Синь-озеро

Глава 1

1.

С утра в Озерном суета и волнение: гости на супрядки начали съезжаться. Весть по округе пустили еще по осени, так что многие еле дождались назначенного срока. Но вот, наконец, декабрь. Неделю теперь молодежь будет гулять, если не больше. Для посиделок старшина Терентий предоставил отстроенный еще летом амбар. В воды позвали Сбыслава, мельникова сына. Тот, не смотри, что ему и двадцати не сравнялось, уже известный затейник. Как приметит, что народ засиделся – тут же в хоровод устроит, или колечко по кругу пустит. А то еще пригласит лучших певунов. И ведь приходят, даже те, у кого дома семеро по лавкам и петь-плясать давно недосуг. Вот люди и потянулись в охотку. Кто издалека, на санях, из деревень за несколько дней пути, кто из Устьевой, что стоит у дальней оконечности озера, близ вытекающей из него речки, кто с Нижних Выселок, кто с Забугорных – те пешком, а кто, как Акулина-малая, с соседних дворов. Ей всего-ничего: только по главной улице пробежать, от своего дома до дядиного.

Собственно, сам дядька ее Терентий сбор и затеял, как поговаривали, чтобы достаток показать и просватать младшую дочь Липу. Та никогда крепким здоровьем не отличалась. Еще когда родилась год был плохой, а зима - небывало морозной. Люди дома еле протапливали. Тогда девочка и застудилась.

А с минувшей весны Липе от чего-то стало хуже. Как под дождик попадет, или по сырости перегуляет - сразу у нее жар. Поили ее ромашкой, малиновым отваром и медовым, но хвори не отлипали. Душераздирающим кашлем она быстро распугала мамок всех своих вероятных женихов. А ведь до того была среди первых невест.

Родители заподозрили порчу со сглазом и обратились к проживающему в Нижних знахарю, по слухам, понимающему в таких вещах. Ни того ни другого он не обнаружил, зато дал разумный совет: поберечь дитятко от работ во дворе на морозе, да в грязи, по студеной осени. На проруби со стиркой не отправлять тем более. И не забывать о наказе, даже если покажется, что дочка совсем выздоровела.

Избавившись от доброй доли тяжких обязанностей, Липа и впрямь стала поправляться.

Сама же она думала, что причиной болезням послужила ее собственная неосторожность. Случилось девице искупаться в Синь-озере добровольно. Дело было в самом конце весны, когда вода еще толком не прогрелась.

Была с ней тогда Акулина, и Липа ей рассказывать о случае настрого запретила, даже сверстникам той – тринадцатилеткам. Они точно языков за зубами не удержат.

Раз послали сестер родные на стирку, с целым коробом белья. И потащила Липа малую на мостки у мельницы. Летом там всегда плескались ребятишки, по вечерам - взрослые мужики. Но сейчас никого не случилось, и стирать-полоскать можно было не спеша.

Кое-как окончив труд, сестры сели на доски, на самый краешек. Домой идти не хотелось. Там ведь, если раньше времени явишься, тут же огород загонят полоть, и тогда уже до вечера не разогнешься. А тут хорошо: по правую руку – мельница и плотина, с открытых стоков которой, журча, сбегает вода, позади – зеленый склон и песчаный бережок, а слева рощи, вдоль всего озера. На далеком противоположном берегу лес стеной. Иногда можно разглядеть выходящих из него оленей.

Липа явилась сюда в надежде на встречу с мельниковым сыном, так что теперь то посматривала в сторону плотины, то мечтательно озирала водную гладь и голубое с белыми облачками небо. Как все переменилось: в малолетстве еще успели вместе полазать по оврагам, потом Сбыша, будучи постарше, перестал бегать с мелкотой и девченками, а теперь вот его уже и по полному имени величают. И лишь недавно Липа осознала, что он - ее настоящая любовь. Такая, что если сговорят за другого, то только и остенется, что всю жизнь глаз не поднимать и не оборачиваться, при случайной встрече на улице.

Никому девушка о своих чувствах и мечтах не рассказала. Лишь приметливая Акулина догадалась, по переменам в повадках старшей, да по постоянным о Воде упоминаниях. Раньше с сестрой болтать было весело. Теперь же приходилось по несколько раз обо всем переспрашивать.

Акулина над ней потихоньку подсмеивалась: что ей эти взрослые охи-вздохи, сказки б слушать, да плести. Перед уходом из дома она еще уложила куклу спать, на своей лавке. Жаль, на улице с игрушкой уже не покажешься – не так поймут. Да и родители хмыкали, но ничего не говорили, ибо бабушка – Акулина-старая, внучку любила и баловала сверх всякой меры. А с бабкой не поспоришь: она женщина грозная и первая на всю округу повивальница. Младший внучек – Ванечка обделенным любовью себя так же не чувствовал. Если ему и доставалось, то по заслугам, за озорства.

Сейчас малой было не понятно и то, с чего сестра взяла, будто Сбыслав непременно появится, словно у него своих дел нет. Притом что даже мельница сегодня не работала. Колесо стояло и лишь со двора доносились обычные звуки: кто-то там хлопотал по хозяйству. Но у Липы имелись свои убеждения насчет судьбы и желанных встреч.

Однако, с ней становилось скучновато. Акулина легла животом на доски, свесив голову вниз и заглянула в небольшой зазар под мостками. Там бегали водомерки, плавали островки ряски, и капала с досок вода, просочившаяся из короба. У самого берега торчала осока и прочие травки. Сбоку виднелись сестрины босые ноги. По хорошей погоде обе сняли лапотки и обмотки.

– Слушай. А правда? – начала малая, – Правда, что если вот так долго на свое отражение смотреть, то явится утопленник? И вот так медленно будет подниматься, пока вместо своего лица его не увидишь?

– Ага, – отозвалась сестра рассеянно, – А потом и руки поднимет. Да хвать тебя за уши, только и кувырнешься, я и сделать ничего не успею.

Наверняка там, наверху, она снова обернулась на мельницу и на ведущую от нее по склону тропинку.

– Не. Ну не. Ну не днем же?

– А что бы и не днем? Смотри, кругом и людей не видать.

– И что же тогда делать?

– Надо за доски цепляться и бить ногами.

– Да как бить-то? Если там утопленник? Со страху, небось, и пикнуть-то не сможешь.

– А тонуть еще страшнее. И потом. Он на глубину утянет, там водорослями опутает и оставит висеть – вызревать. Ан глядь, и ты уже в утопленницу превратилась. А там и сама начнешь на людей охотиться.

Акулина быстренько поднялась, чтобы усесться боком, поджав под себя ноги.

Липка в задумчивости чертила пяткой по воде. Нынче ей было не до мертвецов. Вот так люди всякий страх и забывают. Но, в конце концов, на селе до сих пор никто настоящего утопленника соседям не предъявил. Хотя не далее как на той неделе Мишка – ровесник рассказывал, что ночью у них под окошками кто-то скребся, а утром на крыльце обнаружилась подсыхающая тина.

Относительно числа обитающих в широком озере утопших селяне к единому мнению прийти не могли. Но что-то тут здорово не совпадало. Не тонуло в округе столько людей, сколько их упоминалось. Умертвия, судя по байкам, то наплывали толпами со всех сопредельных водоемов, то куда-то откочевывали, а по весне поголовно становились мавками и водили в рощах хороводы. Положим, решила Акулина, с мавками могли перепутать берегинь, лешачек и полевиц. Почему бы тем вместе не плясать? Можно подумать, кто-то в круг вставал, чтобы их поближе разглядеть.

– Слушай, – опять окликнула она сестру: – А сколько у нас тут точно таких, оживших утопленников?

– А? – даже растерялась Липка, – Одна точно есть. Нюточка. Только ты ее не поминай, а то вдруг накликаем... И еще бают, дядька синюшный иногда является.

– Так может то сам водяной?

