снова те же лучики–пальчики.

Почти три часа вертелся.

Туда–сюда, под одеяло, на одеяло. Ну не уснуть никак. А она, смотрит нагло, да еще и подружек своих, Звезд небесных зовет потешится надо мною.

Ну надо же! Столько времени мучился, а задвинуть шторы не догадался. Выругался в злости на себя, поднялся, подошел к окну…

А разве так может быть? Разве не должны была Луна за это время пробежать за окном путь, намеченный ей временем, и покинуть удобную зону подглядывания для нее за мной? Должна!

Я осторожно выглянул в окно. И мурашки не выступили разве только на ногтях. Вместо знакомой яблони за окном я увидел угол соседского дома! Мой дом поворачивался следом за ночной шалуньей.

Задвинул штору.

Шатаясь, добрался до свой кровати. Рухнул на нее. И вырубился.

Долго, проснувшись утром, боялся к окну подойти. Не решался. А глянул, от сердца отлегло. Яблоня, моя любимая яблоня штрифель манила к себе яркими красными боками яблок.

За день забылся.

А сейчас неуютно. Некомфортно.

Атлантическая селедка.

Селедка проделала длиннющий путь.

Из Атлантического океана, мимо Ирландии и Британии, через Северное море в Норвегию.

В небольшом норвежском рыболовецком городке ее выгрузили с сейнера, умертвили, обезглавили, уложили в банку, залили рассолом.

Загрузили в контейнеровоз, через Норвежское и Баренцево моря привезли в Мурманск.

Там перегрузили в вагон, прицепили к составу.

Поезд громыхнул сигналом и двинулся в сторону первопрестольной.

На вокзале в Москве, ребята из Средней Азии разгрузили вагон, распределили ящики и коробки по автофургонам, машины начали забег от светофора к светофору, от пробки к пробке.

Один из магазинов открыл пасть в виде автоматических ворот, туда нырнула одна из «Газелей», груженная коробками и ящиками.

Машину разгрузили, коробки и ящики вскрыли, банка с селедкой перекочевала на полку магазина.

Моисей Яковлевич Штерн, профессор Московской Академии современного маркетинга, готовился к встрече сына, покупал продукты к столу. Взял и сельдь, в компанию к филе трески, приобретенной для приготовления рыбы фиш. Метро, час пик, Моисей Яковлевич дождался в вагоне свободного места, сел, сумку поставил на пол рядом. Дождался своей станции, встал, взял сумку, вышел.

Сергей Андреевич Горобец, по случаю оказался соседом во время поездки в метро профессора. По нелепейшему совпадению его сумка оказалась родной сестрой сумки Моисея Яковлевича, по трагической случайности, он оказался рыбаком и отправлялся в Мурманск, где его ожидал корабль, готовившийся к походу в Атлантический океан. По безумному стечению обстоятельств господин Штерн взял сумку Сергея Андреевича.

Дорога для селедки повторилась в другую сторону, со щепетильной точностью.

Теперь представьте себе ситуацию. Атлантический океан. Неделя корабельной кухни. Судно, насквозь пропитавшееся рыбой.

Горобец достает из холодильника заветную сумку. Сегодня у него день рождения. Улыбается, в предвкушении. Сало, домашняя колбаса, горилка, кусок запеченного кролика, цибуля. Мечта гурмана. Открывает. Банка атлантической сельди. Банка летит в океан. Круговорот с сельди в природе.

Несколькими днями раньше правоверный еврей с тоской глядел на сало и свиную домашнюю колбасу.

Потерял Зайчик колокольчик.

Потерял Зайчик колокольчик.

Беда!

Честное слово – беда!

Раньше зазвенит колокольчик, сразу:

– А это ты, Зайчик! Как дела?

А теперь:

– Кто это? Зайчик? А где колокольчик?

Словно лицо потерял, а то и душу.

Другой колокольчик купить, что маску новую надеть. Сколько времени пройдет, прежде чем привыкнут и снова узнавать станут.

Лучше бы хвост или уши потерял. От них морока одна. Хвост дрожит, когда не надо. А уши вперед головы высовываются, не подглядишь ни за кем.

Жена, и та задней лапкой отталкивает.

– Чужой ты мне словно! Не хватает в тебе чего-то.

Вот так. Живешь, живешь, а форс твой весь в колокольчике на шее!

Давлат.

Хотелось с кем-нибудь поговорить. Побеседовать. Поспорить, и породить истину. Истина – допинг для здравомыслящих существ. Вчерашний диспут приятных воспоминаний не вызывал. Сначала все шло очень даже неплохо, приятно беседовали, но закончилось печально. Баран, будь он неладен, вместо прощального поцелуя, влепил связкой своих каменных бублов промеж глаз, весь день потом в себя приходил.

Но к общению тянет. Пойти к окну, что ли?

Воробей!

Воробей – не баран!

Коли и клюкнет в лоб, большого урона не нанесет!

– Здорово воробей!

– Привет!

– Как зовут, то тебя!

– А то не знаешь! Люди, Воробьем кличут!

– Ну, так то вас всех! А тебя, именно, как зовут? Меня Давлат!

– А меня Воробей!

– Так тебя все и величают? И дети, и жена, и братья с сестрами, и…

– Послушай, Давлат, какие дети? Дети пока из гнезда не выпорхнут, одно слово знают, «Дай!», кушать, то есть. С женой нам не до разговоров, кормежку ищи, гнездо обихаживай, яйца высиживай, птенцов вскармливай, и опять все по-новому. Братья и … Как их там? Это кто?

– Братья и сестры. Это те, кто вместе с тобой родителей общих имеет.

– Это папу, с мамой, что ли? Папа! Я раз, по молодости на его крышу попал, все лето потом заново оперялся. Еле ноги унес. А ты, братья се…! Ну, тебя! Чепуху мелешь! Из гнезда вылез, с глаз долой, из сердца прык-скок!

– Ты не прав, Воробей! Ну, а друзья у тебя есть?

– А то, как же! С кем еще драться при дележе корма? Вон, погляди вокруг! Одни друзья летают! Стоит зазеваться, из-под носа крошку утащат, да еще по макушке щелкнут.

- Нууууууууу! Так нельзя! Ты литературу почитай! Хочешь, я тебе дам пару книжек, или сам чего прочту.

– А, на фига! Я от тебя улечу и вся твоя проза Шефнера, и поэзия Вересаева у меня в двух чириках сохранится. Чик-чирик!

– Наоборот.

– Ну, чирик-чик!

– Поэзия Шефнера и …

– Ну, хватит, надоело! Вон еще один друг нарисовался. Котяра, мать его. Ему сейчас кормежку на блюдце вынесут. Надо спешить. Может чем и поживлюсь.

Воробей вспорхнул и улетел.

– Стой! - кинулся за ним Давлат.

Вроде и нет воробья, но кто-то так дал по носу, что в голове завертелись переливающиеся шары, а перед глазами заискрились звезды китайским фейерверком.

Веки непослушны, глаза еле открылись, и из окна смотрит на него его же морда.

«Что за черт! Опять что и вчера, надо подремать немного, в себя придти».

Давлат положил морду на лапы и снова сомкнул веки.

В прихожей хлопнула дверь. Вернулся с работы муж. Супруга с испуганным лицом встречала его у дверей.

– Константин! Что случилось с нашей собакой! Уж не бешенство ли? Позавчера книги из шкафа вытащил, но не грыз, как обычно, а языком аккуратно пролистывал. Второй же день по полчаса скулит перед зеркалом в шифоньере, а потом бросается вперед, бьется об него головой и засыпает. Я боюсь!

– Да я и сам замечаю, чего-то не то с ним. Уже, вроде, как с неделю. Я его как-то брал на рыбалку. Семеныч выудил чудо-юдо. Рыба – не рыба, лягушка – не лягушка. Положили на берегу, хотели знающим людям снести. Да не углядели. Давлат сожрал. С той поры изменился он. Ума не приложу, что делать. Надо завтра к ветеринару свести его.

Давлат спал. Ему снилось африканское Средиземноморье. Пальмы, бананы, мандарины. Он сидел на берегу в обнимку с Воробьем, с аппетитом поглощая бананы и финики, запивая кокосовым молоком и мандариновым соком. Воробей не обращал внимания на Барана, которому в блюдце вынесли еды.

Ой, грибы!

Так.

У соседей, захлопали двери. Хлоп - хоп! Хлоп - хоп! Хлоп - хоп! А что это значит? А это значит, что приехали гости. Сами соседи двери прикрывают осторожно, и так часто из двери в дверь не ходят. Значит гости. А гости приезжали только одни. Из Москвы. Племянница с дочерью, ну может еще и с мужем.

Генка засуетился. Гости из Москвы это гостинцы. Племянница соседки была и племянницей Генкиной бабушки. К тому же еще Генкиной крестной мамой. Значит гостинцы из Москвы будут. Но они не так его интересовали, он к сладостям был равнодушен. Его больше интересовали упаковки от гостинцев, которым можно найти массу применений, и дочь крестной мамы. Она старше была его на два года, но в силу того, что деревенька, где проводил Генка лето не была щедро заселена детьми, разница в возрасте не мешала им много проводить времени вместе. А с ней интересно. Москвичка, два года школы закончила, книги хорошие привезет. Может из игрушек что-то интересное будет. Игрушками Генка был не избалован. Сам себе игрушки делал. Неплохие делал, все друзья его приходили к бабушкиному дому Генки, поиграть вместе с ним.

А Наташа, так звали троюродную сестру Генки, и впрямь удивила игрушками. Она привезла с собой большой набор детской кухонной посуды. Кастрюльки, сковорода, чайник, тарелочки, чашечки, ложечки, вилочки. И прямо же в первый же вечер приготовила праздничный ужин. Суп из крыжовника, жаркое из моркови и компот из яблок. Завязи крыжовника и яблок были твердыми и кислыми, даже горькими, но она их потерла на терке, посыпала сахарной пудрой, заправила холодной водичкой из колодца, и малышня с аппетитом уплетывала в импровизированной столовой приготовленные Наташей яства.

Ну а на следующий день она побаловала деревеских детей уже и завтраком и обедом и ужином. Все бы ничего, да дедушка ее ворчал, мол, чего плоды-то зелепухами рвать.

Ничего страшного, на следующее утро детишки стояли перед ее домом с полными карманами несозревших плодов из своих садов и огородов.

Трапезы продолжались.

Все было хорошо, всем было хорошо, кроме Генки. Ведь его самого и его игрушки, которые до приезда любила местная детвора, забыли. И он ревновал своих друзей и приятелей к Наташке. Ну как так-то? Он так старался. Вон игру новую придумал, веревочную лестницу на старую ветлу подвесил. Это же так интересно лазить по ней. Но Наташкин общепит брал верх.

План задуман был вечером.

Наутро из бабушкиного шкафа пропали несколько блюдец, чайные ложки, граненые лафитники, заварной чайник и сахарница.

Чего там за щи из щавеля с мурашками от смородины? Генка накормит сегодня друзей настоящей едой! Чай "заваренный" на листьях смородины? Да фигня! Из шкафа исчезает брикет концентрированного киселя. По ходу из большой кастрюли на крыльце Генка берет несколько картофелин, сваренных в мундире для бабушкиной хрюши.

Генка в саду кашеварит.

В заварной чайник насыпан кисель, налита вода, все тщательно перемешано. В сахарницу порезан очищенный вареный картофель, налита вода... Картофельный суп? Это слишком просто, чтобы еще для изысканности добавить? И тут Генка видит несколько небольших грибов бледно-бежевого цвета. Суп грибной это не суп картофельный, это уже изысканная пища. И грибы в сахарницу, в суповницу вернее. Суп разлит по блюдцам, кисель по лафитникам. Осталось гостей переманить.

Однако гости не спешат менять повара. И Генкины изыски их не прельщают. Новоиспеченный кулинар идет на хитрость.

Было время, когда печенье, вафли, конфеты считались не повседневным угощением, а праздничным. Поэтому в большинстве семей сладкое от детей прятали. Оправдывая это не экономией, а тем, что сладкое вредно для детей, значит его употребление надо систематизировать. Генка был равнодушен к сладкому. От него ничего не прятали.

Он бежит домой, вместо кусочков хлеба рядом с блюдцами с супом положено печенье, а к лафитнику с киселем положено по шоколадной конфетке с белой начинкой. Его бабушка любила чай с подобными конфетами.

Это привлекло внимание детей, но многих из них внешний вид "варева" смутил, они остановились на печенье и конфете, а вот сам повар, его лучший друг Сашка, и одна из местных девчонок через силу съели "суп" и выпили "кисель". Повар должен был это сделать, а его друзья из солидарности с ним.

Итог был плачевен. Сашка угодил в больницу, а девчонка и сам кашевар испытали все "радости" пищевого отравления. Переполох среди родителей всех детей был серьезный.

Но для самого героя этой истории был и положительный результат после той злополучной трапезы. Наташкина столовая перестала пользоваться популярностью. Может, приелась эта игра, может родители запретили детям кушать подобные блюда, может сами дети, понаблюдав за итогами того чревоугодия, боялись уже столоваться на лавочках в садах. Генкины игрушки и игры снова стали востребованы.

Закон.

Как всегда, как должно быть, как законом предписано.

Ничто в жизни не дается задаром. Чтобы чего-нибудь получить, надо чем-нибудь пожертвовать.

А разве не так?

Разве кто против?

Маленький пример.

Боролись с холодной войной, боролись. Побороли. А что получили взамен? Глобальное потепление!!!

Вот так-то, братцы!

Бомба.

Дофрин Дофрон был неправ!

Дофрон мне друг, но истина дороже!

Хотя то, что он друг мой, через чур громко сказано, но…

В гости приезжал, водку вместе пили, в баньке парились, на рыбалку ходили, и даже подрались немного. Пития на брудершафт для полного букета не хватило, и вызова девочек после баньки для отдыха телесного.

Пьяница из него никакой, после ста граммов водки носом из тарелки щи хлебал.

В баньку в плавках пошел, в парилку в шапке и в полотенце, где всего-то полторы минуты на нижней полке продержался. И это при температуре-то всего в сто три градуса. Водичку ему в тазике щупать надо было локотком, как для детей, когда их купаешь.

На рыбалке до речки сам не дошел, половину пути нести пришлось его, потому, как он сто граммов по дороге принял. Обратно вообще всю дорогу несли, там и пятидесяти грамм хватило.

А за драку принял он дружеский шлепок по плечу, от которого полетел в кювет и, матерясь чисто по-нашенски, час из него выбирался.

Какие там еще девчонки. После ста граммов и наших девок, ему точно пришлось бы неотложку вызывать. Не хватало еще его в самолет, при отъезде домой в гипсе отправлять.

Но…

Дофрин Дофрон был неправ!

Дофрон мне друг, но истина дороже!

На прощанье он сказал. Пития на брудершафт не получилось, получился разговор на брудершафт.

– Россия, это не Верхняя Вольта с атомной бомбой! Это атомная бомба! Взрыватель, который уже запущен. Придет время и рванет! Рванет так, что мало не покажется! Взрывная волна до Антарктиды докатится!

Может быть и бомба!

Но...

Только взрывателя пока не видно. То ли не родился еще, то ли не вырос еще, то ли не оперился еще, то ли не определился еще.

Ждемс?!

И бомба не атомная, а идеологическая.

Но и идеологии пока не видно. То ли не родилась еще, то ли не выросла еще, то ли не оперилась еще, то ли не определись с ней еще.

Ждемс?!

Как выбирать жену.

Друзья, вы, не обращали внимание на то, что как мало нас окружает пожилых мужчин! В магазинах, на улицах, в учреждениях преобладают одни старушки. Ну не может того быть, что бы все старики обрекли себя на склоне лет на затворничество!

Сидят себе целыми днями дома у телевизора, не поднимая пятой точки с дивана или тахты. Тогда где же они?

Вывод простой. Старики не доживают до старости! Есть предел в их возрасте, после которого основная масса мужиков легко меняет этот мир, на потусторонний. Масса предпосылок для этого, и не мне разбирать каждую из них.

Жаль мужиков! Но мне больше жаль одиноких старушек! Хорошо если у них есть дети, порядочные дети, которые не опустились от чувств нежности, любви, уважения, жалости к родителям, до чувства брезгливости к ним. До стыда за них. За их старость, за их отсталость, устарелость мыслей, старомодность, за их привязанность к отмирающей ныне культуре человеколюбия. Хорошие дети – бабушки находят утешение во внуках

Беда дети – старушки заводят кошек, собак, попугаев, кур, разделяя с ними последние радости и горести остатка жизни.

Каково одиночество в старости? Боже ж мой! Как это страшно! Потеряв молодость, силы, здоровье, на строительстве, как многие ныне говорят, Утопии под названием коммунизм, остаться один на один со своими болячками, бедами в конце жизни, перебирая копейки государственной пенсии, крохи с барских столов олигархов. Но, видимо, таков крест жителей России. Строили социализм, возводили коммунизм, лепили демократию, сейчас чего-то выпупениваем. Итог? Финал сказки А.С. Пушкина «Сказка о рыбаке и рыбке».

На сколь же вдовы переживают своих супругов. Лет, наверное, на десять-пятнадцать. А тех, кто в свое время, захотел помоложе женку, то и на побольше.

Внимание! Есть идея!

Мужики! Не обретайте своих жен на будущее беспросветное одиночество в старости. Коли женитесь, не гонитесь за красотой молодости! Оцените очарование зрелости! Те же десять, пятнадцать лет плюсом к Вашему возрасту, сулит массу преимуществ. Тут тебе не только любимая жена и любовница, а и вторая мама, нянька, воспитательница, учительница и прочая, прочая, прочая! А в наше время старость не догонит ее. Ее опередит современная пластическая хирургия и косметология. И получится, как в финале другой сказки… …в один день…

Шутка?

Шутка!

Но…

В поисках брата.

Андрейка приехал в деревню к бабушке с дедом на этот раз уже здравомыслящим парнем. Пять лет это уже тот возраст, когда есть потребность в любознательности, потуги к действиям, и желания к осмысливанию. Перед ним стояла великая задача. Он хотел призвать себе на помощь кого-нибудь из взрослых, но тем было не до него. Встречи, застолья, воспоминания, песни под гармошку, расставания. На третий день Андрейка не выдержал, взял на кухне огромный нож, и пошел в огород. Нашел кочаны капусты, и начал с нетерпением их резать, ожидая чуда. Желанное чудо не находилось, попадались неприятные, мерзкие червячки, которые даже при богатой фантазии малыша на чудо никак не могли быть похожими.

Эти проказы увидал дед.

- Это что же ты делаешь, негодник? Зачем капусту нам губишь? Или заняться больше тебе нечем?

- Я брата себе здесь ищу!

- Ага! Понял. В капусте?

- Ну, так же вы сами говорили, что меня в капусте нашли. Может и мой братик меня здесь ждет, не дождется, пока его найдут.

- Значится так! Капуста в прошлом уже. Не та нынче капуста. Пестицидами травленая. Коли и найдешь здесь кого-то уродца. Он и дня не проживет.

- Это вроде этих?

Малыш указывает на червей

- Точно! Нужен тебе такой брат?

- Не очень!

- Вот и я про то! Сейчас опять эту обязанность на себя аисты возложили. Надо аистов к себе приваживать.

- А это кто?

- Белые, сильные, большие птицы.

- Вроде петуха?

- Да ну что ты? Гораздо больше петуха! И летают те далеко, аж за моря. Там находят малыша, и папе с мамой приносят, на радость им.

- А мне папа говорил, что за морями негры живут, они могут и черненького братика принести.

- Ну, коли ошибутся, то могут и черного. Но они редко ошибаются, там и белых малышей много.

- Что же за дела такие? Кошки сами рожаются, собаки тоже не ворон со щенками ждут, даже куры по огородам, по капустам не лазают, в поисках цыплят, сами яйца несут, сами высиживают. И только люди все на кого-то надеяться, то на капусту, то на белых птиц. Брали бы вон с петуха пример, он белую птицу из-за морей не ждет. Он ее здесь нашел, залез на нее, вот и будет потом яйцо, а из яйца потом и цыпленок вылупится. Плохо это!

Дед потерял дар речь после последнего монолога маленького внука, но собрался, спросил.

- Что плохо?

- Плохо, что если куда-то надо дойти, садятся в машину. Если надо чего-нибудь покушать, спешат в магазин. Вместо того, что бы самим приструнить пьяного соседа-дебошира, вызывают милицию. А что бы братика достать, надо аиста приваживать. У нас вон во дворе собака Найда, на машинах не ездит, в магазин не заходит, приблудному псу сама шерсть потеребит клыками, и каждый год у нее щенки. А попадется ей аист, дай бог перья останутся от него.

Андрейка вздохнул, отдал деду нож, и пошел в избу. Там дядя Сережа. Ему по весне младенца пожаловали. Надо бы его расспросить, какими такими хитростями он к своей семье аиста привлек.

Блондинки за рулем!!!

Интересный факт, из жизни блондинок за рулем.

Сижу. Пью пиво. Так, вытягиваю из бутылки густой, терпкий напиток.

Я не очень люблю пиво. Но хочется расслабиться. Расслабиться после нудной, тягомотной рабочей недели.

Я на даче. Водку пить в одного, уже алкоголизм. А пиво, это можно. Коли пьешь в одного пиво, это почти, что чаевничаешь сам с собою. Пиво с рыбкой, что чай с варением. Ничего в этом предосудительного нет. Тяну. Чувствую, одной не успокоюсь. Но даже двенадцать поллитровок пива на одного, это не алкоголизм. Вот двести граммов водки, это уже…

Заело, как старую пластинку.

Ладно, пойдем дальше.

Интересный факт, из жизни блондинок за рулем.

Да, эта бутылка закончилась, и я, как и ожидалось, иду за следующей бутылкой. Ну и чего ты косишься? Это я жене. Пиво, это можно! Посмотри вокруг, пиво это напиток настоящих медведей, мужиков, и Клинских парней. Разве нет? А ты что смотришь? Телевизор? Сериалы небось? А ты иногда и рекламу, так, для разнообразия глянь. Бывает, бывает очень интересно!

Бутылку взял. Рыбка надоела. Чипсы? Чипсы не взял с собою. Терпеть их не могу! Даже больше чем пиво!

Во! Пиво с водкой. Вернее водку с пивом! Нет! Это как чай с вареньем, но чай забеленный молоком! И не чай, и не молоко!

Чего там о блондинках? Блин, мужики, обожаю блондинок, но не намного больше, чем брюнеток, и всех остальных! Женщин люблю больше всего в жизни. Однако нравлюсь им не всегда, почти никогда, оттого и пиво.

Ой, забыл, о блондинках за рулем, извините, в следующий раз.

Наташка.

Папа был к Наташке равнодушен.

Как, впрочем, он был равнодушен и к Дениске.

Так ей казалось. Он в открытую своих чувств к детям не проявлял. Каждый его день был срисован с предыдущего. Приходит. Молча раздевается, разувается, идет сначала в туалет, потом в ванную комнату. Там фыркает, отплевывается от воды, под струями душа. Потом, надев халат, идет к себе в комнату, ложится на диван, включает телевизор. Берет в руки коробочку, которую Дениска называет «Чик-Чик», начинает без интереса листать каналы. Вперед до 120 и обратно. Находит криминальный сериал, оставляет «чик-чик» в покое.

Мама гремит на кухне посудой. Несет ужин папе прямо к дивану, доставая на ходу из холодильника бутылочку пива.

Папа, оторвав голову от подушки, кушает. Наташка из детской комнаты наблюдает за ним. Ей интересно, уж очень мало она видела мужчин в своей жизни вот так, близко. Папе ни она, ни Денис не интересны. Он доедает ужин, выпивает пиво, зовет маму. Мама приходит к нему, закрывает за собой дверь, чаще просто прихлопывает, реже защелкивает на щеколду. Потом выходит, чаще через минуту, реже минут через десять. Выносит за собой тарелку, пустую бутылку и папин храп.

Иногда он приходит в хорошем настроении. От него чем-то пахнет. Не понятным, но неприятным. Он обращает внимание на детей, перед ванной заходит к ним в комнату. Треплет их по макушкам. Пытается шутить. Задает пустяковые вопросы и, не слушая ответов, задает их по-новому. Дениска счастлив. А Наташка нет. Несмотря на свой возраст, она уже чувствует не искренность общения. И тяготится этими временами. Потом папа идет в туалет. Все повторяется, как всегда, только вот храп его громче становится в этот день.

В субботу папа полдня готовится к бане. Звонит каким-то Петровичам, Валерьевичам, Львовичам. Долго выбирает на балконе букет из нарезанных веток. Долго собирает свой банный портфель. Уходит. Когда приходит, Наташка не знает, потому, как уже спит. В воскресенье папа просыпается поздно. В обед. В бане, по-видимому, очень грязно, потому как он, проснувшись, идет в ванну, и уже не под душем обмывается, а долго, очень долго принимает ванну. Мама часто носит ему туда чай большими кружками.

Неделя закончилась. Неделя началась. Все повторяется, все идет по кругу.

Мама Наташку не обижает. Наташка хорошо одета, у нее много игрушек, она ходит с Дениской в один и тот же детский сад. Мама не работает, она домохозяйка, но времени на детей не хватает и ей. Отвести в садик, привести обратно, покормить, ополоснуть или помыть в ванной, это на ней. На другое времени не хватает. Иногда Наташка, возвращаясь в свою комнату из туалета или кухни, видит, как мама, держа на коленях Дениску, целует его, ласкает. Мама замечает дочь, снимает брата с коленей, сажает на них девочку, треплет ее по макушке, задает пустяковые вопросы, и, не выслушивая ответов, задает их по-новому. Наташке приятно ощущать тепло взрослого женского тела, но хочется побыстрее слезть с ее колен. Тепло не искреннее.

По выходным, мама раньше ходила гулять с ними во двор. На детскую площадку. Но потом перестала это делать. Обязательно во время их прогулки, какие-то тети и бабушки пристально смотрели в их сторону, даже показывали пальцем. Что-то обсуждали. Однажды две тети пришли даже на площадку, о чем-то стали разговаривать с мамой. Закончилось все ссорой между ними. Мама увела детей домой. Больше во двор они не выходили. Раза два в месяц мама все же выводит их на прогулку, но в сквер, который не близко от их дома. Придя в сквер пешком, набив по дороге ноги, детям уже не хочется бегать по скверу, играть. Они садились на скамейку рядом с мамой, отдыхали, а потом шли обратно.

И так изо дня в день, из недели в неделю.

Однажды папа пришел домой с тем же непонятно-неприятным запахом. Но не веселым. Хмурым и злым. Он не пошел в ванну, не надел халата, достал из холодильника бутылку, зашел в свою комнату, позвал маму. Сначала они разговаривали, потом разговаривали громко, потом папа стал кричать. Мама вышла заплаканная, пошла, на ходу утирая слезы, на кухню. Наташка посмотрела на брата. В его глазах был испуг. Наташка побежала, схватила маму за руку, прижала ее к своей щеке.

- Тебе еще чего?

Мама вырвала руку и оттолкнула Наташку. Наташка упала. Не ушиблась. Дети могут падать, не ушибаться. Даже не обиделась. Она пошла в свою комнату, села в уголке и задумалась.

Наташка шесть лет прожила не здесь. Она прожила эти годы в другом доме, который назывался детским. У нее не было ни папы, ни мамы. Они потерялись. Потерялись словно детские игрушки. Общаясь с друзьями и подругами, она слышала, что, как и игрушки, папы с мамами иногда находятся. Правда реже, чем игрушки или носовые платки. Но случается. И если, кто-то вчера был из детишек здесь, а сегодня его уже нет, значит, случилось чудо! Нашлись родители! Такое чудо случилось и в Наташкиной жизни.

Но Наташка не могла понять, какое же это чудо!

Зачем они находились?

Ей хотелось обратно.

К Сережке, который старше ее на год, и словно старший брат, заботился о ней, всегда что-то оставлял ей от своих сладостей.

Ей хотелось к подружке Маринке, которая была такой хорошей мамой, когда они играли в «дочки-матери».

Ей хотелось к тете Оле, Ольге Сергеевне, воспитательнице, которой хватало времени на ласку для всех, тепло ее тела было почти родным, а поцелуй, даже в макушку, был нежным и приятным.

Вишневый сад.

Я стоял на берегу реки, смотрел на катящуюся мимо меня воду, и думал о том. На хрена я здесь стою? И какого черта смотрю на эту воду. У машины пробито колесо. В кузове две тоны скоропортящегося продукта. За который мне потом не один год придется выплачивать хозяину его убытки. А я стою здесь в позе мыслителя, гляжу на воду и думаю о вечном.

А мое, вечное в этом самом моменте. Снять колесо, поставить запаску, довести вовремя товар до места назначения. То есть сделать, то, что я и должен сделать.

Но не хочется. Хочется смотреть и смотреть на эту текущую воду, находить в ней отражение облаков, и в каждом облачке находить подобие известных мне живых существ. Наверное, я в душе романтик. И не баранку мне крутить, возя по магазинам фрукты, рыбу мясо. А сидеть в вишневом саду за чистыми листами бумаги, и дарить людям прекрасные строки, обо все том, что нас окружает, и чего другие не замечают, никто не замечает, кроме меня. Про тот же вишневый сад.

Эх, брошу все! Прямо сейчас. Прямо здесь. Сяду на берегу, и буду фонтанировать изысканными фразами.

А вот и первая!

Лодырь ты, лодырь и дурак. Стоишь здесь и городишь чепуху. Потому, как лень тебе лезть за запаской. Лень вертеть гайки, лень ставить домкрат, и вообще тебе лень работать. И в сад вишневый ты хочешь лишь за тем, чтобы ничего не делать. И на воду столько времени смотришь, лишь потому, что это намного легче и проще, чем менять колесо на машине.

Где там мои рукавицы? Товар пропадет, тогда хоть войну и мир напиши, все равно откупиться не хватит!

Ишь ты! В вишневый сад мне захотелось!

Человек неоткуда.

Никто не знал, зачем он сюда пришел, к кому он пришел, кого он ждет. Может быть он пьян, и просто заблудился? Может быть, он заболел, почувствовал себя внезапно плохо, и, увидав первую попавшуюся лавочку, присел на нее, отдохнуть, набраться сил, прийти в себя.

