Сказ об Ангелине

Глава 1

Как-то у меня жизнь сложилась, что я давно живу один и люблю свое одиночество. Из-за этого у меня не то, чтобы проблемы, а как-то соседи ко мне относятся хорошо, но со скрытой жалостью да и с опаской. И прямо, конечно, ничего не говорят, а в глазах у них написана глубоко запрятанная подозрительность. Друзей к себе, опять же, не привожу, не пью – тоже мне минус, тем более здоровье у меня среднее, не калека, не инвалид какой-нибудь группы. Им, наверное, было бы интереснее, если бы я запойно пил и превратил квартиру в бордель.

Единственное, что меня спасает,- это то, что они, соседи, хорошо знали мою мать. Она была учительницей русского языка и литературы. Но странность у нее была – простота. Она сама рассказывала: с теткой какой-то в электричке познакомились – и пошел разговор во всю ивановскую. Наконец, та тетка у моей матери спрашивает: а где ты работаешь? Отвечает: в школе. Та удивилась, говорит, наверное, уборщицей или в столовой?

А моей матери посамоуничижаться – это медом не корми. Так смиренно говорит: нет, русский и литературу преподаю. Лет восемь завучем работала. Та смутилась, начала что-то такое произносить, что, мол, ты такая простая, а училки чванливые такие, вот я и подумала. Мать этот случай часто рассказывала и очень почему-то гордилась, что ее за уборщицу приняли. Все говорили: как это для нее хорошо было – никакой агонии, никаких болей и страданий.Так вот ее вспоминают во всех отношениях с любовью. Почему? Потому что она всегда каждый божий день перед какой-нибудь соседкой исповедовалась: что вчера ела, куда ходила, как она одноклассницу встретила и что та ей рассказала, какой ученик звонил, говорил спасибо – после пенсии она много репетиторствовала, и успешно: троечники и двоечники от ее уроков на глазах менялись и поступали в вузы. В том числе всю мою несчастную жизнь рассказывала, мол, один, не женится – и соседки меня хором жалели. Тошнит, как об этом подумаешь. Что за страсть – перед чужими людьми постоянно обнажаться. Эксгибиционизм какой-то…

Все, как на духу выкладывала: как я семь лет с мамой и папой прожил в Красном яре, и брат у меня есть, сейчас ему уже 13 лет, а я с ним даже не переписываюсь и в гости мы друг к другу не ездим. В Красный яр меня занесло после исключения из школы, я там придурком был. И вдркг меня забрала мама в Красный яр.Это папина квартира была. У моего друга отец был на большом заводе зам директора по быту, свободно получил для дочери двухкомнатную квартиру. Семидесятые годы, все тогда можно было большому начальнику.

Я еще довольно долго прожил в этой, бывшей нашей, квартире

А тут вся эта перестройка, отец бывшей жены на пенсию ушел, в 98 году умер. Мать ее тоже года через четыре умерла, и остались они – моя бывшая и ее брат Колька в родительской трехкомнатной квартире. Тесно стало – брат Колька женился, сын и дочь у него подрастали. И моя мама конечно, стала ему помехой. Ругаться начали.

Тут и доброта у моей мамы кончилась. Особенно когда она узнала, что бабушка у меня умерла и я ее квартиру сдаю в аренду. Стала каждый день звонить, мол, уезжай, откуда приехал, мне квартира нужна. Ну, я и уехал сюда в седьмом году, уже на пенсии был два года.

Журналист. В пятом году из областной газеты, сразу после назначения пенсии, ушел, вернее меня мягко ушли, потому что я был и остаюсь либералом, мое либеральное мурло им, наконец, опротивело. Хотя я всегда работал в отделе писем и звездой перестройки не был, но и, как мои товарищи-коммунисты, не был патриотом и либералов не обгаживал. Навального тогда еще не было, но «Яблоко» уже о себе заявляло и все знали, что я этой несистемной оппозиции симпатизировал. С 93 года эта партия всегда чего-то там произносила, а сейчас даже активизировалась, хотя упорно не хочет сливаться с другими борцами за свободу типа Навального.

Хотя я и не нарывался, они меня все равно за врага считали, знали, что я внук моего, что Солженицына и Булгакова весьма и весьма ценю. Вытеснили, а я и бороться не стал. Не мое это. Года два я работал в уже не очень новых оппозиционных газетах, которые к седьмому году почти совсем уподобились непотопляемым бывшим органам разного уровня парткомов, стали заметно подпевать мастодонтам прессы. Вот после них и еще разных работ типа подай-принеси в торговом зале универсама я в свой городок и вернулся в унаследованную от матери квартиру.

Кстати говоря, мой рассказ совсем не об этом. Это во мне, наверное, бабушкина исповедальная нотка проявляется. Хочется, чтобы вы поняли, кто вам это все рассказывает. Без этого, я считаю, нельзя. А то писатель пишет часто сверху, как бог, и неизвестно, что он из себя представляет и можно ли ему доверять.