– Не. Водяной – он в зелень отдает. Опять же, когда ему так являться? У него, глянь, вон какое хозяйство, и еще жена-водяная и детки-водянята.

– И охота им в одном озере с утопленниками жить, – молвила Акулина, потеребив свою недлинную еще косицу. Бабушка с утра заплела ей в волосы голубую ленточку и голову украсила собственноручно вышитой бусинками повязкой.

– А им-то что? – вопросила Липа.

– Ну, те же того, гниют? Воду портят.

– Да не... Они же не так гниют, как обычные. Гораздо медленнее. И еще – как утопленник человека сгубит, так обратно и свежеет. Так что как купаться начнем – одна ото всех далеко не отплывай!

– Была б охота... Слушай. А вдруг Нюточка уже там? Под нами? Сидит, голову выставила, и слушает?

– Ага. И макушкой в доски упирается, – ответила Липка, но, поразмыслив, пересела, согнув ноги в коленях. – А почему бы тебе не посмотреть?

– Сама посмотри.

– Нет, ты.

– Я вот только заглядывала. Никого не было.

– А теперь может что и есть.

Обе прислушались, но различили лишь тихий плеск воды о сваи. Да еще птички заливались по кустам, да со стороны ближнего выпаса доносилось коровье мычание.

– А давай вместе заглянем? – предложила Липа, наконец, оторвавшись от мыслей о Сбыславе-Воде.

– А давай не будем. Чего ей стоит-то? Обеих схватит за волосы – и всего делов.

– От. Говорила же я. Не поминай.

– А вот откуда? – не угомонилась младшая, – Откуда утопленницы новую одежду берут? У таких вот постирух ворует?

Липа оглянулась на короб со скрученным в жгуты бельем. Того, на вид, не убыло.

– Может, там, на дне, из тины нитку крутят, а потом на кроснах ткут полотно?

– И вот стоило ради этого нежитью становится... Может, по дворам ходят и с веревок таскает?

– Та не... С веревок – это ушлепки, Леха с Яриком, точно. У них же вечно не то что на баклажку, на еду не хватает. Говорят же, что и родители их тягают, и они уже повадились в город сбывать. Но их тоже лучше не поминать. Чес-слово, покойники приятнее. Хотя пахнут что те, что другие, наверное одинаково. Ты ж подумай, эти недоделанные еще и в ухажеры к девушкам набиваются. Совсем своего места не знают.

Леху с Яриком, старших отпрысков запойных мужичков с окраины, за их навязчивые заигрывания с добропорядочными девицами парни уже несколько раз били. Но наука надолго впрок не шла. Били убогих с их младых лет все - от родителей до случайных приятелей по пьянкам. Других же радостей, кроме выпивки и тяги к девушкам, ушлепки в жизни и не знали.

Все село надеялось, что их семьям надоест тут перебиваться с хлеба на воду и подадутся они в город. Там, говорят, жить проще. Но пока все указывало на то, что повзрослевшие чады приведут сюда таких же паршивых женихов-невест, понаделают еще чумазеек, те подрастут и продолжат воровать кур у честных людей.

Так и терпели негодящих соседей, как то издавна заведено - худой мир лучше доброй ссоры. Те же, опасаясь кар, непрощаемых грехов не совершали.

Акулина постучала по дереву, живо представив себе явление ушлепков.

– А может тот синий дядька просто покойник, с суши, а не утопленник? А скажи, вот может водяной победить покойника? – вернулась она к занимательной теме.

– Может, – убежденно кивнула сестра. – Нечисть сильнее нежити.

Тут вдруг неподалеку, за кустами, склонившимися над озерной гладью, послышался плеск, будто кто-то забился в воде.

– Ой, – вздрогнула старшая, – Что там?

– Утопленник с мертвецом драку начали...

– Та не... Может, овца какая забрела, да в воду упала? Так там и берег низкий...

– Она в воду сама прыгнула! Чтобы стать утопленницей!

– Ай, ну тя...

Плеск, между тем, не прекращался.

– Или собака, – предположила Липа.

– Собака бы уже вылезла.

– Нада пойти, посмотреть. А если кто в беду попал и голос подать не может? Захлебнется запросто. – Старшая встала и направилась по мосткам к берегу, а там – к тропке, уводящей в заросли орешника.

– Глухонемая овца, – сказала себе под нос Акулина, поторопившись следом.

В густой роще сразу стало прохладнее. Тропинка шла вдоль всего озера, то и дело сворачивая к окошкам в поросли рогоза и камыша, у которых любили посидеть заядлые рыбаки. Дно збесь было заиленное, богатое пиявками и личинками стрекоз. На третьем пятачке нашлась причина шума.

Кто-то привязал к старому орешнику недлинную сеть, закрепив другой конец в воде на длинной палке, и вот теперь туда попал крупный сом, мало не в сажень длиной. Он ворочался и бил по воде хвостом, запутываясь все больше.

Липа присвистнула:

– Ничего себе, улов. Повезло же людям. Каким только? – она оглянулась на подлесок. Вверх по склону поднималась еще тропка, по которой напрямки можно было выйти на пастбища. Сетей тут не ставили, из-за плохого дна. Да и эту, с виду совсем новую, закинули как-то небрежно и неумело, должно быть, еще с прошлого вечера. И тут, на тебе, удача привалила. – Не, ну смотри, каков красавец!

Сомище был куда как хорош. С темной спиной, с усами, и, как Акулина углядела, парой небольших, но глубоких шрамов у самой головы. Может, наскочил на что-нибудь давно, а может, его острогой пытались подбить.

– А вдруг, – сделала девочка большие глаза, – Вот он водяной и есть?

– Да прям... Полез бы водяной в сетку. Не. А вдруг он – Царь-Рыба? Царь-Рыба всего Синь-озера. Вот выловят его – и рыба уйдет.

– Верно, верно...

– Но может он просто сом. Только все равно его жалко. Сколько бы еще сомят наплодил? Знаешь что, поищи-ка мне коряжку, потяжелее.

– Зачем?

– Сома глушить буду.

– Ты?

– Ну я, – Липка достала из вышитого поясного кошеля завернутый в тряпицу ножичек. Подумаешь, девице таковой держать при себе не положено. Пригодится-то всегда может. – Или как мне сетку резать? Он же меня хвостом зашибет. Давай скорей!

Пока Акулина выискивала нужное, сестра ее сняла верхнее платье и рубашку, оставшись в длинной, нательной. Корягами тут было так же богато, как пиявками, и малая быстро нашла подходящую.

Вооружась принесенной палицей, Липа спрыгнула в мутную воду, сразу погрузившись по колено. Впридачу, под ногами стал проседать вязкий ил.

– Бр-р-р, – передернулась девушка и потихоньку стала подбираться к рыбине. – Ты там смотри по сторонам! Хотя, пожалуй, тот, кто так сети ставит, раньше полудня не притащится.

– А если притащится? – подпрыгивая в волнении, спросила малая.

– Соврем что-нибудь. Посмотри на меня. Разве же я могу чужую добычу красть?

– Не! – решительно отвергла таковое предположение Акулина. – Это кто-то до нас начал сеть резать, а мы наоборот – улов спасаем.

– От, так все и было.

– Давай, я к тебе?

– Сиди там. Вода холодная! – сестрица пощелкала зубами.

Затихший было сом при ее приближении снова забился.

– Н-на! – прицелившись, огрела его по темечку спасительница.

Рыбина как-то сразу обмякла. Но сражение с крепкими веревочками продолжалось еще достаточно долго. Наконец последний моток спал с хвоста и Липа, сматывая сеть, начала подтягиваться к берегу.

Сом, внезапно очнувшись, ударил хвостом, развернулся, да и был таков – только водоворотик после него остался.

– Я тебе точно говорю, – Акулина подала сестре руку, – Не простой это сом.

Обе принялись отвязывать снасть от стволика.

– Да почему ж?

– Видала, как он быстро очухался? И как раз вовремя. Притворялся, не иначе.

