Сказ про то, как в деревне душ городи́ли

Глава 1

Как зашла в жизнь народную цивилизация, стало моложавое поколение моду городскую в село тащить. И не то, чтоб старожилы это поддерживали, оно, конечно - нет, но где уж было воспротивиться им такому благу, которое и удобство даёт, и пользу, а иной раз и выгоду.

Да ничего бы не было того, коли не стали бы сельчане расхваливать пользу ими приобретённую, да хвастать этим друг перед другом по обычаю. И пошла мода одна лучше другой.

Поначалу, в домах сельских уборные размещать стали. С этим делом уж не поспоришь, удобства больше, чем моды будет. Не все, правда сказать, на такое дело сразу решились, всё-таки привычка, как и характер, меняются долго. Издревле поверье было - нечистоты в доме не разводить, дык, оно позабылось, уступая место новому человеческому опыту и житию.

Враз и не вспомнишь, у кого первого, появилась в нынешней деревне водяная кабина, как у горожан, или как её называют, душевая. Стал народ закупать, везти из магазинов и ставить в домах своих таковые конструкции, каковые позволяют зимой спину свою не морозить, не гнуть её в низеньких банях своих, да дрова экономить. А иные стали такому делу и другую пользу приписывать – дерева́ от рубки беречь.

Вот и Бубенцо́вы, помышляя о цивилизованной жизни своей, мысль сию к практическому воплощению приблизили. Время, наконец, такое настало, когда и о себе подумать можно. Детям ума дали, на новую жизнь благословили и в город отправили, счастье пытать, связи налаживать.

-О-хо-хо, деревнюшка моя, родимушка! Совсем ты загибаться стала, окаянная.… Пусть хуть детушки городскими выдут,- осенила крестом тётка Ефросинья детей своих и с таким заветом, поцеловавши, отправили их с мужем в город обучаться науке.

Тётка Ефросинья, раздобревшая сварливая баба с глазами бусинками и дядька Сысой, усатый, с прищуром ейный муж-удалец, тоже задумали помывочную кабину в доме установить, на людей смотря, стремясь и к моде, и к личному комфорту. А что? Такое это дело удобное выдалось: залазишь в кабину-то, дверцу прозрачную «хлоп» и воду льёшь. А вода льётся, льётся, да не выливается. И не вместо бани это надумали, а как подспорье себе в лютые морозы.

Стали теперича Бубенцовы эту самую кабину присматривать в магазине сельском, единственно такие кабины продающем. А кабин-то: раз, два и счёту нет более того.

-Не дело… - почесал лоб Сысой,- надо бы больше выбору. Хуть бы три было́, а то две!

Надо согласиться, действительно, вроде как не много выбору вышло. Но коли про меру рассуждать, не пойми из чего, она складывается. Одному человеку по мере его достаточным может статься, другому же, окажется мало того. В общем, много се, или мало, напрямую от запросов личности человеческой зависит, а потому – количественному выражению меры не поддаётся.

И, Сысой, натура любопытствующая, уступающая напору жены своей, вознамерился за кабиной сам в город ехать и привезти её оттуда сам. А как не привезти, коли, и транспорт есть, и желание? И дело тут не в де́ньгах, а в количестве и качестве, так сказать, продукта.

В ту пору уж такая цивилизация в жизнь народную пришла, что дядька Сысой, четверть века служивший в колхозе механизатором, Жигули имел 5 годов как. Прикинул он кабинов размерчик, вынул в Жигулях сиденья и уехал за 300 вёрст, то есть километров, в город.

Кто в городе бывал, тот знает, место это большое, можно сказать многообразное, любопытное, для деревенствующего человека всем своим видом примечательное. Многое здесь можно увидеть и много чего посмотреть, а купить-то и того больше, да только держи карман шире.

В последний раз бывал здесь Сысой по надобности в такую пору, когда деткам своим житие устраивал. Свёз он тогда пол свининой туши главному по студенческим комнатам, чтобы повседневное пребывание отпрысков своих удобственным сделать. Ведь простому человеку, обремененному суровым опытом жития, далёкое, малоизвестное, из-за непознанности своей, видится красками тусклыми, мрачными, издалека придумывается не Бог весть что, а сознание достраивает картины трудной житины. Начальник общежития, надо сказать, долго тогда отказывался, но всё-таки согласился полтуши пристроить у себя, чтоб, чего доброго, не пропала она почем зря. Неделей позже того отвёз Сысой детям вещички, а с ними соленья, маринады и деревенские заготовления кушать. Зачастил он тогда в город и вихлястую путь-дорогу на отлично изведал.

