Сказание о Гарри с Разными Глазами

Глава 1

В захолустном приходе Йоркшира, где земля родит скудный урожай, а небо затянуто туманом добрую половину года, жил-был крестьянин по имени Томас, служка при деревенской церкви Святой Анны. Был он человеком богобоязненным, даже более того — робким перед гневом Господним и гневом людским, который частенько прикрывался именем Господа. Жена его, добрая Элинор, родила ему троих детей, и все они были обычными — сероглазыми, русоголовыми, незаметными. Но четвёртый, Гарри, появился на свет в грозовую ночь, когда молния ударила в старый дуб у самого их порога, а в доме погасли все свечи разом. Повитуха, принявшая роды, ахнула.

— Господи Иисусе, — прошептала она, крестясь мелко и часто. — Что это? Что это, матушка?

Элинор, обессилевшая, приподнялась на локте и взглянула на младенца.

Он смотрел на неё. Одним глазом — голубым, ясным, как летнее небо. Другим — зелёным, как болотная гладь, с золотыми крапинками, которые мерцали в свете оплывшей свечи.

— Ничего, — сказала Элинор твёрдо, хотя сердце её колотилось как птица в клетке. — Просто глаза. Разные.

— Таких не бывает, — зашептала повитуха. — Это знак. Или дар, или...

Она не договорила. Элинор не дала ей договорить.

— Молчи, — сказала она. — Никому ни слова. Иди. Я заплачу.

Повитуха взяла монеты, перекрестилась на икону и ушла, не оглядываясь. Но молва — она быстрее ветра. И уже через день в деревне шептались: у Томаса-служки родился дитятко с глазами дьявола.

Томас, узнав об этом, пришёл в ужас.

— Сожгут, — сказал он жене, трясясь как осиновый лист. — И его, и нас. И дом. И церковь, может, тоже. За такое — сжигают.

— Кто сожжёт? — спросила Элинор. — Соседи? Священник? Он — твой начальник. Он тебя знает. Он видел мальчика?

— Не видел. И не увидит.

— Ты спрячешь сына? Родного сына?

— Я спасу его. И нас.

Так Гарри, едва научившись дышать, оказался в изгнании. В собственном доме — но в изгнании.

Отец смастерил для него лежанку на чердаке, куда вела узкая лестница, почти отвесная. Там, под самой крышей, среди пыльных мешков и старых прялок, мальчик провёл свои первые годы. Элинор поднималась к нему тайком, по ночам, когда Томас спал. Кормила, убаюкивала, рассказывала сказки — шёпотом, чтобы никто не услышал.

— Ты не проклятый, — шептала она. — Ты особенный. Бог даёт знаки разным людям. Может, твой знак — добрый.

Гарри рос. Он не знал, что такое улица, не знал, что такое играть с другими детьми. Его миром был чердак, узкое окошко, выходящее на лес, и голос матери.

К пяти годам мальчик научился читать. Элинор приносила ему старые церковные книги, которые Томас списывал за ненадобностью. Гарри водил пальцем по буквам, складывал слоги, а потом уже читал бегло — и Псалтырь, и Часослов, и даже жития святых, которые мать выменивала на яйца у странствующего монаха.

— Зачем тебе это? — спросила однажды Элинор.

— Хочу понять, — ответил Гарри. — Почему я прячусь. Если Бог дал мне такие глаза, значит, Он хотел, чтобы я их носил. А люди прячут. Значит, они боятся не Бога, а друг друга.

Элинор не нашлась, что ответить. Она только погладила сына по голове и ушла вниз, где Томас уже ждал её с укором.

— Ты слишком долго там, — сказал он.

— Он твой сын.

— Он — опасность.

— Он — дитя.

— Дитя с глазами дьявола.

— Посмотри на него, — попросила Элинор. — Хоть раз. Посмотри.

Томас не посмотрел. Он боялся.

Гарри исполнилось двенадцать, когда в деревню пришла беда. Не пожар, не мор — засуха. Три недели не было дождя, и поля, и без того скудные, начали чернеть. Люди молились в церкви, священник служил молебны, но небо оставалось чистым, жестоким, выцветшим от зноя. Элинор, спускаясь с чердака после очередного тайного визита к сыну, сказала Томасу:

— Он может помочь.

— Кто?

— Гарри. У него дар. Я чувствую.

— Какой дар? Он никогда не выходил из дому. Он ничего не умеет.

— Он умеет видеть. Слышать. Чувствовать. Он не такой, как мы.

Томас замахнулся, но не ударил. Он никогда не поднимал руку на жену. Только боялся. Всегда боялся.

— Если ты выведешь его, нас сожгут.

— А если не выведешь, поля сгорят. Люди умрут с голоду. И тогда нас проклянут уже не за глаза, а за бездействие.

Томас молчал. Элинор поднялась на чердак.

— Сын, — сказала она. — Пора.

Гарри спустился вниз. В первый раз за двенадцать лет.

Он был бледен, худ, но глаза его — голубой и зелёный с золотом — светились в полумраке, как два фонаря, зажжённые в ненастье.

Томас взглянул на него и перекрестился.

— Господи, прости.

— Нечего прощать, отец, — сказал Гарри. — Ты боялся. Я не в обиде.

Он вышел на улицу.

Солнце ослепило его — он зажмурился, заслонился рукой. Люди, которые были на улице, остановились. Женщина с коромыслом выронила вёдра. Старик, чинивший телегу, замер с молотком в руке.

— Это... это кто? — прошептал кто-то.

— Сын Томаса, — ответила Элинор. — Его зовут Гарри.

— Но у него... глаза...

— Разные. Да. И что?

Повисла тишина. А потом произошло то, чего не ожидал никто — особенно Томас, который стоял на пороге, готовый в любую секунду захлопнуть дверь.