– Ну да. Только теперь его все равно уже не спросишь. Ладушки, быстро, сетку сматываем. Отойдем отсюда и утопим. Следы – затираем. Черт, как с меня натекло-то... Там, на песчаном бережку, оботрусь, хоть слегка. Тут пока тихо?

– Тихо.

Старшая рубашку стянула и одела сухое. Акулина, надергав травы, затерла следы на мокрой земле. Благополучно удрав с пятачка, они замотали в сетку каменюку и закинули сверток в камыши.

У мостков, благо вокруг по-прежнему никого не было видно, Липка по-быстрому обмыла руки-ноги и лицо, постаравшись так же прополоскать тяжелую косу.

– А что теперь? – вопросила младшая.

– Ничего. Посидим, обсохнем.

– А если кто явится?

– Знать ничего не знаем. Кто сказал, что там уже и сом был? Свистнул кто-то сетку. Нечего добро вот так бросать.

Уселись они опять на мостках, спинами к мельнице, и Липа, простирнув нижнюю рубашку, опустила в водичку ноги. Та казалась ей теперь совсем тепленькой. Так издали глянуть – достойная дочь одного из старшин. Только вблизи заметно оставшиеся грязные разводы на руках, да капающие с темной отжатой косы мутные капли.

А вокруг опять слышались лишь птичьи голоса, да плеск со стока, и сестрички быстро успокоились.

Спустя с полчаса ленивого загорания их уединение было таки нарушено. В мельниковом глухом заборе отворилась со скрипом боковая калитка и со двора на тропинку выскочил паренек, лет пятнадцати, совсем незнакомый.

Вскинувшаяся на звук Липа только вздохнула, увидев, что это не ее сокол ясный.

Паренек быстро пробежал вниз, по одуванчикам, срезав путь от тропы, и остановился у мостков – высокий, уже подзагоревший, дружелюбно улыбающийся.

– Поздорову, красны девицы, – склонил он голову.

– И тебе поздорову, братец, – отозвалась старшая.

Акулина, так же изобразив полупоклон, искоса, с любопытством, стала разглядывать чужака. Одежка у того была новая и не из дешевого сукна, в руке он держал недоуздок с веревкой.

– Не видали ли коня, девицы? – перешел паренек к делу. – Конь у нас из загона убежал, серый такой, с белой гривой. То есть, у меня убежал. Я на нем из посада каменецкого приехал. Я Ивана-мельника троюродный племянник.

Липа отрицательно покачала головой:

– Нет, не видали. А мы тут долго уже.

– А. Может, он от запруды вверх по речке ушел... – помыслил вслух посадский.

– Может, – согласилась старшая.

Акулина же, тем временем оглядывавшая берега, вдалеке, на изгибе озера узрела означенного коня. Тот вышел на мелководье и там, играясь, бил копытом по дну. Должно быть, по верху кругом обежал и попить спустился – решила малая.

– Вона, – тихонько дернув сестру, кивнула она. Им открытые части озера были хорошо видны с мостков, не то что подростку, которому обзор заслоняли деревья.

– Постой-ка, братец. Не там ли твой конь? – указала направление Липа. – Вижу, точно, серый. Да и сколько тут еще коней может без привязи бегать.

Паренек бодро простучал босыми ступнями по доскам, затормозив возле сестер.

– И верно он. От негодный! Благодарствую, девицы!

– Не за что, не за что, – совсем взрослым тоном ответила Липа. – Там вон, гляди, тропа начинается. По ней быстро дойдешь.

Акулина же потупила взор, неожиданно для себя застеснявшись.

– Вот спасибо! – еще раз склонил голову коневладелец и резвым наметом ускакал прочь.

Поглядев ему вслед, Акулина вспомнила о затертых следах и мокром участке тропы.

– А если он там встрети тех... что сетку ставили? На него не подумают? - забеспокоилась она.

– Та не-е... Не должны. По нему ж сразу видно, что он не при чем. Ну, или мы скажем, что он только что с мельницы явился. Посидим тогда еще, пока не вернется.

– Ага. – Акулина поразглядывала ореховые кущи. – А правда же, что мельник с нечистой силой знается?

– Да ну тебя, – отмахнулась сестра, считавшая оного почти что своим свекром. Однако, по доброте, прибавила: – Но под колесом точно черт живет... С затычками в ушах, получается. А на колесе чертянята с водянятами катаются. Только не все их видеть могут.

– Вот с этим чертом дядька Иван и знается, а что? А то и еще с кем. Говорят же, иногда у них по вечерам в доме шумно, будто гостей принимают. А из села никого и не приглашали и чужих приезжих тоже не видно было. И что сам мельник, хоть раз в месяц, да уходит на тот берег, в лес. А зачем?

– Так силки ставит?

– Да ну. Говорят же, там, глубже, в буреломах, и зверя не словишь.

– Это те говорят, которые ловить не умеют.

Так, уже вяленько, обменивались они мнениями, и лишь раз прервал их не по-пацанячьи могучий крик, донесшийся уже с полпути от дальней оконечности озера:

– Да куда ж ты прешь, зараза?..

– Или вот паренек этот, – завела по-новой Акулина. – Откуда он? Вот так, вдруг?

– Так из посада же. У мельниковых там троюродной родни полно. И этот, погляжу, в их породу – русый и ростом вышел. Похож, да?

– На кого похож? - не уследила за сестриной мыслью малая.

– Да на братца своего. Троюродного, получается? – но Липе оный братец примерещился бы и в отражении в воде, даже если бы снизу всплывал злобный утопленник.

– А вот если бы было у нас такое зеркальце, в которое, говорят, надо на того, кто позади, глядеть, и которое истинный облик кажет, – размечталась младшая, – мы бы сразу поняли, человек он, или уже нет. А вдруг он зеленый? Или синюшный? Или даже с гнилыми пятнами?

– Не... Сильно шустрый, для упокойника...

– Помер молодым, вот и шустрый еще... Или вот еще есть колечко – через него на всех можно смотреть.

– Через колечко – то при полной луне. Ну да, при ущербной-то ничего и не разглядишь. А ведь случай же был у нас, как раз с зеркальцем. Говорят, и не так давно.

– Ну? – повернулась к сестре малая, ожидая, что та сейчас выдаст ей свежую байку.

– Жила-была в Нижних некая Дуня, и раз купила она у торговцев перехожих зеркальце маленькое, на железной ручечке. Погодя заметила, что показывает оно иногда вот такие странные вещи. Раз пошла Дуня на реку, за водой, и повстречала там молодца. Да пригожего такого, да вежливого. До дома он ее проводил, но, как стал уходить, посмотрела она ему вслед, в зеркальце, через плечо. А у молодца-то ноги – петушиные!

Повезло - больше она его не видела. А потом появился у нее жених. Посмотрела – у него рожки на лбу. Дала, конечно, от ворот поворот. Потом на третьего. А тот точно жаба пупырчатый. Тоже отвадила. Тут к ней уже и свататься перестали, хоть и хороша собой была. Наконец, объявился еще один, мелкий такой... Разбила тогда Дуня зеркальце, осколки в Синь-речку выкинула, сказала так-то: "Меньше знаешь – крепче спишь", да и пошла себе под венец.

– Нет бы отдать кому-нибудь... Вдруг бы к нам зеркальце попало. О, слышишь, возвращается он... - в зарослях затрещало так, будто там не конь в поводу шел, а напуганный лось ломился. - Здоровый у него конь, а?

Но, вместо мельникова племяша и его животины, из-под ветвей показались сперва Матвей – старостин младший сын, а за ним некстати помянутые Леха с Яриком.

– Принесла ж нелегкая, – прошипела Липа. – Матюша Толстый. Ну правильно, кому ж еще так сетки ставить?

С ушлепками тот сошелся с год назад, так и не сдружившись с хорошими парнями.

