Сказ про то, как Степан Ильич помирал

Глава 1

Случилось это не в тридевятом царстве, а у нас, на нашей улице. В доме номер семь. Жил там Степан…о, Господи, чего я такое говорю то… И сейчас живет и здравствует, долгих лет ему. Ну, да ладно, продолжу как хотел сказывать вам то…

Жил там, стало быть, Степан Ильич. Человек степенный, никогда не жаловался, даже если спину ломило или дождь до костей пробирал на хозяйстве, то… А хозяйство то у него с Дарьей Кузьминичной немалое было, одних курей почти с два десятка. Свинушек пара, коровенка да коза. Да огорода соток двадцать. А дом то у них какой был, загляденье сплошное. Ой, чей-то я отошел от сказывания то…

Так вот, стало быть зашел он водицы подлить курям и вдруг ни с того ни с сего пошатнулся на пороге, рукой по стене провел, да и сел прямо на пороге.

Дарья Кузьминична в доме была, да услыхала стон то его, выбежала.

- Что с тобой? – спрашивает, а он только шепчет: «Жар…будто изнутри все горит». И в глазах у него такой страх стоял, какой редко увидишь: не от боли, а от того, что вдруг понял, что ведь и помереть может. Я сам то не видал. Коли мне брехали, то и я брешу, стало быть… Да у Кузьминичны и спросите, она то видела.

Сам то Степан Ильич из тех людей был, что слов на ветер не бросал, да и лишнего не просил. Сколь его знал, за всю жизнь, может, раза два и сказал «простите», да и то по делу.

А в тот самый день, когда скрутило его, стало быть, испужался он. Супруга то его в дом помогла ему зайти, положила на кровать, воды дала испить, температуру смерила. Сама поди испужалась, глядя на него. Изменился говорят он, будто другой человек в нем проснулся. Лежал он, в потолок смотрел, зубы стискивал, а сам все повторял: «Надо успеть… Надо сказать».

И велел позвать всех, кто рядом был: и сына, и дочь, и даже племянницу, что редко к нему заходила: попросить, стало быть, прощения, пока язык слушается.

Говорят, беда не стучится в дверь, она прямо на порог садится. Так и у Степана Ильича вышло. Сын оказался в командировке. До дочери не дозвонились. А племяшка, в город уехала за покупками.

- Господи, да что же это…- прошептал он, и в этом шепоте столько было непривычного, что даже кошка, что всегда в ногах сидела, тихо мяукнула и соскочила на половицы.

Говорят, у нас, если птица бьется в окно, к вестям, а коли в доме тишина, которой раньше не бывало, к перемене. Вот в тот день, в избе то у них стало тихо так, что слышно было как часы – ходики тикают, будто отсчитывают что-то важное. И тогда…тут вдруг затрезвонил телефон — я аж вздрогнул, будто не звонок это, а весть какая-то недобрая». Я сидел у телевизора, новости слушал.

- Серега, - услышал я тихий голос своего товарища, - помираю я, давай приходи ко мне, попрощаемся. И все.

Я, конечно, сообразил, что дело сурьезное, быстро оделся и побежал к ним. По дороге навстречу мне почти бежала супружница Степана, Дарья. На мой вопрос лишь махнула мне рукой и смахнула слезу.

Степан лежал на кровати, смотрел в беленый потолок и молчал.

- Ты это что всех пугаешь? – начал я с порога. - Помирать он собрался. Что случилось, друг ты мой?

Я присел рядом и потрогал лоб Степана Ильича. Он действительно был горячим.

- Ты, стало быть, собрался помирать. А кто тебе разрешил? Почему так решил?

- Серега, - перебил меня умирающий. - Ты вот мне скажи. Мы с тобой еще пацанами бегали вместе. Я грешен?

Я опешил от такого прямого вопроса и немного смутившись ответил:

- Степа, так мы все грешные. А грешен ли ты, сам должен знать.

- Да, так-то оно так, - он немного прокашлялся и продолжил:

- Я тебе как на духу скажу, грешен!

Мне стало как-то неловко, я ведь не поп, чтобы исповедь принимать.

- Ты погодь Степан, батюшке исповедуешься, я позвоню, приглашу отца Георгия. Ты ведь знаешь его. Юрка Коновалов, помнишь в четвертом классе чуть не утонул? Ты же сам за ним прыгнул первым, помнишь?

- Да я помню его, я не об этом. Я Дашку боюсь.

- Ты жену боишься?

- Да не ее. Вопросов ее. А вдруг она спросит меня, изменял ли я ей?

- А ты…

- Да нет конечно. Но мысли то были. Пару разов чуть не сорвался. Возможность была согрешить.

- И?

-Што и? Господь уберег. И сейчас я шибко ему благодарен, что не допустил до большого греха.

- До большого? Стало быть, малые то были? Ты зачем мне это рассказываешь? Я же не исповедь у тебя принимаю.

- Тяжко мне. Вдруг спросит? Я ведь соблазнялся, жулькал их, целовался. С трудом не согрешал, хоть и хороши были. Но я, в церкви в городской, не у Юрки, исповедовал все.