Первой подошла старая Марта, та самая, чьи внуки умерли от лихорадки, а муж погиб на войне. Она долго смотрела на Гарри, а потом сказала:

— У моего кота глаза разные. И ничего. Лучший кот в деревне. Мышей ловит — загляденье.

Кто-то хихикнул. Кто-то вздохнул. Напряжение спало.

— А ну-ка, парень, — крикнул кузнец Джон, здоровенный детина с руками в цыпках. — Подойди. Дай глянуть.

Гарри подошёл. Кузнец наклонился, заглянул ему в лицо.

— И впрямь разные, — сказал он. — Красивые. Я таких не видел.

— Я тоже, — ответил Гарри. — Но это не значит, что они плохие.

Кузнец хлопнул его по плечу — так, что Гарри чуть не упал.

— Молодец, — сказал он. — Сразу видно — не трус.

В ту же ночь Гарри не вернулся на чердак. Он остался в доме, в общей комнате, на лавке у печи. Элинор укрыла его одеялом, а сама села рядом.

— Ты не боишься? — спросил он.

— Тебя? Нет.

— Не меня. За меня.

— Боюсь. Но надеюсь больше.

Гарри закрыл глаза и заснул.

Наутро он проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Это был священник — отец Томас, однофамилец его отца, высокий худой старик с седой бородой, которую он никогда не стриг.

— Говорят, у тебя глаза разные, — сказал он. — Покажи.

Гарри открыл глаза.

Священник долго смотрел на него. Потом перекрестился.

— Не дьявол, — сказал он. — Бог отметил. Зачем — не знаю. Но не дьявол.

Он повернулся к Томасу-отцу, который стоял в углу, бледный как полотно.

— Ты дурак, — сказал священник. — Скрывал сына, как тать. А он — не тать. Он — дар.

— Какой дар? — прошептал Томас.

— А вот какой.

Священник взял Гарри за руку, подвёл к окну, за которым уже собирались люди — вся деревня.

— Смотрите, — сказал он громко. — Это Гарри, сын Томаса. Он родился с разными глазами. И это — не проклятие. Это — благословение.

Люди молчали. А потом кузнец Джон, который всегда говорил то, что думал, крикнул:

— А докажи!

— Чем? — спросил Гарри.

— Ну... ну, сделай что-нибудь. Что обычный человек не может.

Гарри задумался. Потом вышел из дома, подошёл к колодцу, посмотрел в воду.

— Здесь вода кончается, — сказал он. — Скоро совсем кончится. Но если я попрошу — она пойдёт снова.

Он опустил руку в колодец. Не молился, не шептал заклинаний. Просто — попросил. Тихо, про себя.

Вода поднялась.

Сначала чуть-чуть — на палец. Потом — на локоть. Потом — до края.

Люди ахнули.

— Это колдовство! — закричал кто-то.

— Это вера, — ответил Гарри. — Вера в то, что я не чужой.

Кузнец Джон перекрестился широко, размашисто.

— Ну, — сказал он. — Я в бога верю. А в парня — тем более.

С того дня Гарри стал своим.

Его глаза больше не прятали — ими гордились. Дети бегали за ним толпой, просили показать «фокус». Он показывал — находил потерянные вещи, предсказывал погоду, успокаивал больных одним прикосновением. Не всегда получалось, но люди верили. И чем больше верили, тем сильнее становился его дар.

Через год в деревне перестали бояться неурожая — Гарри находил подземные источники, указывал, где копать колодцы. Ещё через год его попросили освятить новый дом — он не освящал, но пришёл, посидел на пороге, и дом, говорят, прогрелся сам собой, без печи.

Томас, отец Гарри, так и не привык к славе сына. Он по-прежнему боялся — но теперь не того, что сына сожгут, а того, что сын его перерос. Ушёл вперёд. Стал тем, кем отец никогда не мог стать.

— Не горюй, — сказала ему однажды Элинор. — Ты спас его. Когда надо было — спрятал. Когда надо — отпустил. Это тоже подвиг.

— Какой подвиг? — усмехнулся Томас. — Я трусил.

— Ты любил. По-своему.

Гарри не держал зла на отца. Он понимал: страх — это тоже любовь. Только перевёрнутая, вывернутая наизнанку.

Он вырос, женился на дочери кузнеца — девушке с веснушками и звонким смехом, которая не боялась его глаз. У него родились дети — с обычными глазами, карими и серыми, но все — с твёрдым характером и добрым сердцем.

А старый Томас, уже совсем седой, любил сидеть на закате у крыльца, покачиваться и смотреть, как Гарри ходит по полю, разговаривает с рожью, гладит колосья, и они клонятся к его рукам, как к солнцу.

— Ничего, — шептал Томас. — Ничего, что глаза разные. Главное — что душа — одна.

И крестился, уже без страха.

Много лет спустя, когда Гарри с Разными Глазами уже не стало, люди всё ещё вспоминали его. Не как чудотворца — как человека, который научил их не бояться непохожести.

В церкви Святой Анны повесили икону, на которой был изображён молодой человек с голубым и зелёным глазом. Не святой, не мученик — просто Гарри. С поднятой рукой, которой он останавливал засуху. С доброй улыбкой, которой он успокаивал плачущих.

Священник, который тогда признал в нём дар, сказал на проповеди:

— Не ищите чудес. Ищите доброту. А если найдёте — значит, глаза у вас зрячие. Даже если они разные.

И люди вытирали слёзы и крестились.

А на чердаке дома, где когда-то жил Гарри, дети находили старые книги, которые читала ему мать. И читали их сами — при свете свечи, прижавшись друг к другу, и не боялись темноты.

Потому что тьма отступает не перед силой. Она отступает перед теми, кто не боится быть другим.