Здесь все всех знают, каждое новое лицо сразу же становится объектом интереса и пристального внимания. С настороженностью и опаской местные жители разглядывали незнакомца, поместившего себя на лавочку у первого подъезда двухэтажного дома. Тот откинулся на спинку лавочки, вытянул ноги, нагнул голову, уткнувшись подбородком в свою грудь, уперся обеими руками в нижнюю доску лавочки. Спит ли он, дремлет ли, или просто принял наиболее удобную для себя позу. Кто знает?

Заботливые матери скоренько, забрали своих детей из песочниц домой. Дети, что повзрослее, жались ближе к своим подъездам, что бы при первом случае рвануть домой. Старушки скучковались, и полушепотом обменивались страшными историями, возникавшими после подобных посещений чужаками соседних дворов.

Надо было принимать решение. Или вызывать милицию, или дожидаться Кольку Быкова с работы. Тому и черт не страшен. Выкинет незнакомца в момент с их двора.

Ох, не спроста он сидит здесь! Ох, чего-то задумал! Ох, быть беде!

Ближайшая к незнакомцу кучка женщин подалась от него в сторону. Лица их стали испуганными. Это поле того, как незнакомец поднялся с лавочки. Он посмотрел на женщин, широко улыбнулся, и произнес.

- Извините, улицу перепутал, сидел, вспоминал. Слава богу! Вспомнил!

И ушел.

Малышня выскочила на улицу, женщины разошлись по своим делам, порядок и покой вернулся в потревоженный двор.

Это хорошо, что у него не с сердцем плохо было. Был бы приступ, может, и помер бы! Напуган народ. Напуган и озлоблен. Быстрее получишь по морде, чем стакан воды!

Трибунал над победителем.

Генерал Жан Ив Трамбле, вряд ли бы одержал прежде столько побед в сражениях и битвах, если бы сегодня повелся на эти уловки противника. Нет, все говорило так, во что хотелось верить. И донесения разведки. И маневры и передвижение частей противника. Главный удар, генерал, жите на левом фланге. Оно и очевидно. Природа здесь не создала естественных укреплений, а за то время, что было отпущено на организацию фортификационных сооружений, многого добиться не удалось. С правым флангом все ясно. Там такая пересеченная местность, что даже малочисленный гарнизон мог сдерживать сравнительно долго превосходящие силы соперника. Центр, как ему и положено, был укреплен и подготовлен под основной удар кулака соперника. Если падет центр, о левом фланге и говорить нечего, его просто скинут в море, а со стороны центра и правый фланг не так был защищен, как с фронта. Только центр. Несмотря ни на какие догадки и уловки. Главный удар противника только в центр.

Мог бы генерал Трамбле ошибиться в своих предположениях? Конечно, мог! Но привела бы к катастрофе эта его ошибка? Вряд ли! Если атака последовала все-таки на левый фланг, он без принятия боя отошел бы, и занял бы оборону под прямым углом к центру. Этим его позиция только усилилась бы на местности, а неприятель, заняв бесхозный участок местности, попал бы на ровной площадке под прицельный огонь артиллерии Трамбле из тыла. Линия фронта от этого не уменьшилась бы в размере. Не зря его почитатели причисляют его к великим полководцам нашего времени.

Но, не смотря не на что, Жан Ив Трамбле битву все же проиграл. Лихая вражеская конница разрезала оборону генерала надвое, сбросила левый фланг в море, правый фланг в пропасть, самого генерала взяли в плен, и воздвигли свое знамя на холме, где находился его штаб, на кресле качалке.

Генерал, еле раскачиваясь в кресле, попыхивал под рюмочку коньячка трубочкой у камина. И слушал с улыбкой повествования внука бабушке, о его сегодняшней победе над великим полководцем. Бабушка улыбалась, она-то знала, что деду лучше проиграть эту битву, чем победителем попасть под трибунал, под председательством его жены.

А дед улыбался, глядя на разбросанные вокруг по полу танки, солдатики, машинки, думал о том, что он бы с удовольствием поменял все свои настоящие победы, над каждодневные поражения в войнах с внуком.

Мечты идиота.

Солнце словно зацепилось на горизонте за макушки деревьев. Зависло и не хотело опускаться ниже. И время вроде вперед бежит, а солнце ни с места. Давай, давай же, опускайся, мне темнота нужна. Темнота друг мелких воришек. Может быть, и крупных ворюг тоже, не знаю, я себя к этой элите не причисляю. Мне так, стибрить чего-нибудь на пузырек, и то удача. А сегодняшнее дельце никак не меньше, чем на два литра тянет. Хитрецы, машину задом в стену уперли. От пацанов. У меня на этот случай технология отработана. Да что же с солнцем-то?

Вы не подскажите сколько времени? Уже? Или еще? Во сколько же в это время темнеть-то должно? До полярного круга, как до Африки, может, земля со своей оси слетела, полярный день начался. Чушь какую-то горожу.

Девочка, который час? Да неужели? Да нет, нет, все нормально, просто я думал, что уже больше.

- Сельцов? Чего на фонарь уставился? Ложись, капельницу ставить будем. Или тебя опять привязывать надо?

Какая капельница? Какой фонарь? Как не из мира сего! Чудится что ли? Вон Солнце. Вон машина белая с крестом, задом вплотную к стенке поставлена. Мне Кудим сказал, там ящики с бананами. По крышу набили.

- Степан, Степан, иди сюда, по-моему к Сельцову белочка снова в гости пришла. Иди, помоги. Вязать надо, а то он нам в ночь снова стипль-чез через кровати устроит.

Вечерние мысли.

Ветер забегал в раскрытую форточку и заигрывал, озорник, с яркой шторой. Луна, сквозь щель, в тех же шторах украла у темноты узкую полоску пола, и, отражаясь от глянца паркета, служила единственным источником света в комнате. Привыкшим к темноте глазам его хватало, что бы не раствориться во мраке. Окружающая действительность была обозрима.

Наташа, чуть прикрыв бедра узким полотенцем, стояла у окна и курила. Я разглядывал ее фигурку в лунных отблесках, и не удивлялся уже тому, что меня не восхищают ее формы. Ее высокая грудь, тонкая талия, длинные и стройные ноги, приятные изгибы бедер. Нет того вожделения, которым охватывало все мое естество еще два месяца назад. Когда она представлялась мне несбыточной мечтой, иллюзией. Мой организм без лечения избавился от спазмов, которые охватывали меня лишь только при ее близости.

- Ну и хорошо!

- Что хорошо? – не понял я ее слов.

- Если бы и сегодня ничего не вышло, я бы с тобою рассталась.

- Чего не вышло?

- Ну что ты как глупенький? Сегодня, наконец-то, я осталась тобою довольна.

- Как сегодня? А что, в те разы? Что было не так?

- Не совсем так.

- А эти, стоны, крики, дрожь по всему телу? Ты что, притворялась?

- Ну, вот еще! Буду я еще притворятся. Тоже неплохо было. Но не так. Не так как сегодня.

Я откинулся на подушку, и кисло усмехнулся. Вот такие кролики в чугунке. Когда от желания во мне все внутри полыхало, когда пар шел из всех отверстий, и я терял над собою контроль, все было неплохо. Неплохо, и только. А когда ушло то безудержное безумие, когда некоторая часть соития проходила под контролем разума, все вышло так, как ей было нужно.

Только сам собирался намечать пути для расставания, и на тебе, удовлетворил по полной программе. Теперь будет сложнее сказать «Прощай».

Лисичка с косичкой и Зайчик нехромайчик.

Жили были Лисичка с косичкой и Зайчик нехромайчик!!!

И знаете, не ссорились никогда. Жили, каждый сам по себе.

Красавцы оба. Лисичка, кроме замечательной косички имела чудный хвостик. И заяц славился на весь лес своим хвостиком. Белым, длинным, пушистым. Да, да, у Зайца был большущий хвост. И так, как Зайчик был Нехромайчик, То все лето он носился по лесу, только хвост его мелькал от кустику к кустику, от полянки к дереву.

И вот пробежало лето, прошла осень, наступила зима. Метельные дни, морозные ночи. Ляжет под кустик Нехромайчик, хвостиком прикроется, да замерзнет за ночь, так замерзнет, что потом прыгай не прыгай, скачи не скачи, а только к вечеру отогреться получалось, когда снова ко сну готовиться нужно было.

А Лисичка с косичкой жила себе не тужила. Она трудолюбивая была. Домик себе лубяной построила. Ветры не задувают, снег не залетает, мороз в домик не пробирается.

Увидел Зайчик домик Лисичкин, себе захотел построить такой же. Да лень ему было кору липовую драть, да стройкой заниматься. Взял и домик из снега себе построил. Маленький, тесный, но там все же теплее было. От дыхания зайца снег внутри подтаивал, потом подмораживался, ледяной коркой покрывался. А тут дождь ледяной прошел, он такой коркой и снаружи оброс. Совсем как каменный стал.

Вот так и жили. У Лисички был домик лубяной, а у Зайчика ледяной. Может так и до весны жили бы. Да оттепель сильная зимним днем была, Зайчик в сырой домик на ночь забрался. А за полночь мороз сильный ударил. Проснулся утром Нехромайчик, хотел наружу вылезти. Не тут-то было. Держит его за длинный пушистый хвост кто-то. Испугался Зайчик, как рванет наружу. Сам-то выскочил, а хвостик в домике остался. Примерз он за ночь к стенке домика изнутри. Осталась от хвоста только пипочка маленькая. Сел Зайчик под кустик и горько заплакал.

Бежала мимо Лисичка с косичкой, увидела Нехромайчика, подошла.

— Ты чего, пушистик горюешь, слезами заливаешься?

Показал ей Зайчик на домик свой, потом на пипочку, что от хвоста его осталась, и еще горше заплакал.

Погладила его по головке Лисичка, прижала к себе и говорит.

— А ты мне такой еще больше нравишься. Зачем тебе хвост. Не подмога он шустрому и быстрому зверю. Помеха одна. А домик? Не горюй, иди ко мне жить. Будем вечерами сказки друг другу рассказывать, да песенки веселые петь. Вдвоем-то веселее жить!

На том и порешили. И до сих пор вместе живут. Живут — не тужат, горю и печали не служат.

Красные шаровары и белые тапочки.

В Военторге выбросили в продажу красные шаровары и белые тапочки. Удивительно, но и то и другое были распроданы за один день. Судьба красных шаровар пока еще полная тайна. Кто-то где-то вроде проявились в них, но то ли не там нарисовались, то ли не те нарисовались, громкого резонанса не было. Тапочки объявились с помпой. На другое утро 87,63% белых тапочек выстроились рядами у ворот личного особняка нынешнего мэра. В 8.03 по Москве, тапочки были лично собраны граблями самим хозяином особняка. В 8.44 преданы огню. В 11.12 утилизированы в лично-общественном мусорном контейнере. 7, 21% были присланы женщинам старше 40 лет, из которых 78,51% были тещами, 21,48% были свекровями. 99,73% лица, приславшие сии подарки – неустановлены. 4,01% были подарены соседям. В одних щеголяет местный балагур Сергей Михайлович Бегунов. Судьба остальных пока не известна. Где же всплывут красные шаровары?

А?

Может вы подскажите!

Рецепт варенья.

Сегодня выходной, для меня с моей женою выходной день. Я, как обычно в такой день проснулся попозже. Жена, как обычно в такой день пробудилась, как и в простой рабочий день, рано.

Лежу, листаю каналы телевизора. Везде одна фигня. Не на чем остановить своего осмысленного взора.

Что-то с моей ненаглядной не то. Вроде как не в себе она. Так, понятно. Что-то она потеряла. Такое и с ней, да и со мною иногда случается. Надо себя морально подготовить. Если через час пропажа не найдется, надо присоединяться к ней. Превращаться в кобеля ищейку, и удваивать усилия в поиске. Иначе день пропадет.

Чувствую на себе недобрые взгляды. Значит, придется подниматься с кровати раньше, чем через час. Встаю, в чем лежал.

- Чего потеряла, милая моя?

- Да вот, вчера у сестры рецепт нового варения из яблок взяла, сейчас найти его не могу. Куда я его сунула?

- Так он тебе сейчас нужен? Мы с тобою, куда ехать сегодня собрались?

- Да нет. Вареньем хотела вечером заняться. Но ты же меня знаешь. Не успокоюсь, пока не отыщется.

- Так вечером и поищем.

- Да разве я до вечера выдержу?

Моя помощь в совместных поисках результата через два часа не дала. Рецепт пропал.

Утомленный больше психологически, чем физически, я присел на диван. Рука непроизвольно потянулась к лежащему на журнальном столике бумажному листу, сложенному вдвое. Нет, это не рецепт, раз восемнадцать мы поочередно с супругой брали его в свои руки. Пробегались глазами по нему, не находя там нужной информации, откладывали его в сторону. Я бессмысленно смотрю на него. Но что-то во мне екает.

- Милая, а как этот листок к нам в дом попал?

- А что там?

- Там заявление Кузькина на отгул, которое я должен завтра шефу на работе передать.

- Так чего ты меня-то спрашиваешь? Себя и спроси.

Сейчас ее нервирует все. Обострять не стоит.

- А ты этот чертов рецепт, вчера, у сестры брала? Когда мы к ней заезжали?

- Ну да!

Еще раз екнуло.

- А ты его потом не в бардачок в машине положила?

- Не помню точно. По-моему туда.

Прыгаю в спортивные штаны, на ходу обуваю кроссовки, хватаю ключи от автомобиля, и с голым торсом бегу под холодный осенний дождь к своей машине.

Дело в том, что заявление Кузькина я положил в бардачок, оттуда его не брал. Как оно могло появиться в квартире?

Возвращаюсь домой.

- На, держи свой рецепт.

Настроение, несмотря на находку, все же уже не то. Времени потеряно много. Намеченная ранее поездка сорвалась. Поэтому приступаю к очень полезному делу. Ложусь на диван, и начинаю сызнова листать каналы на телевизоре.

Жена повеселела. Пропажа найдена. Теперь можно и ей приступить к повседневным пустякам. Готовится завтрак, вернее уже обед для мужа. Включается стиральная машинка. Зажужжал пылесос. Мусорное ведро побежало на изящных ножках к мусорному контейнеру на улице.

Вечер.

Что-то с моей ненаглядной не то. Вроде как не в себе она.

-Ну что еще-то случилось?

- А ты не помнишь, куда я этот чертов рецепт, когда ты мне его отдал, положила?

Куриный монолог.

Хотели бы вы понимать язык животных и птиц? С одной стороны вроде бы и замечательный дар. Но представьте себе, сколько неприятного вы услышите, как о человечестве в целом, так и о Вас в частности.

А все-таки, мне кажется, было бы достаточно интересно прочитать размышления о жизни коровы, суждения о моногамии кабеля, и отношение курицы-несушки к кесареву сечению. Возможно, был бы интересен и монолог от той же курицы перед ее закланием. Сидит курочка на пенечке, пока ее палач топор готовит, точит, и рассуждает.

- Нет. Конечно же, нет! И не согласна я ни за что! Не прочь я быть вами обезглавленной. Быстро и наверняка, тяжело жила, легко отмучилась. Вам бы всю жизнь быть беременной, и каждый день рожать. Мало чего, практически ничего я не имею против того, чтобы меня затем ощипали. Как-никак, а стрижка какая-никакая. Пусть хоть и под ноль. Помыться? Это я с превеликим удовольствием. Хоть раз в жизни почувствовать своей шкурой заботу и внимание к твоей особе. Быть зажаренной с черносливом в духовке. Что же? И против этого ни грамма не возражаю. Замечательный загар до румяной корочки, с одновременной дезодорацией черносливом. Об этом только при жизни и мечтала. Но знакомиться с вашей прямой кишкой я не имею никакого желания. Поэтому и нет.

А на самом деле мы и людей-то слушать разучились, где уж нам до наших меньших братьев опуститься.

Пук!

Он долго зрел, то есть созревал. Он долго не мог решиться на столь значимый для его жизни поступок. Он долго взвешивал все за и все против, и вот, наконец, пришел тот момент, когда он отбросил все свои сомнения, и решил показать себя всему миру, а заодно и сам на этот мир посмотреть. Он вышел на свет божий. Он вылез, и засиял от счастья от понимания того, что мир прекрасен, несмотря на то, что первым он увидел потолок, небеленый уже с десяток лет, со следами от останков насекомых, обладавших не очень хорошей реакцией при жизни.

Пробуждение было долгим. Органы чувств пробуждались по очереди. Первым пришло в себя зрение. Потолок вверху был привычно несвежим. Потом кран на кухне дал понять, что слух еще не покинул бренное тело. О чем мозгу, который постепенно начинал оживать, поведал вкус, лучше не говорить. Но после этого еще сильнее потянуло туда, на кухню, к капающему крану.

Холодная вода не только утолила жажду, но и начала прояснять голову.

Надо поправлять здоровье. Время приближается к полудню, водкой давно уже торгуют, деньги еще не все пропиты.

Так, нужно хотя бы умыться. Он подошел к раковине, и посмотрел на себя в зеркало. Вид, конечно, не ахти. Лицо помятое, несвежее. Но еще больше внешний вид портил жирный прыщ, выскочивший за ночь под правым глазом. Черт бы его побрал. К ногтю его. Зажатый между грязными ногтями, прыщ успел лишь произнести: «Пук!», и покинул мир, не успев им насладиться.

Чтобы не тратить время на походы в магазин, было куплено аж четыре бутылки водки сразу. Следующего возвращения сознания пришлось ждать больше суток.

Вечер второго дня был ужасен, боль тисками плющила голову. Новые вливания не помогали. Боль исчезла лишь с исчезновением того же сознанием, после лошадиной дозы алкоголя.

На четвертый день вернулась от родителей жена, гостившая у стариков неделю. Через три дня она похоронила своего мужа. Сепсис дело серьезное. Рождение, а потом и смерть такого ничтожества, как прыщ, стали причиной смерти человека.

Хотя…

А что хотя? Хотя все равно хотя. Первые похороны, которые были мною осмыслены по возрасту, были похоронами мужчины, который спьяну утонул в луже на дороге перед. Так что сегодня похмеляться не будем.

Гвоздь.

Провинциальный городок встретил меня неприветливо. Было сыро и холодно. Степаныч, по чьему предложению я здесь объявился, встретил меня в своей конторе. Так он называл старенький, обветшалый домик, с небольшой комнаткой меблированной столом, доисторическим шкафом и самодельной, грубо сколоченной полкой. На меня, почему-то, особое впечатление, произвели три табуретки, стоящие вдоль стены, крашенные плохой краской для пола. Таких табуреток я не видел со службы в армии. Настроение мое еще больше испортилось. Такая дыра обычно из тебя сосет, ничего не давая взамен. А я сюда ехал с определенными надеждами.

- Ты уж не обессудь. Здесь не Монте-Карло, гостиница всего на десяток мест, ни одного свободного нет, поживешь немного здесь.

- Здесь?

- Там.

Степаныч ткнул пальцем себе за спину, в глухую, без окон стену.

- Там, за стеной, две комнаты, одна занята, вторая свободна. Не «Метрополь», конечно, но на безрыбье …

Комната была чистой. Железная кровать, застелена свежим бельем. Раковина, с ведром под выпуском, вместо канализации. Такой же, как в конторе, табурет. И большой подоконник, который был одновременно еще и кухонным столом, с минимальным набором кухонной утвари.

Еще в углу стоял телевизор на ножках, эпохи развитого социализма, во времена которого, он, скорее всего в последний раз и включался. Но было тепло, и лампочка в двести ватт под потолком загнала все мое уныние под кровать, единственное притемненное место в комнате.

Степаныч, закрыв свою контору, отложив наши с ним дела назавтра, предупредил, мол, сосед мой, мужик нормальный, хотя и любит заложить за воротник, не обращай на него внимания.

Вечер в конце ноября длинный, засыпать раньше полуночи я не умею, надо думать, чем себя этим вечером занять.

Телевизор, как и ожидалось, не работал. Задней крышки на нем не было, и покопавшись в его внутренностях, я отыскал неработающую лампу. Может быть, в этом и поломка. Надо завтра поспрошать Степаныча, в таких городах у хозяев в загашниках еще и керосинки хранятся на случай чего, может и лампа такая отыщется.

Включил ноутбук, воткнул модем, какое там. Соединил модем с ноутбуком через удлинительный шнур, побегал с модемом по комнате. Надо же, у стены, рядом с раковиной, на высоте моего роста замигала зеленая лампочка. Есть надежда. Но как его здесь закрепить. Нужен просто гвоздь.

В это время хлопнула дверь за стеной. Пришел сосед. У него что ли спросить, заодно и познакомиться. Накинул куртку, сделал пяток шагов по дороге к двери соседа, и в свете его окна увидел под ногами гвоздь. Правда, он был двести пятьдесят миллиметров длинной, но мне какая разница, в моем положении и железнодорожный костыль подошел бы. Возвращаюсь обратно, и около своей двери вижу булыжник приличного размера. Веса в нем, килограммов десять. Но чем мне еще гвоздь забивать. Сковорода в комнате из легкого сплава. Тащу за собою и булыжник.

Не хватало третьей руки. Одной рукой булыжник не удержать, а тут еще и гвоздь держать надо. Начинаю вворачивать гвоздь в стену, и он понемногу в нее впивается. Вот уже и сам, без моей помощи держится в том месте, где и ему место. Поднимаю булыжник над головой. Бемс!!! Стена затрещала и зашаталась, но устояла, а гвоздь вошел в нее вместе со шляпкой. И тут из-за стены раздался богатырский храп.

Не разбудив соседа, и не вытащив гвоздя из стены, я отправился в магазин за водкой. Ничего лучшего придумать, как скоротать время, я уже не смог.

Проснулся я в восемь утра. Стена соседа безмолвствовала, от стены конторы раздавались звуки шагов. Я умылся, оделся и пошел в контору.

- Нет, сегодня ничего не получится, в область еду, ты уж как-нибудь день еще прокантуйся, а с завтрашнего дня начнем работать. Сосед? Он рано уезжает на работу, в семь утра, а приезжает в шесть вечера. Гвоздь подбери там, в шкафу, там же и молоток лежит.

Мои страдания были напрасными, с таким интернетом ничего не открывалось. И я рванул в народ. Нашел в городе шарагу по ремонту радиотехники, там за полтинник приобрел лампу для телевизора, пошатался по улицам, набрал немного съестного и кое-чего из напитков в магазинах на вечер и на последующие дни, после чего вернулся в свою хибару.

Телевизор, получив новую лампу, лишь захрипел и мигнул мне экраном. Но не на того напал. Имел я дело с такой техникой, после хорошей затрещины, он огласил комнату томным голосом гламурной девицы, а после второй оплеухи позволил мне оценить ее телесные прелести.

Как все-таки здорово, что нет под рукой чикчика, или как его там, пульта. Лежишь на кровати, смотришь, чем тебя охмуряют, и не стараешься отыскать чего-то поинтересней. Вставать лень, всего три канала, везде одно и то же, и на самом-то деле, до лампочки, что там кажут, главное, что он бормочет, и мигает, и это уже не одиночество.

Хлопнула дверь у соседа. Надо пойти, извиниться, гвоздь, небось, у него в стене торчит, да и шуму я вчера наделал немало. Дверь мне открыл невысокий, хлипкий на вид мужичок, с очень интеллигентным лицом, и умопомрачающим перегаром. Выслушав мои извинения, он сначала закашлялся, а потом заразительно засмеялся.

- А заходи, сосед.

Я не отказался.

- Это же надо.

Мужичок разлил по второй, мы выпили, и он продолжил, закусывая.

- Я на этом самом месте давно собирался гвоздь вбить. Раковина, а рядом с ней надо чтобы полотенце висело. Да все руки не доходили. И вот вчера на работе взял и гвоздь, и молоток, домой пришел, первым делом выпил, потом закусил, а потом не помню. Утром просыпаюсь, молоток на полу, гвоздь в стене. Все нормально, но … Как можно в стену гвоздь шляпкой забить?! Весь день себе над этим вопросом голову ломал. Так ведь и крыша съехать может!

А поездка получилась удачной. Вечера с соседом было коротать весело. Он был умным, начитанным человеком. Обижался немного на меня, что не каждый день я его застолья поддерживал. Но такой периодичности я попросту не выдержал бы. И Степаныч оказался деловым, и что сегодня редкость, порядочным человеком. Все у меня с ним получилось.

За глиной.

Приятно провести морозный зимний вечер у огня камина. Кресло качалка, бокал крепкого напитка, трубка, и треск березовых дров в топке.

Но это в мечтах, а чтобы мечты стали былью, этот камин надо сложить в доме. Предложений немало. Оттолкнулись от отзывов заказчиков, сопоставили цены, и вот мастер, которого прежде печником называли, а теперь кое-где стовмейкером величают, (когда же у нас новыми заимствованными словами наедятся), принялся за работу. Все пока меня устраивает, напрягает лишь то, что из стройматериалов, которые были заказаны печником, и закуплены к началу его работы постоянно что-нибудь постоянно заканчивается. Вот и сегодня, звонит ближе к обеду, глина, мол, закончилась.

- Какая, шамотная глина?

- Нет, простая.

Одно хорошо, что этих природных ресурсов в нашей местности предостаточно. Особенно ценится глина из карьера, что неподалеку от нашего города. Кидаю в багажник мешок, и рву к карьеру. Вспоминаю на ходу, что лопату забыл взять, не руками же глину грузить, хорошо, что по дороге есть магазин, где продавцом работает моя старая знакомая.

Захожу в магазин, и тут еще звонок от мастера, если не накладно, то тысчонку привез бы, в счет аванса, кое-чего после работы купить надо для дома. Блин, я бумажник на работе оставил. А зачем нам друзья и знакомые нужны? Лопату сейчас, а тысячу на обратном пути спрошу у продавщицы в долг. Верну лопату, возьму деньги.

Мешок перегрузил, пока его в багажник закидывал, раз пять прямую кишку вправлял. Но справился, глина хорошая, жирная, пластичная. Осталось лопату отдать, и целковый взять.

Захожу в торговый зал, магазин был небольшим, и с порога шумлю знакомой:

- Сегодня лопаты покупаете?

Та бабенка с умом, сразу все поняла и подыгрывает.

- А то, сегодня аж по тысяче берем.

Я с дороги ей позвонил уже. И я на глазах у изумленной толпы покупателей отдаю старую лопату, и получаю за это тысячу рублей.

- Эх, зря сегодня я только одну привез. Да ладно, завтра еще заеду.

Я подмигиваю знакомой, и выбегаю из магазина.

Вечером сижу на табуретке у недостроенного камина с чашкой чая в руке, и с сигаретой, представляю, каким будет пламя в топке.

Звонок.

- Ты, юморист, ты мне вместо тысячи пять вернуть должен, сегодня уже с десяток старых лопат приносили, еле-еле отбилась, завтра иду больничный лист покупать.

Печки - бочки - лавочки.

Деревня Большие Клячи.

Обыкновенная деревня Российского Нечерноземья. По нынешним временам не из худших населенных пунктов сельского типа.

Печкин с самого утра был в скверном настроении. У него пропала бочка. Стояла на дворе большая деревянная бочка. Хорошая бочка. Литров на сто пятьдесят. И ночью бочка пропала.

Вчера ее Печкин промыл, пропарил, хотел сегодня в ней замесить брагу. Старых емкостей уже не хватало. И вот на тебе! Подготовил резервуар для кого-то другого. Ушла бочка. Первым подозреваемым был сосед Лавочкин. Этот мимо дерьма дармового не пройдет. Тащит все, что плохо лежит.

Полдень. Лавочкин выкатил свой драндулет полувекового возраста. От заводских «Жигулей» в нем осталось только название. Вышла жена Лавочкина. Разместила свои сто пятьдесят килограммов на переднем сидении. Лавочкин с натугой закрыл за ней дверь. Телеса жены вылезали из дверного проема. Завел машину. Газанул, и, прикрывшись дымовой завесой, поехал в соседнее село в магазин. Деревня до своего магазина не доросла.

Печкин дождался, пока машина соседа скрылась за поворотом. Подошел к пограничному забору, отделяющего его участок от участка соседа. Раздвинул пару досок в заборе. Перешел на вражескую территорию.

Ну вот! Так оно и есть! Бочка. Стоит красотулечка, уже водою наполненная. Некогда ее ведрами вычерпывать. Опрокинуть, и вся недолга.

Уперся плечом, поднатужился.

Хрясть!

Бочка не выдержала удара о землю. Сложилась карточным домиком. Покатилось колесом днище.

Как жалко!

Вообще-то не очень жалко.

Бочка-то не та!

Изнутри промазана жирно битумом. Старье, как и многое в хозяйстве Лавочкина. Не держала уже воду. Поэтому ее и засмолили.

Черт с ней, с бочкой! Черт с ним и с Лавочкиным! Хватает за ним подлостей. Бочка поломанная «награда» за них. Побыстрее, не дай бог, кто заметит, обратно, на свою территорию.

Старые валенки с калошами пробуксовали в земле, окропленной водой из бочки. Все позади. Доски на месте. Стакан самогона снял напряжение, после неудачной операции.

Кто же украл его бочку?

Лавочкин вернулся в хорошем настроении. Уговорил жену к необходимым продуктам для покупки, причислить бутылку водки. Жена пошла навстречу, что с ней случалось крайне редко.

Загнал машину. Выгрузил жену и продукты.

Мать твою!

Бочка!

Какая сволочь!

Бочкин!

Точно Бочкин. Он, гад!

Сосед справа, некто Бочкин, имел большое хозяйство. Помимо коровы, телки, бычка, он завел пяток свиней. Готовил еду для них во дворе. Для этого, рядом с забором, за которым находился участок Лавочкина, сложил небольшую печку. На ней в ведрах варил хлебово для своей скотины.

Все бы ничего, да дым от печки, и «ароматы» от варева, щекотали ноздри Лавочкина и его жены. В любую погоду, при любом ветре, все запахи от временной кухни собирались в доме Лавочкина. Увещевания не действовали. Бочкин плевал на соседа.

Не видя другого выхода, Лавочки по ночам обильно поливал поленницу, приготовленных на топки печи дров, водою из ведра. Бочкин кряхтел, ругался, разжигая по утру печку. Колотил пса. Хотя тот задирал лапу в другом конце сада. Да и до слона ему было далековато. Для ускорения розжига печи, использовал старую резину от камер. Это еще больше добавляло аромата в дыме от печи. Вчера был хороший скандал. Бочкин допер своим умом, откуда вода в дровах. Лавочкин, конечно, все отрицал.

Бочкин!

Эх, мать твою!