Матюша у старостихи родился поздно, носилась она с ним как с писаной торбой, так любимчик от ее юбки и не отлип. Еще с детства прослыл он ябедой. Обычно прибежит с прогулки, сопли об мамкин подол размажет и все ей поведает: кто его обзывал, кто ненароком стукнул, или кто из мальчат потихоньку по садам лазил. А мамка и рада – вон, как сыночка ее любит.

К двадцати годам он уже отъелся, как боров. Но с телесами парню не повезло: живот выкатился, а на загривке вырос жировой горбик. Да к тому еще и лицо оплыло, стало походить на недопеченный блин, только с мутными глазами, распухшим носом и мокрыми губищами. Словом, женихом таким девиц бы пугали, кабы не было б у него зажиточных родителей.

При всем самомнении, Толстый не мог не заметить, что на деревне на него смотрят как пустое место, даже детки, кои еще без портков бегают. Тут и подвернулись Леха с Яриком, мигом смекнувшие: Матюше польстишь, так он и нальет и закусить даст.

С ними он побывал уже и в городе, пообщался с темными людьми и набрался нехороших повадок. Старостиха, в оправдание, соседям говорила, что у дитятки просто еще удаль молодецкая не отыграла. А как надумает остепениться – так любую красу за себя и возьмет. Селяне же порешили: где-то староста младшенького упустил. Старшую ведь за ровню выдал, среднего в люди вывел, а этот – перебесится ли, еще не известно.

Все бы ничего, но Липа, по слухам, числилась у него среди предпочтений.

Толстый и ушлепки приблизились и встали у мостков, отрезав сестер от берега.

Матюша, как обычно, был весь такой нарядный: и мамон попытался широким кушаком прижать, и сапожки новые нацепил. Начал он на Липу таращиться, не мигая, явно собираясь затеять разговор.

– Ой, Липа батьковна! Поздорову, – наконец, эдак-то с насмешкой возгласил он и дружки одобрительно зафыркали. О том, как надо общаться с невестами у него теперь были странные представления.

– Поздорову вам, добры молодцы, – даже не запнувшись, молвила та.

Младшая тоже пропищала нечто скромно-вежливое и притихла.

Поддерживать разговор Матвей не умел. Это девицам надлежало развлекать завидного жениха беседой, да так, чтоб и занятно ему было, и умом мог блеснуть. Непосильная задачка для любой девушки, даже той, которая была бы не против войти в старостину семью. На вечорках рядом с ним старались не садиться.

Толстый умолк, ожидая, что девица не упустит случая пообщаться с ним. Но Липа злокозненно молчала.

Выручил поильца Ярик, шепотом напомнив ему про украденную сеть и кивнув на сестер. Мол, те могут что-то знать.

– А давно вы тут? – не сразу породил Толстый наводящий вопрос.

– Порядочно, – с таким же замедлением отвечала Липка. Мысленно она прикидывала, что теперь с мостков так просто не уйдешь. Досужие парни увяжутся следом, за дорогу достанут бессмысленным трепом и несмешными шутками, и, впридачу, выглядеть в их обществе они с сестричкой будут позорно. А в лоб и не отошьешь – ей, видите ли, грубить не положено.

В беседу, потеряв терпение, влез Леха. Ведь сетку Толстый им мог потом и подарить, или забыть ее, после очередного распития кувшинчика сивушки на берегу. Тогда бы друзья ее свистнули, да и продали, по хорошей цене. А теперь вот добро перехватили неизвестные везунчики.

– А не видали тут кого? Мож, кто мимо проходил?

Матюша обернулся и строго посмотрел на Леху. При других селянах он всегда выказывал дружкам пренебрежение, за что те на него давно зуб наточили. Могли б уже случиться у Толстого от того неприятности, но как же без него, без поильца, проживешь?

– Нет, не видали. А, вот только дядя Иван племянника своего отправил коня искать, – Липа повела рукой назад, будто и мельника сама видела.

– А-а, – протянул Матюша и шагнул по направлению к мосткам. – Так вы отдыхаете? И мы тут посидим.

Но тут к нему подскочил Ярик и принялся что-то на ухо нашептывать. Выслушав, Толстый помрачнел и набычился. Липе невдомек было, что там у убогих за тайны, но явная перемена в настроении старостиного сынка ей очень не понравилась.

От дальнейших мучений сестер спас шелест в кустах и появление за спинами дружков посадского парнишки. За собой в поводу он тянул коня. Жеребчик был – заглядение. Крепкий, гладкий, с широкой спиной – и в подводу и под воеводу. За владельцем он следовал неохотно, упрямо задирая лобастую голову.

– Поздорову вам, люди добрые! – громко сказал коневладелец развернувшимся к нему оглоедам, не потрудившись, впрочем, хоть чуть-чуть кивнуть.

– Поздорову, малец, – попытался глянуть свысока на догнавшего его по росту чужака Матюша, – Сам кто будешь?

– Дядюшку Ивану проведать приехал, – любезно объяснил паренек.

Липа, пользуясь случаем, подняла голову к небесам и промолвила погромче:

– Ой, а солнце-то как высоко... Ай-ай, батюшки, как бы дома не заругали...

Акулина поднялась и начала возиться с бельем в коробе.

– А что, малец, – снова встрял Леха, помешав Матюше изображать местного хозяина, – Не видал здесь кого?

– Да нет... А, ну только двух мужиков, вон на том краю, - городской махнул рукой назад. - Они с лодки с сетью рыбачить собирались.

Леха с Яриком переглянулись, затем многозначительно уставились на предводителя.

– А. Ладно. Пойдем, что ли? – поддался тот. Пропажа сети его беспокоила. Взял он ее без спроса в сарае родителей. Те пока потери не хватились и Толстый убеждал себя, что вернет ценную вещь на место. – Ну, до свиданья, батьковна.

Трое сотоварищей поспешили в рощицу – ловить подозрительных мужиков.

Липа вытянула ноги из воды и встала.

– Красивый у тебя конь, братец, – похвалила она и с чувством прибавила: – Дай тебе бог здоровьица!

– И вам дай бог! – пожелал паренек и снова потянул коня за собой: – Н-но, пошел!

Оба поднялись по склону и изчезли за калиткой. Сестры, ухватив короб за лямки, потащили его на берег.

– Говорила же я, – радостно выпалила Акулина, когда они уже одолели пригорок и остановились передохнуть, – Нечисто с этим пацаном!

– Чисто ли, не чисто... Зато как вовремя. А что?

– А откуда он про сеть знал? Знал же, получается? Сом ему рассказал?

– Больше-то и некому... – согласилась Липка. – Разве что еще кто в кустах сидел. Мало ли, по какой надобности... Ой, срам-то, а я в одной рубашке там скакала...

– Мавки там прятались. Их же время.

– Да вот сам он и сидел. Просто потом мимо нас тихо домой проскочил... Эх, пойдем уже... Ну и денек. Всех повстречаешь, кроме того, кого надо.

Акулина поняла, что охота смеяться над светлой влюбленностью сестры у нее пропала: осталась где-то на берегу, после краткого знакомства с гостем из посада.

Но паренек как появился, так и пропал. Не задержавшись у дядюшки, ускакал на своем коне домой.

Липа же, через пару дней после случая, разболелась. Все летние и осенние гулянки мимо нее, почитай, и прошли. Сейчас, немного окрепнув, и она ожидала супрядок с надеждой на чудо. Сбыша, мнилось ей иногда, мог сплетни с пересудами презреть и жениться по своей воле. И родители его препятсвовать бы не стали - так хотелось ей верить.

Глава 2

С полудня началось гуляние, не только молодым на радость. Пожилым и середовичам тоже надо людей посмотреть и себя показать. У церкви собирались старшины, и все им кланяются.

С одной стороны на площадь вплыла липина бабка Марфа, а за ней сама Липа и один из внуков с женой. Только деда с ними нет – ушел в амбар, распоряжаться добровольными помощниками из парней. Там еще надо лавки расставить, и лучины впрок наколоть, и припасы, которые родные с детьми прислали, снести в кладовую. За снедь и ее расход отвечать тоже Воде, но тот носился по всей деревне, утрясая некие свои делишки.