Вот и сейчас полна машина банок с огурцами, помидорами, квашенной капустой, да вареньями. Меж ними душистые мясные балыки и сало, а поверху груза - картошка два мешка, всё - гостинцы для деток.

-Мне бы Бубенцовых, Григория или Георгия... Скажите, что отец приехал, я писал им.- Сысой стоял перед столом коменданта ученического общежития и пытался вспомнить, для порядку, номер комнаты. Комендант, высокий щуплый человек в фуражке, долго водил тонкими пальцами в записях и, наконец, доложил, извиняясь:

-Дык нет таковых, отчислены за учёбу и съехали в прошлом месяце.

Розовое Сысоево лицо вдруг подёрнулось от ужаса, мгновенно залилось алым, потом сделалось серым с прожилинами пота и, наконец, белым как стена.

-Как отчислены? Куды съехали?- спросил он, задыхаясь и напирая на стол. В руках Сысоевых тряслись в холщевой сумке, цокоя друг о друга, две банки маринадов.

-Не могу знать,- сказал комендант,- спросите в управлении.

Добравшись, словно в тумане, до начальника училища, товарища Шмыгалевского, Сысой, позабывши оставить банки и гремя ими в учебных коридорах, выяснил, наконец, что не посещавшие занятий сыны его, Григорий и Георгий, вызванные для объяснения в деканат, заявили, что к данной учёбе желания не имеют и лучше всего будут работать, нежели занимать учебное место других.

-Так и сказали, мол, учёба - нам не по нраву, пойдём труд постигать,- закончил речь Шмыгалевский.

-Вот так купил кабину...- вырвалось почему-то у Сысоя Бубенцова.

-Какую кабину?- переспросил растерянно Шмыгалевский.

Но Сысой уже повернул назад, и ничего не слыша, шел обратно, смотря с горечью на стены коридоров, как на рухнувшие надежды светлой городской жизни.

Два дня пролежал он без сил в номере, снятом по случаю приезда и питался теперь привезенной с собой провизией. Не придумавши, где ещё искать детин, окромя выспрошенных вдоль и поперёк ихних сокурсников, запутавшись в мыслях своих, то ругая, то оправдывая сынов, решился он всё-таки ехать за кабиной, а там уж домой, в деревню. Привезти в дом одни только плохие новости виделось Сысою не правильным. Уже представил он себе ревущую от горя жену свою Ефросинью, причитающую и скорбящую об упущенном счастье, и всё не мог подыскать в уме нужных для утешения слов. А не купленная заветная кабина могла отвлечь немного от душевных мук.

Никак только в толк не мог взять Сысой, как можно было воспитать в детях такой вольнолюбивый характер, такую неблагодарность и отступничество от родительских чаяний. В кого детушки вышли, на чьём примере выросли?

-Ладно бы один учёбу бросил,- думал Сысой,- а то, сразу двое… Кто ж кого науськал? Поди, Гришка, материнска порода?! Найду, выпорю, как следует, пойдёт у меня батрачить! Работать им захотелось...

Обременённый внезапным поворотом судьбы, страдающий от злости и бессилия, лежал дядька Сысой на кровати и долго смотрел в потолок, не мигая. И лезли ему в голову, пробираясь через коридоры памяти, далёкие, забытые воспоминания о себе самом. Как волей его понужались, как хотел пойти он в ветеринары, а отец приказал в механизаторы и что воля его и самостийность с тех пор в мелочах только и живут.

Отец Сысоев, много лет назад, лихо завернув сыновье ухо, сказал ему по-хозяйски:

-Пусть бабы ветеринарничают, а мне мужик нужо́н, чтоб технику знал, а не коровье вымя.

Тем исподволь и оправдывал сынов своих Сысой, чего сам лишился, - проявления естественных порывов самой жизни к единоличному опыту, этого и страшился, что от него корни к детям пошли.

Утром следующего дня поехал Сысой прямиком к присмотренному ранее магазину "Водолей".Ну, суть, да дело... сторговал, наконец, он надобную кабину, да только на поиски такие положил целый день. Всё потому что выбору этих кабин столько выдалось, что плохим советчиком выбор этот ему сделался. Топтался Сысой в городском магазине возле кабин, счёту им нет, вроде одинаковые все, а в чём-то разные. Да пока в этих разностях разберёшься, поймёшь их механизм, уж за окном темно.

-Хуть бы две было́, а то десять!- подумал про себя Сысой, но тут же осёкся, и, наконец, ткнул пальцем, сделав окончательный выбор к закрытию магазина. Оплатив товар, заручившись утренней отгрузкой кабины со склада, уехал Сысой в номер, собирать вещи.