Лавочкин накатил стакан водки. Крякнув, выпил. Дал затрещину жене. Пошел к забору, туда, где рядом стояла печка Бочкина. Соседа не было. Он появлялся дома лишь вечером. Где он на старом «Иж-Юпитере» колесил днями с женой, один бог ведал.

В мокром пятне, рядом с поломанной бочкой, отпечатались два следа ног. Следы были размазаны, но даже в такой сохранности, они говорили об огромной ступне их хозяина.

Бочкин!

Он, гад!

И следы его!

Бочкин был внушительных габаритов.

Лавочкин осмотрелся. Схватил кусок старой, ржавой трубы. Прыг за забор. Злость и водка добавили сил. Тщедушный Лавочкин в секунды развалил печь. Досталось от него трубой и соседскому псу, подвернувшемуся некстати. Перелез обратно. Хотел еще добавить жене. Но сил уже не осталось. Завалился на диван и уснул.

Бочкин вернулся домой засветло. Послал жену в погреб за картошкой. Набрал воды в ведра, служащими котлами для варева. Пошел растапливать печку.

Мать моя, грешница!

Убью!

Кто?

Лавочкин?

Да нет! Трусоват он. Ему кулак покажи, он неделю из уборной не выйдет.

Печкин!

Он, сука!

Печкин, лодырь каких свет не видел. Единственное, что он умел, любил и делал, это гнал самогон и продавал его по деревне. За деньги брал по-божески. В долг драл в три шкуры. Полдеревни сидело в долгах у Печкина. В их числе были оба шурина Бочкина. Долгов за ними было немерено.

Жена Бочкина, ходила к Печкину, молила не давать самогон ее братьям. Самогонщик щерился, но исправно снабжал сивухой всех без исключения.

Вчера не стерпел сам Бочкин, успокоив рыдающую жену, он пошел к бутлегеру и пообещал тому набить рожу, если он не успокоится. Он вполне мог это сделать и без обещаний, но сын Печкина служил в милиции. Его погоны останавливали не только Бочкина.

Он пообещал, что в следующий раз набьет рожу Печкину, а его тетрадь с должниками сожжет в печи.

И вот, на тебе!

Печкин, сука!

Его подлая натура способна на все!

Уже стемнело. Бочкин в пару глотков опорожнил трехлитровую банку молока. Злоба давила. Он вышел на улицу. Подошел к дому Бочкина. У калитки под черемухой стояла лавочка, на которой днями дежурил сам Печкин, в ожидании потенциальных покупателей. Бочкин вырвал из земли, глубоко закапанные столбы лавочки, а доску от лавочки разбил об один из этих столбов. На душе полегчало. Бочкин пошел перекладывать печь.

Печка к утру была снова развалена.

Бочкин пошел и набил морду Печкину.

Печкин в свою очередь прошелся по опухшей с похмелья роже Лавочкина. Лавочкин отвел душу на жене, и, спрятавшись за ее спину, лихо поносил обоих соседей.

Печкин вызвал наряд из города.

Сын Печкина приехал с сотоварищами, напились отцовского самогона, Бочкина не дождались, набили морду местному алкашу, который выбежал на дорогу перед милицейским Уазиком, поднял вверх кулак, и заорал:

— Но пасаран!

Алкаш провел ночь в клетке, в отделении.

Печкин, прикинув свои потери в самогоне, который нанес ему сын с коллегами, вызывать наряд по новой не отважился. Больно уж накладно.

Жизнь в деревне пошла дальше своим чередом.

Борщевик.

Жили муж да жена!

Неплохо жили. Да вот было несчастье небольшое. Как не в настроении муж, так обязательно найдет к чему к жене придраться.

То не ту кофту надела. То не так улыбнулась при встрече. То не так стол накрыла.

И вот заходит он однажды с огорода в дом. Проголодался. Но не в духе. Палец о шиповник наколол, коленку о калитку ушиб, лоб о сучок оцарапал.

А жена на стол борщ ставил... Хорош борщ... С пылу... С жару... Аромат по всей избе...

Мужик за ложку... Хвать с дури... И опалил рот себе...

Заорал, заматюгался, кулаком замахнулся...

Жена вздохнула горько, взяла тарелку с борщом, вышла из избы, и выплеснула борщ в крапиву.

Поникла крапива, посохла. Но свято место пусто не бывает, крапива любит хорошую, сытную землю, вот возрос на этой земле опасный сорняк, борщевик.

Пополз он по земле Змеем-Горынычем, сушит, обжигает, слепит...

Не доброта добро не родит.

Крокодил которого не звали Геной.

Крокодил грустил. Крокодил скучал в одиночестве. Его еще в раннем, младенческом

Возрасте, только недавно, расставшегося со скорлупой своего яйца, поймали и привезли сюда. А здесь было тоскливо и неуютно. Большинство дней в году были излишне холодными, а иногда даже ужасно холодными. Воздух был мутноватым и плохо пахнувшим. Вместо чистого теплого водоема, его окунули в холодную грязную лужу, а место пальм вокруг, занял железный частокол решеток. По ночам кто-то где-то кричал, кто-то выл, кто-то ухал, но не родными были эти звуки. Чужими и непонятными. Днями все пространство за решетками заполняла толпа очень аппетитных на вид существ.

Их постоянный гомон был неприятней даже ночных какофоний. И с соседями не повезло. Справа жили мохнатые белые извращенцы, которые томились и раскисали при хорошей теплой погоде. За то, когда наступали холода, и крокодила переводили в относительно теплый закуток, он сквозь тонкие стены слышал их восторженный рев от наслаждения морозами.

Слева, очень похожий на белых соседей, но бурый цветом, жил гнусный попрошайка. Единственным смыслом его существования здесь было выспрашивание у аппетитной, галдящей толпы, чего-нибудь из съестного для себя. Чем он только не занимался, что не вытворял, для того, что бы получить эти подачки. Противно было смотреть. Мало того, зимой его храп и причмокивания за другой стеной, доводили крокодила до умопомрачения.

Крокодил скучал.

Все коты и кошки, гуляющие вокруг сами по себе, все псы и песики, проживающие поблизости, обходили его клетку стороной, как впрочем и соседские.

Даже птицы, кичащиеся своей безопасностью, и те редко появлялись у него в гостях. Чем тут полакомиться? То, что давали крокодилу в пищу, немедленно и без остатков исчезали в его огромной пасти.

Крокодил скучал.

Правда, вот вчера, из соседнего парка, прискакало рыжее, с пушистым хвостом существо. От впечатляющей массы окружающей его новой информации, от переизбытка чувств, оно весь день без усталости скакало по клеткам и верещало от восторга. Сегодня, успокоившись, оно перестало бестолково прыгать, а занялось изучением окружающего его пространства. Посетило соседей, но их телодвижения, существо не посчитала дружелюбными и быстро покинула их клетки.

Заглянуло и к крокодилу. Хозяин посещаемой клетки рыжее существо не встревожил.

Бревно бревном, да еще от недвижимости мхом зеленым поросло. Существо подскакало поближе. Крокодил открыл глаза. Но и это не испугало посетителя. Мало ли по парку днями бревен валяется не только хлопающими глазами, но еще и храпящих, и песни орущих.

Скок.

Совсем рядом.

Крокодил не был вроде бы голоден. Но инстинкт хищника сработал безукоризненно. Лязгнули челюсти. Глотательное движение. И нет уже потенциального товарища.

Маленький бельчонок не знал, что для крокодила, даже если того назвали Геной, все чебурашкообразные существа, всегда в первую очередь рассматриваются им, как пища.

Адреналин.

- Какого черта вы туда забрались? Головы сломать себе хотите? Вам, что, больше делать нечего?

- Зато адреналина, сколько в крови! Это же, как наркотик!

- Так вы, что, еще и наркотики успели попробовать?

- Да ну что ты?! Мы ни-ни. Это так, к слову!

А действительно, может быть, и себя адреналином побаловать? Что это за штука такая? А то кроме алкоголя, никотина и женщинами ничем себя в жизни не тешил.

Выбора большого не было, но он все-таки был, и то, что я решил испытать на себе, впечатлило и меня и моих близких, и моих знакомых.

Уговаривали, отговаривали, но я был скалой. Решился, и нет дороги назад.

Прыгнул на днях с парашютом.

Стоило ради этого, учится целых три месяца?!

Хорошо, что недалеко от места моего приземления ручеек незамерзающий протекал. Кое-как отмылся и замылся.

Ну, и вонючий же на деле оказался этот адреналин!

Жена стирать мою одежду не стала. Просто взяла и выбросила ее.

Если это считают удовольствием, то, извините, не по мне и без меня.

По мне водка все-таки лучше!

По крайней мере, хоть штаны чистые после нее.

Сказка о поздней любви.

Жил под печкою сверчок.

Сверчки ведь такие. Они могут жить где угодно. У одного моего знакомого сверчок жил в кармане. Да! А что в этом такого? Одни держат котеек, другие песиков. Говорят, даже ящерки домашние есть! У моего знакомого домашним, даже карманным был сверчок. Умный был! Сверчки ведь петь любят. И этот любил, но абы где не пел. Пел только, когда они дома вдвоем оставались.

И этот сверчок, который под печкой жил, вроде как неглупым был. Никто его никогда не видел, никто его никогда не слышал, а он жил себе и радовался той жизни, которую ему даровала его сверчковая судьба.

На этом можно было бы закончить повествование, но случилось событие, перевернувшее жизнь подпечного сверчка.

В открытое окно дома влетела бабочка. Изумительной красоты бабочка. В это время сверчок сидел на краю подпечника и созерцал мир. Мир, выходящий за границы его жилища под печкой.

Бабочка попархала по комнате, влетела на кухню, села на цветок бегонии, растущий в горшке на окне, кокетливо пошелестела крылышками, и сверчок влюбился.

Бабочка тоже увидела сверчка. Но кто он и кто она! Она — божественное создание, она — гений чистой красоты, она — символ всего прекрасного на земле! А он? Он — подпечный житель, узник своего жилища и своих принципов, да к тому же, судя по всему, он не молод, даже стар. Она хмыкнула, шевельнула длинными ресницами. Вспорхнула и, вылетев в окно, улетела покорять мир своей красотой и молодостью.

Сверчок же не спал, не ел, не возвращался на край подпечника, чтобы оттуда изучать внешний мир. Он был влюблен. Он жил в мечтаниях и иллюзиях. Он обожествлял бабочку, он ее боготворил. И однажды, собравшись с духом, он прыгнул в открытое окно, куда вылетел предмет его обожания.

Окружающий мир ошеломил сверчка! Он не знал, что мир может быть таким. Он никогда не думал, что в мире столько зла, жестокости и подлости. Он давно бы вернулся к себе, в мир тишины и покоя под печкой. Но бабочка! Он не мог вернуться, хотя бы еще раз не увидев ее. И он ее увидел. Увидел в компании с наглым, молодым майским жуком. Бабочка кокетничала с ним, строила жуку глазки, флиртовала с ним. А жук, довольный ее вниманием, наглел, кидался пошлостями, осыпал непристойностями. Бабочка же млела от такого его внимания.

Сверчок почувствовал, что свет в мире померк для него. Ему расхотелось жить. Ему уже даже не хотелось возвращаться назад, к себе, под печку. Ему просто не хотелось больше жить.

И тут рядом с ним села стрекоза. Стрекоза не строила сверчку глазки. Стрекоза не очаровывала его взмахами длинных ресниц. Она просто предложила сверчку дружить. Она почувствовала состояние сверчка и сочувствовала ему. И сверчок принял ее предложение.

Они потом не часто встречались, но во времена их встреч, они о многом и об интересном для них обоих разговаривали. Они старались сделать друг другу хоть что-то приятное. Хоть самой малостью. И сверчок оттаял. Сверчок вернулся к жизни. И он понял одну главную для себя вещь. Мир, что окружает его, населен не только бабочками и майскими жуками. И даже с ними мир, как и жизнь, прекрасны.

Под печку сверчок уже не вернулся.

Сон - детское счастье.

А я сегодня во сне увидел счастье!

Солнечное.

Яркое.

Красочное.

Детское счастье.

Но, сначала маленькое предисловие.

Я с шести лет полюбил голубей!

И люблю их всю свою жизнь. До службы в армии я держал голубей. Или как говорят, гонял голубей. Но больше гоняли меня. Гоняли с чердаков совхозных зданий, с водонапорной башни, из женской бани, с крыш сараев и домов, гоняли в школе ребята из старших классов.

Мы жили с мамой бедно. И я не имел возможности голубей покупать, поэтому лазал везде, где жили полудикие сизари. Ломал шифер на крышах домов, прорывал толь и рубероид на крышах сараев, проламывал перекрытие в бане в женский день. Падал, почти падал с крыши водонапорной башни, тонул в озере из куриного помета, прогуливал школу, даже остался на второй год. Это отдельный рассказ, еще пара слов, и я перейду ко сну.

Я никак не мог долго развести домашних голубей, поэтому тщетно пытался приручить полудиких сизарей. Оттого все мои приключения были связаны с поимкой.

А теперь сон.

Снится мне бабушкин дом. А за домом ее сарай. И сзади этого сарая ¬– моя голубятня с огромным выгулом из металлической сетки. А в нем голуби. Те же сизари. Проходит некоторое время, и вместе с сизарями вдруг в выгуле появляются настоящие породистые голуби. Сначала один, потом два, потом их уже несколько. И я вижу, что немногочисленные сизари жмутся в углу, и поглядывают на меня с испугом, мол, вот, хорошие голуби у него появились, нас выгонит теперь.

А я счастлив!!!

Я просто на десятом небе от счастья.

Я вроде еще ребенок, и тащу маму к голубятне, похвалиться своей птицей, а мама ниже меня ростом. Потом наступает очередь бабушки. И бабушка так же ниже меня.

И тут в голубятне появляется пара белоснежных павлинов. Это порода голубей такая. У нас еще их называли павлинистыми и трубастыми. Потому как распускают хвосты почти так же, как и павлины. Они взлетают и переворачиваются в полете через свой хвост. Голуби умеют так делать. И душа моя просто разрывается от счастья.

Подходит мой дядя, он в юности тоже держал голубей. Я ловлю первого попавшегося голубя, он белый, но с вкраплением черных перьев кое-где. У него лохматые, в больших перьях ноги, и бабочки на шее. Бабочками называют перышки, торчащие в разные стороны. Я несу его дядьке, похвалиться. И кричу издалека, показывая его ноги.

– Смотри, какие ногастые, – кричу я, – позабыв про то, что на самом они деле лохмоногие.

Он чего-то мне отвечает, отмечая шею голубя, я не помню именно что он говорит, но он довольный улыбается, счастливо улыбаюсь ему в ответ и я. И говорю сизарям, мол ни за что их не выгоню вас. Живите, я вас тоже люблю.

Я просыпаюсь счастливым.

Время два ночи, но я после этого не мог уснуть почти целый час.

Заранцы.

В названии ошибки нет.

Автопробег в тысячу верст в четыре руки не сильно утомил, и, хотя до Москвы осталось немногим больше 200 километров, мы с Шуриком, моим другом, решили покинуть автостраду и свернуть в расположенный немного в стороне провинциальный, уездный городок. В нем проживал наш юношеский близкий друг, в свое время решившийся покинуть столицу и создать свой земной рай в глубинке. За это время он успел жениться, получить квартиру, разбогатеть, развестись и разориться. Осталась у него лишь однокомнатная квартира, где он и проживал. Мы заранее созванивались, договорились о встрече.

Вот и городок. Вот эта улица. Вот этот дом.

Встреча пока ограничивалась дружескими объятиями, и столом. Решено было продолжить дорогу завтра.

После литра водки, как обычно воспоминания. Смех сменяла грусть. Улыбки сменяли почти слезинки. Вспомнили очень многое из прошлого. Друг другом не тяготились. В общем – чин чинарем. Вспомнился давний студенческий поход, с гитарой, костром, рыбалкой.

– Во! – вскочил Витек, нашего общего знакомого звали Виктором, – Идея! Я коммерцией занимался, у меня компаньон был, Сергей, царствие ему небесное! Семь лет назад на машине разбился. Сам ли, не сам ли? Кто сейчас разберет. Прессовали нас в то время. Но разговор не об этом. У него жена осталась, у жены мать. И мать ее живет в деревне, километрах в двадцати отсюда. Там речушка в метр шириной, но в половодье в омуты столько рыбы заходит, руками лови, не переловишь. Я когда Сергей погиб, помогал его жене, к матери часто ездил ее. Не лыбся ты пошленько, помогал только матери и только материально, чисто по-дружески. После той беды стал Серегиной теще, чуть ли не сыном. Поехали! Банька! Рыбка! Завтра с утра сюда, а потом и дальше поедете.

– Как же мы поедем? До первого гаишника?

– Да я вас на вашей машине туда бы и не пустил. На той дороге импортные джипы днища вспарывают. Есть спецкарета.

Возражений с нашей стороны не было. Витек выглянул в окно и свистнул. Через минуту на пороге стоял чумазый мальчуган. Выслушав нашего друга, он козырнул, получил десятку и смылся.

Минут через пятнадцать за окном раздался звуковой сигнал локомотива. Мы переглянулись с Шуриком. Вроде железной дороги поблизости не наблюдалось.

– Спокойно! Это карета! Пошли!

Объедки со стола собирать было не в масть.

– Надо в магазин заехать. Прикупить чего?

– Чего? Водку? Колбасу? Там рыба, сало, маслята маринованные, квашеные кочаны капусты из бочки, а самогон… Такого вы нигде больше не попробуете! Чего покупать то? Платочек бабушке? Наш приезд для нее лучшим подарком будет.

Мы спустились вниз. У подъезда стояло странное шасси на колесах. УАЗ не УАЗ, и колеса вроде больше, и мосты из-под машины торчат, вроде, как и не родные, кузов обшит не брезентом, не металлом, фанерой. Но аккуратно.

– Самопал, – увидав наше удивление, пояснил Виктор, – не боись, лет тридцать уже ходит. Пока без проблем.

Мы загнали, в пустующий после банкротства хозяина, железный гараж Витька свою машину. Водитель вездехода с лицом столетнего старика, но с жестами, походкой, голосом молодящегося повесы, мужик, распахнул для нас двери, мы сели. Мужик смачно воткнул скорость, дернул еще какой-то рычаг, машина взревела паровозом, мы тронулись.

Водитель не прочь был потрепать языком.

– По городу-то у меня извоза почти нет. Без моей кормилицы таксонов хватает. А вот по деревням, вроде нашей, да в это время, кроме как на моей, больше не на чем не доедешь. Этим и живу. Плюс пенсия. К нам в деревню хлеб раз в неделю привозят, машина в верстах пяти от деревни встает, дальше ни-ни. А кому-то что-то надо средь недели. Мотаюсь сюда. Коли и не будет извоза, продуктов в деревню, али другого товара подвезу. И людям польза и мне на бензин.

– Что у тебя за сигнал? С паровоза.

– Ни. Рядом с деревней трубу клали. Советская власть кончилась. Трубу бросили. А с ней и технику. Все потом на металл сдали, а этот сигнал я с выхлопухи трубоукладчика свинтил.

Дорога пошла прямо, а дедок, по невидимому для нас съезду, слетел с дороги. Мы ехали не по лужам, а по миниозеркам. Вода поднималась, чуть ли не выше капота. Драндулет урчал сердито, но упрямо полз вперед, переваливаясь на ухабах и ямах.

– Можа было через центральную усадьбу, там дорога получше, такой распутицы всего верст пять, но крюку аж верст десять.

– Да ладно, – вмешался Виктор, – Крюк его испугал. Не крюк, а гаишники. Свои привыкли к этому раритету, а на усадьбе областные иногда пасут. Там сотней не отделаешься.

– Мне тута привычней. А вы на рыбку? Речушка-то наша, не речка, ручей. Петухи летом ее вброд переходят заречных кур топтать. Но есть тройка омутков, там с половодья рыбы, до июня хватает. Сами особо не балуем. Закинешь пару раз наметку, на неделю хватит. А чужих отвадили. Наша деревня в прежние времена богата была. Центральная усадьба в семи верстах от нас, там народу жило поболе. Как жа? Двухятажные дома, трех…, один даже пяти поставили. Однако, коли кто сам строиться надумал, к нам ехал, у нас строился, в Ранье. Деревня наша Ранье зовется. Речка Раня, по ней и деревня. Большая деревня. На этой стороне речки улица по дому с двух сторон. И на той стороне улица по дому.

Шурик встрепенулся.

– Дед?

– Какой я тебе дед! Михал Степаныч величать меня!

– Извини Степаныч. Так у вас деревня по две стороны речки? Рани, так, кажется?

– Ну да. И с ентой, и с той стороны улица.

– А как вас деревенских-то величают?

– Как, как? Ранцы. Ранцы и есть.

Степанович усмехнулся.

Шурик тоже.

– Ну, ранцы это с этой стороны. Понято. А тех, кто за речкой живут? Их как?

– Так тоже ранцы. Как еще-то?

– Нет, не правильно. Если вы здесь ранцы, то за речкой, за Раней, за…

– Эт засра…? Так что ли?

Старик сердито глянул на Шурика.

– Умен, едрит тебя в санях.

Он на секунду отвлекся от дороги, пропустил яму, машина тяжело ухнула мостами на колдыбахе.

– Умен, мать твою!

Дед сердито засопел, то ли от Шурикова открытия, толи оттого, что сильно долбанул свою машину в очередной яме.

– Степаныч, да ты, что? Если здесь ранцы, то там заранцы. А ты чего подумал?

– Умен.

Это были последними его словами за оставшийся путь.

Машину оставили на пригорке, оставив приоткрытой одну из дверей. Хозяин пояснил, так сельчане поймут, что прийти и забрать свой заказ могут сами.

Во дворе дома нас встретила не только хозяйка, но и молодуха, которая оказалась той самой вдовой, приехавшей в гости к матери.

Прием был радушным. Деревенский стол был заставлен. Кроме обещанной рыбы, сала, грибов и капусты, был пожарен петух, которому этим летом уж не придется переходить реку. Самогон был как слеза.

Степаныч набрался прилично. Стемнело, и, выйдя на берег Рани, грозил кулаком заречным жильцам, и орал на всю деревню.

– Заср…цы! Едрит вас в санях! Мать вашу…!

Утро, после домашнего продукта, было на удивление легким. А после баньки от вчерашнего не осталось и следа. Степаныч тоже был, как свежесорванный огурец. Правда за всю дорогу обратно до города не обмолвился и словом.

Прощание с Витком были быстрыми. Мы уехали домой.

Виктор вскоре потерял свой мобильник, и связи с ним не было с месяц. Неожиданно он заявился сам к нам в гости. Встретили отлично. Вспомнили поездку в деревню. Неплохо было бы еще раз наведаться.

– Не советую, – Виктор помрачнел, – Тех, кто за речкой сегодня иначе, чем Шурик придумал, и не кличут. Они злые. Поймаем, говорят, москвичей, башку снесем. Я сам туда инкогнито езжу. Кто знает, может и мне перепадет.

– Вот незадача, рыбка-то хороша была! А самогон?! – Шурик вздохнул.

Вздохнул и я. Но не по рыбке. По молодухе. Ночь на сеновале на всю жизнь в памяти останется! Ну и сладкая женщина! В столице такой не встретишь.

Царь Салтан и Роксолана.

– Слышь, Салтан! Там наши рыбаки снова бочку в море сетью выловили! Чего делать будем?

Я обернулся. На пороге стоял Серега Соседов, бригадир рыбаков, он же российский журналист и музыкальный критик и подленько улыбался. Я вскипел.

Неудачный нашей рыболовецкой артели участок под ловлю рыбы выделили. Рыбы немного на нем ловили, но зато в сети часто попадались бочки. То с дагестанским спиртом, то с туркменской нефтью, а то даже с иранской черной икрой. Мы их вскрывали, прятали, но зорких глаз и чутких ушей вокруг было немало, а болтливых языков было еще больше. Приезжали бравые жандармы, добычу отбирали, а меня, как председателя артели грозились упрятать в темницу, за укрытия контрабандного товара.

– А ты что? Не знаешь, что делать? Не при тебе ли урядник наказ давал, при каждом подобном случае почтового индюка в город посылать. Исполняй!

Серега хмыкнул. Стер улыбку.

– Да там это, плачет кто-то, в бочке, и по-моему плачут на два голоса.

Вот те раз! Это уже не икра в нефти под спиртовым соусом, это куда серьезнее. Я встал, вышел из своей хибары, скорым шагом пошел в сторону берега моря. Серега еле успевал за мной.

Вот и берег. Песок. Круг рыбаков. Завидя нас, расступаются. Бочка. А в бочке кто-то и правда рыдает. Я выхватил весло у одного из рыбаков, тресь им по бочке, весло пополам, бочке хоть бы что, в плач из нее громче стал. Двенадцати весел мне не хватило бочку разбить. А тут кто-то внутри бочки напрягаясь покряхтел, и дно у бочки выскочило. Из нее вылезла прекрасная Хюррем и юный негритенок.

– Во, твою мать, ты царица молодая. Понятно. А это кто? На Гвидона не похож что-то!

Хюррем улыбнулась.

– Нет, дорогой, это не Гвидон, это Квинси Промес, правда еще молодой очень.

– Да кто же такую лютую подлость, подлую лютость учинил? Кто вас в бочку-то посадил, да в море Окиян сбросил?

– А то ты не знаешь кто, Салтанушка, повелитель мой! Ты ж и сделал это!!!

Тут послышались сирены жандармских УАЗиков, и я понял, что мне хана! Здесь пожизненным не обойдешься, четвертуют на хрен!

Испугался.

Проснулся.

Жена смотрела сто какую-то серию "Великолепного века", в рекламу переключая на другой канал, где среди главных действующих лиц в очередном музыкальном шоу был Сергей Соседов. Сын вслух читал новость из интернета...

" Бывший игрок "Спартака" футболист Квинси Промес арестован по подозрению в нанесении ножевых ранений своему родственнику. Сейчас футболист находится в СИЗО, а полиция проводит расследование инцидента..."

Я облегченно выдохнул, встал с дивана, пошел на кухню. Достал из холодильника, все что у меня от вечернего пития осталось. Вылил все в граненый стакан, выпил. Отодвинул в сторону книгу "Сказки" А.С. Пушкина. Закусывать надо не духовным, не сказками, а чем-то материальным, но вот хотя бы этим кусочком жирной малосольной селедки с черным хлебушком. Зажевав, я умиротворенно икнул и закурил.

– Че, гад, все выпил? А мне?

Я повернул голову в сторону голоса. Напротив меня за столом сидел Серега Соседов и неприятно кривился.

Орехи.

Бывают такие темы, которые не обсосал лишь человек очень ленивый, или очень принципиальный. Я больше ленивый, чем принципиальный. Но лентяй с принципом. А это совсем не то, что каждый по отдельности. Все вместе это нечто другое. Поэтому не побоюсь попробовать в своих словах описать классический анекдотичный случай. Свидетелем подобных случаев до меня огромная масса людей. И вот среди этой массы оказался и я. И что самое удивительное, если бы я им не был, то заставил бы себя считать, что был им.

Итак.

Хотите верьте, хотите нет.

Летняя подмосковная деревня. День понемногу движется к вечеру. Я полдня провел в лесу. Больше шатался просто так, чем занимался собирательством. Древнейшей, наряду с охотой и рыболовством, профессиями человека. Кто-то хихикнул? Кто ее знает? Мне, кажется, остальные профессии уже вторичны. Итак, слушал горлиц и соек. Любовался солнцем и небом, видневшихся сквозь кроны деревьев. На выходе из леса попал на орешник. Не удержался, набил пару карманов орехами. Ядра полные, плотные, в самый раз. Иду к деревне, щелкаю скорлупками.

Деревенские жители уже управились с хозяйством в этот день. Кое-кто из женщин заняли лавочки у домов. Мужиков мало на улице. Но есть и такие. У дома моей бабушки, у палисадника, в травке сидят мой дядька, дядя Толя, и его двоюродный брат, получается тоже мой дядя, дядя Петя. Сидят, зубоскалят. Подхожу к ним.

Я, в силу определенных свойств своего характера, большой родственной любви у них не вызываю. По крайней мере, не очень чувствую ее. Хотя теперь, много лет спустя, виню в этом, в большей степени себя.

Ну, да ладно.

Подхожу к ним. И сразу же становлюсь объектом их насмешек. Спокойно слушаю, подсмеиваюсь вместе с ними. Хотя на душе не очень-то и весело. Достаю из кармана горсть орехов. Угощаю. Они берут мои гостинцы, смотрят на меня. Я с удовольствием кидаю орех себе в пасть, звучно хрумкаю, плююсь, и с легким чавканьем поглощаю ядрышко. Они завертели головами в поисках подходящих камушков. Но их поблизости нет. Посылают меня домой за пассатижами, я посылаю их.

Мне и лет всего ничего. Но коварство уже заразило мою кровь. Ни один, ни второй не могли похвастаться крепостью своих зубов. Еще нет им и сорока, а рот полон зияющих пустот. Они мнутся. А с еще большим удовольствием причмокиваю. Первым не выдерживает дядя Петя. Кидает в рот орех. Перекатывая его, подбирает там пару достойных зубов. Нашел, зажмурился, щелк. На землю летят скорлупки, Дядя Петя поедает добычу. Второй косится на брата, но пока сам не пробует. Дядя Петя забрасывает второй орех. Щелк. На землю летит целый орех, кусок зуба, а в мою сторону крик от боли вперемежку с матерными проклятиями к моей маме. Дядя Толя мгновенно выплевывает свой орех. Сочувствует родственнику. Но того скрутила боль. Куда? В деревне! В выходной! Вечером! С больным зубом! Только к Катьке за самогоном. Иду я. Беру в долг у нее две бутылке для дядьев. Одной тут не обойдешься!

Так и вышло, после первой боль только усилилась. Дядя Толя, теперь уже не только родственник, но и собутыльник дяди Пети, вспоминает, что в армии, на боевом дежурстве, удалил сослуживцу зуб пассатижами. Больной недоверчиво смотрит и стонет.

— Вот те крест! – божится дантист поневоле, — Что б мне провалиться.

Боль сворачивает его брата в калач. Иду за пассатижами. Подумал, взял еще и бокорезы. Они больше похожи на известные клещи.