- Так поди и простил тебя Бог. Исповедовал же. Чего боишься то?

- А ты представь: наклоняется к тебе жена, смотрит ясными глазками на тебя и тихо так спрашивает: Степушка, ты всегда верен был мне, не смотрел на других женщин, а?

- Ну, Степан Ильич, ну друг ты мой… Это действительно тяжелый вопрос. Прямой вопрос жены меняет картину. Выбор происходит, между правдой и ложью.

Ответишь «нет» - прямая ложь. Ты ведь покаялся в этом грехе перед Богом, получается перед смертью вновь грешишь.

Ответишь «да» — значит нанесешь жене удар в момент, когда она и так теряет мужа. Она ведь не сможет больше ни поговорить, ни задать вопросы и ни прожить больше с ним. Останется только рана, и память о муже, подкрашенная предательством.

— Вот и я о том, Серега. Оттого и позвал тебя, хоть в корешах и не ходили мы, но знаем ведь друг друга с детства, со всеми занозами. Так?

- Так Степа. Но ведь есть, наверное, и третье, как думаешь? А ведь можно поди и так:

- Я не был идеальным мужем. Я делал ошибки. О которых сильно сожалел, каялся перед Богом и просил прощения. Прости и ты меня за все, чем я тебя обидел. Это ведь не ложь? Ты признаешь, что грешил. Ответ честен и вообще то и бережен по отношению к ней. Я, конечно, могу и пофилософствовать…

- Не надо. Ты прав, Серега. Если Даша спросит не из тревоги, а может, потому что уже слышала или подозревает, тогда уклончивый ответ может оказаться хуже правды.

- Ну тогда Степа ты ответь ей прямо:

- Да, это было давно. Я глубоко раскаивался в этом, и больше этого не повторялось. Прости меня.

Степа молча сглотнул.

- У меня нет правильного ответа. Все зависит от того, почему она вдруг тебя об этом спросит. А вообще Степа, скажу прямо: я бы не советовал тебе признаваться. Эта тяжесть, которую мы не имеем права перекладывать на плечи своей супруги. Грех уже исповедан, ты раскаялся, зачем рассказывать жене? Тебе то станет легче, а ей станет только хуже.

- Так я же не изменял ей, только в мыслях и руками…

- А зачем тогда ты воду мутишь? Собрался помирать, меня позвал, все, я смотрю ты уже здоров. Хорош пугать своих. Ты поди и меня переживешь, хмырь старый.

Я похлопал его по груди, не сильно, а так, чтобы немного отвлечь его от плохого и попрощавшись вышел. И что сказывать еще надо про него?

Уже к обеду Степан Ильич встал, умылся холодной водой из ведра так, что брызги полетели во все стороны, и заявил, что сидеть без дела не намерен. Дарья Кузьминична хотела было его уложить обратно на кровать. Да он только отмахнулся:

- Да я же не умираю уже, перегрелся просто, наверное. Или, может, щи вчера были чересчур острые, вот и закипело все внутри.

Он походил по избе, проверяя, все ли на месте, будто болезнь евоная могла что-то украсть, пока он помирал. Потом взялся подкручивать расшатавшуюся дверную ручку. Дергал, ворчал, матюгнулся зачем-то пару раз, приговаривал:

— Вот ведь… Лежал-то всего сутки, а наговорил столько, надумал. Будто и впрямь исповедь держал. Теперича даже стыдновато, особенно перед Серегой, да и вообще, перед всеми. Все ведь переживали всерьез, я же просто простудился. Ладно, зато теперь знаю: если опять плохо станет, молчать буду, а то наговорю, наобещаю всякого!

Сын, который приехал прощаться с отцом, стоял в дверях и улыбался, стараясь не показывать, как рад что батя снова ворчит и хозяйничает.

- Ты, батя, хоть в следующий раз сначала градусник возьми, а потом уже про прощание говори, - не удержался сын.

Степан Ильич на это только фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то теплое: понял, что его боялись потерять. Значит нужон он здесь еще.

- Градусник…Да где я его возьму? У нас в доме градусники не водятся. У нас по лбу определяют: горячий — значит, беда, теплый – значит, жить можно. Ну, раз уж я теплый, давай-ка лучше дров принеси, а я тут пока самовар поставлю. И никому больше не говори, что я помирал, а то в деревне засмеют: сутки поболел и сразу про вечное заговорил!

И пока сын шел за дровами, Степан Ильич тихо посмеивался про себя:

— Вот ведь как оно выходит: чуть прихворнул – и сразу вся жизнь перед глазами пронеслась, все обиды, все долги… и ладно. Главное, что многое успел сказать, а даже если и что лишнее наболтал, пусть будет на моей совести. Зато родные и Дашенька знают: я их люблю. Хоть и не умею красиво про это.

Вот такая, стало быть, история приключилась у нас в нашем небольшом городке, скорее даже селе. Но зато какая. И я вам рассказал ее. И очень даже рад. Вот!

Ну, а коли, что не так сказывал, поинтересуйтесь у других. Все село знает, про то, как Степан Ильич помирал.