На полпути к церкви к Марфе подкатилась соседка – старушка Ксения. Та на соседей была в большой обиде, за то, что не позвали ее бдить за молодежью. Попросили глядеть по очереди хозяев амбара и еще деда с бабкой из дома кузнеца.

– Ой, не спать вам теперь, с этими охламонами, – посочувствовала старушка Марфе, – Ну да ладно, как умаетесь – кликните. Выручу.

– Непременно, Ксения. За доброту спасибо. – ответила бабка, коварно глянув на Липу. – Вот как чересчур разрезвятся, так сразу и кликнем.

Липа поняла, что над посиделками висит серьезная угроза.

Ночной присмотр – дело тонкое и нелегкое. Ни распускать, ни стеснять гостей нельзя. Старая же Ксения чем дальше, тем становилась зануднее. Пойдет по улице – обязательно встречных малышей остановит, попеняет им за что-нибудь, да и заведет сказочку: "Жила-была змеючка-гадючка. А бабочка летала. Бабочка летала", – и далее про то, как змеючка была наказана за убийство бабочки: пошел дождик, норку залило, злодейка в ней и утопла. А после бабка еще и подробно разберет – кто из детей слушал хорошо, а кто невнимательно. Стоят малыши, мучаются, терпят, и по-взрослому остро чувствуют – настоящая жизнь в это время проносится стороной.

Такую надсмотрщицу в амбар только пусти. Молодежь разбежится и начнет колобродить по укромным местам.

Поверив в обещание, Ксения отчалила в толпу гуляющих, дабы повылавливать создающих толкотню мальчишек. Ей праздничная площадь – что вурдалаку кладбище. На месяц вперед можно насытиться.

Марфа же, дойдя до старшин, предъявила своих домочадцев. Все нарядные, отменно учтивые, а по молодой невестке видно, что и правнук не заставит себя ждать.

С другой стороны, тем временем, показалась Акулина Повивальница, за ней сын, невестка и внучата. Идет и все с ней здороваются. А кто дочек да жен подзывает, поклониться на будущее, со словами:

– Вот, по весне ждем. Ты уж не оставь нас, Акулина свет-Тимофеевна.

– Хорошо, хорошо, – кивает та и прибавляет, глядя на молодую: – Ты зайди ко мне на днях, милая. Поглядим.

Добралась и Повивальница до старшин, показала своих наследников.

Тех одобрили и Марфа разрешила:

– Ступайте уже, деточки. Веселитесь.

Младших как ветром сдуло. Липа поспешила к своим подружкам, Акулина – к своим, а Ванечка умчался к пацанятам.

Старшины взялись с важностью обсуждать, как бы купить вскладчину малых колоколов для церкви, и кого, если купят, послать учиться к звонарям, в Каменец.

Народ же так и перетекал с места на место. То там гуще, где поют, то там, где пляшут. Да еще мужики затеяли бороться. Так взрослые разошлись, что молодым за ними не угнаться. Только с погодой не повезло. Небо хмурилось, обещая к вечеру снегопад. Ну да то не помеха. Опустела площадь только к сумеркам.

Последними разбежались по домам молодцы и девицы, чтобы принарядиться к началу супрядок.

К ночи таки налетел ветер со снегом.

Местные парни и девчата собрались в амбаре пораньше, сели у очага, на котором грелся котел с водой. Сбышека по-прежнему было не видать. За него хлопотал пока лучший друг – еще один Иван, прозванный за дар и сильный голос Запевалой. Он уже проверил светцы для лучин, поставленные у лавок, съестной припас, рассчитанный на ночь, и теперь спокойно грел руки.

– Вот что, други, – начал он, обведя взглядом присутствующих, – незнакомых будет много, а потому смотрите в оба. Известно – как люди гулять, так нечисть тут как тут.

– Верно, – поддержал один из парней. – Вчерась мой батя уже видал кой-кого. Шел домой в потемках, ан глядь, на сидоровой избе, на коньке, черный человечек сидит. Маленький и даже там где лицо, светлого пятна не видно. Вот кто это мог быть? Нечистик, не иначе.

– От. От и я о том, – серьезно сказал Запевала.

– А то еще сколько раз случалось? – вступил Алеша, сын кузнеца, украдкой глянув на одну из девиц, коя была ему небезразлична. – Явятся вот такие чужаки на сбор, сядут со всеми. И вроде люди, как люди, никто и не насторожится... А поутру родители хватятся, что чад нету, пойдут проверять, а в избе уже все загрызенные лежат.

– Да, да, – согласились все. – Волколаков работа.

– Вот и примечайте, – добавил кузнецов сын, – Говорят, у них иногда хвосты видны.

– Так прям они хвосты и покажут, – хихикнула любезная ему красавица. – Они ж их прячут. Или вовсе – хвост только тогда вырастает, когда человек зверем оборачивается.

– Вот как обернутся, – заметил Вася - младший из парней, только-только вошедший в жениховский возраст, – так сразу и станет ясно, кто из чужих волколак, а кто нет.

– Станет ясно. Но поздно, – сказала Липа.

Рядом с ней пристроилась Акулина и еще две девочки-подлеточки, которым, за послушание, разрешили посидеть со старшими, но только до тех пор, пока надзирающие не отправят по домам.

– А потом волколаки отсюда выскочат и вашу скотину резать пойдут, – скрючив пальцы и потянувшись к липкиной шее, проскрежетал Алеша. – А затем и в дом ворвутся.

Липа шлепнула его по пальцам.

– И черти могут так заявится, – продолжал Запевала. – Чтобы с девушками познакомиться. И мертвецы неупокоенные. А слыхали про Старшего Братика? – он понизил голос.

– Не-а! – оживились друзья-подружки.

– Ну так вот. Было это не у нас, а на одном хуторе, близ посада. Хозяйская дочка затяжелела, а от кого, так родителям и не призналась.

– От черта? – перебил Вася , за что на него зашикали прочие.

– Нет. Черти и то от своих детей не отказываются. А вот она и ее отец с матерью решили позор скрыть. Велели дочери до срока носа из избы не казать. А как разродилась мальчиком, так ей велели – неси свой приплод в деревню, или в посад, подбрось кому на крыльцо, или под калитку. Та и пошла, на ночь глядя. Только не к людям. Убоялась, что кто-нибудь ее заметит и узнает, и кинула младенчика в лесу, у дороги. Подумала, что и там его услышат да возьмут. Места оживленные, город близко – и по ночам люди ездят. На беду никого там не случилось. Так ребеночек тот и пропал. Много времени не минуло, злая девица о младенце позабыла. Вышла вскоре замуж, дочку родила, годика через три еще сына. А как стукнуло дочке семь лет, хуторские заметили, что убегает она в поле и возвращается всегда радостная. Спросили ее, что она там делает. Дочка и ответила, что приходит к ней братик, поиграть. Потом и батраки этого братика несколько раз издалека видели. Ну, сказали, мальчишка такой, чуть ее постарше. Хозяева решили, что тот из деревни, да и успокоились. Только раз вечером слыхали, как дочка младшему говорит, что их старшему братику там скучно, а где это "там" спросить не подумали. И вот однажды взяла девочка мальца с собой, да так оба и не вернулись. Спохватились старшие, да поздно. Только поняли, что дети из дома любимые игрушки прихватили. Люди с округи тогда поднялись, прочесали лес и поля, но никаких следов не нашли. Только тут мать поняла, что это за старший братик такой. Больше у нее детей не было. Но на том все не закончилось. Братик с тех пор ходит по городам и селам, даже растет потихонечку. И по-прежнему ему скучно. Как приглядит он кого себе в товарищи, непременно с ним подружится, а потом с собой уведет. Так дети и пропадают... Вот и смотрите, други, внимательнее, – заключил Иван, – И остальным передайте.