Сто пятьдесят граммов перед операцией для анестезии. Сто граммов наготове для дезинфекции. Дядя Толя кружит вокруг стонущего родственника с бокорезами. Они ему тоже больше понравились. Дядя Петя со стаканом в руке под ним уже не только стонет, но уже и подвывает. Нашел. Зацепил. Тьфу, бл… Сорвался. Ну-ка, еще раз! Зацепил, левой ногой наступил на пах, крякнул. Ууууууууфффффффффффф! Тута! В бокорезах мучитель. На, убери, на память. Дядя Петя опрокидывает стакан с самогоном, выдыхает, шарит языком по полости рта.

— Ты что натворил, сука? Ты мне здоровый зуб вырвал!

Я, конечно же, смылся. Конца их разборок не видел. Но слышал, что, несмотря на то, что был удален не тот зуб, здоровый, больной перестал болеть, и потом долго не тревожил своего хозяина. Видимо боялся, что его постигнет участь здорового соседа. А может у него и болел якобы здоровый, А он на другой грешил.

Я же в последствии, чуть не был бит им, за то, что в еще раз осмелился угостить его орехами.

Последний взгляд Ирит.

Встречи всегда радовали, расставания огорчали. Огорчали его, огорчали не только самим фактом расставания, но и еще одной деталью. Прощания происходили на приличном расстоянии от ее дома. Она уходила от него, восхищая стройной фигуркой, легкой походкой. Доходила до угла дома, стоящего параллельно ее пути, сворачивала за него, так не разу и не оглянувшись. Он всегда провожал ее глазами, ожидал ее взгляда в свою сторону. Но она не оборачивалась. Так повторялось изо дня в день.

***

В Библии есть упоминание многих городов. Но одними из самых известных, из числа упомянутых, среди мирового населения, независимо от вероисповедания людей, и по сей день, остаются Содом и Гоморра. Имя первого дало названию одному из способов совокупления, содомии. Но не только этим грехом жители города навели на себя кару божью. Любили в этих городах побаловаться на кроватях и иначе. Совсем не для обоюдных наслаждений. Из мифов древней Эллады мы познакомились с великаном Прокрустом, что в переводе на русский язык означает «Растягивающий». Очень обожал великан похулиганить со своими гостями. Укладывал гостей спать на ночь, и давай линейкой измерять, подходит ли по размеру его ложе для них. Коли ложе коротко, конечности торчат, хвать топором по выступающим частям тела. А коли велико, давай гостя растягивать. Лебедку, что ли имел, истязатель. Так ложе часто оборачивалось одром смертным для посетителей. Не могу сказать точно, кто у кого эту «шутку» изуверскую "сплагиатил", только гостей Содома и Гоморры ожидала та же участь. Терпел бог, терпел. Послал ангелов на разведку. Телеграфируют ангелы, все худо. Грешат нелюди. А среди всех жителей этих городов нет даже и десяти праведников. Не заслужили они дара божьего, жить на земле. Вот только Лот, племянник Авраама с семьей всем не чета. Они безгрешны. Надо бы их амнистировать. И порешил всевышний, нет места городам сим, и жителям этих городов нет на земле места. Пусть Лот с семьей уходит, а городам он задаст жару. Только запретил помилованным оглядываться, смотреть на то, что с городами по его милости станет. По-видимому, испугать их последствиями кары своей боялся. Ушли Лот с семьей в положенное время из города. Сгорели в огне и сере Содом и Гоморра. За компанию и двум другим городам досталось, менее известным, Адме и Цевоиму. Тоже, наверное, теми же баловались грехами. Мог бы под эту раздачу и пятый город попасть, Сигор. Да, видимо, не богата была Земля Обетованная поселениями в те времена. Некуда было Лоту с семьей деваться? Вот Сигор и решился приютить праведников. Оттого и целым остался. Не давай строгих запретов женщине. Чем категоричней табу, тем больше у нее возникает желаний его нарушить. Не послушалась Ирит, жена Лота, наказа посланников господних. Уходя, оглянулась. Оглянулась и превратилась в столб соляной. На юго-западе от Мертвого моря и посей день, стоит скала. Не скала, соляная глыба, высотою около тридцати метров. В результате многовекового воздействия ветра и дождей, глыба стала напоминать человеческую фигуру. Арабы именуют ее Джебель-Усдум, что по-нашенски «гора Содома». Вот эту гору и отождествляют до сего дня с бедной Ирит.

***

Шло время. Отношение между ними сначала уравновесились. Постепенно чудо перерастало в обыденность. Исчезала радость ожидания встреч. Не вызывали большой печали расставания. Почти одновременно они поняли, что из дальнейшего продолжения их отношений ничего хорошего уже не выйдет. Не было сильной человеческой любви. Было восхищение друг другом. Было наслаждение друг другом. А любви не было. Причин для разрыва искать не надо было. Они понимали, пора. Иначе сначала они будут тяготиться друг другом. Что потом может перерасти в более сильное негативное чувство. Пришел день, пришел час, последняя встреча, последнее расставание. Ее изящная фигурка заструилась по тротуару вдоль жилого дома. Минута до поворота за угол. Он так же, как и раньше, провожал ее взглядом. Пару секунд, и глаза ее он больше, скорее всего, никогда не увидит. Но она оглянулась! Оглянулась, на секунду укоротив свои шаги, и ушла за угол. А он окаменел. Что-то вспыхнуло в нем! Вспыхнуло и не погасло. Но было поздно. Она не превратилась в Ирит, она не застыла соляной глыбой и даже не остановилась на мгновение. Она ушла.

Роза.

Вечер, не спеша, но с аппетитом поедал день.

Улицы потихоньку пустели. Машины спешили в гаражи, люди торопились домой.

Мне спешить сегодня было некуда. Дома меня никто не ждал. Телевизор набил оскомину. Я решил пройтись по улице просто так. Заглянуть в магазины, просто заглянуть, посмотреть товары, цены. Перекинуться парой слов с продавцами.

Зашел в книжный магазин. Пробежался по стеллажам. Ничего особенного. То же обилие женских романов, женских детективов, мужских детективов в стиле «Удар-парень», современная фантастика, в стиле… Какой на фиг стиль! Чем чуднее, тем лучше.

Аптека. Так! Насморка вроде нет, язва пока не беспокоит, температуру тела мой организм сам неплохо блюдет. Крем от грибка? Да пока еще и грибок дремлет. Не пришла еще его пора. Виагру что ли купить, попробовать. Вот только с кем? Грех вообще-то обижаться. И так пока не подводил.

В мебельном магазине, и продуктовом пробежался по лицам продавщиц и немногочисленных покупателей. Может, кто знакомый мелькнет. Пару минут на приветствие потратить. Да пяток на обмен простыми вопросами. Нет! Все незнакомы.

Что у нас там по порядку следующее? Цветочный магазин. Зачем он мне? Или зайти? Глаза побаловать. Зашел.

Опа!

Что это?

Чудо!

В большой вазе у кассового аппарата огромная красная роза. Искусственная что ли? Зачем тогда вода в вазе?

Ну, очень велика!

— Девушка, что это?

Продавщица у кассы оторвалась от телефона, глянула на цветок, скороговоркой ответила:

— Роза! Была небольшая партия. Все раскупили. Одна осталась.

— Сколько стоит?

Е-мое! Цена хорошего букета!

— Брать будете?

Я замялся, но решился.

— Обязательно!

— Украсить веточками?

— Ну что Вы? Такую красоту портить!

Розу лишь завернули в простенький кулек. Не дай бог такую красоту пыль уличная тронет! Не упаси, господи, смог городской ее аромат потревожит.

А в руках моих она еще прекрасней! Лепестки, словно бархатные. Цвет не красный, алый! Каждая прожилочка, словно артерия или вена. Не роза! Королева роз! Императрица цветов!

Бережно прижав к груди, осторожно понес ее, словно хрустальную люстру.

Выхожу из магазина. Голова чуть наклонена в сторону цветка. И для страховки, и глаза жаль оторвать. Шестым чувством предвижу опасность. Выдвигаю вперед локоть. Локоть утыкается в чью-то грудь. Поднимаю глаза.

Йогурт! Как всегда там и тогда, где и когда его не ждут.

— Во! Зяблик! Привет!

— Здорово, Йогурт!

— Ты, чего, на свидание?

— С чего ты взял?

— Как мне известно, пока женой еще ты не обзавелся! Значит на свидание!

— Успокойся. Себе купил. Зашел, понравилась, купил. Нельзя себе цветок купить? Тем более такое чудо!

— Да, действительно чудо! Здесь купил?

Йогурт кивнул на дверь цветочного магазина.

— Здесь. Не спеши! Уже нет! Последний взял!

— Серьезно? Жаль! У моей супруге сегодня день рождения. Я подарок, конечно, уже приобрел, хотелось еще чего-нибудь, эдакого. Такие розы были бы кстати!

— Сочувствую!

— Слышь, друг, уступи! Будь человеком! Век помнить буду!

— Да ты что? С ума сошел! Такая прелесть!

— Да ладно тебе! Выручай! Постоит у тебя два, три дня и завянет.

— А у тебя дольше, что ли простоит?

— Может быть и меньше, но радость то жене, какая! Она очень цветы любит!

— Нет, даже не проси!

— Сколько стоит? Даю две цены!

— А ты знаешь сколько это весит?

— Все равно! Три цены даю!

Я посмотрел на свое сокровище. Роза, как роза. Чуть больше обыкновенных в размере. Алая? По-моему просто красная. Лепестки…

— Четыре!

— Только тебе! Другому бы не уступил! Порадуй жену!

Йогурт отсчитал деньги. Забрал у меня розу и почти бегом пустился от меня. Словно бы боялся, что я передумаю.

Роза как роза. Да и вряд ли она роза. Мутант какой-то. Генетически модифицированный продукт. Накормили ее какой-то гадостью, вот она и вымахала. И лепестки у нее словно с ритуального венка. Неестественные. И прожилки, словно из пластика. Разве может быть такой роза? Какая от нее радость? Вырасти подсолнечное семечко размером с арбуз. И что? Щелк! И неделю грызи. Никакого тебе «щелк – тьфу», никакого удовольствия.

Одуванчик.

Задуванчик…

Ой, блин, вырвалось, одуванчик, конечно же.

Одуванчик.

Умели же наши предки давать названия тому, что их окружало. Чтобы с головки одуванчика слетела его пышная шевелюра, что надо сделать? Подуть на него, дунуть. Но подуванчик или дуванчик чего-то не ласкает так ухо, как одуванчик, одуваешь ты его вроде как, мало того, он вроде как нечто одушевленное.

Теперь мне интересно, как звучит нашенское одуванчик на других языках мира.

Что там с английским?

dandelion, постараюсь не сильно исковеркать, но вроде как денделайн.

Нет, не то.

Немецкий.

Löwenzahn — лювенцан, и того хуже.

pissenlit или писалит по-французки. Вам нравится? Мне не очень.

Даже ближайшие наши родственники, украинцы, и те не додумались, наш одуванчик по-украински кульбаба, ну надо же.

Чего-то мне на память прилетело. Кролики вспомнились. Водил я в детстве кроликов. Не кроликов, кролика держал. Кролики очень любят одуванчик. Но едят они его своеобразно. Начинать жевать со стороны, противоположной цветку, или того, что осталось от шапки одуванчика. Грызь, грызь, грызь, чпок, и цветок летит в сторону. Откусывают они его. Едят только трубчатый стебель.

Сколько мы в детстве венков и гирлянд из одуванчиков сделали. Еще и свистульки крякалки из них хорошие получались. А у Рэя Бредбери даже вино из одуванчиков получилось. Так что, замечательный цветок, одуванчик. Цветок детства, цветок наших мест России.

Смотровой кабинет.

Проходил очередную медицинскую комиссию. На работе выдали направление. Все нормально. Маленькая заковыка. Направление выдали в одну поликлинику, я же живу в другом районе города, поэтому моя медицинская карта находится в другой поликлинике.

Запросили у меня в той поликлинике, где я прохожу медицинскую комиссию, выписку из медицинской карты из той поликлиники, где я, согласно конституции Российской Федерации, бесплатно, якобы, обслуживаюсь.

Фу! Налил воды. Теперь сама суть.

Приехал к восьми утра к себе, в свою поликлинику, объяснил в регистратуре, что мне нужно.

— Идите в двадцать второй кабинет, там получите выписку, — ответили мне в регистратуре.

Поднимаюсь на второй этаж, нахожу свой кабинет, только хотел спросить: «Кто последний?», но глянув на дверь кабинета, замялся. На двери кабинета начертано: «Смотровой кабинет. Акушер — Такая-то, Такаивишна, Такайская.»

Блин! Три старушки в очереди не в счет, две девчушки-салапетки, телефончиками играются, тоже не в счет, но молодая, симпатичная женщина… Замялся я чего-то. Я еще ни разу в жизни очереди в смотровой кабинет не занимал. Стою, ищу выхода из неловкого положения в своей голове.

Вышла из кабинета посетительница, в открытую дверь устремляется одна из старушек, дверью прищемляет мне голову, которую я просунул в открытую дверь.

— Извините, — говорю я доктору в смотровом кабинете: — Мне бы выписку…

Говорю тихо, мало ли зачем я в этот кабинет сунулся, жену ищу может быть.

— Вы видите, что у меня на двери написано? — очень громко отвечает мне доктор: — Поэтому сначала женщины, а с мужиками займусь, когда освобожусь!

— Спасибо!

Девчушки все так же заняты телефонами, старушки увлечены воспоминаниями празднования пятидесятилетия со дня Великой Октябрьской Революции. Женщина смотрит в мою сторону и как-то странно улыбается. Она встала со стула. Боже мой! Какая у нее фигурка! Попка, плотной тканью обтянутая, вызывает у меня условный рефлекс собаки Павлова. Я давлюсь слюной, проклинаю Нетребко в белом халате, отвожу глаза от шаловливого взгляда женщины, отхожу в сторону.

Очередь рассосалась, женщина, словно прощаясь со мной, кинула в мою сторону все тот же веселый, шаловливый взгляд.

Дверь кабинета открылась, вышла акушер или акушерка, не знаю как правильно. И предельно тихим голосом окликивает меня.

— Мужчина? Мужчина! Вам выписка нужна? Минут через пятнадцать зайдите.

Я стою жду. Рядом кабинеты кардиолога и эндокринолога, народу в очередях немало, все ждут и я стою жду.

— Кто последний в двадцать второй кабинет?

Я оборачиваюсь, передо мною здоровенный детина, вопросительно смотрит на меня.

— Я.

В обеих соседних очередях не смеялись только мужики. Один мужик занимает очередь за вторым мужиком в смотровой кабинет — это смешно.

Судьба.

Бредет старый, хилый, больной кентавр по ржаному полю. Он еле передвигал копытами, пошатывался на ходу, бессильно склонял на грудь голову при движении.

Куда он идет на исходе последних сил? Зачем он идет?

Кентавр на ходу оглянулся, поглядел на меня из под густых бровей. Через силу улыбнулся, заплетающимся языком проговорил.

— Куда иду, думаешь? В будущее иду, друг мой, другого направления у моей дороги нет. Пока я иду ты жив. Стоит лишь мне остановиться, и твой земной путь закончится. Я судьба твоя. А ты что думал, человеческая судьба иначе выглядит? Торс мой и голова, нынешнее человека — человеческое, туловище животного и конечности — его прошлое, животное. Сочетание животного и человека это и есть человеческая судьба. Не всем дано увидеть судьбу свою, тебе повезло. А может быть, наоборот не повезло в том, что ты увидел меня именно сегодня, именно таким. В начале твоего пути и я был полон сил и здоровья. Ты попусту тратил силы и не берег здоровье. И мое сегодняшнее состояние плод твоего расточительства. Полюбуйся, что ты сделал со мною, а значит нечто подобное ты сделал и с собою. Твой внешний вид лишь оболочка, внутреннее твое состояние ничуть не лучше моего внешнего вида. И готовься, силы мои на исходе.

Мне стало страшно.

Я огляделся. В шаге от меня лежало ружье. Я наклонился, поднял его. Взвел курки.

— Чего смотришь? Чего ждешь? Избавив меня от страданий сегодня, ты избавишь себя от страданий в будущем…

Я на минуту замер.

— Ну что ждешь? Стреляй же!

Изумительный по своей нежности и красоте женский голос, вдруг раздавшийся сзади, заставил меня вздрогнуть. От испуга я чуть было не разрядил ружье дуплетом в свою судьбу. Обливаясь от страха, понимая, что могло сейчас произойти, я медленно обернулся. На откуда-то неожиданно появившейся посреди луга копне свежего сена, сидела сирена. Описать красоту ее женского лица мне не дано. Природа не наградила меня столь искусным слогом.

— Чего ждешь? Стреляй! — повторила она.

— Как так? Это же, можно сказать, моя жизнь! Убив кентавра, я тем самым убью себя.

— Не бойся! Ты хочешь снова стать молодым, здоровым, красивым… или скажем так, привлекательным?

Вопрос риторический, по крайней мере для меня, я не знал, как сформулировать свой ответ.

— Все понятно, — улыбнулась сирена, — Стреляй! Я займу его место, я стану твоей судьбой!

— Ну ты вроде бы… Как бы женщина! Мне не хочется быть молодой, красивой… привлекательной, здоровой женщиной.

— А ты ей и не будешь. Я стану кентавром.

— Погоди! Но ведь ты же не можешь быть свободной! Ты же сейчас являешься чьей-то судьбой!

— Не думай об этом, не стоит беспокоиться об сучке, другой характеристики она не заслуживает. Она умрет, мир станет чище без нее.

— А как же мои близкие? Жена? Дети? Нужен ли я им такой, каким я стану?

— Это ты сейчас беспокоишься и думаешь о них, поменяв судьбу, ты забудешь их, тебе они будут безразличны.

— Как? Погоди, погоди!!! Это значит, взяв судьбу другого человека, я возьму его характер, его мировоззрение, его отношение к жизни и к людям?

— А что ты хотел? Нельзя что-то приобрести, не расставшись с чем-то. Какие глупости! Зачем сейчас ломать голову над тем, о чем ты думать потом не станешь, превратив этого урода в бесформенную тушу?

Сирена крылом указала за мою спину.

Я обернулся, кентавр безучастно стоял склонив голову, он словно и не слышал нашего разговора.

Я закрыл глаза. Передо мной по очереди возникали какие-то плохо узнаваемые образы. Нет, что-то я узнавал. Вот могилы. Могилы бабушки и мамы. Вот родинка, на груди у жены. Вот веселые лица сыновей. Вот…

Я открыл глаза, отпустил курки, и с размаху преломил ружье о колено.

— Дурак! — услышал я с копны сена.

— Но не ублюдок! — ответил я, и пошел в сторону своего дома.

— Ты чего бледный такой, — встретила вопросом меня, встревоженная моим видом жена.

— Сердце немножко… Скулит, собака.

— Иди, иди приляг, приляг, мой хороший, все будет хорошо!

Я прижал ее к себе, вдохнул аромат ее волос и кожи, поцеловал за ушком.

— Дурак! — раздалось где-то далеко, но это уже было не в моей жизни.

Зуб мудрости.

У нас в офисе появился новый работничек.

Так себе паренек. Низкорослый, корявенький, слова по делу не скажет. Ковыряется там чего-то со своим компьютером. Под пристальным, с прищуром женским взглядом густо краснеет. Быть бы ему серой незаметной мышкой в коллективе, если бы не одно но. Он был единственным сыном нашего шефа. После такой новости вся женская половина нашего учреждения поменяло свое отношение к юному принцу. Количество улыбок, подмигиваний, притрагиваний, намеков от девушек и женщин нашей компании стало лавинообразно увеличиваться. Однако паренек не обращал внимания на знаки внимания к нему. Он игнорировал всех и все.

Наташка, секретарша и не только секретарша нашего хозяина мне по секрету выдала. Мол, дурочки вы все. Юнец западает только на брюнеток. А вы своими светлыми головками вызываете у него только отвращение к себе.

Бегу салон. Выхожу из него жгучей брюнеткой. Парень, а зовут его Семен, улыбнулся мне впервые за все работы у нас. За чаем, мне удалось подсесть к нему поближе, и я впервые услышала его голос. Он был картав, но ведь и Ленин картавил.

На второй день он вызвался проводить меня.

А на третий день я проснулась от сильной зубной боли.

Мистика какая-то. Болело там, где болеть не должно было. Зуба там не было!

Я бегу к стоматологу. Тот осмотрел и успокоил. Ничего, мол, страшного, лезет зуб мудрости.

Ничего страшного? Да он меня мучил два дня. Не было совсем сил не то, что флиртовать с Семеном, на работу ходить мочи не было.

Наконец мой зуб прорезался. Я вздохнула с облегчением.

А Семен ушел от нас. Я со своей черной головой была белой вороной в нашем коллективе. Иду в салон. Я снова ослепительная блондинка. Все успокоилось, все устаканилось.

На третий день я проснулась с чувством того, что мне чего-то не хватает. Весь день мучилась. Что же во мне не хватает? И только, ложась спать, поняла. Пропал мой зуб мудрости. Исчез. Словно и не было его. Мистика какая-то.

Овечка.

Начну с того, что однажды очень близкий мне человек, мало до этого «грешивший» сентиментальностью, с превеликой грустью рассказал мне история, а скорее всего сказку, услышанную еще в детстве от своей бабушки. Простенькая до неприличия сказочка тронула и меня.

***

Как и положено в сказках жили-были богач и бедняк. Богач по статусу жил богато, бедняк – бедно. Была у бедняка овечка, Бог не дал им детей, вот всю свою отеческую и материнскую любовь бедняк с женой отдавали овечке. И овечка досталась им, не чета собратьям своим, умна, любила своих покровителей и была сильно к ним привязана. Богач, хоть и имел несколько десятков баранов с овцами, но очень завидовал беднякам с их овечкой. Его-то все в стаде, под одну гребенку, в репьях и сапухе. А бедняцкая, с рук вскормленная, хороша, статна была, да и разумом своим с самим богачом сравниться могла. И не любила она его. Завидит издалека, развернется, и степенно в сторону пойдет, с достоинством и честью. Приближалось Рождество. Придумал богач подлость подлую учинить. Подговорил он беспредельщиков местных Егорку Плохиша и Чуба Рыжего выкрасть овечку у бедняка. Те за пару грошей и сотворили пакость. Зарезали овечку на праздник. Богач, с превеликим наслаждение скушал ее. После его трапезы, даже собаке с костей глодать нечего было. А бедняк? А что бедняк! До Басманного суда далеко, до Бога еще дальше. Погоревал, поплакал, помолился. Другую скотинку купить не было у него возможности. Жизнь от этого не остановилась, дальше пошла. И по сей день продолжается. Умерли уже давно бедняк с женой. Богачу, ворованная овечка годов не прибавила, тоже со временем в землю лег. Вот только не забрал с собой в могилу в землю всю несправедливость, подлость, бесчестие.

Запустил я овечку, чтобы убегала она ото зла человеческого. Убежать от зла, которое сильнее тебя – не трусость. Глупость остаться и погибнуть. Трусость убежать, бросив более слабых. Беги овечка, пусть твои тонкие копытца унесут тебя от всей дряни земной. Беги овечка!

К сожалению не смог гифку здесь разместить, чтобы овечка бежала ((((

На улице дождик…

На улице дождик…

С утра…

Да не с утра идет дождь, а со вчерашнего дня идет дождь, аккурат с обеда вчерашнего дня. Небо продырявилось, и коли на него взглянуть, то продырявилось оно со всех сторон горизонта. И это только в пределах моей видимости. Что там, за горизонтом? Даже предполагать не хочется, судя по прогнозам погоды ближайшие дни будут однояйцовыми близнецами сегодняшнего дня.

А это значит, что ближайшие выходные дни придется быть дома, за телевизором, за интернетом, в лучшем случае за книгой.

Что-то я стал мало читать в последнее время. Отвыкаю от чтения. От чтения в классическом его виде, от чтения настоящих книг. Газет и журналов давно в руки не беру. После них руки нужно мыть, как в переносном, так и в прямом смысле. После чтения некоторых газет руки пальцы становятся черным от краски, которую ныне применяют при печатании газет. Не дай бог с такими газетами, да в прошлый век. В то время с туалетной бумагой напряженка всегда была, а коли не было ее, напряженки, то по привычке многие все равно в туалете резаные листы газеты клали. Зачем лишние, пусть даже необходимые на первый взгляд траты. Не графья.

С газетами и журналами почти понятно. Осталось добавить, что на всю газету или весь журнал, дай бог одну–две заметки найдешь, которые хоть малый интерес вызовут, а остальное шлак, балласт, вода. Одной рекламы пуд на страницу с крошечным хвостиком. Нет желания выискивать подобие жемчужного зерна в ворохе вонючего навоза.

А почему же у меня дружба с книгами закончилась? Всю жизнь, почти с пеленок дружил с ними, а теперь забрал свои игрушки, и ушел к другим друзьям, к телевидению, к интернету.

Да что-то ничего из написанного сегодня не берет за душу. Иное даже вызывает чувство брезгливости. Все, любимое мною прежде, зачитал за дыр. Можно было бы покопаться в том же интернете, посоветоваться с теми, кто авторитетен для меня, по книжным магазинам походить, да отыскать то, что может заинтересовать. Да времени жалко. Чем больше времени сам живешь, тем с годами острее испытываешь недостаток времени.

Можно было бы завтра предпринять нечто подобное, коли дождь будет…

А лень–матушка, в том смысле, иногда хочется просто ничего не делать. Полежать, бока помять, смотреть, бесконечно матюгаясь, отечественное телевидение. После него душу нужно отмывать, а душа не руки, ее не просто отмыть. Однако собираешь эту грязь, брезгливо отворачиваясь от грязи в газетах и журналах.

На рынке.

Очередное воскресенье.

А раз воскресенье, выходной день, значит вовсю работает рынок. А если работает рынок, то надо его посетить, хоть тебе там не нужно ничего покупать. И моя ненаглядная хочет на рынок.

Эх, умеет моя супруга, с какого конца не подойти к этому, торговаться! На рынке ей нет конкурентов! Не выросли они еще. Или вообще еще не родились.

Это действительно так! Сегодня еще раз в этом убедился.

Мужик упирается, торгуется. Но постепенно, потихоньку сдается. Разве можно выдержать такой напор? Тем более невозможно устоять под взглядом таких очаровательных глаз.

Полторы тысячи, тысяча, вот и пожалуйста, всего-то пятьсот рублей! На том и остановились. Это же надо, как цену снизили? Это же надо!

Ушли с рынка с отличной для себя покупкой. Спасибо большое моей милой жене.

Правда я так и не понял, что мы купили, и зачем нам это нужно?

Колокол.

Марсиане три дня кружили вокруг Земли, выбирая подходящее место для посадки. Земля огромна, интересных территорий предостаточно. Наконец после долгих размышлений и споров место было выбрано. Выбор пал на деревню Крутые Кореша Тамбовской области. Посадка прошла в штатном режиме.

— Что у нас с воздухом? – поинтересовался командир.

— Переизбыток кислорода, недостаток метана, азота и углекислого газа, но для нас это не опасно, скафандры можно не надевать, – отрапортовал первый пилот.

— Чем грозят нам микроорганизмы? – второй вопрос командира.

— Среди того, что прогнали через анализатор, дряни достаточно, но нам они давно известны, давно от них уже заложены в наш иммунитет нейтрализаторы, — отвечал второй пилот, и последний член экипажа.

— Так! Все нормально! Значит выходим! Стоп, кажется абориген.

Из леса с кузовком грибов вышла бабка Лиза. Глянув вперед, она в удивлении остановилась. На лугу, что разделял лес и ее деревню стоял огромный колокол. Как он здесь оказался? В соседнем селе церковь восстанавливать начали, может туда и везли, да не довезли, тут и бросили. Батюшки! Да колокол-то больше церкви, как они его туда взгромоздить-то думают? Бабка подошла ближе к колоколу. Гладкий, без изъянов, раковин, трещинок. Неожиданно на уровне ее лица образовалось окошко. Из него на старушку глянула зеленая мордочка, с рожками, с крючковатым носом, и тонкой линией рта.

— Свят! Свят! – запричитала бабка, и рухнула лицом в траву.

– Бесы! Бесы!

— Не пугайтесь! Мы не бесы! Мы марсиане! Мы прилетели к вам в гости с Марса.

Бабка ничего не поняла из того, что услышала, но голос ее успокоил. Он был чуть с хрипотцой и картавил, словно у Митьки Ржаного, известного местного алкоголика.

Она поднялась, и снова хотела упасть в траву, на нее из окна смотрела ее же физиономия.

— Да не пугайтесь Вы! Мы с Марса!

— Чей-то не слышала такой деревни. С соседнего района что ли? Да ну ладно! Коли в гости прилетели, так пошли в избу, в гости. Чем-нибудь покормлю.

Закончилось все очень печально. Марсиане испробовав бабкиного первача в семьдесят три градуса, растворили себя изнутри. Елизавета Степановна, вернувшись с огорода, куда ходила за зеленью для закуски, вернулась к трем зеленоватым лужицам на полу.

— Ишь пакостники, опорожнились, да смылись.

А колокол местные мужики на металлолом попилили, и сдали. Пила беспробудно вся деревня, аж три месяца.

Центр управления космическими полетами на Марсе, а связи с исчезновением своего межпланетного корабля заморозил программу полетов к Земле на пятьсот лет.

Воздушный поцелуй.

Бывает же такое!

Сегодня днем я наглым образом украл, предназначенный совсем не мне, воздушный поцелуй. Украл его не нарочно, поэтому совершенно в этом не раскаиваюсь. Ни капельки. Что поделаешь, сегодня в моем возрасте поцелуи молоденьких девушек приходится только воровать.

А произошло все внезапно и случайно.

Паренек прощался, по всей видимости, с любимой им девушкой. Она легкой пташкой выскользнула из его, припаркованной впереди меня автомашины. Он долго не стал провожать ее взглядом, нажал сразу на газ, и тут же уехал. По всей видимости, парень очень спешил. А я, оттого что его место парковки, там где стоял раньше он, было лучше моего, по-быстрому занял его место, освободившееся мгновение назад.

Девушка готова была войти в подземный переход, но остановилась у входа, оглянулась быстро в мою сторону, и решив, что там еще находится ее парень, послала воздушный поцелуй в мою сторону.

Увидала, что промахнулась, смешалась, юркнула под землю шустрой ящеркой, нет, не ящеркой, хозяйкой медной горы.

