Синкопа

Глава 1

Мама пилила ногти, сидя на белом кожаном диване позади Полины, и настойчиво отстукивала ногой в пушистой домашней туфельке сильные доли «Декабря» Чайковского.

— Лина, ты меня достала! Я опять буду краснеть за тебя перед Жанной Альбертовной. Какой там размер?

— Три четверти, — Поля постаралась ответить грубо, но у нее не слишком хорошо вышло.

— А ты что играешь?! Какая доля должна быть сильная? Это же вальс, зайка!

— Да, — девочка перевела взгляд за нотный стан, на подоконник, где уже пять дней лежала кверху лапками мертвая муха. — Только там синкопа.

Мать раздраженно застучала каблучками по паркету.

— Где? Покажи. Где?! Вот же, написано: «Тэмпо дэ вальси», — звонкий шлепок по затылку. — «Пиано» тут написано, вот это вот, — она ткнула изящным пальцем в первую строчку, — «посо крест», или что. Тут, что это, крещендо?

Где-то в носу сильно заболело и захотелось чихнуть, глаза увлажнились.

— Да. Синкопа тут не написана, она просто играется, это когда…

— Ой, да ради бога, — женщина закатила глаза. — Только чтобы я не краснела! И чтобы папа там, — ткнула пальцем на потолок, — не краснел за тебя, поняла? Пойду прилягу, сделай звук потише.

Одна слеза все-таки переползла через нижнее веко и в наказание была безжалостно слизана из уголка рта. Папа никогда за нее не краснел, а вот теперь почему-то обязательно должен начать, будто он потерял свой голос и говорить за него всегда следует маме. «Если она так делает, почему у меня не получается? Я не знаю, что он сказал бы про мою игру, или Жанне Альбертовне, или маме, когда она меня обижает. Как теперь с ним связаться? Он ведь должен быть где-то», — рассуждения восьмилетки продолжались недолго, и в следующий момент в спину ей прилетело уже что-то мягкое. Белый плюшевый кот.

— Почему не играешь? Мне что, всю жизнь тебя контролировать?

— Я разбираю ноты внимательнее, — придумалось на ходу. — Я уже отыграла час.

— Конечно, тебе лишь бы свалить побыстрее к телефону, к планшету. Папа надарил. К подружкам. А заниматься кто будет, я? Ладно, — громко стукнув по полу четыре раза, мама очутилась справа от Поли и захлопнула крышку ее электронного пианино — последнего папиного подарка. — На сегодня все, иди, займись чем-нибудь. Жанне Альбертовне сама объяснять потом будешь, почему ничего не выучила.

Эта часть ежедневного часового музицирования нравилась Полинке больше других. Девочка наскоро сложила склеенные между собой листы и, стараясь не издавать лишних звуков, подобрала игрушку и ушла в свою комнату. С кухни зазвучало страшно фальшивое, раздражающее все ее нежное существо мамино пение - кажется, ужин все-таки будет. Впрочем, после первой же арии дверь комнаты с усилием прошуршала по ковру, и в проеме показалась завораживающе красивая, но в последнее время постоянно растрепанная кудрявая рыжая голова.

— Зайчик, а ты хочешь ужинать?

Полина по привычке чуть не сказала «да».

— Нет, мамуль, не хочу. А ты?

— Ну и не хоти, я тогда ничего готовить не буду, — обиженно проговорила женщина, глядя куда-то на стену. — Захочешь — бутерброд сделай себе. Я пошла спать.

До самой ночи из родительской комнаты доносились странные хрипы, стоны и булькающие звуки. Полина слышала их, когда шла делать себе бутерброд, когда кралась мимо спальни в туалет, когда лежала до десяти часов, а может даже и дольше, накрывшись одеялом по самые глаза, и пялилась в разрисованный блестящими нотами и ключами потолок. Нет, мама с папой и раньше, бывало, шумели по ночам, но то было совсем другое (Поля, будучи человеком совершенно взрослым, конечно, знала, что именно, но старалась об этом не думать); теперь же это больше напоминало шумную ярость напуганного котенка, которого впервые в его крошечной жизни засунули в переноску и притащили к ветеринару. Придумав такое сравнение, девочка разулыбалась: она вспомнила, как ее саму водили к стоматологу год назад, и, хотя в клинике дали подарок, а дома еще приплатили за вырванный зуб, осадок от той ситуации держался на душе долго. Вот бы теперь туда! Плакать от страха, жаться к отцу, прятаться между родителями… Она не заметила, как разрыдалась — совсем беззвучно, не так, как мама, — и вскоре уснула.