Я собрал свой рассказ по кусочкам, потому что частично я сам эту Ангелину знаю – мы с ней в школе . Но многое я узнал от Сони и Германа, с которыми у меня всегда были братские отношения. Вот они мне, в основном, всё существования Ангелины и описали.

Просто поразительно, что жизнь с человеком делает. Один мой знакомый так и говорит, что жизнь – счастье. Красиво и цинично, но это очень часто так и есть. Вот эта Ангелина у нас в была красивая и странная девочка. Щупленькая такая, и обаяние у нее было своеобразное. Несомненно, она двигалась грациозно, но как бы это ее смущало, и она сама себя пародировала и старалась изобразить, что она такая угловатая, неловкая и в то же время нахальная. Ангелина – единственный человек с разными глазами, которого я в жизни видел. Один глаз зеленый, другой – карий.

Опять же, голос вроде бы мелодичный, но интонации шутливо грубые. В этой смягченной грубости проглядывала скорее царственность и неосуществленное властолюбие. Словечки острые любит и по сегодня, прямо сказать, матюги. И коверкает слова. Например, наблюдать она произносила как «набздлюдывать», убежал – как «убЕгнул» и все в таком роде. Озорница, в общем, она как ветер мчится. В нее всегда были влюблены два – три пацана. Один, например, Вовка Локтев, постоянно сопровождал ее по пути из школы домой, следуя метрах в десяти позади Ангелины с Соней, ее постоянной попутчицей.

Он шел всегда как бы сам по себе, в левой руке у него качался портфель, а в правой он нес жидкий прутик и хлестал им небрежно себя по ноге, глядя вдаль, якобы к девчонкам он не имел никакого отношения. Отец его был известным учителем, не помню уже, по какому предмету, не в нашей школе, и был известен чрезмерной разговорчивостью и демократизмом, что для учителя было минусом, так как вызывало насмешки.

Сам же Вовка потом стал большим человеком – заместителем директора по строительству очень большого завода. Таких заводов, на которых работало по несколько тысяч человек, было в нашем небольшом городе три, все они были союзного подчинения и два из них, как тогда говорили, «закрытые», в общем, «почтовый ящик номер такой-то». Вовка после института работал как раз на таком «ящике», который к нашим дням давно уже распался на много дочерних предприятий типа производств по выпуску мебели, шоколада и моментальной лапши. Для меня – неразрешимая задача: почему судьба не соединила Линку с Вовкой и дала ей такое ужасное будущее.

Кстати, Ангелина терпеть не могла фамильярности и недвусмысленно об этом заявляла с капризной требовательностью в голосе, когда ее пытались называть Анжелкой или Анжеликой. «Я – Лина, это понятно? Лина или Ангелина». И тогда все, кто слышал это, чувствовали, что перед ними или потомок бывших дворян, или принцесса в прошлой жизни. Даже робость какая-то перед ней возникала, несмотря на непечатную лексику, которой она часто пользовалась.

Ангелина Вовку всерьез не принимала, может, потому, что он роковым мачо не был – такой, маленького роста, лицо не некрасивое, но невыразительное. Она безумно любила Витьку Пермякова, у которого отец работал большим чиновником в облисполкоме. До областного города от нас было час езды, и Витькин отец ездил на работу в служебном автомобиле. Потом он стал даже замом председателя облисполкома. Витька красавцем тоже не был. Правда, ростом повыше, массивный такой. Лицо породистое, с крупными чертами, но сильно конопатое, хотя волосы были не рыжие, в тон конопушкам, а темно-русые, почти черные.

Что там у них было, я понятия не имею, потому что если и были какие отношения, то Ангелина и Витька их на всеобщее обозрение не выставляли. Кто его знает, может, вообще никаких отношений не было, а была безответная любовь. Но доподлинно известно от ее подружки-попутчицы Нэлки, что они как-то с Линкой ездили в областной город, потому что Витькиному отцу уже дали квартиру там, поближе к работе, и они даже заходили в эту квартиру, но Витьки не оказалось дома.

И вот, в школьные годы, отмеченная некоей причастностью к сыновьям известных родителей и самим ставшим потом начальством, Ангелина после школы то ли заваливает домашнее задание в какой-то вуз, то ли вообще никуда не поступает и выходит официально замуж за какого-то гопника.

Герман описывает этого гопника – звали его Мишка Дымарев – в самых негативных тонах. Среднего роста, худощавый, лицо удлиненное, глаза наглые, худенький носик слегка глядит на сторону, рот очень подвижный, губы часто съезжали влево в приблатненной ухмылке. Такой рубаха-парень, сам черт ему не брат. Соня рассказывает, как однажды, уже с мужем вместе, они встретили Ангелину на городском «бродвее» в группе сомнительной молодежи, где Линка агрессивно орала на всю улицу, обращаясь к Мишке: « Почему она именно у тебя попросила закурить?! Что здесь больше курящих нет, один ты? У тебя с ней что – тайный роман?». Окружающие покатывались со смеху, а Линке это нравилось, она чувствовала себя звездой эстрады.