Но поцелуй красавицы не растворился в пустоте. Не исчез бесследно. Я выхватил его с жадностью из воздушного пространства и трепетно укрыл его в своем сердце.

Сначала почувствовал себя словно кот, укравший с хозяйского стола кусок мяса, но потом девичья нежность обволокла меня, я растворился в ауре этого поцелуя.

Ох, Заяц!

Заяц. Заяц? Наверное все-таки Заяц. Хотя многие его называли Заец. Плохо было в лесу со школой. Директор школы Медведь, большую часть учебного года, нажравшись забродивших осенью ягод, спал в берлоге, а единственный преподаватель Лось, как осенью вступал в период гона, да до весны из него не выходил. Итак, Заяц. А Заяц вредным был, и жадным. Украл однажды с хозяйского огорода несколько морковок, и чтобы его друг Ежик, и соседка Белка не видели, и не попросили поделиться, спрятался за угол, и хрумкает в одного. А сам выглядывает из-за угла, как бы кто-то из его знакомых не увидел. Из-за угла вперед выглядывал, а про спину забыл. Подкралась сзади Лиса, и схавала Зайца вместе с его морковками, они на гарнир пошли.

Мораль — не отрывайся от коллектива. Два глаза хорошо, а больше двух лучше!

Тень.

— Привет! Копешкин!

— Здравствуйте! А откуда вы меня знаете, и почему я не знаю вас?

— Как не знаешь! Отлично ты меня знаешь! Только никогда не обращал на меня внимания, поэтому и не узнаёшь.

— Не может такого быть! А кто вы? Уж не …

— Да нет, конечно! Я просто твоя тень.

— Что? Тень моя? Маразм!

— Ну почему же маразм? Посмотри себе под ноги. Ты видишь свою тень? Вот так-то! А у всех, даже у меня, у тени, есть своя тень. А у тебя ее нет. Потому как твоя тень, это я. Я материализовалась. Вернее материализовался.

— А почему же вы на меня совсем не похожи?

— Так я же не зеркальное твое отображение, я твоя тень! Я материализовался. А тут возможны варианты.

— Материализовался! Варианты! Идиотизм! И зачем вам это было нужно?

— А вот твой вопрос, самый настоящий идиотский вопрос. Неужели непонятно, что быть одушевленным, да еще и разумным намного интереснее, чем просуществовать всю жизнь чьей-то бездушной тенью.

— Логично. Ну и как вам это удалось?

— Да все просто, Копешкин! По волшебству!

— Ну, все! Пошутили и хватит! Хватит из меня идиота делать! И что вам вообще от меня нужно?

— Сущий пустяк, Копешкин. Повернись ко мне спиной, спусти свои штаны, и нагнись, больно не будет, обещаю.

— Что? Да за кого вы меня принимаете? Ни за что! Никогда!

— Хватить препираться, Копешкин, хочешь, чтобы я помощников позвал, уж тогда я тебя жалеть не буду. Задница неделю болеть будет.

Копешкин вздохнул, приспустил штаны, повернулся, и немного пригнулся. И, правда, было не больно. Он подержал секунд тридцать вату, смоченную в спирте на месте укола, натянул на место пижаму. Лег в своей палате на кровать.

Он лежал, и его не покидало беспокойство, но почему у него не было тени, правда и у его тени он тени не заметил, но это его мало волновало. Ну почему у него ее не было?

Солнце сквозь густые облака не могло пробраться в зарешеченное окно палаты, в углу, на своей кровати мычал, укушенный белочкой бомжоватый мужик. А Копешкину хотелось плакать.

Сказка о перенесенном дне рождения.

Весенний сад!

Обильно цветет вишня, обрамленная рядами красных тюльпанов.

В весеннем саду на лавочке сидели Гарбыля, Кляпса и Ящик. Они смотрели на прилетевшего к ним из далекой Новой Зеландии Кандида. Кандид взобрался на высокий большой пенек перед зрителями, поправил фрак и раскланялся, после чего достал из кармана небольшую палочку.

— Волшебная палочка! — сказал Ящик.

Кляпса с уважение посмотрела на соседа слева. Она уважала просвещенных.

— Это карандаш, — возразил Гарбыля. — Им можно рисовать и писать где угодно, можно на воде, а можно даже в воздухе.

Кляпса глянула искоса на соседа справа и усмехнулась, вот, мол, не знает, и глупости говорит.

Кандид же быстро поводил своей палочкой и в воздухе повисло:

«Здравствуйте, мои дорогие!»

— А почему он пишет? Чего он просто сказать не может? — спросила Кляпса.

— Он глухонемой! — ответил Ящик.

— У него просто голос противный, высокий, в писк срывается, он немного стесняется его, — сказал Гарбыля.

И тут в кармане фрака Кандида зазвонил телефон. Кандид поморщился, но достал телефон, поднес к уху, ответил:

— Да! Я слушаю!

Голос действительно был до ужаса противным, его и описать было нельзя.

— Нет, сегодня я занят, не могу. Могу немного позже. Как завтра? Завтра это завтра, а я сказал немного позже, жди к новому году. Как раз два праздника в одном, и новый год и день рождения. Не можешь так долго ждать? Как завтра? Завтра не могу, только первого сентября смогу. Как завтра?

Кандид убрал свой карандаш в тот же карман, а из второго достал примерно такую же палочку.

— Второй карандаш достал, — сказал Ящик.

— А зачем ему второй карандаш? — спросила Кляпса.

— А вот это уже волшебная палочка, — вздохнув молвил Гарбыля.

Кляпса посмотрела на него подозрительно, и на немного отодвинулась от соседа справа.

Кандид взмахнул второй палочкой.

— Ты не знаешь когда день рождения у твоего сына? У твоего сына день рождения первого сентября! Ну да, посмотри, посмотри. Проверил? Все, значит, договорились, первого сентября я у тебя. Жди.

— А вам его не жалко? — спросила Кандида Кляпса.

— Кого, — удивился волшебник.

— Этого мальчика. Он так ждал завтрашнего дня, так ждал подарка от родителей, а вы его ожидания продлили на три с лишним месяца.

— Теперь он ждет первое сентября, как и его близкие. А насчет подарка, я думаю, что наоборот для мальчика даже лучше сделал. Он ждал щенка в подарок, а ему родители купят велосипед. Так первого сентября ему купят тот же велосипед, но еще щенка подарят.

— А что нельзя было вам сделать так, чтобы завтра ему и велосипед, и щенка подарили? — не унималась Кляпса.

— К сожалению нельзя, — со вздохом покачал головой Кандид. — Щенки, как подарки, в большом дефиците, они строго лимитированы. Следующий мой щенок только первого сентября. Не переживайте, после подаренного щенка все вернется на круги своя, и будет мальчик отмечать свой день рождения весной, а не осенью. К сожалению своими разговорами вы исчерпали мой лимит времени, отпущенный вам. Засим прощаюсь. Надеюсь еще увидимся.

Кандид достал из кармана волшебный карандаш, написал в воздухе: «До свидания!», потом убрал карандаш, взмахнул волшебной палочкой, и медленно растаял в воздухе.

— Вроде бы волшебник, а голос не может себе изменить, какой же он у него противный, — вздохнула Кляпса.

— У него волшебный голос, таким и должен быть голос у волшебника, — вставил Ящик.

— Волшебники не могут что-то из волшебного делать с собой. Какой он есть, таким он и должен быть. По Волшебному Уставу не положено, — улыбаясь сказал Гарбыля.

Кляпса тоже улыбнулась и подвинулась поближе к Гарбыле.

Троица не расстроилась, что у волшебника на них не осталось времени, они были рады за неведомого для них мальчика. Это хорошо, когда чье-то добро, отнесенное к другому, радует кого-то еще.

Сказка об утраченной способности. И снова о дне рождения.

Генилесик был в печали. Он грустил. Он не знал, как ему быть, завтра у его лучшего друга Аишки день рождения! А он не мог ее по-настоящему поздравить. Нет, он мог прийти, сказать:

- С днем рождения, Аишка!

Поцеловать ей ручку, или даже чмокнуть в щечку, но как девочку поздравлять с днем рождения без букета цветов? Это просто немыслимо! А он не мог преподнести букета. Чуть больше года назад им вдруг овладел непонятный, нехороший недуг, у него появилась страшная аллергия на цветы. От цветов поднималась высокая температура, бил кашель и тело покрывалось зудящими пятнами.

Что делать? Признаться в своем недуге, значит признать себя перед близким человеком неполноценным. Надеть противогаз? Бред! Как бы он себя почувствовал, если бы его поздравляли с днем рождения в противогазе? Да и не факт, что данный предмет поможет Генилесику в его беде. Он проходит мимо цветущих кустов сирени, черемухи, вдыхает их аромат, ничего не происходит, но стоит приблизиться всего лишь на расстояние вытянутой руки, тут же происходит с ним все это нехорошее.

Пришел давний друг Гарбыля.

- Это что такое? Замечательный весенний день, а ты грустный, словно беда какая! Что случилось?

- Беда! Конечно, беда!

- Ах, да! Вспомнил!

В прошлое день рождения Аишки, именно он, Гарбыля носил цветы ей и поздравлял ее с днем рождения от имени Генилесика. Но Аишка расстроилась, что пришел не сам Генилесик. Второй раз тот же трюк повторять не стоит.

- Да, но, кажется я знаю того, кто может тебе помочь.

- Ты же знаешь, что доктора поставили крест на мне.

- Этот "доктор" поможет.

- И дорого этот доктор берет?

- Я же сказал что поможет, это не услуга, а за помощь денег не берут. Он добрый волшебник, зовут его Кандид, он как раз сегодня этим вечером будет здесь. Я скажу, где тебе его найти. Он не откажет. Он очень добрый.

Не таким ожидал увидеть волшебника Генилесик. Уж больно простоват. Выслушав Генилеска Кандид на секунду задумался.

- Ты хочешь, чтобы я тебе помог?

- Да!

- Это я могу. Но пойми, чтобы избавиться от этого недуга нужно чем-нибудь пожертвовать. Ты готов на жертву?

- А чем нужно пожертвовать.

- Сейчас, минуту. Дай тебя прочувствовать. Значит так, ты способен писать замечательную музыку, ты готов отдать эту способность.

- Я? Музыку? Странно. Но готов! А чем еще?

- Ты любишь животных, ты готов пожертвовать этим чувством?

- Ради нее, да! Может еще что-то во мне есть?

- Ты никогда не интересовался политикой. Но занявшись ей серьезно, ты можешь достичь основательных высот.

- А зачем мне политика? Можно ее?

- Погоди, не спеши. К политику на таких высотах приходят власть, деньги, известность.

- А зачем мне все это?

- Разве не для того, чтобы достичь этого рождается каждый?

- Но только не я! Власть подразумевает под собой насилие над другими. Этого мне не нужно. Деньги порождают собой заботу об их сохранении и преумножении. У меня много близких, родственников, друзей. Они меня знают, и большей известности мне не нужно. Я готов пожертвовать политикой.

- Ну что же, это твой выбор.

Аишка была счастлива. Глаза ее просто сияли! Можно было отдать намного больше того, что у него забрали за эти прекрасные, счастливые глаза.

Дилемма.

Бульдозер взревел, упершись в огромную кучу земли, встал, немного отъехал назад, снова взревел, попытался с разбега сдвинуть непослушную кучу. Но та не поддалась, гусеницы провернулись, выбрасывая позади себя жирные куски грязи. Еще рывок, двигатель захлебнулся и заглох.

Бульдозерист с матюгами вылез из кабины. Трактор был доисторический. Завести его можно было только с пускача. Пускач, это маленький бензиновый моторчик, заводился который при помощи веревки, намотанной на шкив. Заведясь, эта пукалка проворачивала основной, дизельный двигатель, если повезет, то раза с пятого, попытки могут завершиться удачей.

На этот раз хватило и одной попытки, чтобы бросить все. Бульдозерист дернул за веревку, та с неожиданной легкостью поддалась, мужик поскользнулся и полетел в лужу.

Матюги полетели уже смачнее, насыщеннее, длиннее. Тракторист поднялся, запустил моток веревки в кабину, и пошел в сторону бытовки.

— Кулик, ты куда?

Это Шкиро, прораб и надсмотрщик на данном объекте.

— Как куда? Чиститься и обсыхать.

— Ты что, Кулик? Экскаватор стоит, два самосвала, кучу под погрузку двигать нужно.

— Завтра и подвину.

— Какое там завтра! Сегодня надо! День не поставлю!

— Да подавись ты моим днем, мне здоровье дороже. Сколько раз говорил, этой колымаге в музее место давно.

— Так не от меня же все зависит! Кулик…

— Да иди ты …

Кулик скрылся за дверью бытовки. В лицо ударил жар. Самодельный электрообогреватель, сделанный из куска асбестоцементной трубы и спирали, намотанной на нее, выдавал тепло по максимуму.

В бытовке за столом на лавках сидели экскаваторщик и два водителя самосвалов, они нехотя перебирали игральные карты, ждали кучи под загрузку.

— Подвинул? – спросил экскаваторщик.

— Почти, и ты подвинься, а то измажу. Бульдозерист скинул грязную куртку, разулся, начал снимать штаны.

— А нам чего делать, мы же тебя ждем? – не унимался экскаваторщик.

— Чего? Спускайся да грузи!

— Да я то, может быть и спущусь, а вот они, если и сползут, то уже не поднимутся, — машинист экскаватора кивнул на водителей.

— Низом проедут.

— Ты чего, Кулик, смерти нашей желаешь? По такой погоде и в овраг улететь легко, правда, Леха? – вступил в разговор один из водителей.

Второй водитель молча кивнул

— А этот Цербер то где?

— Шкиро что ли? Небось начальству звонить побежал, жаловаться на меня.

— Слышь, Кулик, а может стакан для сугрева? Себе на вечер купил, но тебе сейчас нужнее.

— Не откажусь.

Водитель полез в свой шкафчик, достал оттуда бутылку водки.

— Закусить есть чем?

— Есть, — кивнул бульдозерист, — ты будешь? – это он уже экскаваторщику.

— Это ты у нас неприкосновенный, а я завтра же за запах вылечу, — отмахнулся тот. – На прошлой неделе ты столб спьяну снес, и ни хрена. А я нечаянно бочку ковшом зацепил, на три тысячи оштрафовали.

Кулик выпил стакан водки, чем-то наспех закусил, откинулся на лавке, вытянув ноги. Живительная влага побежала по венам.

— Так я и столб ставить помогал, и провода перетягивать.

— Да уж, помогал, тебе самому помогали в автобус садиться. Очередной стакан не в силах принять был. Недопитым оставил. Ты бы это, надел мою вторю спецовку, она чистая и сухая.

— А подштанники и рубаху я тоже твои надену. Может быть и трусы мне свои отдашь?

Скрипнула дверь, вошел прораб.

— Значит так, завтра экскаватор под траншею снимают, сегодня землю не вывезете, пеняйте на себя. У меня все!

Шкиро вышел, хлопнув дверью.

— Слышь, Кулик, согрелся? Пошли, давай! Правды потом хрен добьемся. Из-за тебя и мы пострадаем.

— Иди, заведи! Минут еще пять, и я подойду.

— Может еще поработать за тебя?

— Да куда тебе? Ты и завести-то не сможешь!

— Кто? Я? – экскаваторщик выругался, и вышел, за ним потянулись и водители.

Бульдозер минут через пять, снова огласил окрестности раскатистым рыком. Экскаваторщик оглянулся на бытовку, плюнул, и полез в кабину бульдозера. Где-то двадцать минут ушло на то, чтобы куча оказалась там, где ей надлежало быть.

Наверху ритмично рычал экскаватор, внизу грохотал изношенным двигателем бульдозер, газанул, трогаясь с места груженый самосвал.

Господи, так хочется домой, на теплый диван, к телевизору. А автобус часа через четыре только прикатит. Зачем мы торопимся взрослеть. Сейчас уже уроки бы в школе закончились. А там диван, там телевизор.

Кулик прикрыл глаза и задремал. Ему приснилась речка, летняя, деревенская речка. Он на крутом противоположном берегу, внизу, в реке плещутся деревенские ребятишки. Жаркое июльское солнышко прокалило тело маленького Кулика. Пришло время идти домой, но после такого зноя окунаться в холодную, подпитывающуюся лишь родниками, реку очень неохота. Правда, для того что бы перейти на другой берег есть еще и мосток через речку, но он метрах в трехстах отсюда. Берега недавно окошены. Идти по жесткой стерне босыми ногами, не очень приятное занятие.

— Кулик! Подвинул?! Молодец! Давай к пищеблоку, там песок подать нужно.

— А, Шкиро? А иди ты в жопу, Шкиро! Тут такая проблема зависла! Обойти или переплыть. А ты со своим песком!

— Чего?

Тетка Полина.

Тетка Полина, тетка веселая. С ней хорошо общаться. Она и анекдот запустит, подшутит над кем-то незлобно, и историю веселую расскажет. Улыбка и смех рядом с нею нередкие гости.

Есть такие люди. Жизнь ее по голове по шерсти не гладила, все старалась против шерсти лапкой своей шершавой провести. Выросла почти сиротой, воспитывалась старенькой бабушкой. В войну сильно голодала, ела лепешки из лебеды, а однажды бульон из вороны попробовала.

Но это все присказка. Сказка впереди.

Любит тетка Полина приврать. В том смысле, что выдуманные ее истории, она преподает слушателям, как истинные факты. Ну, кому от этого вред. Все об этом догадываются, но тетку не попрекают. Слушать ее интересно.

Утро. Группа мужиков у магазина. Одни в ожидании похмелки. Другие за компанию. Третьи случайные прохожие. Мимо проходит тетка Полина. Она куда-то спешит, но один из мужиков останавливает ее вопросом.

— Теть Полин, скучно чегой-то, соврала бы нам что-нибудь веселенькое?

Та останавливается, укоризненно качает головою.

— Стоите тут без дела, а спиртзавод снова барду в реку спустил, поречные ведрами рыбу тащат. Побегу, может и мне чего-нибудь достанется.

Мужиков словно ветром сдуло. В том году упомянутый завод так же вроде как барду в реку упустил, а может и не барду, еще чего. Только рыба от той гадости сама на берег выпрыгивала. Весь город на реке был. Рыбой впрок запаслись.

Слух побежал по друзьям, соседям, знакомым. Город снова ринулся на реку. Однако рыбка не спешила на берег прыгать. Проторчав у воды около часа, кто-то, наконец, понял, что это было шуткой.

Другой или другому, конечно же, от обманутых досталось бы. А тетка Полина причем здесь? Сами же просили ее соврать чего-нибудь. Вот она и удружила.

Баран.

А баран стоял и смотрел. Он ничего не понимал. Ему захотелось вернуться в летние луга, пощипать сочной июньской зелени, а потом снова возвратиться сюда. Может быть, все переменится. Может быть, все будет, как и прежде. Но в луга идти поздно. Солнце уже садится за дальний лес. Вон уже и нижним краем своим за верхушки деревьев зацепилось. Скоро ночь. А ночью на лугу страшно и неуютно. Намного приятнее и безопаснее ночевать в родном хлеву. В родном доме, стены которого он огласил первым своим блеяньем при рождении.

А может быть, макушки деревьев леса все же выдержат тяжесть нашего светила, и оно, зацепившись за толстые суки, еще повисит в этом положении, хоть пару часов? Нет, куда им, прогибаются, становится немного темнее.

Может быть он ошибся, может быть чего-то перепутал. Не может такого быть, не первое лето по знакомой с детства дороге утром туда, вечером обратно. Уже давно не он управляет своими конечностями, а они управляют бараном на этом маршруте.

Да что же это такое может быть! Что за чертовщина такая!

— Бееееее!

— Чего, Борька, али дом родной не признал? Заходи, дурашка! За новыми воротами все тот же хлев.

Да разве дело в новых воротах? Вся беда в том, что цель потеряна. Так вот и топчемся на одном месте третий десяток лет.

Женское счастье.

Женское счастье.

Как же тяжело выбирать подарок для любимой женщины!

Хочется преподнести не просто подарок, а радость доставить, капелькой простого женского счастья облаговолить ее.

Год планируешь. Полгода копишь. Месяц ищешь. И все равно ничего толком не получается. Одно уже закончилось, другого не подвезли, третье не нравится, четвертое нравится, но очень дорого, а на пятое вообще денег не хватает. Бегаешь, бегаешь по магазинам, купишь что-то банальное, кроме букета, конечно, и до следующего подарка в глаза смотришь. Довольна ли? Не разочарована ли? Не обиделась ли? А там опять готовь сюрприз!

Женщинам проще! Как я заметил, что бы женщины для мужика не выбирали, у них все равно подарок для себя выходит. Ну, так получается. Вот такая загогулина. Парадокс межполовых отношений. Да мужчины, настоящие мужчины и не в обиде! Их бог их без того одарил, раз и навсегда. Бесценным подарком по имени женщина!

Щенок.

Ранний вечер. У магазина две маленькие девчонки, с собачкой на привязи. Собачка почти щенок. На вид ухожена, сыта. Ошейник и поводок недешевые. Хвостик у собачки купирован. Может быть из породистых. Что-то похоже на терьера. Только вот начало названия породы через дефис мне не известно.

Прохожу мимо них.

— Дяденька, Вам собачка не нужна?

Останавливаюсь.

— Спасибо, девчонки, но у меня уже есть собачка.

Смотрю на щенка, а тот, словно понимает, что для нее ищут хозяина, смотрит попеременно то мне в глаза, то на девчонок. И глаза ее жалобные. Я рванул с места, и почти побежал к своему дому. Потому как, если бы еще пару раз взглянул на меня щенок, я бы сдался, и забрал его с собою. Не могу передать полностью выражение его глаз. Нет у меня в моем запасе таких слов.

Тряпка за тысячу.

Чистота – залог здоровья? И не только это. Чистота – сохранность вашего бумажника. Чистота – иммунитет, защита от паразитов, жаждущих присосаться к вашему бумажнику.

Мой сосед бзиканут на чистоте. Нет так, конечно, как Гордон Хьюз. Это уже болезнь. А на чистоте номерных знаков своего автомобиля. Выходит из машины, в руках тряпка, и первым делом ей сначала по переднему номеру пройдется, потом по второму, заднему. И не сядет в машину пока оба номера предварительно не протрет.

И вот прошел день, наступил вечер. Приходит сосед.

— Ты не поверишь!

— Во что?

— Еду, еду, сворачиваю, на знаке притормаживаю, пропускаю, въезжаю в поток, на желтом остановился, на зеленом, именно на зеленом тронулся, тормозят.

— За что?

— Сам думаю, за что, торможу, а сам думаю, за что? Капитан, рожа, виноват, выражение лица звер…, виноват, недоброе. И странный вопрос:

— Номера грязеотталкивающие?

— Что? Какие? Обычные номера.

— Чем протираешь?

— Тряпкой.

— Дай ее сюда.

Достаю ее из-под сидения, отдаю. Капитан с моей тряпкой подходит к крутому внедорожнику, остановленного им еще до меня. Его хозяин сопливый пацан, с форсом намного превышающим его габариты стоит рядом со своим автомобилем. Короткий вопрос от гаишника:

— Деньги есть?

Пацан с некоторым облегчением на прыщавой физиономии, лезет в карман.

— Сколько?

— Тыща.

Приняв от мажора купюру, гаишник в ответ передал тому тряпку, а сам направился ко мне.

— Держи, — протягивает мне тысячу, — И давай, езжай.

— За что? – спрашиваю я, вертя в руках банкноту.

— За тряпку. А ты чего стоишь, протирай номера свои, пока всю машину мыть не заставил. Ведро тебе в пять тыщ обойдется.

Встреча.

Девушка была не просто хороша, а очень хороша.

Впрочем, все девушки прекрасны. Только каждая по-своему. Но есть такие, от одного только взгляда на нее, у мужика трепещут сразу все три его главные составляющие. И сердце, и душа, и … Вы понимаете, о чем я. Ум? Его уже после взгляда нет. Вернее, он есть, но он уже помутнен.

Девушка была не просто хороша, а очень хороша.

Описывать не буду. Рискую сам захлебнуться своей же слюной при описании.

Наши взгляды встретились. Ее улыбка совсем выбила меня из колеи. Свет померк. Я покинул реальность. Я пошел ей навстречу. Она пошла навстречу мне. Я протянул ей руки. Она свои, протянула навстречу мне. Еще пяток шагом, и мы встретимся. Мы сольемся в объятиях. Мы растворимся в поцелуе.

Сзади раздался сначала ропот, потом шум, потом крики. Я не обращал на них внимания, меня тянуло вперед, словно гигантским магнитом. Я и эта девушка. До сей поры мне улыбались только бабушки. А мне навстречу с протянутыми руками шагали только мои кредиторы, и служащие правоохранительных и фискальных органов. Мне не верилось. Я боялся, что все это во сне.

Вернул к реальности меня служащий кинотеатра.

— Мужчина, Вы мешаете другим зрителям! Вы пьяны? Вернитесь на свое место, или покиньте зал!

Вот так всегда. На самом интересном месте.

Я опоздал, и девушка на огромном экране трепетала в объятиях другого.

Молочница.

У меня молочница. И я не знаю, как от нее избавиться. Ведь я все-таки, какой ни какой, а мужчина. А мужчины должны быть с противоположным полом, как вежливы, так и сочувствующе участливы. Я не воспользовался ни активно рекламируемым миромаксом, ни старым, проверенным нистатином. Да и от этой молочницы они не помогут.

Она пришла, как обычно, к восьми утра, в понедельник. Принесла трехлитровую банку молока. Моя семья покупает молоко настоящее, у проверенной поставщицы. Получила от меня деньги за молоко.

Что творится?!

Литр чистейшего, полезного, натурального продукта, стоит у нас дешевле литра вонючего, искусственного, не всегда хорошего качества, бензина.

Получив деньги, она не попрощалась, и не ушла, как обычно. Попросила моего совета. Ей надо было поделиться, чем-то своим, очень для нее важным. Разве можно давать женщине совет в прихожей. Я пригласил ее в одну из комнат квартиры. Она разулась. Я не противился. Снимать обувь в гостях сегодня принято не только в Японии, но и у нас, в России. Тем более что уборка квартиры на плечах жены, на улице весеннее грязеобилие, а коврик в прихожей соткан из материала, способного очистить обувь, лишь от прилипших к подошвам кирпичам.

Она разулась, прошла в комнату, села, в предложенное мною кресло, приготовилась к повествованию. Сначала немного помолчала. Потом собралась духом, и поведала мне удивительную историю.

Нашей молочнице было чуть меньше сорока лет. Немногим меньше. Ее супруг укатил в столицу на заработки в смутное время. И не пропал там, как некоторые, и не вернулся ни с чем, как многие. Ему повезло. Нашел очень выгодную альтернативу своей жене. Вернулся. Развелся. И оставил сельчанку на попечительство господу богу. Десять лет женщина одна тянула тяжелую лямку кормилицы семьи. Воспитала, обучила, пристроила на неплохую работу, для здешних мест, сына. Все одна. Все, уже не нежными, а жесткими, от непосильного труда, своими руками.

И вот тебе на. Не стукнуло и сорока пяти, для ягодосозревания, наша молочница, в сердце приезжего мужчины, вызвала известное чувство. Воспылал и любовью и страстью. Злые языки мололи, что на жилье бесплатное позарился мол, обустроится и бросит. Но нет. Время шло. Все складывалось. Мужик оказался не глуп и рукаст. Обзавелся каким-то своим делом. Нанял работников. Жену от хлева избавил. Оставил ей лишь развоз молока по старым надежным потребителям.

Прошли два года. Вроде как муж и жена. Вроде. Штампов в паспортах не ставили, и он ее со своими родителями знакомить не спешил.

Этой весной в его голове родилось странное желание. Есть деньги. Есть возможность. Почему жене, сожительнице вернее, не подправить в своей внешности, кое-какие временные изменения и выпуклости. Что в этом плохого? Женщина удивилась, отказаться хотела, что бог дал, тем и пользуйся. Однако мужчина пояснил, уж больно мать его привередлива, считает, что сына его достойна только писаная красавица. Не оценит она очарования сельской молочницы. А после этих манипуляций с временными изменениями, он повезет ее к своим родителям за благословением. И после их одобрения предложит ей то, что уже и без того принадлежит ему де-факто, то есть руку и сердце. Она согласилась. Было неприятно, больно и стыдно. Она все выдержала. И через три месяца они и вправду носили на пальцах правой руки по кольцу. Но…

Но бабье счастье редко бывает вечным. Мировые катаклизмы затронули даже маленькие деревенские дворики. Свое дело завяло. Работников уволили. Мужику пришлось самому теперь косить сено, убирать навоз. Женщина вспомнила, где у буренок титьки, и как за них дергать. На этом несчастья не кончились. Их сосед приспосабливался к современным временам, поставил ульи на своем участке. Пчел завел каких-то особенных. Они не спешили искать нектар на цветах. Они больше к обнаженным частям человеческого тела прицеливались. Сожителя три раза кусали, а молочницу аж пять раз. Ни что не могло заставить соседа убрать ульи, или хотя бы поменять кровопийц, на честных тружениц. Вот беда и грянула.

Помылась молочница поутру, вышла с открытой грудью из ванны, слава богу, было теперь чем гордиться, окно открыто, весна жаркой выдалась. Тут тебе и пчела соседская. Прицелилась, дрянь эдакая. И в упругую дыньку тюк! Да так тюкнула, гадина, силикон потек. Смотрит молочница на свою гордость, и чуть в обморок не падает. Одна дынька, вторая же … Денег на новую закачку нет. Что же теперь делать? Как жить с разными грудями. Муж косится. Даже немного брезговать стал.

Что теперь делать? Подскажите! Можно ли на соседа в суд подать? Пусть операцию новую оплачивает. Пусть ульи свои подальше увозит. На силиконе меда не соберешь.

Я внимательно выслушал. Посочувствовал. Удивился. Почему ко мне с этими вопросами?

— Так Вы же адвокат!

— Нет, барышня, я чиновник. Не очень крупный чиновник на службе государства. А известный в городе адвокат живет надо мною, этажом выше.

Молочница покраснела и буквально пчелкой выпорхнула из моей квартиры. Я с интересом осмотрел прихожую, не оставила ли она свою обувь, времени на ее обувку уж больно мало было.

Трагикомедия. Но навела на невеселые мысли. Мы часто, издеваясь над американцами, смеялись над их исками в судах. Не могли они пониматься нашими умами. Вот теперь приехали. Если уж сельская жительница, не развращенная гламурным окружением, находит такой повод для судебной тяжбы с соседом, куда мы придем завтра.