— Ты почему вскочила? — мама появилась в гостиной как раз когда Поля домазывала маслом хлебную корочку. — Выспалась? Везет же некоторым, — по красным опухшим глазам было видно, что мать опять спала очень плохо.

— Мне нужно сегодня заплатить за обеды, — попыталась напомнить девочка. — И сдать двести рублей на экскурсию.

— У тебя есть?

Полина отрицательно покачала головой. Женщина откусила пол-бутерброда и, плюясь крошками, пробубнила:

— Ничего, я дам. Не переживай.

Потом, прожевав, добавила:

— А мне сегодня надо работать. Принимать папины дела.

— Кем ты будешь работать? — девочка поздно заметила, что ляпнула глупость.

— Папой, видимо, — родительница погладила дочь по голове и пощекотала за ухом.

— Что это значит?

Глаза женщины снова уперлись куда-то в пустоту.

— Без понятия, — она вдруг расхохоталась, — представляешь? Наверное, буду ходить и… Командовать всеми…

— Круто! И на стройке тоже?

— На стройке? Я забыла про стройку. Да не достроим мы теперь дом, — подбородок упал на переплетенные руки, а взгляд перевелся с одной пустоты на другую. — Зачем он нам нужен?

— Мы его продадим?

— Да! Продадим, — тяжелый вздох. — Отец строил, вкладывался, пахал на этот дом, а мы его просто профукаем, — мама издала ртом неприличный звук, за который очень ругали в гимназии. Поля еле сдержала смех.

— А машину?

— Какую?

— Мне кажется, мы можем продать только одну, — девочка неловко хихикнула над собственной шуткой. — Большую, которая целая. Ты же не умеешь водить, — она пожала плечами и втянула холодное молоко через трубочку.

— Здрас-те! Ты что, дурочка? Умею, конечно, — мать закатила глаза. — Я просто не езжу, потому что боюсь. А маленькую сдать на металл, между прочим, можно, когда нам ее вернут, — та, казалось, тоже нашла что-то в этом забавным.

— У тебя есть права?!

— Конечно, есть! Я их получила, еще когда тобой была беременна. Думала, буду ездить, возить принцесску мою. А, видишь, так и не решилась.

— Там же ничего сложного! — удивилась Полина. Она сама не раз рулила внедорожником, сидя у отца на коленях (конечно, когда матери не было рядом, она бы им задала за такое!), и теперь поспешила поделиться опытом. Мама выслушала без интереса и перевела тему:

— В школу пойдешь?

— Ну да.

— Ты можешь не ходить, если не хочешь.

Девочка потупила глаза и пожала плечами. Ей трудно было признать, что быть с мамой сейчас невыносимее, чем с одноклассниками.

— Не ходи, — она, кажется, поняла все наоборот. — Останься со мной, мне сейчас нужна твоя поддержка. Я тебе записку напишу. Если хочешь, можешь всю неделю не ходить или две. Завтра только сходишь к Жанне Альбертовне, я с ней договорилась.

— После похорон?

— Нечего тебе там делать, — отрезала мать. — Там все будут плакать, и все. Пойдешь к Жанне Альбертовне домой, позанимаешься дополнительно. Чайковского подтянешь. У тебя чудесные данные! — вдруг смягчилась женщина. — Орфанные пальцы, гибкие кисти, тонкие запястья, да тебя сам бог послал на землю, чтобы играть на фортепиано! А ты этого не ценишь. Так что не обсуждается.

Полина молча собрала со стола посуду и, кое-как справившись с тяжелой магнитной дверью посудомоечной машины, сложила все туда.

— Арфанные — это чтобы играть на арфе?

— Иди, я сама запущу. Ты опять таблетку намочишь. Да, почти. Есть люди с синдромом Орфана, у них очень длинные пальцы.

Следующие пол-дня, устроившись на диване рядом с мамой, Поля, то и дело отвлекаясь от неинтересного взрослого сериала, увлеченно разглядывала свои руки. Она может брать октаву и еще одну ноту, это много или пока нормально? Пальцы правда такие длинные, что бросаются всем в глаза? А если она перестанет играть, они прекратят расти?

Будто расслышав мысли дочери сквозь ссоры с экрана, мама взяла ее руку и переплела ее пальцы со своими. «Они почти одинаковые», — заметила девочка.

— О чем думаешь, зайка?

— О пальцах. Я смогу заработать много денег, играя на пианино?

— Да, если тебе это будет нравиться. Ты талантлива. А зачем тебе много денег?

