Сказка

Глава 1

В тридесятом царстве, в тридвадцатом государстве, меж трех лесов, горы и поля для лапты жил-был Царь. И жил бы себе да жил – горюшка не ведал, яства земные вкушал, да вином грузинским запивал, но загрустил, поймав мыслю коварную, да так, что кушать в радость занемог. Позвал тогда к себе Царь дурочка местного – Ваньку, конопатого да удалью благородною не обделенного.

И вопросил Царь, хозяин землицы русской да водицы колодезной, озерной, речной и далее по списку, в том числе воздушного пространства, воздушным международным правом оформленного: в чем же смысл жизни, Ванька?

Но Ванька, хоть и был дураком, поскольку Бродского не слушал, да сдуру поутру покинул квартиру свою, пятистенку, и в узел скрюченным стражей дворцовой ратною, привод оформившей, к хоромам Царским был доставлен, Пелевина-то, свет нашего Виктора Олеговича, как всяк себя уважающий добрый молодец, читал да почитывал, и как Петька – брат его по разуму в беседе с чудо-богатырем Чапаевым, попадать в постмодернистский шизо-буддистский дискурс не хотел, здраво опасаясь, что не сдюжит и правильно сформулировать идею внутренней золото - песчаной Монголии не сумеет. От того представился, будто и не понял о чем его, собственно, вопрошают.

– Отчего же грусть забрала тебя, Царь-батюшка? – Оборонялся Ванька.

– Доченьку свою никак сосватать не могу, да полцарства в придачу никто не берет. – Изливал обще - отцовскую боль Царь.

– В этом и я помочь горазд, Царь-батюшка…

– То, что ты горазд – это, как свет ясно, дурень! Но ты читал Макиавелли, Платона? Руководил дружиной, аль казной?

Загорюнился тут Ванька, осознав дремучую заросль своего невежества, проговорил раздосадовано, смысла слов своих не ведая:

– Царь-батюшка, увольте, но ведь не в шахматы же с вашей доченькой играть, да не лекции читать по учету бухгалтерскому?

– А пойди-ка ты, Ванька, туда, не знаю куда – принеси мне то, не знаю что!

Понял тут Ванька, что осерчал на него Царь-батюшка, ой, сильно осерчал, даже ножкой своей в сапог заморский упрятанной притопнул. Но сдюжил в этот раз Ванька, припомнив песню гусляра-скомороха местного, что «в этой зале есть два пути – суицид и стоицизм; да коле выбрал не суицид – так греби, не стони, иль дай другим пройти», понял, что посыл Царя «туда, не знаю куда» есть следствие внутренней неуверенности да детского инфантилизма, сиречь, что Царь его видеть не желает, но отдает на откуп ему (Ивану) пути решения сей возникшей из ниоткуда оказии; а поскольку времена дремучие и списать не у кого, пошел наш благородный идальго Ванька славянский бороться с ветряными мельницами здравого смысла аккурат в опочивальню царской дочери.

От наглости сей, перед носом, Богом поцелованным, провернутой, Царь чуть было не впал в безумие да за меч-кладенец не схватился, на хранение под двенадцать годовых Святогором оставленный, но к часу подоспевший дворцовый резонер пояснил государю псевдофилософскую суть вопроса, и, поддавшись благоразумному любопытству, столь свойственному высокоэффективным топ-менеджерам, Царь благословил Ивана на все возможные свершения, но стражу к дочери представил.

Красна была царская дочь, да не было времени Ваньке любоваться! Разгадал он играючи то, что от него требовалось – запросил перо гусиное, чернила синие, да в сажень косую листов пергамента и, подключившись к нейромодулю «выдумка», с рождения вшитому, начал писать.

И писал он три дня и три ночи, писал историю дивную, на мифах греческих строенную; писал о молодце смелом да златовласой деве крашенной, по кошельку и статусу в мире созданном недоступную; писал о встрече их случайною, на анекдот никудышный схожею, о блеске очей их томных, о влажных устах карамельных; писал, что угодили в душу друг дружке; писал, что смели молвить об этом; писал, что злобный отец златовласой девы крашенной в цепи чугунные заковал того молодца, отправил в дали несметные на земли необжитые, а дочь свою непослушную замуж выдал за короля заморского, казною щедрой не обделенного, да на подарки тестю доброго; писал, как горюнилась дева, писал, как обратно рвался молодец смелый; писал, что долго ли, коротко ли, но встретились они, узнали друг друга, сильней полюбили; писал – и рухнули стены, и звякнули цепи, и канули в Лету препятствия, и молодец с девой, нарушив запреты, венчались на глав площади царства, и этим примером для всех поколений, что шли неизбежно и позже, они показали (да-да!) показали, что лишить их любви невозможно!

И понес Иван рукопись Царю.

Поседел Царь, прочитав сие творение, поднялась к горлу волна негодования… Сжег Царь эту рукопись, сжег собственноручно, с наслаждением…

Но не ведал Царь, что хитроумный Иван был в заговоре с царской доченькой – вслух надиктовывал, окаянный, все сюжетные перипетии, а благородных кровей девица, сладкой ватою таявшая, записывала за ним, создавая резервную копию первого на священной Руси романтического бестселлера. И вышла царевна, и топнула ножкой, и крикнула криком: пойду я с Иваном!

И тридцать три раза прокляв себя за нахлынувшую со скуки мимолетную блажь, Царь отпустил возлюбленных с богом, направив еще одну парочку в приторно-сладкий, розово-мармеладный закат хеппи-энда. Тьфу!