За их спинами заскрипела дверь. В неосвещенный еще амбар вошли гости из Дальней, десять человек, а с ними и Вода. Местные поднялись, стали здороваться и расаживаться по лавкам, кому где больше нравится, девицы по одну сторону, молодцы – по другую. Младшие девочки начали зажигать лучины.

Пока еще внутри было холодновато. Снимать полушубки никто не торопился. Славницы волновались и из-за этого. Как так, сразу уборами не похвастаешь.

Следом подтянулись устьевские и приезжие из Сосновки, что в трех днях пути от села. Последними – женихи и невесты с Забугорных и Нижних выселок. Так набралось поболее пятидесяти человек.

– Поздорову всем! – возгласил Егор, заводила среди забугорских. – Ух, там и непогодь! Снег так и лепит. Да еще, представляете, всю дорогу нам казалось, будто следом кто-то идет... А толком разве разглядишь?

– Так кто же, друг? – спросил Вода, встав перед очагом.

– И не поняли. Вроде, маленький такой, одет в черное. А как до ворот дошли, оглянулись – и нет его.

Местные, шепотом, быстро передали новоприбывшим сказ о Братике и слух о Черном человечке.

– Не иначе, кто из детворы припозднился, – вопреки ожиданиям, объяснил Вода, – Садитесь же, гости дорогие!

Только окончательно определились с местами, оттеснив тех, кто помладше, ко входу, как дверь снова скрипнула. Поприветствовать собравшихся пришли хозяева. Спросив, все ли гостям по нраву, Терентий с женой и дед удалились, а Марфа прошествовала к очагу, где для нее было приготовлено удобное сиденье, покрытое овчинкой.

Не томя народ, она положила супрядкам зачин:

– Ан, вижу, собрались тут красны девицы, да добры молодцы, и знакомые и незнакомые. Так давай, Вода, затевай приветственный. Пусть гости хоть поближе друг на дружку поглядят.

К очагу мигом пересели четверо ребят: с гудками, трещетками и бубном. Вода же велел всем желающим встать в два ряда, девицам напротив парней, да и начал под музыку подсказывать: когда сойтись, когда разойтись, когда местами крест-накрест поменяться. Под смешки загонял танцующих. То им надо руками зацепится и кружок выписать, то поклониться, то ногами попритаптывать. И так пока все и впрямь по несколько раз не пересеклись. Игрецы к этому времени уже подустали. Особо стеснительные приглашенные только начали вставать с лавок.

Поглядел Вода – хорошо пошло. Позвал ребят игрецам на смену и объявил плясовую. Тут, правда, пришлось всем поосторожничать, чтобы не посбивать светцы и лавки.

Спала у гостей первая горячка: утомились, и расселись обратно по местам. Девицы стали разбирать свои узелки. Которая пряжу и веретено принесла, которая вышивку, которая вязание.

Липа, занявшая место скромное, не у очага, а к дверям ближе, показала соседкам пяльца с новым узором на натянутой ткани. Будучи совсем недужной, она наловчилась вышивать гладью, благо, запас ниток имелся. Сама же начала придумывать рисунки. Прикидывала тогда - вот так доведется уже не встать, никто куском хлеба не попрекнет.

В те месяцы ей пришлось тяжелее, чем даже родные думали, поскольку Липа не жаловалась. Помирать она не собиралась, но то, что новая весна может начаться без нее, прочувствовать успела. Недуг и сейчас сразу проявился. Лишь немного девушка попрыгала и уже устала.

Зато теперь можно сидеть тихонечко, неспешно вышивать, переговариваться с подружками, и всякий раз, лишь только захочется, поглядывать на Воду. На него все глядят – что-то он дальше устроит?

Сбыша же, давая народу выговориться, сел у очага, рядом с Запевалой и Егором.

Едва перезнакомившиеся гости тихо делились сведениями: кто из соседей по деревням чем хорош, а кто и не очень. Так бы все подноготные в малый срок и повыкладывали, но дверь вдруг отворилась и из тьмы возник Толстый, а следом – его приятели, сразу затмившие парней, успевших дома ославиться хоть чем-то. Пригласить на супрядки ушлепков взрослые якобы случайно забыли.

– Вот уж не ждали... – тихо проговорил Егорка. – Ладно от Моти не отбрыкаешься, но эти? Опять обнаглели?

– А теперь, пока повода нет, и не выставишь, – поморщился Запевала.

Леха с Яриком, решив влезть вместе с поильцем незванными, тем не менее приготовились со всем тщанием: у знакомого мужичка сходили в баню, у домашних взяли лучшие одежки, вшей кое-как повычесали, и нашли, что за таких женихов девки сразу подерутся.

Пользуясь возрастом, места они заняли рядом с Толстым, посеред мужского ряда лавок. Вполне почетно и достаточно далеко от следящей за всеми бабки.

– Будет повод, будет, – нерадостно протянул Вода. – Долго не продержатся. Скоро баклажку притащат и что-нибудь учудят, им много не надо. У них по домам что ни праздник – так драка... Или как ни драка – так праздник.

– А раньше попросту нагадят, – прошептал Запевала совсем тихо. – У них же как заведено. Где встал – там и место. К утру весь амбар снаружи обоссут. И у избы отметятся, назло. А кому за это хозяева выскажут? Обратно, нам. Этим объяснять бесполезно.

– Вообще не знаю, на кой у них уши к головам приколочены, – ответил Вода, – Наверное, чтобы шапки на носы не съезжали.

Все трое с опаской покосились на бабку. Та – на них, ничего не сказав. Ответственность за порядок на все праздничные дни взрослые возложили на лучших парней и девушек. Им жить дальше. Им, вслед за родителями, свои деревни оберегать. Вот пускай и учатся.

Сбыша вздохнул:

– Значит, пока поприглядываем. Надо всем передать, чтоб за вещами следили.

– И за Толстым тоже, – прибавил Заводила. – Уже и не угадаешь, что ему в голову тюкнет.

Пока что с Мотей все было ясно. Сначала будет сидеть пнем, исподлобья и со значительностью оглядывая девиц, затем пару раз попытается взять слово, ничего связанного не выдаст, почувствует себя обиженным и начнет отпускать скверные замечания про тех, кто его не слышит.

Староста, желая задобрить хозяев, передал за сына пирожков, и много, чтобы хоть по одному всем досталось. Но угощаться собирались позже, а пока никто голода не чувствовал. Только вечно недоедающие Леха с Яриком жадно принюхивались, надеясь, что вкусное уже в амбаре. Вели они себя примерно и вскоре на них коситься перестали.

Собравшиеся стали кучками выбегать на улицу – подышать свежим воздухом. Назад заходили мокрые от быстро тающего снега.

– Вы слышали? – спросил, вернувшись, Олесь, гость из Сосновки, – На деревне собаки воют. А должны бы по будкам прятаться.

Собаки на самом деле молчали, но никого это не волновало.

– Почто ж воют? – подхватил кто-то. – Неуж беду чуют?

– Окстись, – отвечали ему. – Олесь, а что ты скажешь?

– А я так скажу, – тот встал посредине амбара, – Псы кого-то унюхали. Недоброго. Страшного. Чужого. Может, демон над нами пролетел. А может, Собачий Враг через село идет.

– Это кто такой? – вопросил за всех Вода.

– Был человеком, стал призраком. Так рассказать, почему?

– Рассказывай! – одобрили парня.

Гости, прохлаждавшиеся на улице, начали подтягиваться обратно, чтобы послушать.