В общем, они снимали частных полдомика, который был на грани сноса, потому что вокруг были уже стройплощадки. Там у них родился и Сашка, имя которого я советую запомнить, потому что он для нас – очень значимый персонаж. В этом домике Линка переживала свои первые несчастья. Мишка, пьяный слегка, садился на свой мотоцикл и ездил в свободное от работы на стройке время по девкам. Одну из них он привез домой, посадил за стол, требовал от Линки их накормить, она их окатила отборным матом, а когда Мишка схватил из угла охотничье ружье, он был строитель, мотоциклист и охотник, и навел на нее ствол, она покорилась.

В общем, мачо кривоносый и косоротый. Здорово он ее помучил, пока не свалился, не очень трезвый, во время работы со строительных лесов – этажа с четвертого, и всё, как говорит Линка, звездец, только открытым текстом сказала, а не в моем деликатном изложении. Тут надо будет рассказать о Линкиной матери Нине Семеновне, потому что именно в это время она появляется на арене во всей красе. Правда, это была очень красивая женщина – вылитая великая советская актриса Алёна Игоревна, которая снималась у не менее великого режиссера Влад.

Работала она всю жизнь ревизором в торге, поэтому детство и отрочество Лины было с лихвой наполнено дефицитными продуктами, о которых простому советскому человеку нельзя было и мечтать. Квартира тогда у них была трехкомнатная, правда, в сляпанном из чего попало двухэтажном восьмиквартирном доме – завод решал жилищную проблему любыми средствами. Сейчас эти трущобы уже давно снесли и на их месте стоят десятиэтажки улучшенной планировки. И в каждом таком домике был исполкомовский процент на городские нужды, за счет чего и получила квартиру ревизор торга.

Пока Ангелина безобидно выдрючивалась перед будущим замдиректора завода по строительству и сохла от любви к сыну зампредседателя облисполкома, мать ее частенько приводила домой разных любовников – вот роковая женщина по-настоящему. Это был ее естественный образ жизни, который она перед дочерьми не думала маскировать. Была у Лины еще старшая сестра Кристина, которая ушла из дома сразу после школы. Она удачно вышла замуж и была совершенно чужим человеком как для матери, так и для сестры, тем более, разрыв во времени между сестрами был весьма значительный. Мать очень дружески рассказывала Лине о своих любовниках и шутя подкалывала дочь, мол, вот это мужчины, не то что твой Витька косолапый.

Глава 2

В советское время Ангелина, после школы, не приобретя никакой профессии, устроилась простой рабочей, точно не знаю, но, кажется, сборщицей на конвейере – таких были тысячи на том самом заводе, где Вовка потом был замдиректора по строительству. Со временем ей дали комнату в общежитии завода, и они стали жить там с сыном Пашкой. В отличие от матери, которая сто лет назад развелась с отцом Фаины, а Ангелинкин отец явно был один из бесконечной череды «друзей», она, Ангелинка, видимо, бессознательно стремилась к более или менее прочным отношениям, но это у нее не получалось. Появился красавчик Дима, который мог неделю шататься по бабам, а потом снова появлялся в Ангелинкиной комнате, корча из себя мужа.

Вот тут-то вся ужасная карма нашей героини и начала складываться. Семейной жизни хочется? Конечно. Для счастья нужны соответствующие условия. А какие условия, когда одна комната в малосемейном общежитии, под ногами путается Пашка, наследие строителя Мишки. И Ангелинка стала просить мать один, другой, третий раз взять Сашку ненадолго, чтобы хоть немного побыть с Димой. Нина Семеновна уже подошла к пенсионному возрасту, спросом у разных мачо пользоваться перестала, стало ей скучно. И она стала все сильнее и сильнее привязываться к внуку, что представлялось ей полной амнистией за свободный образ жизни в течение многих лет.

Все было бы неплохо, если бы не обычное явление в нашей жизни. У Ники Семеновны начисто отшибло память о прежней веселой жизни, и она постепенно становилась высокоморальным человеком. Она частенько давала понять Сашке, что мать у него вот такая неудачная, аморальная, что он лишен материнской заботы, а перебивается с бабушкой. Причем, она постоянно демонстрировала, какая она хорошая бабушка. На тебе, Паша, шоколадку, колбаску, новый портфель, новый костюмчик. От мамы ты этого не дождешься, ей надо о дяде Диме заботиться, зачем ей сын?

Вот так и пошло. Пашка приходил к матери волчонком, за человека ее не считал и даже стеснялся с ней ходить по улице, когда она пыталась сводить его в кино или купить ему новую куртку. Время потихоньку тикало, Сашка от матери все более отчуждался. Во втором классе он заболел коревым менингитом, вылечился успешно, потому что Ника Семеновна быстро все заметила, бегом положила его в больницу к своей знакомой врачице с греческой фамилией, с которой она когда-то хорошо проводила время в веселой компании. Однако, что от менингита осталось – это быстрая утомляемость и раздражительность. Пашка становился трудным подростком.