Я в пятницу в офисе открыл окно утром. Вошедший посетитель с открытой дверью впустил в наше помещение сквозняк. Окно с треском закрылось. Горшок с цветком, протараненный створкой, шлепнулся с подоконника на пол. Падая, он зацепил провод настольной лампы, стоявшей на столе коллеги.

Лампа упала…

Нет, о сегодняшней беседе с молочницей я на работе рассказывать не стану.

Видели бы Вы глаза моего коллеги, устремленные на меня.

Граненый стакан.

Уходит в небытие наш старый добрый товарищ, граненый стакан. А ведь когда-то из него пили все, практически все. И чай, и водку, и самогон, и компот. В каждом доме, в каждой столовой и в каждой забегаловке он был самой востребованной емкостью, кухонной посудою.

Он был в основном двух видов. Просто граненый стакан, в который входило около двухсот граммов жидкости. И так называемый стакан губастый. С небольшим ободком сверху. В этот, в губастый умелые руки могли уместить ровно половину полулитровой бутылки. Накатывали водку с горочкой. И если бутылка делилась на двоих, ее губастыми употребляли в один заход.

Чтобы не обжигать руки при чаевничаньи, были металлические подстаканники. С ажурной вязью, с ручкой. В него ставили стакан и пили чай, держась за эту ручку. Сегодня эти стаканы стали очень большой редкостью.

А меня есть! Сохранился. Берегу его серьезнее, чем хрусталь в серванте. Вот так, в пятницу вечером, не часто, редко, но хочется... Достаю эту реликвию, наполняю. Не с горкой, чуть больше половины. А на столе газета. А на газеты кусочек черного хлеба. Банка с килькой в томате. И сырок плавленый "Дружба".

Так в свое время на троих соображали. Одну поллитровку на троих именно под такую закуску. А говорите, что раньше они алкоголики в СССР жили. Это же ведь в получку и в аванс.

Вот так!

Мама мыла раму.

Мама мыла раму!

Если эта дамочка уже была мамой, то вряд ли бы ее сын или дочка вечером бы ей прочитали известные строки из букваря. Уж больна молода.

Центр города, девятиэтажный дом, на четвертом этаже девушка моет раму, окно, протирает стекла. Окна мыть нужно. В прошлые времена старые советские деревянные рамы худо-бедно открывались, иногда даже закрывались плотно, без оставления щелей, но мыть их было удобно.

Сегодня в веке пластиковых окон у многих возникают трудности. Пластиковые окна, несмотря на многие недостатки, о которых не станем сегодня упоминать, пока в российском обществе не нашли себе достойных конкурентов. Красиво, удобно, не надо заклеивать на зиму, не промерзают зимой, хорошо держат тепло в жилье. Но для среднего российского человека они все же дороговаты. Чтобы удешевить, одну створку делают глухой. И чтобы снаружи помыть эту глухую створку на этажах выше первого, нужны технологии.

Этой девушке нипочем высота четвертого этажа, она легко порхала по подоконнику, тряпочка, или губка, или еще что-то мелькала в ее руке.

Мужики, даже те, у кого остеохондроз давно уже сковал шейные позвонки, проходили мимо и надолго задирали головы лицом вверх. А что, там было на что посмотреть, крохотные шортики, маечка, и все что должно было быть округлым, было округлым. Красота.

— Ой!!!

Раздалось многоголосое «Ой!».

Я в предчувствие страшного обернулся, поднял глаза, девушка была не только смелой, но и озорной, она была привязана, и чтобы напугать глазевших на нее, сделала вид что срывается. А сама откинувшись на веревке махала стоящим внизу ручкой.

Я огляделся, вроде никого сердечный приступ наземь не опрокинул. Никому скорая помощь не понадобилась. а если и понадобится, то не экстренно. Ан нет, вон дедуля присел, за сердце держится словно бокорезы в плоть живую сердца впились. Эх, дедушка, и надо тебе было молодыми телесами любоваться. Нет встал, пошел, пошел ровно, не пошатывается, значит все нормально.

Шшшш!

Я хотел ее погладить по головке.

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что не стоит этого делать, не в настроении она, хотя и спит пока, спит сладко, почмокивая тихонько во сне губками. Маленькая ладошка с длинными, тонкими пальчиками лежала рядом с головкой на подушке, пальчики чуть вздрагивали во сне.

Я хотел коснуться своей лапой ее изящной ручки.

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что не стоит этого делать, не в настроении она, а, мои посягательства могут только ухудшить ее настроение, что совершенно противопоказано для нее, и тем более для меня.

Изящная, округлая коленочка выскочила невзначай из-под краешка одеяла, изумительный по насыщенности оттенок цвета кожи, чуть ниже коленочки краешек лодыжки, покрытый нежным, еле заметным на взгляд шелковистым пушком. Кусочек стройной ножки так и манил к себе, вожделел. Я хотел притронуться к нему.

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что не стоит этого делать, сейчас это для меня запретная зона, перешагнуть грани дозволенности, означает расширить расстояние между берегами, через которые мне нужно строить мостик.

Я вздохнул, минут пять лежал ни о чем не думая, затем решил подняться, зачем себя дразнить, зачем тешить себя надеждами, которые хоть умирают последними, но срок их кончины никому неведом. Можно и сегодня напиться с горя на поминках по ним, а можно еще много лет жить ожиданиями, не лучше ли самому их по одной, друг за другом возвести на плаху, где самому же быть их палачом.

Я шевельнулся, я хотел подняться, я хотел уйти…

— Шшшш! — Прошипела она, и я понял, что вожжи от моей сильной, закаленной, ядреной воли сейчас находиться совсем не в моих руках.

Возвращение блудного деда.

Двери электропоезда с громким шипением растворились. На платформу вышли немногочисленные пассажиры, среди которых ничем не выделялся пожилой мужчина. Разве только тем, что он в отличии от других выйдя растерянно огляделся и не поспешил вслед за остальными к краю платформы, а не спеша направился к стоящему на той же платформе мужчине, примерно его же лет.

– Извините, мне в Кирьяново нужно. Как отсюда добраться можно?

– Если честно, сейчас не знаю, как лучше. Ходит один автобус в обед, мимо того Кирьяново проезжает. Так он уже ушел. Другого сегодня не будет. Есть еще один автобус, да только от его остановки до твоей деревни километров будет пять лесом. Бери такси. Вон один торчит, иди, пока не заняли.

– А сколько на такси.

– Да меньше чем за пятьсот наверняка не поедет.

– Спасибо!

Приехавший дед отошел, залез в карман, пересчитал помятые бумажки, направился в сторону стоящего в ожидании клиента такси.

– Нет дед! За пятьсот не поеду. Там дорогу разбили. Туда, обратно, считай подвеску перебирай. Тыща!

– Спасибо!

Дед прошел к автобусной остановке, долго и внимательно рассматривал расписание. Пять километров не марафонская дистанция, а лес он в прошлом изучил до последнего куста орешника. Полчаса подождет. Дед поставил небольшой баул на землю, сел, закурил.

Автобус пришел вовремя. Привез до места по расписанию. Дед вышел и, оглядевшись, спустился по тропинке с шоссе, вошел в лес. Насколько он помнил, эта дорога делала по лесу замысловатый крюк, где-то через километр, полтора километра, с нее должна уходить тропинка в сторону, коли идти по ней, дорога сокращается чуть ли не на половину. А вот, кажется, и та тропинка, шаг влево и в густой лес с проселочной дороги. Недолго шел дед по тропинке. Она становилась все менее и менее заметна, и вот наконец совсем исчезла. Не стоило ему искать продолжение этой стежки–дорожки дальше, чего он сделал. Дед заблудился. Куда идти, чтобы прямиком через лес попасть в нужную деревню? Как выйти на тот проселок, с которого он по своей глупости сошел? Дед не знал. Покрутившись немного на одном месте, дед сел на поваленное дерево и заплакал. Вот так! Столько лет он ждал этого дня, а дождавшись в пяти шагах от нужного места заблудился.

– Эй, ты чего?

Сзади хрустнула ветка, дед обернулся. Неподалеку стоял с корзиной, полной грибов грибник.

– Да вот, заблудился!

– Какого же хрена в лес пошел, коли не знаешь его.

– Да знал вроде, раньше, видно забыл, дорогу хотел спрямить, в Кирьяново мне нужно.

– Так здесь недалеко, поднимайся, иди за мной, я тебя на тропинку выведу, по ней точно выйдешь, не заблудишься.

Спасибо грибнику, лес укорачивает расстояния, и сжимает время. Дед вроде и прошел совсем ничего, лес сначала стал редеть, потом вовсе закончился, с опушки леса открылся вид на деревню. А вон и дом, куда шел старик, высокая крыша дома издалека заметна.

Калитка была закрыта изнутри. Дед сам когда-то выводил кнопку звонка на калитку, но сейчас она разбита, провода были оторваны. Дед поколотил по доске калитки. Раз, поколотил, два, три. Никто на его стук за забором не ответил. Ответили позади его. Ответила немолодая женщина, по всей видимости жительница этой деревни.

– Ну чего колотишь? Чего? Нет там никого? В прошлый выходной были, а на эти выходные не приехали. Нет там никого.

– Как нет? Я же телеграмму давал!

– Ну не знаю, чего ты там давал! Сказала нет никого, значит нет!

Холодные сентябрьские вечера. Дед сидел на лавочке у калитки, ежился от холода, и ждал. Может быть, чего-то случилось, вот – приедут, вот – встретят, вот – примут.

Девять лет здесь старик не был. Сидел старик. Сидел в тюрьме. Никого он не убил, никого не изувечил, никого не ограбил. А девять лет отсидел. Сел мужиком а вышел дедом. Делом своим дед до посадки занимался. Миллионами не ворочал, но и от бедности не страдал. Вот и участок в этой дерене в свое время купил, и дом здесь построил.

Работал дед не покладая рук лет семь. Одна беда – не платил никому, никого не прикармливал, ни бандитов ни ментов. Вот и стал в одно время и тем и другим неугодным. Уж таким в то время мужик вором и мошенником предстал перед всеми, согласно его уголовного дела, что клейма ставить негде. Пока таскали мужика по судам, он от греха подальше дом этот на дочку перевел. Уж больно зять был услужлив да участлив. А суд доводы следователя принял, посадили мужика на девять лет. Два года назад жена померла, и дочка писать перестала. Выходя из тюрьмы дед дал телеграмму дочке. Мол, выхожу, мол, буду в деревне такого-то. И вот, он у калитки, а за калиткой никого нет.

– Ты чего сидишь, ужо и не приедет никто. Воскресенье сегодня, а они под вечер в воскресенье всегда в город уезжали. Иди, чего мерзнуть?

– Некуда мне идти. Не знаю я адреса их теперешнего, квартиру они поменяли.

– Хочешь молочка принесу.

– Да не откажусь.

Та же женщина, окликнувшая его днем, принесла полулитровую банку молока и горбушку белого хлеба. Старик ел и пил с жадностью, и его старания скрывать это, не помогали. Женщина с жалостью посмотрела не него присела рядом.

– У меня там картошка горячая, огурцы да помидоры соленые, коли не побрезгуешь...

– Не побрезгую, – улыбнулся старик, – Извините, а два года назад, из этого дома никого не хоронили?

– Как не хоронили!? Веру хоронили. Хорошая женщина была, добрая. Рак за полгода съел.

– Веруня! Вера! То жена моя!

– Как жена? А чего же на похоронах не был, чего же не жил здесь?

– Не мог. В тюрьме сидел.

– В тюрьме? – женщину подбросило с лавочки. – Ладно, пойду я. Мне еще скотину поить надо.

– Да, да, извините! А где она?

– Как где, на кладбище!

– Это я понимаю, где она лежит на кладбище, вы знаете?

– Отчего же не знать!? Знаю. На последнем ряду вправо, и почти в самом конце. Крест у нее деревянный. Вокруг памятники одни, а у нее крест деревянный, сгнил почти.

Старик поднялся.

– Спасибо, сколько я вам за молоко должен?

– Да брось ты! Не смешно. Эй, ты куда?

Дед остановился, обернулся.

– Пойду Веру проведаю.

– Это сейчас что ли?

– А что здесь такого? Пойду, проведаю. Сердце чего-то щемит сильно, может успокоится, после свидания.

– Вот ведь скрытные какие, – глядя вслед старику, покачав головой, пробормотала про себя женщина, – Ни Вера, ни дочка с зятем ни разу и не заикнулись, что муж и отец тюремщик.

В сентябре холодные вечера, ночи и утра. Но дед, сидевший на лавочке у могилы с полусгнившим крестом холода не чувствовал. Он и сам был частичкой того холода. Стал ночью частичкой того холода.

С Солнышком в голове.

Человек за стеклом, получив отмашку, снял с себя прибор, чем-то похожий на головной убор "котелок". Потёр полосу, оставшуюся на лбу, в ожидании замер.

По другую сторону стекла двое: один сидит за монитором, второй стоит рядом.

Сидящий погасил экран, откинулся в кресле.

— Ну что? — спросил стоящий, — Берем его, Мирон?

— Однозначно нет, — ответил названный Мироном, — Каша в голове у человека, Андрей.

— Да ладно тебе! Отзывы везде положительные...

— Ну не знаю, вчера оператора уборочных машин проверял, так она, прежде чем сесть в то кресло, — Мирон махнул в сторону стекла, — Не только площади уборки в уме прикинула, но и количество ступенек посчитала. А этот ...

— Погоди! А о чем он думает? Неужели ничего логичного и аргументированного?

Мирон рассмеялся.

— В том-то и дело! Солнышко какое-то, которому он стихи посвящает, песни. Я его на мысли проверяю, а он рифму к слову "бессонница" подбирает.

Андрей хмыкнул, задумался на минуту.

— Дай посмотреть?

— Ты что! Нельзя. Инструкцией запрещено. Мысли проверяемых разрешается читать только мне. Не зря же я каждый вечер корректировку памяти прохожу!

— Дай посмотреть, потом мне память поправишь.

Мирон разозлился.

— Ты прямо как маленький! Нельзя. И в память залезать к тебе запрещено! Ты письменного согласия на это не давал!

Разозлился и Андрей.

— Я не понимаю, почему судьба каждого человека должна зависеть от решения одного тебя?

— Решаешь все равно ты, я лишь даю свое резюме.

— Так сам хоть что-нибудь озвучь из того, что он думает. Не верю я, что человек, проработавший долгое время ведущим аналитиком в серьезной компании, держит в своей голове один бред.

— Вот именно, бред, да еще суицидальный.

Мирон включил монитор.

— Чего бы прочитать тебе... Вот это что ли? Или это? Ах, нет, держи!

"Мне б солнышко рукою тронуть,

И пусть сгорю потом дотла!

И пеплом ссыпаться по склону,

И ты бы по нему прошла..."

Как тебе?

Андрей присел на стоявшее рядом кресло. Задумался.

— Ну ты чего? Отказываем?

— А ты молодец...

— В чем?

— Не дал мне почитать самому.

— Ну я же говорил!

— Да я не об этом. Боюсь, с корректировкой памяти чего-то они там не до конца продумали. Сухими вы после этого становитесь, угловатыми, как ступеньки. Ты, когда к нам пришел Бодлера наизусть читал, сонеты Шекспира... А сейчас!

— Ну тебя! Отказываем?

— Берем! Боюсь, я скоро таким как ты и тебе подобные буду, ступеньки считать стану или шаги. Берем!

Выборы.

Человеческая память очень сложная штука. Не раз в этом сам убеждался. Пришла депеша из ОРЧ по налоговым преступлениям. Каждая весточка от них энтузиазма не прибавляет. Настроение упало. Полез в холодильник. Достал лимон и бутылку водки. Прошел в комнату. Депеша лежал на комоде. Нет, не дело, подумал я, надо убрать. Завтра будет свободен мой консультант, поеду за советом. Разделся, налил рюмку. Звонок. Легок на помине. Звонит тот человек, который мне в таких вопросах за оплату помогает советом и действием. - Так ты же на суде должен быть, – удивился я. - Суд завтра, я же тебе говорил. Сегодня я свободен, забыл?- отвечает тот. - Тогда я к тебе приеду. Есть пара вопросов. - Приезжай. И где я только не искал это злополучное письмо. Перерыл все. Ну, нет его. Что интересно, помню его почти дословно, а вот куда его убрал, не помню. Захотелось поцеловаться с рюмкой от бессилия и злости. Еле сдержал себя. Поехал в надежде на свою память. Переговорили, расстались, тронулся в обратный путь к заветной бутылке. Небольшое ДТП остановило поток машин в нашей полосе. Остановился. Порыскал глазами по сторонам в поисках коротких юбочек и стройных фигурок. Глухомань. Пара тетенек в платочках, да пяток строителей из Средней Азии. Рядом столб, на столбе фотография одного из кандидатов минувших выборов. Удивительно. Вспомнилось то, что я и помнить-то вроде, как не должен. Я еще хожу под стол, до школы еще больше года, но я уже умею читать, писать, считать. А на столбах так же фотографии кандидатов. Не помню, куда надо было выбирать. Но фотографии и их фамилии помню. Один из них Ю.В. Андропов, другой А.Н. Туполев. Я за Туполева, и с детской страстью убеждаю своих взрослых знакомых голосовать за Туполева. А то, как же. Я мечтаю стать конструктором, и, конечно же, конструктором самолетов. Я уже придумал название своим самолетам. Из начальных букв фамилии получалось не звучно, из инициалов вроде Ф.И.О. не красиво. Решил оставить первые буквы имени и отчества. Мне нравится. Я уже сконструировал огнемет, конструирую теперь картофелеуборочный комбайн, КУК-6. Если голосовать, только за Туполева. Кто такой Андропов? Что такое КГБ? Это не КУК-6, и не Ту – 134. - Дурачок, – отвечают мне, – Голосовать то надо за обеих. - Как, за обеих? – удивляюсь я, – это же выборы? Значит надо выбирать. - Вот такие у нас выборы! Выбираем избранных, без права выбора. - Ну, тогда это не выборы, а … Ну не помню, как я обозвал такие выборы. Убей, не помню. Вчера вроде бы, кажется, вспомнил бы, а сегодня нет. Не буду врать, но не помню. Помню, только это мое изречение вызвало искренний смех у взрослых, и меня еще не раз просили озвучить мое определение. Вот так! Вспомнил то, что было много лет назад, а куда письмо положил час назад, не помню. Машины впереди тронулись, поехал и я. Приехал домой. Не чокаясь, помянул прошлые безальтернативные выборы, а за здравие нынешних, альтернативных пить не хотелось. Альтернативы есть, а выбирать не из кого. Ни Ту-134 за их плечами нет, ни КУК-6, ни даже КГБ. Одни лишь глубокие карманы. А письмо нашлось. На третий день. В кармане другого костюма. Убирал я письмо перед раздеванием. А на поездку надел другой костюм. О чем забыл.

КУК-6 так я хотел назвать свой очередной картофелеуборочный комбайн ))), очень не люблю картошку убирать )

Фантики.

Иногда, не совершая ничего постыдного, попадаешься в щекотливые ситуации.

Именно такой случай произошел со мною на работе сегодня.

Вчера, поздним вечером, перед сном, откуда-то пришла в гости изжога. Гость не частый, но противный и неприятный. Лекарства про запас дома не держим. Конечно же таблеток от изжоги дома не было. Можно доехать до ночной аптеки… А зачем? Есть старый, дедовский способ — пищевая сода на кончике ложки, пару глотков воды. Врачи, правда не рекомендуют этот способ практиковать, говорят что после приема пищевой соды возникают рецидивы, с более сильными ощущениями.

А ну их, эскулапов! Где там пищевая сода?

Ночью и утром изжоги не было, (Где они ваши рецидивы?), но в пищеводе немного першило, надо подстраховаться, возьму-ка я с собой на работу щепоть соды. Медпункт на работе есть, но у них в наличии только зеленка, аспирин, градусник и трубка, для продува на проверку наличия алкоголя в крови.

Свернул кулечек, ищу соду. Сын внимательно наблюдает за мной.

— Ты чего делаешь?

— Да вот, хочу соды с собой насыпать.

— Давай я тебе упакую. Только ты ничего не подумай! Так другой порошок упаковывают, очень нехороший, но об этом знают не только те, кто этот порошок употребляет.

Не знаю, как этот метод упаковки называется, хотя знаю его с раннего детства, мы так фантики от конфет сворачивали, для игры в фантики. Сын свернул, я положил в карман, поехал.

До обеда было все нормально, но после обеда, вот он, рецидив! И где там мое дедовское средство в популярной сегодня упаковке?

Никого в кабинете, кроме меня нет, достаю бумажный сверточек, и тут открывается входная дверь. Рука-предательница дрогнула, на столе дорожка, правда проложенная пьяным дорожниками, кривая дорожка, но дорожка. Заходит парень с экономического отдела. Я сижу с развернутым пакетиком, под моим носом на столе беленький зигзаг. Я смотрю на него, он на меня.

— Бог в помощь! — сказал он, и собрался ретироваться.

— Да погоди, погоди ты! Не знаю чего ты там подумал, но это сода, обычная пищевая сода! Изжога у меня. Это вроде как лекарство для меня сейчас от чертовой изжоги!

Молодой человек, выслушав меня, кивнул, ушел, я слизнул со стола свой порошок, запил чаем, сижу потом и думаю, убедил я его, или нет. Надо было бы его лизнуть заставить мою дорожку, чтобы убедить. Хотя, по-моему мнению, он положительный молодой человек. Не знаю, известен ли ему вкус пищевой соды, другого порошка, о котором при данной ситуации можно было бы подумать, вряд ли ему известен. Как, впрочем, и мне.

Вот сын подкогтил. Еще наркоманом будут считать.

Дед и пес.

Маловато дед под бока тряпья наложил. Жгут кирпичи раскаленные. Дед кряхтит, но терпит. Любит Дед Макар поваляться на горячей русской печке. После такого прогрева поясница несколько дней, как у юноши - не болит и гнется, словно молодая лоза. А еще любил Макар с детства запах протопленной печи, вот и лежит, жарится, точно карась на сковороде, а терпит. Время подходило к вечеру. Пора слезать. Кур закрыть, свинье дать, воду в дом занести, дров для печи на утро приготовить. Пора слезать. Лампочка под потолком ярко вспыхнула и погасла. Нет, не сгорела, что-то там, на линии случилось. Провода надо было еще в прошлом веке менять, а сегодня уже ни к чему, один Макар в деревне остался. Кто-то помер из селян, кто-то к детям уехал. А Макару некуда ехать, нет у него детей. Они, были, конечно, как была и жена. Но один в Афганистане сгинул сын, вторая, дочь, уехала с мужем на север, а вернуться оттуда не на что и некуда. А жену он два года назад схоронил. Была бабка здоровая, все бегом, все бегом, а в тот вечер прилегла на диван, голова, мол, закружилась, прилегла и больше не встала. Хреново без света, лампы есть керосиновые, да кто теперь по деревням керосин возит. Хреново и то, что сегодня пятница, а это значит, линию починят не раньше понедельника. Кому надо в выходные ради одного старика вкалывать на морозе. Макар привык жить в темноте, электричество не реже раза в месяц пропадало. И без света сделал то, что надо было. Рыдай в дом попросился. Рыдай, пес дворовый, уж больше пятнадцати лет вместе живут. Попросился, дед и пустил. Набаловал он его за последнее время. Да бог с ним, он зимой псиной не воняет, да и поговорить с ним можно, от нечего делать. Ночью проснется, тоска гложет, а пес сразу почувствует, подойдет поближе задышит часто, и все на душе и веселее, и спокойнее. Рыдай прилег у порога, и дед разделся, в кровати расположился. Что еще делать в темноте, повозился немного с невеселыми мыслями и уснул. Спал крепко, сон видел, словно он с детьми сено копнит. Егорка, сын, наверху, принимает, Верка, дочка подносит, подгребает, а Макар закидывает. У него на вилах черенок длинный, метра три, кидать тяжело, но Макар крепок и силен, несмотря на невысокий рост, и видимую худосочность. Не легко с такими вилами, зато копны у него самые высокие в деревне. Хорошо! Ноздри щекочет запах борща, Анютка, жена его им на обед борщ готовит. Борщ у нее получался, язык съешь. Во, уже и зовет обедать, сейчас, еще пару навильников бросить нужно. Макар насколько хватает роста, втыкает вилы в копну, и держится снизу за черенок. — Слазь, Егорка! Сын сползает по сену на черенок, потом на плечи отца, тот его на землю не пускает, а бежит с ним на плечах к дому, сзади старшая сестра со смехом спешит, старается брата с отцовских плеч скинуть. Ах, как борщ ноздри-то щекочет! Проснулся Макар, поняв, что больше не уснет, начал одеваться. Одевался и не знал на ком злость сорвать за то, что рано проснулся, вроде как в гостях у своих побывал, да только очень недолго. Да и борща не успел испробовать. Как он давно не ел хорошего первого блюда. Что он для себя готовит, картошку да яйца, яйца да картошку. Пробовал в первую осень солений на зиму заготовить, да не получилось ничего, все испортилось. Сейчас, свет зажжет, пару картофелин в мундире вчерашних, да пара яиц сырых. Потом печь растопит, и себе омлет с картошкой сделает, и скотине с птицей картошки наварит. Ничего, скоро и мяса покушает, купил свинку, думал на картофеле выходит ее, да не получается, и свинка не растет, и картофеля до следующего урожая не хватит. Придется заколоть свинку, жалко, она и до Рыдая по весу не доросла, а что сделаешь. Дед потянулся к выключателю, щелк… Ладноть, и в темноте не привыкать. Выходные тянулись медленно, но и они наконец закончились. А в понедельник ничего не изменилось, как не было электричества, та и нет. Во вторник вместе со псом решили пойти райцентр. Не пошел бы, перетерпел бы, но приезжали по лету с электросети две молодухи дотошные, все облазали, хотели деда на воровстве поймать, да не нашли ничего. Воровать электричество, как и все деревенские дед умел, не большая наука, кусок фотопленки под стекло засунешь, и встал счетчик. Воровал дед, было время. Самогон гнать начнет, кипятильник зверь, у счетчика того и гляди голова открутится. Вот его пленкой от смерти и спасаешь. А летом чего воровать, лампочка она много не накрутит. Ничего те молодухи не нашли, так заставили счетчик поменять, мол, по старым счетчикам они электричество не отпускают. Пришлось нести непомерные расходы, и счетчик покупать, и электрикам платить, чтобы они его поменяли. Злой дед на молодух тех, по счетчику расходы неси, а электричеством не пользуйся. И еще, хочется борща, никак его запах из ноздрей не выветривается. Есть там в райцентре столовка одна, можа повезет, можа в этот день борщ и будет на раздаче. Заодно и хлеба купить надо, на прошлой неделе кончился. Райцентр, если по прямой, километрах в семи будет. Так на лыжах через лес до большака, а том вдоль него, часа за два дойдет. Не слаб еще Макар, хоть и стар, лыжи чуть его помоложе, но иногда спариваются они, старик и лыжи, не часто, но бывает, и друг другу претензий не высказывают, остаются довольны друг другом. Дед подозвал Рыдая, встал на лыжи, и вышли на луг перед лесом. Пес, интересная личность. Если он за забором, хоть и не привязан, от дома не отойдет, сам за калитку не выйдет. А уж коли хозяин позвал его, то уж набегается вдоволь. Как и сейчас, того и гляди на язык себе наступит. — Ну, хватит, хватит, разбегался, ишь ты, силы побереги, нам еще долго пехом, не щенок уже, как и я, старик уже. Снег был плотный, идти было легко, вон сейчас через просеку, и за час до большака дойдем. Нет, ничего люди в красоте земной не понимают. В каком городе сможешь такое увидишь, что можно увидать в зимнем лесу. А воздух-то какой! Дед глубоко вздохнул, и что-то кольнуло под лопаткой, в глазах потемнело и он снопом повалился на снежный наст, успел только подумать: «Зря так быстро шел, домой уже не доползу». По шоссе неторопливо ехал отечественный внедорожник. Мужики возвращались с подледной рыбалки. Они были ненастоящими рыбаками, водку на реке не пили, байки друг другу не травили, оттого домой ехали с хорошим уловом. Теперь можно и байками друг друга побаловать. — Представляешь, пришлось из лунки прорубь прорубать, иначе не вытащил бы. Дома голову жереху отрубил, она в ведро еле-еле влезла. — В ведро говоришь? И на какую же леску ты его вытащил? — Как на какую? Погоди, что это там? Смотри волк! — Где? Да какой к чертям волк, неж они рыжие бывают, собака. Здоровая, но собака. А что это она делает. Смотри, человека грызет! — Да нет, ты что, по-моему, она тащит его. Тормозни-ка. Машина остановилась на обочине. И правда собака тащила человека из леса к дороге. Она схватила его зубами за воротник, и продвигалась вперед своеобразно, задом. Поднимется на четыре лапы, сделает полшага назад, сядет, и тащит к себе непосильную ношу. — Чего делать-то будем? Тут собака услышала человеческие голоса, оставила в покое воротник, обернулась, хотела побежать в их сторону, но сил видимо, уже не было, два шага, и она повалилась на бок. — Что делать-то будем? Не пойдем туда, вдруг бешеная, давай звонить. Рыдай лежал, положив голову на передние лапы, и сквозь пелену на глазах смотрел, как его хозяина незнакомые люди в белых халатах грузят на носилках в желтую машину. — Как он, Андрей Кириллович? — Думаю, что вылезет, в самый раз успели, да и время, по-видимому, его еще не подошло. — А чего с собакой делать будем? — Чего? Здесь оставим. Мы что его в скорую погрузим? Ничего, заживет все как на собаке. Все Вась, давай, поехали, нам еще этого довести надо. Хлопнули двери, завелся мотор, машина газанула, выскочила на дорогу, и поехала к городу с сиреной. Рыдай немного приподнялся, посмотрел в сторону удаляющейся машины, а когда она скрылась за поворотом, снова лег, снова положил голову на передние лапы, закрыл глаза и издох. Деда увезли в больницу, уложили, обкололи, и дела его пошли с видимым улучшением. Ну бывает. Ну возраст. Ну не критично. Еще повоюет. А Рыдай лежал на опушке леса. Легкая поземка покрывала шерстку собаки тонким слоем почти невесомого снега. Спасибо тебе, собака, ты не пощадила сил своих, ты не пощадила даже жизни своей, ради того, чтобы спасти единственного для тебя друга. Не знаю, что желать усопшим зверям, когда они уходят в мир иной, поэтому еще раз скажу просто спасибо, ты не зря пес прожил жизнь свою, ты не зря отдал ее. Но чу! Что это? Этого не может быть! Снег на мочке носа начал таять. Потихоньку, полегоньку, вот уже и полностью мочка носа оттаяла, снег стал таять на закрытых веках Рыдая. Веки шевельнулись, приоткрылись. Мутноватые глаза сначала смотрели в одну точку, затем глаза просветлели, взгляд оживился, не торопясь начал осматривать пространство перед собою. – Вставай, Рыдай! Вставай! Вас с хозяином ждет еще немало нелегких дней. Не бросай деда одного! Он без тебя долго не сдюжит! Рыдай пошевелился. Приподнялся на передние лапы, потом подобрал под себя задние, попробовал стряхнуть с себя стоя снег. Упал. Поднялся снова. Отряхнулся. Получилось. Пес осторожно сделал первый шаг, потом второй. После десяти неуверенных шажков, он перешел на легкую трусцу. Подбежал к лесу, остановился, посмотрел туда, где недавно лежал его хозяин, где недавно сам он лежал, припорошенный снегом. Вздохнул, и затрусил через лес в сторону родного дома, где будет приглядывать за хозяйством и дожидаться хозяина из больницы. Из-за большой, припорошенной елки вслед ему смотрела добрая фея Клавдия, смотрела и улыбалась. Она только улыбалась, а ей хотелось в этот миг прыгать от счастья. У нее все получилось! Верный, добрый пес жив! Верный, добрый пес еще послужит своему хозяину. У нее все получилось! Она настоящая фея! Она настоящая добрая фея!