– Жил в слободе одной, у города, и хорошо, что не нашего, бобыль – горький пьяница. Все из дома вынес, все продал. Тем пробавлялся, что по улицам у прохожих на хлебушек клянчил. И до того докатился человечишко, что начал собак ловить и есть. Люди быстро приметили неладное, собрались пьяницу наказать. Но тот удрал в город, к таким же дружкам. Думал, там поживет, а как все позабудется, вернется в свою лачужку. И вот в одну ночь в его слободе начали собаки выть, да не просто, а изо всех сил. Слышат люди – будто отвечают им псы из соседней слободки, а тем – из следующей. Так донесся клич до городских стен, перекинулся на улицы и через весь город пролетел. Что ж, там бездомных собак много. Через несколько дней начало казаться пьяницыным дружкам, что псины за ними следят. Куда ни пойдут – обязательно ничейный блоходав увяжется. Из кабака под утро выползут – какой-нибудь кабыздох словно только их и ждет. И вот, наконец, так сложилось, что поздним вечером пьяница шел по переулкам один. Шел, шел, вдруг слышит – позади рычание. Обернулся, а там здоровенный кобель стоит. Попятился мужичек задом. Глядь, а сбоку еще один появился. Повернулся снова – ему третий дорогу заступил. И заорать не успел грешный, бросились на него псы и загрызли. Только утром тело люди нашли. Похоронили безымянным, как бродягу. А ночью слышат – снова собаки завыли, и по дворам и по подворотням. И докатился так вой до пьяницыной слободы - то собаки весть подали, что за съеденных отомстили. Однако, покоя он не нашел, даже после смерти. Стал призраком и бежит с тех пор от теней убитых им псов. Когда мимо жилья проходит – все собаки воют, зовут своих призрачных братьев...

Все поглядели на ушлепков. Но те рассказ на свой счет не приняли, поскольку собачатину пока не ели. Пытались, правда, иногда сторожей во двориках завести. Но псинки у них быстро становились такими костлявыми и несчастными, что кто-нибудь из соседей, не выдержав, выкупал их и забирал к себе.

Олесю удалось напугать народ. Стали по очереди вспоминать еще байки про мстительных тварей. Про то, как медведица пришла на заимку, за медвежонком; про змей, отравлявших молоко в крынках, за разоренные гнезда; и, наконец, про злонравного ежа, подобравшегося к присевшему в кустах мужику.

После былички о еже Вода позвал играть в Ручеек, чтобы продолжить знакомство. Встали попарно, подняли руки, образовав проход, и снова начали волноваться – кто-то кого выберет?

Все бы ничего, но в очередь вклинились ушлепки. Раз – и Леха, ухватил Липу за руку, утащил в конец ряда. Несчастная растерялась, заподозрив, что одним кругом дело не кончится.

– Знаешь что, – вдруг заговорил нахал, нарочито серьезным тоном, – Ты Матюхе не доверяй. Он на тебя зол.

Липа глянула вопросительно, мол, с чего бы это?

– Вот вы с девченками раз над ним смеялись, а ты – громче всех, - с упреком объяснил Леха. - Вспоминали, как он на грабли холкой упал, но ничего ему не было. Потому что зубцы в сале застряли.

– Да разве сказывали мы такое? – отперлась Липа.

– А то нет. Весной, на горке. Мы тоже там были! – уже радостно сообщил послух. – И Ярик давно все жирному передал.

– Нет же, верно, вы ошиблись, – упорствовала девица, припомнившая тот случай и то, что убогие впрямь рядом крутились.

Впридачу, она сама там говорила, что у ушлепков, не иначе, водобоязнь, раз у них слюни так текут, что они через слово сплевывают. Оставалось надеяться, что хотя бы этого дружки не расслышали.

– Ага, как же, ошиблись. – хохотнул Леха. Затем понизил голос: – Так ты поняла? Матюха – он такой. Он зло затаил. А если в жены возьмет - бить будет. А вот я парень добрый.

"Вона, что ему в голову взбрело, – помыслила Липа. – Решил, что его в зятья теперь примут. Коль скоро невеста болящая".

На выручку подоспела Акулина. Вырвала сестру из плена, не дрогнула перед ушлепком. Их с Яриком дети боялись.

Липа сестру поблагодарила.

Поразмыслила над Лехиными словами. Тот, получалось, не преувеличивал. Потешаются над Мотей все, но во враги он назначает одного. Того, на кого глаз упадет. А лучше - самого слабого. Долго на избранного дуется, пускает о нем грязные слушки, потом выбирает следующего оскорбителя.

Но сейчас Толстый сидел недвижно, взирал на всех и на Липу одинаково пренебрежительно и мрачно.

Пары в ручейке все обновлялись. Гости уже примечали, кого из них выбирают чаще.

Не задалось у Липы с развлечением: совсем довольный Леха выхватил ее снова. Ему казалось, что девица вниманию рада. А та от огорчения уже думала, что придется сейчас вовсе с посиделок уйти.

– Крепкий вы амбар построили, – деловито продолжил глупый парень. – В спины не дует. А я вот хочу свиней начать разводить. А что? Растут быстро, жрут помои. Сплошная выгода.

"Со свиньями, посмотрю, у тебя не близкое знакомство, – подавила тягостный вздох Липа. – И помоев с вас, небось и то нет. Только нечистоты. Вот, опарышей разводить могли бы. И плодятся хорошо и ухода не требуют".

Подбежала Акулина, со словами: "Бабушка зовет".

Сестры, взявшись за руки, пошли к Марфе и устроились подле нее.

– Ну, внуча, – чуть к несчастной наклонившись, тихо молвила та, – этот репей не отлипнет.

Липа погрузилась в уныние. Верно, так и будет цепляться дальше, на всех катаниях, да на гуляниях. Придется, видно, отцу пожаловаться, и тот попросту запретит ушлепку к дочери близко подходить.

Между прочим, сейчас и бабушке достаточно было на Леху сурово глянуть, и тот бы отстал. Но бабка спокойненько поглядывала по сторонам, ожидая, что из этого выйдет?

Вышло быстро. Старшие парни скумекали, что к чему, и быстро сообразили, как ушлепка от девицы отвадить.

Гости наигрались, ручеек начал редеть и Вода предложил:

– А не сплясать ли нам еще?

– Сам спляши! – тут же закричали его друзья. – Давай, не сиди! А там и мы подтянемся!

– Эка, – ответил им Сбыслав, – Скучно одному-то плясать.

Развернулся к бабке и спросил громко:

– Марфа Ивановна, позволишь ли внучку твою в пару позвать?

– Позволю, молодец – степенно кивнула та.

Внучка воспряла. А тут еще игрецы завели музыку под танец плавный, лебединый: когда девица идет так, что широкая юбка не колыхнется, а парень – рядом, гордясь своей подругой.

Липе, обученной матерью тонкостям, не внове было открывать общий танец. Раньше первые выходы на праздниках редко без нее обходились. А сейчас, рядом с милым, получалось совсем легко: поклон, круг, поворот лицом к лицу. А глянуть сквозь ресницы при этом, искоса, снизу вверх, даже учиться не надо – только так от смущения и получается.

Вот кто на деревне мог родителям смело сказать: "Я еще не нагулялся", так это Вода. До поры до времени. Чем он и пользовался. Но мягкого взгляда и улыбки не выдержал и он. Если смотрят на тебя действительно, как на свет в окошке, мысль о том, что гулянию когда-то и конец, появляется в голове сама по себе. О том, что работница из этой невесты теперь никудышная, Вода, как и все вокруг, был наслышан. Но так ведь кого-то можно и нанять. Чай, семья у него не нищая. Но решать тут же парень ничего не стал, зная, что лишь после супрядок родители прижмут его к стене с вопросом: люба ему ли какая? И вот там не известно, как переговоры обернутся.

Поднялись и другие парни, стали звать разволновавшихся девушек.

– Че, – заворочался на лавке Матюха. – И я так могу. А эта, вон, уже хвостом крутит.

Гости менялись в танце местами. Леха уже не решился к Липе соваться - старшие парни успели, мимо проходя, на него посмотреть, эдак-то чуть приподняв брови.

Не успели дотанцевать, как Липа почувствовала, что голова у нее начинает кружиться. Еще чуть-чуть – и навалится ставшая привычной за лето слабость. С такой хочется лишь на печке лежать, не шевелясь и не разговаривая.