— Я все придумала, — прошептала Полина и встала перед мамой, загородив собой телевизор. — Я все придумала! — повторила она громче. — Мы с тобой, — важно подняла указательный палец, — продадим дом и машину. Мы будем жить тут, — раскинула руки по сторонам, — и тебе не надо будет работать вместо папы, потому что у нас будут деньги, если мы продадим дом. И машину, — опять палец вверх. — А потом, — она заговорщицки прищурилась и вскарабкалась на диван, уткнувшись носом в мамино ухо, чтобы продолжить шепотом, — потом я стану знаменитой пианисткой и заработаю для тебя много денег.

Мать засмеялась и ничего не ответила.

На завтра с самого утра Полю отвели к Жанне Альбертовне. Она впервые была дома у педагога по музыке: на удивление, там стояло всего одно старое фортепиано, а не несколько роскошных роялей, как представляла девочка, да и вообще эта квартира мало отличалась от тех, где жили ее подруги с родителями-инженерами, менеджерами и врачами.

— Так-с, Полиночка, чем сегодня занимаемся?

— Чайковским? — Полина не скрывала недоумения, ведь склеенные ноты с яркой розовой надписью «Декабрь» уже ждали на пюпитре.

Учительница присела на табурет справа и аккуратно повернула к себе стоящие на инструменте часы.

— Мы будем час с вами заниматься?

— Посмотрим, — Жанна Альбертовна спрятала глаза и развернула Чайковского. — Твоя мама должна мне позвонить, и вы пойдете в кафе.

Перспектива съесть что-нибудь вкусное немного взбодрила девочку; три с половиной часа урока пролетели почти незаметно. Заниматься дальше было бы уже чересчур — это понимала даже недогадливая Жанна Альбертовна, и было решено пообедать всем вместе. К трапезе присоединился муж преподавательницы, добрый старик с усами, имя которого вылетело из головы почти сразу, а потом и их взрослая внучка — пятиклассница Настя.

— Уже почти два, — она, видно, умела определять время по часам со стрелками и ужасно этим гордилась. — Похороны всегда так долго идут?

Раздался какой-то шлепок, Настя ойкнула и обиженно посмотрела на бабушку.

— Земля промерзлая, — сухо пояснила учительница. — Копать тяжело, долго.

— Я хотела пойти, но мама не разрешила, — поспешила оправдаться Полина. — Там сейчас все плачут, она сказала, мне не надо на это смотреть. Зато мы пойдем с ней в кафе — отмечать.

Жанна Альбертовна переглянулась с мужем и поджала тонкие розовые губы.

— Полечка, похороны не отмечают. Это называется поминки, когда за едой поминают усопших.

Девочка оторвалась от борща и серьезно посмотрела на взрослых.

— Зачем их поминать? Их же только похоронили.

— Поминки могут быть не только на похоронах. Есть еще девять дней, сорок дней, через год можно вспомнить, через два…

Зазвонил телефон; после недолгого разговора Поле было велено спускаться вниз, где ее ждала мама. Она теперь выглядела совсем не так: вместо красивых румян на лице зияли впалые щеки, им вторили синяки под глазами; все это было оттенено черным нарядом и платком на голове, который ей совершенно не шел.

— Зачем тебе повязка?

— Так принято. Я теперь вдова. Пойдем.

— А я?

— Наполовину сирота. Лина, не задавай глупых вопросов. Тебе теперь будут платить пенсию по потере кормильца.

— Круто! Как бабушкам? А много будут платить?

Мать грозно посмотрела на Полю, и та поняла, что сказала не то. — Прости, я дурочка. Я больше никогда не буду тебя расстраивать, — девочка вдруг припала губами к материнской руке и расплакалась, сама от себя такого не ожидая.

Они обнялись. «Поднимать не буду, тяжелая. Пойдем, нас все ждут».

Однако никто не ждал. Когда Полина вошла в зал, все лишь тихо переглянулись с ней, несколько человек приветственно махнули рукой, а кто-то, может, и вовсе не обернулся. Гости, которых она видела на семейных праздниках пьяными и веселыми, теперь сидели за длинным столом молча или совсем тихо переговариваясь — так тихо, что даже не было слышно, о чем они говорят. Посередине стоял хрустальный салатник, из которого каждый уже наложил себе по ложке чего-то белого; бабушка сказала, что это кутья, и заставила съесть пару ложек «за папу». Мама тихо плакала, Поля, сидя рядом, крепко сжимала своими длинными пальцами ее холодную ладонь и говорила все подряд хорошие слова: о любви, дружбе, о том, что подруге Тане купили недавно щенка, а ей, Полине, собаку уже совсем-совсем не хочется, а Жанна Альбертовна сегодня очень хвалила её Чайковского (это была неправда), а Настя умеет определять время по часам со стрелками, и теперь мама должна научить этому Полю тоже.