Время подходило к вечеру. Пора слезать. Кур закрыть, свинье дать, воду в дом занести, дров для печи на утро приготовить. Пора слезать.

Лампочка под потолком ярко вспыхнула и погасла. Нет, не сгорела, что-то там, на линии случилось. Провода надо было еще в прошлом веке менять, а сегодня уже ни к чему, один Макар в деревне остался. Кто-то помер из селян, кто-то к детям уехал. А Макару некуда ехать, нет у него детей. Они, были, конечно, как была и жена. Но один в Афганистане сгинул сын, вторая, дочь, уехала с мужем на север, а вернуться оттуда не на что и некуда. А жену он два года назад схоронил. Была бабка здоровая, все бегом, все бегом, а в тот вечер прилегла на диван, голова, мол, закружилась, прилегла и больше не встала.

Хреново без света, лампы есть керосиновые, да кто теперь по деревням керосин возит. Хреново и то, что сегодня пятница, а это значит, линию починят не раньше понедельника. Кому надо в выходные ради одного старика вкалывать на морозе. Макар привык жить в темноте, электричество не реже раза в месяц пропадало. И без света сделал то, что надо было.

Рыдай в дом попросился. Рыдай, пес дворовый, уж больше пятнадцати лет вместе живут. Попросился, дед и пустил. Набаловал он его за последнее время. Да бог с ним, он зимой псиной не воняет, да и поговорить с ним можно, от нечего делать. Ночью проснется, тоска гложет, а пес сразу почувствует, подойдет поближе задышит часто, и все на душе и веселее, и спокойнее.

Рыдай прилег у порога, и дед разделся, в кровати расположился. Что еще делать в темноте, повозился немного с невеселыми мыслями и уснул.

Спал крепко, сон видел, словно он с детьми сено копнит. Егорка, сын, наверху, принимает, Верка, дочка подносит, подгребает, а Макар закидывает. У него на вилах черенок длинный, метра три, кидать тяжело, но Макар крепок и силен, несмотря на невысокий рост, и видимую худосочность. Не легко с такими вилами, зато копны у него самые высокие в деревне. Хорошо!

Ноздри щекочет запах борща, Анютка, жена его им на обед борщ готовит. Борщ у нее получался, язык съешь. Во, уже и зовет обедать, сейчас, еще пару навильников бросить нужно. Макар насколько хватает роста, втыкает вилы в копну, и держится снизу за черенок.

— Слазь, Егорка!

Сын сползает по сену на черенок, потом на плечи отца, тот его на землю не пускает, а бежит с ним на плечах к дому, сзади старшая сестра со смехом спешит, старается брата с отцовских плеч скинуть. Ах, как борщ ноздри-то щекочет!

Проснулся Макар, поняв, что больше не уснет, начал одеваться. Одевался и не знал на ком злость сорвать за то, что рано проснулся, вроде как в гостях у своих побывал, да только очень недолго. Да и борща не успел испробовать. Как он давно не ел хорошего первого блюда. Что он для себя готовит, картошку да яйца, яйца да картошку. Пробовал в первую осень солений на зиму заготовить, да не получилось ничего, все испортилось. Сейчас, свет зажжет, пару картофелин в мундире вчерашних, да пара яиц сырых. Потом печь растопит, и себе омлет с картошкой сделает, и скотине с птицей картошки наварит. Ничего, скоро и мяса покушает, купил свинку, думал на картофеле выходит ее, да не получается, и свинка не растет, и картофеля до следующего урожая не хватит. Придется заколоть свинку, жалко, она и до Рыдая по весу не доросла, а что сделаешь.

Дед потянулся к выключателю, щелк…

Ладноть, и в темноте не привыкать.

Выходные тянулись медленно, но и они наконец закончились. А в понедельник ничего не изменилось, как не было электричества, та и нет.

Во вторник вместе со псом решили пойти райцентр. Не пошел бы, перетерпел бы, но приезжали по лету с электросети две молодухи дотошные, все облазали, хотели деда на воровстве поймать, да не нашли ничего. Воровать электричество, как и все деревенские дед умел, не большая наука, кусок фотопленки под стекло засунешь, и встал счетчик. Воровал дед, было время. Самогон гнать начнет, кипятильник зверь, у счетчика того и гляди голова открутится. Вот его пленкой от смерти и спасаешь. А летом чего воровать, лампочка она много не накрутит. Ничего те молодухи не нашли, так заставили счетчик поменять, мол, по старым счетчикам они электричество не отпускают. Пришлось нести непомерные расходы, и счетчик покупать, и электрикам платить, чтобы они его поменяли. Злой дед на молодух тех, по счетчику расходы неси, а электричеством не пользуйся. И еще, хочется борща, никак его запах из ноздрей не выветривается. Есть там в райцентре столовка одна, можа повезет, можа в этот день борщ и будет на раздаче. Заодно и хлеба купить надо, на прошлой неделе кончился.

Райцентр, если по прямой, километрах в семи будет. Так на лыжах через лес до большака, а том вдоль него, часа за два дойдет. Не слаб еще Макар, хоть и стар, лыжи чуть его помоложе, но иногда спариваются они, старик и лыжи, не часто, но бывает, и друг другу претензий не высказывают, остаются довольны друг другом.

Дед подозвал Рыдая, встал на лыжи, и вышли на луг перед лесом. Пес, интересная личность. Если он за забором, хоть и не привязан, от дома не отойдет, сам за калитку не выйдет. А уж коли хозяин позвал его, то уж набегается вдоволь. Как и сейчас, того и гляди на язык себе наступит.

— Ну, хватит, хватит, разбегался, ишь ты, силы побереги, нам еще долго пехом, не щенок уже, как и я, старик уже.

Снег был плотный, идти было легко, вон сейчас через просеку, и за час до большака дойдем.

Нет, ничего люди в красоте земной не понимают. В каком городе сможешь такое увидишь, что можно увидать в зимнем лесу. А воздух-то какой! Дед глубоко вздохнул, и что-то кольнуло под лопаткой, в глазах потемнело и он снопом повалился на снежный наст, успел только подумать: «Зря так быстро шел, домой уже не доползу».

По шоссе неторопливо ехал отечественный внедорожник. Мужики возвращались с подледной рыбалки. Они были ненастоящими рыбаками, водку на реке не пили, байки друг другу не травили, оттого домой ехали с хорошим уловом. Теперь можно и байками друг друга побаловать.

— Представляешь, пришлось из лунки прорубь прорубать, иначе не вытащил бы. Дома голову жереху отрубил, она в ведро еле-еле влезла.

— В ведро говоришь? И на какую же леску ты его вытащил?

— Как на какую? Погоди, что это там? Смотри волк!

— Где? Да какой к чертям волк, неж они рыжие бывают, собака. Здоровая, но собака. А что это она делает. Смотри, человека грызет!

— Да нет, ты что, по-моему, она тащит его. Тормозни-ка.

Машина остановилась на обочине. И правда собака тащила человека из леса к дороге. Она схватила его зубами за воротник, и продвигалась вперед своеобразно, задом. Поднимется на четыре лапы, сделает полшага назад, сядет, и тащит к себе непосильную ношу.

— Чего делать-то будем?

Тут собака услышала человеческие голоса, оставила в покое воротник, обернулась, хотела побежать в их сторону, но сил видимо, уже не было, два шага, и она повалилась на бок.

— Что делать-то будем? Не пойдем туда, вдруг бешеная, давай звонить.

Рыдай лежал, положив голову на передние лапы, и сквозь пелену на глазах смотрел, как его хозяина незнакомые люди в белых халатах грузят на носилках в желтую машину.

— Как он, Андрей Кириллович?

— Думаю, что вылезет, в самый раз успели, да и время, по-видимому, его еще не подошло.

— А чего с собакой делать будем?

— Чего? Здесь оставим. Мы что его в скорую погрузим? Ничего, заживет все как на собаке. Все Вась, давай, поехали, нам еще этого довести надо.

Хлопнули двери, завелся мотор, машина газанула, выскочила на дорогу, и поехала к городу с сиреной.

Рыдай немного приподнялся, посмотрел в сторону удаляющейся машины, а когда она скрылась за поворотом, снова лег, снова положил голову на передние лапы, закрыл глаза и издох.

Деда увезли в больницу, уложили, обкололи, и дела его пошли с видимым улучшением. Ну бывает. Ну возраст. Ну не критично. Еще повоюет.

А Рыдай лежал на опушке леса. Легкая поземка покрывала шерстку собаки тонким слоем почти невесомого снега. Спасибо тебе, собака, ты не пощадила сил своих, ты не пощадила даже жизни своей, ради того, чтобы спасти единственного для тебя друга. Не знаю, что желать усопшим зверям, когда они уходят в мир иной, поэтому еще раз скажу просто спасибо, ты не зря пес прожил жизнь свою, ты не зря отдал ее.

Но чу! Что это? Этого не может быть! Снег на мочке носа начал таять. Потихоньку, полегоньку, вот уже и полностью мочка носа оттаяла, снег стал таять на закрытых веках Рыдая. Веки шевельнулись, приоткрылись. Мутноватые глаза сначала смотрели в одну точку, затем глаза просветлели, взгляд оживился, не торопясь начал осматривать пространство перед собою.

– Вставай, Рыдай! Вставай! Вас с хозяином ждет еще немало нелегких дней. Не бросай деда одного! Он без тебя долго не сдюжит!

Рыдай пошевелился. Приподнялся на передние лапы, потом подобрал под себя задние, попробовал стряхнуть с себя стоя снег. Упал. Поднялся снова. Отряхнулся. Получилось. Пес осторожно сделал первый шаг, потом второй. После десяти неуверенных шажков, он перешел на легкую трусцу. Подбежал к лесу, остановился, посмотрел туда, где недавно лежал его хозяин, где недавно самон лежал, припорошенный снегом. Вздохнул, и затрусил через лес в сторону родного дома, где будет приглядывать за хозяйством и дожидаться хозяина из больницы.

Из-за большой, припорошенной елки вслед ему смотрела добрая фея Клавдия, смотрела и улыбалась. Она только улыбалась, а ей хотелось в этот миг прыгать от счастья. У нее все получилось! Верный, добрый пес жив! Верный, добрый пес еще послужит своему хозяину. У нее все получилось! Она настоящая фея! Она настоящая добрая фея!

Старость не радость.

Старость не радость, если старость дана для того, чтобы за это оставшееся время хоть что-то сделать. Так как се прежней жизни не хватило на все это. А значит, жизнь прожита зря. Прежние годы.

Если же старость, просто отдых от наполненной делами жизни, то она награда, за все, что ты сделал.

Но все равно, не хотелось бы, чтобы она наступала, какой бы она не была.

Чвах.

Плавать по осенним лужам не приятное занятие. Бултыхаться в осенней грязной воде, в канаве, неприятнее в несколько раз. Самое паршивое, тонуть в траншеей с холодной, грязной осенней водою, хлебать ее кружками, держатся на пределе, и не видеть в обозримом пространстве спешащих тебе на помощь.

Аллегория.

Осень, это тяжелая, черная полоса жизни, которая тянется уже почти год. Мысли, страхи, нехорошие ожидания тяготят все это время. Отвлекаешься лишь на немного. И отвлекаясь, пугаешься, не было бы хуже. Как можно, когда такая ноша на плечах забыть о ней. Споткнешься, позапамятав, она тебя с радостью и придавит. На радость тем, кто тебе эту черную полосу дорисовывает постоянно, не оставляя места хотя бы для белого блика.

Траншея это самая тяжелая, не решаемая мною на данном этапе проблема. Созданная искусственно для меня группой лиц, якобы уполномоченных для этого. На самом деле вся моя вина в том, что не тем платил, не с теми советовался, не у тех крышевался.

Канава, это проблемы с близкими, наваленные на них теми же лицами, при помощи других, подобным этим лицам. Созданные для того, что бы усилить давление на меня. Сделать меня сговорчивее, мягче. Пойти по начертанному ими плану маршрута, под их диктовку, под их правила. Чувствуешь легкое раздражение и неприязнь от близких. Хотя все было сделано лишь для них. Боишься, что с увеличение трудностей, раздражение и неприязнь перерастут в нечто большее.

Лужи, это потери связей и контактов. Словно черная оспа поразила меня. Я становлюсь, неугоден в некоторых кабинетах. Становлюсь не интересным и даже лишним при иных беседах. Моя зараза распространяется даже через телефонную связь. Мой номер телефона никем не востребован. Если до нового года, лишь по чьим-то просьбам о помощи он, бедный переваривал сотни звонков за день. Теперь же, прожигаю положенный деньги на счет, на смски в интернет услугах. Не звонят. Не зовут. Не интересуются. Не приглашают.

Так что холодная вода, это отношение ко мне окружающих.

Хотя все это, наверное, зря, не один из них, ни один не верил, что когда-нибудь, я без связей, без денег, без крыши, смогу высунуть из дерьма жизненного больше одной ноздри. А я оттуда голову вытащил. И коли обратно туда засунут, вряд ли я там согласен буду остаться навсегда. Буду просто умнее и хитрее. И мудрее.

Слово отца - закон.

Услышал как раз один князек заморский сказку русскую народную, о царевне лягушке, и решил со своими сыновьями – лоботрясами так же поступить. Иначе никак жениться их заставить не мог. Пьянки, гулянки, блуд один.

Вывел в поле чистое, дал им в руки по луку и по стреле, пуляйте, мол, в белый свет, хошь, как в копеечку.

Не догадывался князь-батюшка, чем это все обернется впоследствии.

У старших сыновей все вроде как сложилось, а вот с младшим оказия вышла, не туда его стрела полетела. Только слово отца – закон. Жениться пришлось!

Откуда отец знал, как предположить себе мог, что лягушка, которую стрела младшего сына отметила, лягом, то бишь самцом окажется. Поцеловал ее младшенький, и превратилась ляга, не красну девицу, а в доброго молодца.

Так что не по желанию первый однополый брак случился, по недоразумению.

Так будет всегда.

- Герр, Гауптман! Герр, Гаптман!

- Я, мейн Оберст!

- Клаус! Куда мы идем? Куда мы направляемся в этой колоне?

- Как куда! Куда нас направил великий Фюрер! На восток!

- Но с такой скоростью мы не двигались с начала войны! Но сейчас ведь не конец сорок первого, а начало сорок четвертого!

- Что Вам не нравится, Дитрих! Двигаемся общим строем, согласно генеральному приказу! Все организованы, нет беспорядка, нет паники.

- Но что за солдаты вокруг нас? Это не армия! Это сброд! Мы в плену, Клаус!!!? Мой бог! Клаус! Все погибло!? Мир разрушился?! Мы уничтожены?! Клаус!! Клаус!!! Господин капитан!!! Мой бог!!!

- Пошел к черту, полковник! Не привлекай к нам внимание! Ты сейчас пять минут побуянишь, и после своей контузии опять в амнезию впадешь, а мне придется, кроме того, что самому чапать по этой грязи, еще и тебя на себе тащить! Иди и молчи, не трать свои силы!

Полковник, молча и без слез, поняв все, заплакал. Вычерпав эмоции, полковник посмотрел в небо!

- Клаус, посмотри, сюда, в Россию, оказывается, тоже весною прилетают журавли! А я считал, что здесь живут, только куры, свиньи, да эти… партизаны.

- Здесь и дети есть! Господин полковник, может быть, после той гранаты Вы и их увидите!

Кирилл Кирилыч и Фунька.

Сначала перескажу байку.

Жили-были в одной квартире попугай и о-о-очень послушная собака. И вот однажды хозяева стали с тревогой замечать, что их собака из живого, жизнерадостного пса, стала превращаться в дряхлую развалину, которая с неохотой выходит на прогулку, едва добирается до своей миски, а всем играм и забавам предпочитает глубокий сон.

Взволнованные хозяева срочно спешат в ветлечебницу. Там же им ничего вразумительного объяснить не смогли, собака совершенно здорова, а вот причина такого состояния пса ветеринарам неизвестна.

Выяснилось же все совершенно случайно. Однажды хозяин пришел домой с работы раньше обычного. Открыв дверь, он услышал громкие команды попугая:

- Сидеть. Лежать. Сидеть. Лежать.

И так каждый рабочий день, пять дней в неделю. Вот попугай изверг!

Мне верилось с трудом, что это правда, до последнего времени.

В нашей семье с недавних пор появились два замечательных существа, котенок Фунька, и попугай корелла Кирилл Кириллыч. Супруга моя, услышав от кого-то, что разноглазые белые котята часто бывает глухие, зовя к корму котенка, потихоньку постукивала кормушкой о пол. На стук глухие реагируют.

Тук, тук, тук.

- Фуня, Фуня, Фуня, Фуня!

Тук, тук, тук.

- Фуня, Фуня, Фуня, Фуня!

Тук, тук, тук.

- Фуня, Фуня, Фуня, Фуня!

Тук, тук, тук.

- Фуня, Фуня, Фуня, Фуня!

Котенок прибегал.

Прошло около месяца, дом у нас большой, и котенок весь день бегает, где ему заблагорассудится. Я в той комнате, где живет в клетке Кирилл Кириллыч, и где стоит кормушка Фуньки, но немного отрешен от действительности. Слышу только, чего-то там голосит Кирилл, и сломя голову со второго этажа летит Фунька. Покрутился у кормушки, и снова убежал. Потом снова верещит попугай, и снова бежит котенок. Оценила происходящее жена.

Воспроизводить стук у Кирилла не получается, он просто три раза цокает языком, но вот «Фуня» он воспроизводит просто изумительно. И даже интонация у него похожа на интонацию жены, когда она зовет Фуньку. Но котенок оказался умнее того пса, пол дня он бегал понапрасну, а потом стал игнорировать не только зов попугая, но и зов жены. Теперь надо его найти в большом доме, посмотреть ему в глаза, а потом позвать, вот тогда он среагирует.

А у попугая «цок, цок, цок, Фуня, Фуня, Фуня, Фуня» стало излюбленным выражением. Сейчас пробует «Кирилл» произносить, но пока получается плохо.

А Фунька не глухой, хотя он разноглазый котенок.

Скажем так – измышление.

Оказывается все, вернее почти все зачинается во благо всего человечества. Даже то, что потом становится не благом, а приносит огромный вред всем.

Великий американский философ по имени Неустрашимо Пахнущий Скунс, из индейского племени Тклетклусипи однажды сказал: «Костер Мира можно развести на земле, но от этого чувства миролюбия в каждом не будет. Надо, что бы костер Мира был с каждым всегда. Да будет мир во всем мире!»

Философы они такие. Им главное, что-нибудь сбуздать. Чем потом все это обернется для человечества, их не очень волнует. Главное мысль умную выразить, последствия от лукавого.

Последователи учений Неустрашимо Пахнущего Скунса, что только не перепробовали, следуя его завету. Самым изобретательным оказался лучший ученик Скунса, Чадяще Тлеющий Огонек. Он и приспособил листья табака, доселе индейцам не потребные, для карманных костров Мира.

Сижу, курю, кашляю, и думаю, с кем это я перемирие заключаю? И нахожу ответ – со своими низменными потребностями. Как не крути, а прав, Неустрашимо Пахнущий Скунс. Хотя совершать хадж к его мощам не хочется.

Не стоит искать первоисточники, возможно, все это родилось в моем воспаленном от никотина мозгу. Хотел еще кое-чем дополнить, не успел, потом, как откашляюсь.

Мурзик.

Последнее лето перед школой, как, впрочем, и все последующие летние каникулы я прожил в деревне у бабушки.

У одного из моих друзей кошка окотилась. И мне очень понравился один котенок. Беленький, с черными пятнышками. Особенно мне понравился его носик. Черное пятнышко сползло с его мордочки на нос, и окрасило в черный цвет моську, мочку носа. Я и в детстве и сейчас люблю трогать и даже чмокать кошкины моськи, мочки носа. Ну вот такой бзик. Кстати, это передалось по наследству моему младшему сыну.

Все хорошо. Но у бабушки уже был кот. Огромный, дымчатого цвета Барсик. Неутомимый крысолов и отчаянный драчун. Драться с котами он ходил даже в соседние деревни. Постоянно порванный, покусанный, поцарапанный. Нет, моего Мурзика, а именно так я назвал своего котенка, он не трогал, относился к нему снисходительно. Но бабушке второй кот был не нужен. И мне немало пришлось потрудиться с целовашками и обнимашками с мамой, чтобы та разрешила по окончанию лета взять его с собой, в город. Где я должен был пойти в школу. Мама терпеливо относилась к кошкам, но любви к ним не испытывала.

И вот последняя неделя перед школой.

Мы с бабушкой едем в город. Но мама живет в рабочем поселке в общаге, в нескольких километрах от города. Туда можно попасть, сойдя с того автобуса, на котором мы с бабушкой ехали. Но бабушка серьезно больна ревматизмом, и два с лишним километра пешком для нее пройти большая проблема. Поэтому мы едем до центра города, где выходим, и где можно пересесть на другой автобус, который нас довезет до рабочего поселка.

Вышли, посмотрели расписание. Долго ждать нужный автобус. Решили прогуляться по городу немного.

Идем втроем.

Бабушка.

Я.

И Мурзик, который у меня за пазухой, лишь мордочка с черной моськой наружу.

Бабушка покупает мне мороженное в стаканчике с палочкой. И мы начинаем его есть. Палочку себе, вторую палочку Мурзику, который с удовольствием слизывает мороженное. Что показалось очень забавным прохожим. Они останавливались, смотрели на нас и улыбались.

Вроде бы все. Но есть еще маленькое мистическое продолжение.

Гуляю я с Мурзиком на улице около того общежития, где нам предстояло жить. Нагулялись, приходим в комнату, я выпускаю с рук на пол котенка, а он сразу бежит к шифоньеру, так мама называла огромный гардероб на высоких ножках. Останавливается около него, заглядывает под него, горбатит спинку, и шипит.

Я не пойму, в чем дело. Подхожу, нагибаюсь, и такое впечатление, что под шифоньером зеркало. На моего Мурзика оттуда смотрит точь-в-точь такая же мордашка.

Как под шифоньер попал этот котенок, непонятно. Дверь была закрыта. Оказалась кошечка. Расцветкой почти один в один с Мурзиком. Я ее назвал Мурка. Так я стал богаче еще на одного котенка.

Я Емеля.

Сладко спалось! Ой, как сладко мне спалось, да и сон хороший снился.

Зима. Снег хрустит под моими валенками. Я в деревне, и иду на речку за водою. В моих руках старенькое коромысло, и два деревянных ведра. Никогда не ходил по воду по-настоящему с коромыслом, деревянные ведра видел лишь в музее. А здесь, во сне, в моих руках и то и другое.

А вот и речка, а вот и прорубь. Здесь две проруби. Ниже по течению побольше, там деревенские бабы белье поласкают, и выше поменьше, там воду берут для хозяйства.

Черпаю воду первым ведром, что там за тень мелькнула. Ба! Да там щука, да не простая, волшебная! Ну, сейчас я ей загадаю желания!

Не получилось! Проснулся не вовремя, е-мое!

Проснулся, и задумался, если бы я сегодня, так же как в русской сказке Емеля поймал в прорубе волшебную щуку на самом деле, чего бы я запросил вместо печи? Печи-то в моей квартире нет, конечно. Самоходную софу что ли? Да нет, только не это. Засмеет меня народ. Наверное, тачку какую-нибудь престижную. Лучше всего, что-то вроде престижного джипа.

Эх, мельчаем по жизни. Емеля-то себе ни карету тогда позолоченную, самоходную попросил, а простую русскую печку самокатку. И не побоялся он людской молвы. А мы все в жизни делаем с оглядкой на других. Как бы чего не вышло, как не то о нас подумали. Как будто не сами живем, а живем для того, чтобы нас правильно поняли.

Ой, ли!

Эх!

Жизнь!

Вроде все неплохо!

Иногда, даже весело!

Иногда, даже весело до хохота!

Но.… Но дальше все, как в шедеврах великого Чарльза Спенсера Чаплина. Смотришь добрые, наивные картины, сочувствуешь, сопереживаешь, смеешься, хохочешь, а в душе, с последними титрами фильма, остается безысходность.

Чехарда.

Слышал где-то, что настоящими друзьями, можно обзавестись только в детстве. Возможно. Среди всех своих знакомых, я могу назвать друзьями только двоих. Они были моими друзьями еще в то далекое детство. Остаются ими и поныне. Но вот недавно, у меня появился еще один знакомый, которого, я, если наши отношения со временем не изменятся, могу вскоре причислить к своим прежним друзьям.

История нашей встречи и знакомства, была как анекдотична, так и трагична. Ну не трагична, слишком громко сказано. Осадок все же неприятный остался.

В жаркий летний день, мы, с моим другом, скажем Павлом, поехали в выходной день на озеро, искупаться. Озеро было километрах в десяти от города, кроме, как на своей машине, туда ни на чем больше не доберешься. За рулем был я. Машина была моя.

Купающихся на озере было великое множество. Машину пришлось оставить далеко от места купания. Ближе не было возможности подъехать. В машине мы и разделись. В ней оставили свои телефоны, документы, и деньги.

Я выкупался первым. Павла ждать не стал. Пошел к машине.

Но ее на месте не оказалось.

Угнали!

Минут пятнадцать я искал телефон у других купающихся, чтобы позвонить кому-нибудь о случившемся, и подать заявление в милицию, об угоне. В памяти сохранился лишь один номер домашнего телефона моего второго друга. Трубку он не поднимал. Его, скорее всего не было дома. Без конца отвечал автоответчик. Я в злости при последнем звонке наговорил на автоответчик много комплиментов моему другу, и поведал о своей беде.

Перед тем, как вернуть телефон хозяину, я решился сделать звонок на свой телефон, который уехал вместе с моей машиной.

Удивительно, но мне ответили. Принесли глубочайшие извинения за причиненные хлопоты. Обещались вернуть машину через полчаса. Их оправдания меня убедили. Затрагивалась честь дамы, а это дороже неудобств по поиску пропавшей машины.

Машину действительно вернулась через полчаса.

Мы с «угонщиком», расстались по-доброму. В салоне Павел, вернувшийся с озера, нашел пакет с пивом, водкой и коньяком, который оставил наш новый знакомый, как компенсацию, за причиненные неудобства. Пашка, парень свойский, он немедленно приступил к опорожнению пакета. Пока мы доехали до города, мой друг был изрядно навеселе.

Город. Машина ГАИ. Нас останавливают. Пашку, через наряд милиции отправляют в медвытрезвитель, меня сажают в камеру. Моя машина в угоне. Часа четыре я проторчал в заключении, пока не появился мой второй друг, который, вернувшись, домой, прослушал записи на автоответчике, и подал заявление в милицию.

Меня освободили.

Машину выкупили со штрафстоянки.

Выкупили и Павла из «умывальника».

Чем не чехарда?

Злость на моего «угонщика» во мне кипела. Встретились мы с ним дней через пять. Он увидел мою машину, узнал, подошел. Мы поговорили. Остались довольны друг другом. Теперь встречаемся очень часто.

Художник.

Художник творил прямо на улице. Собрал вокруг себя кучку любопытствующих. Среди них был и я.

Правда, холст его был еще девственно чист. Он лишь готовил краску для первого, дебютного мазка.

Я стоял рядом, у него за спиной.

Розовая, голубая, зеленая, … Кисть замелькала быстрее, и я устал отмечать те краски, которые он мешал у себя на палитре.

Наконец он подобрал нужный колер. В руке новая кисть. Окунул ее в приготовленную им краску, глянул на кончик кисти в солнечных лучах. Плавно и даже напыщенно нанес первый мазок на холст. Я присмотрелся к холсту. Художник же мешал уже второй колер. А я разглядывал первый его мазок. Взмах кистью, и второй мазок рядом. Я сравнивал цвета обеих.

Не выдержал.

- Извините, а нельзя было просто одну черную краску использовать, или, если я не соображаю в оттенках, тонах и полутонах, просто добавить в нее, в черную, какую-нибудь другую краску?

Его взгляд на меня не был добрым, но он сдержался и лишь отмахнулся от меня:

- Эх! Молодой человек, молодой человек!

Художник, мешая свои краски, добивался теперь уже истинно красного колера.

- Художник! Творец! Мастер!

Это чьи-то голоса позади нас.

«Дипломат!» - подумал я и отошел. Я не столь утонченная натура. Молодым человеком назвали и то для меня комплимент.

Клеавристис

Мы встретились. Я долго ждал этой встречи. Но… Встреча меня не обрадовала.

У него одна брючина штанов немного длиннее, вторая, соответственно короче.

Один рукав его костюма едва достигает изгиба локтя, второй полностью закрывает его кисть

Шапка треух на боку, одно ухо торчит в сторону, второе нашло себе упокоение на макушке.