Впервые, пожалуй, рассмотрел он город, слепящий вечерними огнями, смеющийся в лицо фонарями, вывесками и фарами автомобилей. За всем этим светом он увидел возвышающуюся громадину зданий, выступающую из сумерек тёмным контуром, спешащих куда-то людей и стал всматриваться в них, придумав разглядеть случайно, родные лица. Сев на скамейку, ещё долго провожал он взглядом чужие фигуры, рассматривал вечернюю городскую моду, слушал обрывки разговоров, потом тихо удалился к себе и лёг спать.

В назначенное время прибыл Сысой на склад и приготовился размещать кабину, частью в салоне, частью на багажных полозьях автомобильной крыши. Через несколько минут тяжёлую, упакованную кабину тащили покупателю грузчики. Смотря единственно на дорогую вещь, и не замечая ничего кроме, скомандовал Сысой приостановить погрузку, примеряя лучший вариант размещения.

-В общем,- сказал он задумчиво и, желая помочь делу, привстал на порог открытой пассажирской двери,- кладите наверх, стёкла внутрь не влезут.

Но коробка с грузчиками замерла и встала на сухую землю. По обе стороны её смотрели с опаской серые вопрошающие сыновьи глаза.

Ежели может читатель представить такую дерзкую игру судьбы, чтобы почувствовать одновременно и радость, и отчаяние, и гнев, и замысел в душе своей, то простит он нахлынувшие слёзы дядьке Сысою, накопившему всё это воедино, и, носившему в себе, словно назревающий фурункул. Точно жена его Ефросинья, точно он сам, дерзнувший ответить отцу своему слабостью, а не обидой, точно прорвавшийся фурункул, освободившись, наконец, от великого напряжения, зарыдал Сысой во весь свой голос, закрывая лицо ладонями. А дети, эти взрослые детины с чудоковатой щетиной на лице, стояли, не шелохнувшись в испуге от встречи и неожиданного исхода. Уж лучше б отец побил их, наорал, чем плакал, вот так, не стесняясь мужских слёз.

-Бать, бать...- ну, будет тебе...- неуклюже обступили отца Григорий и Георгий.

Наконец, осторожной рукой приобнял Григорий отца и шмыгая носом, склонил ему на плечи голову.

-Ну, какие ж мы тебе служащие, бать?- сказал он тихо,- я учительствовать хочу, а Жорка агрономничать.

Сысой поднял голову, и рассматривая сыновье лицо, силился вспомнить как так получилось, что отправили они с женой детей по непотребной им стезе, но вспомнить не мог.

-Я вас понимаю, Гриша, понимаю...- шептал он. Затёкшее от слёз лицо его выражало теперь облегчение.

-Вы меня обновили, я сам себя понял ...

Но кто мог разобрать таковые Сысоевы слова кроме него самого?

-Мы, бать, поработаем, а на будущий год по своим специальностям учиться разойдёмся,- сказал Георгий.

-Кабину, ты, бать, хорошую выбрал. А матери, как хочешь, толи сразу скажи, толи потом,- постучал Григорий по плечу отца.

Отдавши детям остатки провизии, погрузивши в Жигули душевую кабину, и простившись с сынами, уехал Сысой домой с чувством облегчения и искренней благодарности судьбе.

Дома, услышавши про детей своих, Ефросинья, выкатила глаза и завопила надрывно во весь свой бабий голос. Но Сысой, будучи готов к этому, звонко треснул по сосновому столу кулаком и прикрикнул:

- Цыц! Не пристало тебе из мужиков, из воли мужицкой узду конскую лепить и дрыгать ею по своему хотению. Коли наделают делов, сами исправлять будут. Мы ихню жизнь за них не проживём, так-то.

После того слышал только Сысой тихое Ефросино всхлипывание, да причитание, которые от времени и бессилия сошли на нет.

С тех пор, только ступал Сысой в душевую кабину, обрушивались на него приукрашенные деталями жгучие воспоминания той самой поездки в город, и душили они его, пока не вернулись сыновья Бубенцовых обратно в деревню школьным учителем Григорием Сысоевичем и колхозным агрономом Георгием Сысоевичем.

Кабина же прослужила Бубенцовым ажно 3 года и была продана иным искателям моды и удобств, потому как навела в доме ихнем влажности и грибку, навсегда уступив место народному помывочному опыту - бане.

Алтайский край, МО Чарышский район, село Красный Партизан, 2024 г.