— Как тебе поминки? — спросила мама на пороге дома, переобуваясь в домашние туфли и стягивая с себя черное одеяние.

— Хорошо. Мне понравилось.

— Ха-ха. А если честно?

Полина постаралась угадать, чего от нее хотят:

— Это скучно. Все сидят и грустят. И рисовая каша с изюмом невкусная.

— Это кутья. Ты наелась?

Девочка робко пожала плечами, надеясь, что мама поймет ее голод и наконец приготовит какой-нибудь ужин.

— Ну, хорошо. Иди мыться, после кладбища всегда надо мыться. А, ты не была… Тогда я пойду. Разогрей себе что-нибудь, если хочешь.

Еда осталась только на верхней полке холодильника — по очертаниям продуктов над запотевшим стеклом Полина узнала какое-то мясо, картонный лоточек с фруктами, куст салата и что-то еще квадратное. Притащила стул; теперь на кухонном острове лежал увесистый кусок говядины, два авокадо, китайская капуста и противный соленый сыр в бумажной обертке. Последний сразу вернулся в холодильник, говядина тоже — Поля, конечно, умела включать плиту, но это ей было строго-настрого запрещено, особенно когда взрослых не было рядом. Сыскных способностей восьмилетки хватило, чтобы найти в шкафу еще кунжутное масло и запасы каких-то семечек; кулинарные же таланты, примененные на все сто, позволили сделать салат.

— Ничего себе, — мама в пушистом халате и с полотенцем на голове возникла вдруг рядом. — Какая ты умница! Самая лучшая девочка на свете, — она поцеловала дочь в макушку и наклонилась, чтобы достать тарелки. — Вот блин! Забыла вчера запустить.

Поля бросилась к матери, схватила ее за талию и разревелась:

— Мамочка, только не расстраивайся, я сейчас все помою. Я схожу в магазин и куплю новые тарелки, я сделала салат, я… я… — она задохнулась собственным плачем. Они с матерью сели на пол, обнялись и теперь заплакали обе — наверное, даже об одном и том же.

— Мам, я буду тебе помогать, правда. Я буду хорошо учиться, я больше не буду никогда просить собаку…

— Хорошо, зайка. Я рада. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Я буду всю-всю музыку учить, даже заниматься по два часа в день… Или хотя бы по полтора. Я обязательно вырасту и заработаю много денег, чтобы тебе не надо было работать, я буду хорошо учиться, я буду тебе помогать с делами, я больше никогда не пойду гулять с подружками, я всегда буду с тобой! Я буду каждый день играть, и у меня будут самые длинные арфочные пальцы, и я всю-всю свою комнату буду убирать всегда, пожалуйста, не расстраивайся!

Женщина слегка отстранилась и серьезно посмотрела большими заплаканными глазами в такие же мокрые глаза поменьше:

— Надеюсь. Теперь мы с тобой вдвоем, кроме тебя мне никто не поможет, — она промакнула щеки подолом халата и поднялась, покряхтывая. — Теперь ты моя поддержка и опора. Поняла? Я прилягу, голова болит. А ты ешь прямо из бадьи, ничего, потом помой только, а то присохнет.

— Ты будешь спать с мокрой головой?

— Подложу полотенце. Спасибо, что напомнила. Отдыхай, зайка.

— И ты.

Салат оказался совсем не так плох — он пах немного как то, что иногда достают из засоренного водопровода, но есть его было сносно. Осторожно втиснув миску в посудомоечную машину, Поля насухо вытерла руки футболкой, не задевая рисунок на ней, и бережно достала из пачки под раковиной красивый бело-розовый брусок, обернутый пленкой. Уложила его как надо, включила посудомойку (сердце забилось чаще) и притаилась рядом; наконец внутри прозвучал хлопок: таблетку «выплюнуло». Сердце замедлилось. Просидев между кухонным островом и духовкой еще пару минут, Полина встала, для приличия покряхтев, и окинула кухню-гостиную теперь уже совсем взрослым, требовательным взором. Теперь от нее не укроется ни одна мертвая муха на подоконнике; ее, кстати, обязательно нужно похоронить в снегу — иначе душа не найдет покой на том свете.