Сапоги его просят каши. Не просто просят ее, а настойчиво требуют.

И это тот, кого я ждал?

Немыслимо!

Я хотел увидать этакого вальяжного старичка, уверенного в себе, немного даже чопорного, с сигарой во рту, в пенсне на переносице, и с дорогой тростью в левой руке, для того чтобы правая ладонь была свободна для рукопожатия.

Пусть посмотрел бы снисходительно на меня, свысока, из-под своего котелка, или из-под великолепного цилиндра, а не снизу вверх, из-под третьего уха шапки.

Пусть цыкнул бы великолепными, искусственными белоснежными зубами, а не плюнул бы в один из прогалов между прореженными гнилыми корешками.

Пусть скривил бы губы при виде моего костюма, а не зачмокал бы восхищенно, глядя на мой прикид.

Пусть бы после, в конце нашей встречи, разочаровавшись во мне, ушел, не прощаясь, а не припал бы к моей груди в приступе умиления.

Я глубоко вздохнул.

Но в конце концов сильно не разочаровался. Все же этот, нищеподобный человек, мне роднее. Ближе. Дороже.

Я могу без проблем поплакаться у него на плече, и по моему желанию он отдаст мне последние свои разбитые донельзя сапоги.

Он достанет грязный окурок из-за своего уха, и передаст его мне, а сам будет с наслаждением ловить дым, выпускаемый мною. Окурок-то этот последний.

И я не буду, его стыдится, представляя его своим друзьям и близким. Выжить и остаться человеком, ему было очень непросто.

Я буду им гордиться.

Сколько стоит счастье для юноши

Октябрь.

Конец октября.

Практически конец осени.

Начинается предзимье.

– Ты любишь октябрь?

– Нет!

– И я не люблю.

– Почему?

– Он отнимает у нас надежду на то, что лето может еще вернутся, вернуться в пестром женском, или, как правильно, в бабьем сарафане. И нужно готовиться к зиме. А почему ты его не любишь?

– Я учился в школе, в десятом классе, хотя в октябре мне уже было восемнадцать лет. Да, да! Так бывает! Мы жили вдвоем с мамой, и ее зарплата была минимальной, которую могли платить работникам в то время. А она, не мама, девушка, жила в ста километрах от меня. Мы с ней переписывались. Переписывались, не отвечая друг другу на письма, а просто писали письма каждый день. И мы договорились, что в октябре я приеду. Мама мне давала каждый день по двадцать копеек в школу. На мороженное или на булочку с чаем. Выходило где-то пять рублей в месяц. Смешно? А это была десятая часть маминой зарплаты. Билет на электричке, плюс билеты на автобус мне обошлись бы в два рубля семьдесят копеек в оба конца. И я собирал эти двадцать копеек. Я знал, как тяжело у мамы всегда с деньгами, поэтому не посмел бы оплатить мою поездку из семейного бюджета. Я ей даже сказать о своей поездке не решился, она бы расстроилась, что вместо мороженного или булочки я коплю деньги. Но был еще совхоз и картошка, на которую посылали школьников. А это две недели. А в совхозе на картофельном поле не купишь булочку или мороженное, значит и эти двадцать копеек не к чему. Лучше бутерброд. Ну я все равно набрал. Даже еще два лишних рубля вышло. На мороженное. На газировку. Друг дал мне куртку и ботинки. Мои уж больно не презентабельны были. Осенний парк. Холодная скамейка. Постоянно убегающие от меня ее глаза. Желтая листва под ногами, и желтенькое колечко на ее пальце.

А потом она ушла.

Был октябрь.

За что мне его любить?

Случай.

– Так, может кто-то еще хочет высказаться?

– Я! Я! Можно мне?

– А Вы кто, товарищ?

– Я? Можно сказать, что посторонний. Но, я, с другой стороны, так сказать, свежая голова, и мой взгляд на этот вопрос, может быть для вас и интересным и полезным.

– Борисыч, пошли его к черту, там хоккей скоро, а нам тут слушать его бредни.

– Да, Михаил Борисович, и сериал на носу.

– К тому же скоро «Изба 2» начнется.

– Слышали, товарищ, общественность против вашего выступления. Напишите свои тезисы, и пришлите нам на адрес. Мы их рассмотрим. Позже. В следующем квартале, или полугодии. В крайнем случае, в следующем году.

– Я ненадолго! Всего пару минут отниму у вас!

– Борисыч, кончай эту бодягу. Жрать охота!

– Да Михаил Борисович, в горле пересохло.

– Да к тому же и подремать хочется, устали за день.

– Да, да! Прения закрыты, большинством голосов. Собрание окончено. До свидания всем, товарищи!

Зал быстро опустел. Выключили свет. Меня не выгнали, дверей, поспешив, не закрыли на замок. И здесь, в тепле, я мог немного пораскинуть мозгами. Да ими и раскидывать нечего было. Все было ясно без их перетасовки. Обезличился народ. В том смысле, что кроме себя, люди нынче обращают свое внимание лишь на звезд и звездулек, что мелькают на экранах телевизоров, и на страницах глянцевых журналов. Остальные же лица вроде все, как на одно лицо. Ничего даже не заметили. Как будто, так и надо. Я спрыгнул с кресла на пол, и растянулся на полу в более удобной мне позе. Положил мохнатую голову на передние лапы, свернулся калачиком, и быстро уснул. Лишь кончик хвоста слегка подрагивал. Эта оконечность всегда последней освобождается от дневных волнений.

Паук

Клонило в сон, сильно хотелось спать, но…

Петр покосился на бутылку, граммов двести, не меньше, осталось, негоже оставлять. Водку оставлять на завтра, плохая примета, удачи завтра не будет. Пусть с утра плохо будет, ничего, вытерпится, завтра – это не сейчас, завтра – это потом, главное сегодня нужно допить.

Петр потянулся к бутылке, налил граненый стакан с горкой, взял в левую руку, с левши всегда ему легче пьется, ухватил огрызок соленого огурца. Поехали…

На половине стакана подавился, поперхнулся, сработал клапан, ловя открытым ртом воздух, упал на пол, и умер.

Там, наверху, посмотрели строго на вновь преставшего перед судом высшим,

– Ты, чего, никак не успокоишься? Тебе все мало?

– Господи, но хоть тараканом, хоть блохой, хоть пауком, разреши мне на немного на Землю вернуться, ведь половина стакана еще осталось, знаешь, как жалко, да и примета плохая. – Куда же тебе еще хуже? Ну ладно, быть, по-твоему, ведь впервые встречаюсь с просьбой подобной. Даю тебе час, даю тебе облик паучий. Давай, успокой душу свою.

Мгновение, и сидит Петр о восьми ног на потолке, а под ним недопитый стакан, водка бликует. К себе манит. А как?

И тот голос с небес:

– Так ты ж паук! Испускай паутину из себя, тужься, и спускайся потихоньку на паутине к кубку своему.

Петр поднатужился, и правда, полезла паутина из него. Паук медленно, но верно начал спускаться к намеченной цели. Приостановится, поднатужится посильнее, и опять вниз пошел, и вот всего-то осталось, сантиметра два, не больше, уже парами голову дурманит, а все, встал, не лезет больше из плоти паутина.

И снова голос с небес:

– А что ты хотел? Ничто даром не дается. Тужься, сильнее тужься.

Петр со всей дури поднатужился, и вот она…

Он открывает рот, чтобы припасть к живительной влаге, но тут снова раздается голос, и снова сверху, но не с небес, а откуда-то со стороны того места, откуда паутина испражняется. И не божественный голос, а женский, знакомый до умопомрачения...

– Ох, алкаш ты последний, мало того, что нажрался как свинья, еще и полные штаны наложил!

Жив!!! И то в радость! Пусть с полными с штанами, но еще и с половиной бутылки!

Моняло

– Щи будешь?

– Не хочу! Надоели!

– Ну тогда котлеты с макаронами.

– Приелись уже!

– Иди тогда… Знаешь куда?

– Знаю. Не пойду.

– Не знаешь. Ресторан, слышала, новый у нас окрыли, Анадырь называется…

Анадырь?

Чукотка?

Чукотка!

Не с претензиями к национальным кухням, не пренебрежениям ко вкусам других народов. Воспитан в СССР, поэтому принципы международного интернационализма в крови с младших школьных классов. Поэтому всегда ко всему отношусь по принципу – нет плохих народов, есть отдельные особи, противопоставляющие себя не только своему народу, но и народам всего мира. Пишу просто потому, что сам недавно узнал, может это еще кому-то будет интересно.

Итак!

Хочу предложить вам блюдо из национальной чукотской кухни. Здесь, правда, продукты экзотические, но при нашей рыночной экономике, как утверждают многое, из продуктов можно купить практически все. В следствии чего, если проявить фантазию, сноровку и настойчивость, то вполне возможно вам повезет, достанете все, что необходимо.

Начинаем.

Моняло по-чукотски.

То, что нужно из продуктов и ингредиентов.

1. Питьевая вода 2,5 литра. Желательно талая.

2. Оленина – оленье мясо 500 граммов, желательно строганина.

3. Тюлений жир, 500 граммов, любой.

4. Оленья кровь, 500 граммов. Лучше кровь свежая, но можно, если отыщите, консервированная.

5. Соль применяем по вкусу.

6. Моняло. Лучше взять свежее. Хотя можно, как и с кровью, то есть консервированное. Но альтернатива не очень, теряется пикантность и неповторимость вкуса.

В большой посудине сначала кипятим воду, затем добавляем мясо в кипяток, порезанное на мелкие куски, добавляем жир через десять минут. Доводим до полуготовности, добавляем кровь, и моняло. Затем уже варим до полной готовности всех продуктов. По вкусу посолить. Специи обычно здесь не применяются. Все зависит от вашего вкуса. Можно поэкспериментировать и с ними.

Снимаем с огня, разливаем по тарелкам. Ну с хлебом, здесь так же можно, как со специями. Можно с ним, а можно и без него.

Приятного аппетита всем!

Ах, да! О самом главном забыл.

Что же все-таки такое моняло?

А моняло по своей сути полупереварившийся мох, который извлекают из желудка взрослого забитого оленя. Из моняло приготовляют так же всевозможные консервы и другие блюда.

Что там не говори, но ХХ века самым распространенным горячим блюдом у чукчей было моняло.

Если испортил кому-то аппетит, прошу прощения, не со зла. Не опытен, буду осмотрительнее впредь.

Дверь

А здесь дверь. Не просто дверь сама по себе, а деревянная шпонированная дверь...

Дерево дереву рознь. И каждое дерево служит человеку по-разному. Деревянный гроб служит дверью для человека в потусторонний мир, в смерть, а шпонированная дверь - дверь в наш мир, в нашу жизнь.

Что за чушь? Какого хрена, посмотрев на обыкновенную дверь, мне в голову пришла чушь такая? Жара иногда действует на человеческий мозг своеобразно, человек может от воздействия жары совершать неадекватные поступки и мыслить может неадекватно.

Больше тридцати на градусники почти в конце августа. Это погода не для средней полосы России. А чему здесь удивляться. Когда у нас Ильин день? Старики в прошлом говорили, нельзя после Ильина дня купаться, хворь может серьезная приключиться, такая хворь, что нынешним лекарям она не поддается. И мы, малышня, не веря ни в черта, ни в бога, не купались, не потому что хвори боялись, речка, которую подпитывали лишь родники да ключи, за ночь сильно остывала, а днем уже прогреться не успевала. Холодно было. Хотя здесь присутствовали и определенные традиции, нельзя, значит нельзя, ведь в апреле-мае намного холоднее и на улице, и в воде, а мы купались.

Нынче же купаться могут до поздней осени, правда не в речках, в прудах, но прежде и в прудах в это время не купались.

Природа и погода немного, а может и во многом изменились.

Дерево, почему же дерево?

Не хотелось бы в следующей жизни быть деревом, если такие вещи возможны, не хочу быть деревом, не хочу. Хорошо, если тебя распилят, остругают, соберут из твоих частей дверь, и будешь ты впускать и выпускать человека куда-то и откуда-то. А если доски от тебя на гроб пойдут? Гнить вместе с плотью человеческой в сырой могиле незавидная перспектива.

Эх, жара, пойду-ка голову под струю холодной воды суну, а то не до того додумаюсь.

Страшно, когда хрень такая голову дербанит, как будто ни о чем хорошем думать нельзя.

Велосипеды детства

Просто от себя.

Не про счастливое детство в СССР. Не про замечательную советскую технику. Просто немножко о себе и о том времени.

Я городским мальчишкой был, и, хотя тот район города, где мы жили с мамой, был большим поселком, деревню, где жила моя бабушка, я любил больше. Где и проводил все свободные от школы дни.

И вот очередные каникулы, летние. Я приезжаю в деревню, где меня ожидает бесценный для меня подарок, велосипед "Орленок". Мама получала всего пятьдесят рублей в месяц, и такие покупки были затруднительны для нее. А вот бабушка сумела накопить за зиму с пенсии, и смогла порадовать внука.

Это просто чудо! Это не какая-то там игрушка. Это вещь! Зеленого цвета, с двухцветным сидением, с кармашком позади сидения, где лежат отвертка, семейный ключ, ключ для натягивания спиц и аптечка для ремонта камер и покрышек. К раме, ниже сидения прикреплен насос. И еще!!! На руле рукоятка переднего тормоза! И это все мое!

Дядя, немедленно к раме перед рулем прикрепил еще одно сидение, это мне навязали пассажира в виде моего двоюродного брата. Я любил брата, который был младше меня на шесть лет. Катал его постоянно, но иногда и хотелось, и нужно было ездить одному, что было весьма затруднительно. Малыш всегда стоял на посту у велосипеда, если тот не был мною оседлан. Мои деревенские друзья, так же гоняли по пыльным деревенским дорогам на таких же велосипедах. Салки – догонялки, игра в войну на велосипедах, ночные поездки в соседние деревенские сады, на рыбалку, за грибами, за ягодами, а также за подсолнухами и горохом на совхозные поля. Без велосипеда жизнь мальчишек и девчонок того времени в сельской местности была немыслима.

Время шло, сидение и руль подняты до предела, и вот на очередные летние каникулы меня встречают мои деревенские друзья на взрослых велосипедах. Все, как один на велосипедах "Минск". Конечно, я мог еще одни каникулы покататься на своем детском, что делал вначале. Но... Мой лисапед был короткими штанишками на мне, когда мои друзья носили техасы. Бабушка была уже на пенсии, наш с мамой семейный бюджет к тому времени не вырос, второго, взрослого велосипеда мне купить не могли.

Наступили грустные времена для меня. Салки – догонялки и войнушки были уже в прошлом, в более раннем детстве, но гонки и поездки в отдаленные места были для недоступны. Можно было, конечно, пассажиром на багажнике одного из друзей, но было, как-то унизительно. Девчонку на раме прокатить, или малыша – это нормально, а вот постоянно напрягать кого-то из друзей, это уже...

Рядом с бабушкой жила ее сестра, у нее был разведенный с женой сын, который жил с ней. Видя мои мучения, он разрешал мне иногда пользоваться его велосипедом "Десна". Ну а пацану только предложи. Постепенно я вывел это транспортное средство из эксплуатации его моим дядей. На работу и с работы он уже ходил пешком. И забирал его у меня, лишь для отдаленных поездок, которые были не так уж и часты. Дальние поездки стали мне доступны, а вот с гонками не так все было просто. "Десна" и сам был тяжелее "Минска", и на ход был тяжелее. Тем более моя практика езды была меньше практики моих друзей. От гонок я постоянно увиливал. Приходить последним было не в моих правилах.

В начале вторых летних каникул я попал в серьезную аварию. Улетел на чужом велосипеде в овраг и погнул раму около руля. Погнул ее интересно, только по вертикале, и при езде это никак не мешало, но вещь была испорчена. Большого нагоняя я не получил, но понял, лучше теперь от бесплатного проката мне отказаться.

Долго бегать пешком мне пришлось. Мне уже было немало для пацана лет, и дядя, мой родной дядя, тот, что украшал мой первый велосипед вторым сидением, предложил мне пойти поработать на каникулах грузчиком на ткацкую фабрику, которая находилась в соседней деревне. Да, в то время небольшие фабрики могли находиться даже в небольших деревнях. Я до этого уже два лета подрабатывал на совхозном току тем же грузчиком, разгружая бортовые грузовики с зерном, поэтому работы не боялся. Тем более, что работа на фабрике начиналась не с рассветом, как на совхозном току, что было для меня проблемой, ложиться я любил под утро, а в восемь часов утра. Я согласился. Проработал я на фабрике чуть меньше месяца, а потом мои коллеги по работе, наливая из бочки краску, поставили мне бочку острым ребром на большой палец левой ноги. Бочка весила без ведра краски двести килограммов. Палец мой не выдержал. Я ушел на больничный с производственной травмой. Директриса фабрики, а в деревнях, находящихся по соседству, каждый каждому был чуть ли не родственником, попросила дядю, чтобы я и мои близкие не поднимали шума с больничным, она все мне оплатит, как отработавшему за время больничного листа. Я до конца каникул просидел дома, прогулял, прокостылял по летним деревенским окрестностям, а по окончанию каникул получил большие для юнца деньжищи почти за два месяца.

Куда деньги? Да велосипед купить, конечно, в первую очередь. Однако мама меня отговорила. Я стал быстро расти. Из одежды и обувки почти не было ничего. Она попросила, мол, давай я сейчас деньги потрачу, а потом, по весне, мы купим тебе большой велосипед. Каникулы закончились, будет всего лишь несколько выходных, когда я могу покататься, а нем, мол, потерпи до следующего лета. И я согласился.

И вот очередной конец очередной весны. Я сам иду в универмаг и покупаю себе большой, взрослый велосипед. Дело было в субботу. А по субботам сесть в автобус, едущий в деревню из города, было практически невозможно. Он забивался пассажирам так, что иногда двери закрыть было невозможно. Я еду в деревню на велосипеде. А это ни много ни мало, а тридцать три километра. Крутыми же спусками и крутыми подъемами дороги в нашей местности просто пересыщены. Приехал я к бабушке сильно уставшим и уже поздно вечером. Решил отложить презентацию своего велосипеда на завтра. Утром, как никогда я рано проснулся, вывез из сарая свой велосипед, и обомлел. У проулка, ведущего с главной улицы деревни к бабушкину дома, мои деревенские товарищи встречали меня верхом на мотоциклах "Восход-2М".

Это был удар!

На свой велосипед я больше не сел.

На нем потом мой дядя ездил на работу на ту же ткацкую фабрику. Я так был ошарашен в тот день, что не помню даже, какой я покупал велосипед. Тот же "Минск" или какой-то другой. Их немало разных марок было в продаже.

Ну и понятно, что на мотоцикл я за летние каникулы заработать уже не мог.

Звонок

Чей-то чужой телефон голос подал.

Чей? Кроме меня дома нет никого. Да мать твою! Это же городской верещит. Давно никто по нему не звонил. Вот я и забыл его голос. Вот они трудности современного быта. Чтобы ответить, нужно подняться с дивана, идти в прихожую... Стоял радиотелефон дома раньше, да на работе уронил трубку, разбил, отнес туда свой. Здесь пока стационарный поставил. Уже ни раз задумывался над тем, чтобы отключить городской. Платишь пятьсот рублей в месяц, а за что платишь – непонятно.

– Геннадий?

– Да, я, здравствуйте!

– Спящий что ли?

– Бодрствующий. А в чем дело? С кем имею честь?

– Это с линейного отделения милиции.

Далее называется Московский вокзал, откуда якобы меня беспокоят.

– Слушаю Вас?

– Вам знаком...?

Называются имя, отчество и фамилия.

– Конечно! Это мой двоюродный брат. Что случилось?

– Ничего! Не беспокойтесь! Просто нужно было удостовериться. До свидания!

И короткие гудки.

Я недоуменно положил трубку. Беспокоюсь. Как тут не беспокоиться? Сегодня день десантника. Брат уехал в столицу фонтаны баламутить. Время позднее. Уже пьян, поди. Что-то, наверное, натворил. Иначе зачем звонить было?

Через пару с лишним часов звонок в дверь. На пороге брат. Пьян. Но не в усмерть, каким иногда он бывает на день голубых беретов. Закрываю дверь в спальню, где спит жена, провожу брата на кухню. Брат тащит из-за пазухи бутылку водки, садится за стол, вопросительно смотрит на меня. Я чувствую его состояние, достаю с полки не стопки, а два граненых стакана, вынимаю из холодильника свежий огурец. Брат разливает по стаканам водку, выпивает, за ним я. Он закуривает, я не отстаю. От половины стакана водки глаза его мутнеют, речь становится бессвязной, голос невнятный. На старые дрожжи быстро доходит. До этой дозы, видимо, немало в нем уже сидело.

Тяжело его понять, но я все же умудрился это сделать.

На вокзал с гуляний они приехали впятером. Пункт его назначения был самым дальним, нужная электричка уходила на полчаса позже той, на чем уехали его товарищи. Он задремал. Почувствовал, что его толкают. Открыл глаза, два сержанта милиции.

– Ваша сумка? – спрашивает один из них, кивая на пластиковый пакет, стоящий на лавке рядом с ним.

– Нет, вроде не моя. Может ребята забыли?

– Может быть. Берите сумку, пройдемте с нами.

– Куда? Зачем?

– Разберемся там, чья это сумка.

Он встал, послушно взял с лавки пакет, пошел за одним из сержантов, второй шел позади брата.

В линейном отделе милиции, его привели в маленький кабинет, где помимо капитана милиции, находилась еще и ветхая старушка. Брата сержанты усадили напротив капитана, поставили пакет на стол, сами вышли.

– Твоя сумка? – спросил капитан у старой женщины.

Та кивнула в ответ.

– Что в ней?

– Колбаса, сосиски, сыр...

Капитан вытряс все содержимое пакета на стол.

Брат замолчал, налил себе еще пол стакана, водки, выпил, закурил снова.

– Не брал я ее, понимаешь! Не брал сумку! Может бабка села рядом со мною, ушла потом, сумку забыла, а как хватилась, к ментам побежала за помощью. Спал я. Мне не до сумок было. Это я потом протрезвел, а так пьяный был.

– Понятые были?

– Не было, не знаю, не помню!

– Бабулька со своим пакетом ушла?

– Вроде да, не знаю, не помню! Собирал он со стола все в пакет, она помогала ему. С пакетом, кажется, ушла.

– Ну и что теперь?

– Стольник. На недели отвезти нужно. Ему. Туда. В Москву.

Понятых при изъятии пакета не было, сам пакет, как вещественное доказательство, если верить брату, ушел из отдела милиции вместе с "потерпевшей". Я в таких делах профан. Но предъявить брату по сути нечего. Хотя, если ребята из того подразделения поднаторели на подобных делах, то и протокол изъятия с подписями понятых будет. А оценка описываемого в пакете имущества может и за пятьсот тысяч перевалить, а то и за семьсот тысяч пять рублей. Сто тысяч нужно везти. Если бы дело уже было, мы могли бы мартышками оказаться. И деньги бы отдали, и делу бы ход дали. А тут все-таки есть уверенность в том, что ребята просто решили хапнуть на халяву. Хоть и накладно, хоть и противно, но нужно отвезти.

У него жена и двое детей. Если судить по его зарплате такие деньги ему собирать месяца четыре, если не больше. У него есть родная сестра. Но тоже не из зажиточных, недавно ко мне приезжала, в долг просила. Я хоть лаптем икру не ем, но считаюсь если не богатеем, то все-таки не из бедных. И со временем у меня попроще, по возможности могу сам себе выходной дать. Поэтому он и номер мой дал и приехал ко мне.

Чешу репу.

– Куда и когда?

– Они позвонят.

Брат уже сильно пьян. Веду его к дивану, укладываю на него.

На утро он уехал домой. А мне позвонили во вторник вечером. Уже в среду нужно ехать. С деньгами. Был продиктован номер телефона, на который мне нужно будет позвонить, как мы приедем в Москву.

Едем в Москву на моей машине. Решил я опосля заскочить на строительный рынок по собственным надобностям.

Приехали. Звоню. Получаю инструкцию. Через три часа на таком-то шоссе, на таком-то километре, ждать на заправке, что будет справа по ходу движения. Шоссе в нашу строну, часто по нему езжу, заправку эту тоже знаю. Времени хватает, чтобы на рынок заскочить. Что и делаем. Но времени тратим больше, чем думали. На нужном шоссе, боясь не успеть, иду на обгон. А водила, которого я обгоняю, давит в свою очередь на акселератор. Я свой маневр завершаю уже под сплошную полосу, прямо под носом у гаишников.

Тормозят.

Торможу.

Тысяча?

В ответ нехорошая улыбка.

Две тысячи?

Хмы!

Три?

Без ответа.

Пять?

– Ты чего? Идиот что ли? Ты по встречке ехал? Пятнашка! И никаких разговоров!

А в кармане всего сотня для передачи, и мелочь от того, что после рынка осталось. Согласились бы на две тысячи и те мне взять было неоткуда. У брата пара сотен рублей всего.

Вот сколько раз себе говорил – если едешь по серьезному делу, не решай параллельно других вопросов, не завершив этого дела! Сколько раз плевал на свои правила, и сколько раз потом понимал, что в принятии для себя правил я умнее, нежели в их исполнении.

Решаем, через три часа на... на... на той же заправке. Мне час с небольшим до дома за деньгами ехать, и столько же обратно.

Злой на всех. Брат молчит, прячет глаза, в этом случае он не виноват, но я страшно злой и на него.

Нужная заправка. Заезжаю на стоянку. Сразу звонок.

– Приехали?

– Да!

– Объезжай заправку справа, прижимайся там к бордюру слева, увидишь коробку за бордюром, бросай в нее, из машины не вылезай. Больше не звони. Все уже решили.

Еще через три часа на заправке вижу гаишную машину, выхожу из своей, подхожу к ней.

– Не! Ты что?! Не здесь! Объезжай заправку справа, прижимайся там к бордюру слева...

Дело было давно. Тамошние деньги привязал к сегодняшним, для остроты чувств.

Вроде все, хотя хочу добавить, если бы не определенные обстоятельства, ни за что бы ту пятнашку платить не стал бы я. Но было нечто, что, можно сказать, заставило меня это сделать. Со стольником сложнее. Здесь не собой и своей свободой рисковал бы.

Ну и последнее.

Почему Спящий?

На моей улице в двух домах от меня жил мужик. Мой тезка и мой однофамилец. Он из старой уголовной гвардии. И кликуха у него была Спящий.

Цена лопаты

Приятно провести морозный зимний вечер у огня камина. Кресло-качалка, бокал крепкого напитка, трубка, и треск березовых дров в топке камина.

Но это в мечтах, а чтобы мечты стали былью, этот камин надо построить в доме. Предложений немало, оттолкнулись от отзывов заказчиков, сопоставили цены, и вот мастер, которого прежде печником называли, а теперь кое-где на современную русскоязыкую ненависть стовмейкером величают, принялся за работу. Все пока устраивает, напрягает лишь то, что из стройматериалов, которые были заказаны печником, и закуплены к началу его работы постоянно что-нибудь заканчивается. Вот и сегодня, звонит ближе к обеду, глина мол, кончилась.

— Какая, шамотная глина?

— Нет, простая.

Одно хорошо, что этих природных ресурсов в нашей местности предостаточно, особенно ценится глина из карьера, что неподалеку от деревни Цапкино. Кидаю в багажник мешок, и рву к карьеру. Вспоминаю на ходу, что лопату забыл взять, не руками же глину грузить, хорошо по дороге магазин, где продавцом работает моя старая знакомая.

Захожу в магазин, и тут еще звонок от мастера, если не накладно, то тысчонку привез бы, в счет аванса, кое-чего после работы купить надо для дома. Блин, я бумажник на работе оставил. А зачем нам друзья знакомые нужны? Лопату сейчас у продавщицы спрошу, а тысячу возьму взаймы на обратном пути. Верну лопату, одолжу деньги.

Мешок перегрузил, пока его в багажник закидывал, раз пять прямую кишку вправлял. Но справился, глина хорошая, жирная, пластичная. Осталось лопату отдать, и целковый взять.

Захожу в торговый зал, магазин был небольшим, и с порога шумлю знакомой:

— Сегодня лопаты покупаете?

Та бабенка с умом, сразу все поняла и подыгрывает.

— А то, сегодня аж по тысяче берем.

И я на глазах у изумленной толпы покупателей отдаю старую лопату, и получаю за это тысячу рублей.

— Эх, зря сегодня я только одну привез. Да ладно, завтра еще заеду.

Я подмигиваю знакомой, и выбегаю из магазина.

Вечером сижу на табуретке у недостроенного камина с чашкой чая в руке, и с сигаретой, представляю, каким будет пламя в топке.

Звонок.

— Ты, юморист, ты мне вместо тысячи пять вернуть должен, сегодня уже три десятка лопат приносили, еле-еле отбилась, завтра иду больничный лист покупать, гони пятерку.

Белый катер.

Маленький белоснежный катер, огласил окрестности визгливым криком, шум двигателя стал громче, катер отчалил от пристани, и вышел в открытое море. Солнце, отражаясь в зеркале воды сияющей полоской, словно проложило курс суденышку, катер шел прямо по этой полоске.

Пристань была пуста. Но не долго она пустовала. На нее выбежал мужчина, подбежал к кромке воды, остановился, увидал ушедший белый катер, в отчаянье махнул рукой и замер на одном месте.

Опоздал, подумает кто-то. Бедняга.

Нет, если бы кто-то находился рядом с ним, и заглянул бы в его глаза, он увидел бы в них бесконечную тоску. Такого взгляда у тех, кто опаздывает, не бывает. Такой печалью отмечены глаза только тех, кто переживает боль разлуки. Таковы мы, люди, мы страшно радуемся при встрече, и безумно расстраиваемся при расставании.

Если бы я находился рядом с ним, если бы я поймал его взгляд, я бы обязательно постарался бы утешить его.

— Да ладно, дружище, держись! Пройдет немного времени, за расставаньем будет встреча, она вернется, все у вас будет хорошо.

Так я подумал, лишь подумал, но никогда бы не сказал так. Почему? Уж кто, как не я знает его ответ мне.

— Да пошел ты, урод! Когда будет хорошо? Когда она вернется, еще хуже будет! Вернется, убью, суку! Уехала, и собою все деньги забрала, похмелиться не на что! Дай стольник взаймы!