"Ну нет же, – тоже по-привычке собрала волю в кулак девушка, – Может, это все, что мне останется вспоминать". Перед такой решимостью дрогнула и отступила даже неведомая хворь. Липе даже задышалось легче.

Наплясались, стали обратно рассаживаться. Девицы снова взялись рукодельничать. И тут, на тебе, в амбар вошел еще кто-то. Лучин в светцах горело много, разглядели гостя хорошо. Явился незнакомый паренек, поклонился скромно, и остался стоять у входа.

Меж сидящих зашелестели шепотки:

– Призрак.

– Братик.

– Призрак Братика.

–... Братик Призрака?

Вода, дождавшись пока все проникнутся подозрениями, громко объяснил:

– О, да это Вышата – братец мой троюродный. На мельнице задержался. Прошу любить и жаловать.

Гости порешили, что Сбыша подстроил явление удачно – развлек народ.

Паренек сбросил тулупчик на кучу одежек у двери и прошагал к очагу: представляться Марфе.

Тут воспряла Акулина, иногда его с весны вспоминавшая. Но стоило посиделкам обрели новую прелесть, как бабушка ей велела:

– Ну, будет. Забирай подружек. Пора вами по домам.

Пришлось подчиниться. Уже на выходе подлетки услышали нетерпеливый возглас Аннушки, первой красавицы Нижних:

– Ну давайте уже песни петь!

На улице ветер почти утих и снег падал не так густо. Намело порядочно и девочки шли медленно.

– Э, и чего столько шума? – сказала подружка Маша обиженно, – Ну, будут до утра переглядываться, а потом обсуждать, кто кому понравился.

– Давайте тоже что-нибудь придумаем? Только для нас? – оживилась вторая – Оленька.

– Чего думать, соберемся, да погадаем. Только у кого?

– Я своих спрошу, – ответила Акулина. – Но и на супрядки мы же тоже будем ходить? Раз уж разрешили.

– Будем, – Маша оглянулась назад. За белой пеленой, у сугробов, привиделся ей кто-то маленький, темный. – Там Черный Человечек!

Акулина с Олей быстро развернулись, но человечек изчез.

– Да в снег он залег, – твердо сказала Оленька. – Это Вода мелких пацанов подбил. И родителей упросил, чтоб отпускали. Все ж сразу поняли.

– Ну и что, – хихикнула Маша. – Все равно ж страшненько? А давайте поорем? Воде доложат – ему приятно будет.

И они всполошили дремлющих собак первым на супрядочной неделе испуганным визгом.

В амбаре же сидели до рассвета. Сбыша больше к Липе так прямо не подходил, но она на это и не надеялась. А вот взгляд его нет-нет, да и ловила, и было у нее от того на душе хорошо.

Глава 3

Еще не рассвело полностью, когда амбар опустел и в нем осталось лишь несколько парней, сразу задремавших у очага.

Вышел тогда Сбыслав на двор, зевнул, потянулся, поглядел вокруг. Все усыпал снег, влажный и тяжелый. Только от двери к воротам протоптана гостями широкая черная дорожка, да в другую сторону, к хлеву, пролегли цепочки мелких следов. Значит, хозяйская дочь там уже побывала. Небо по-прежнему хмурое, но кажется скоро погода переменится.

Вода собрался было зачерпнуть снежка и растереть лицо, но вспомнил про ушлепков и воздержался. Заглянул в амбар и негромко позвал:

– Вышко? Иди сюда.

Братец прошлепал к выходу и выглянул наружу щурясь, аки молодой сыч из дупла.

– Чего?

– Дело есть.

– Какое? – встрепенулся паренек.

– Там, за дверью, лопаты стоят. Бери и пойдем, снег раскидаем.

– Да ну-у-у! Мы же собирались идти круг топтать.

Баяли здесь, что иногда, по ночам, то в полях, то на огородах, появляется свинья на цепи. Ходит по кругу, бывает, по несколько часов. Но если к ней приблизится, тут же ошейник с нее упадет. Сожрет тогда свинья человека, и костей не оставит.

– А им после займемся. Если успеем. Пока вся деревня спит. Старшие, небось, тоже полночи у столов сидели.

Споро расчистив дорожки, они вернулись в амбар.

Вода растолкал друзей.

– Пора-пора, - звал он. - И еще. Снег липкий. Самое то крепость строить. Сделаем?

Хотел он сегодня днем затеять для гостей разные состязания, но мысль с крепостью казалась куда заманчивее.

- А что, сделаем, - очнулись парни.

Прихватив мешочек со снаряжением, поторопились они по первому делу. Двое пятнадцатилетних, с Устьевой, остались караулить очаг.

Спустя малое время из избы показался Терентий, поглядел на чистую дорожку от крыльца до калитки и молвил:

– Добре...

Отправился на задний двор, в отхожее место. Смотрит – и у амбара порядок, и тропки к постройкам прочищены.

– От добре, – повторил он, возвращаясь домой, чтобы поспать еще немного, раз уж парни справили его работу.

Друзья же направились за околицу, на горку.

Озерное стоит на возвышенности, и на этом его краю, от незастроенной поляны, крутые склоны спускаются в долинку. По ней полукругом, до мельничной запруды, бежит Синь-речка. За речкой раскинулись Нижние выселки, и к широкому мосту, напрямки, набита тропа, а чуть поодаль, наискось по подъему – проезжая дорога. Дальше, за выселками, снова начинаются всхолмья. Забугорные – те выше по течению, их и не видать за невысокими горками.

Справа от села расстилаются поля и пастбища, а за ними, тоже на подьеме, встает хвойный лес. Возле него, под крайними деревьями – сельское кладбище.

Парни остановились на взлобье, там, где пролегала погребенная под снегом колея, идущая через деревню. Огляделись по сторонам. Не видать пока никого на улице, не слыхать возни за заборами.

Запевала достал из мешка веничек, пару крупных копыт свиньи, прибитых к дощечкам, и веревочки.

– К полудню слух разлетится. А то и раньше, – сказал Сбыша, привязывая копыта к своим валенкам.

Цепи у парней не случилось, да и возни с ней было бы больше. Так что Вода попросту затоптал круг, от края к середине и обратно, будто свинья цепь свою то накручивала на некий колышек, то раскручивала обратно. Получилось, по его мнению, очень даже убедительно. Друзья посмотрели, согласились и попятились назад, заметая свои следы веничком.

– Пойдемте теперь спа-а-ать, – широко зевнул Егорка, когда они вернулись на главную улицу.

– Гляньте, – вдруг замер Иван. – Что за напасть?

Над домами, достаточно высоко и, по счастью, далековато от друзей, медленно летел желтый неярко светящийся шар.

– Чтоб мне ни дна ни покрышки, – выдохнул Егор, – Замрите все! Еще бабушка моя сказывала. А она из дальних краев. Так там раз водовоз от колодца ехал, смотрит, а к нему вот такой же летит. В коня шар попал и убил на месте. Только бахнуло, да водовоза с телеги сбросило.

– А то еще пожар от таких может начаться, – нахмурился Запевала, и остальные перекрестились. – Надо проследить. А вдруг кому на крышу упадет?

Шар летел себе дальше, в сторону озера, не покушаясь на дома и проживающих в них людей. Как ни хотелось парням затаиться, они продолжали стоять и ждать, вытягивая шеи.

– А если он нас заметит? – ну очень некстати спросил Вышата. – И в нашу сторону повернет?

– Типун тебе, – вздрогнул Запевала. – Страшно-то как. Хоть в снег закапывайся... Нет, удаляется, точно.

– Надо бы за ним пойти, – обреченно молвил Егор.

– Ага, – согласился Вода. – Там дом мой. И до Устьевой эта нечисть может долететь. Давайте-ка потихоньку, под заборами...

Осторожно они двинулись вдоль улицы, на краю площади свернули на поперечную, ведущую к озеру.

Шар, зараза, был далеко впереди, уже, вроде, над водой. К тому времени, как друзья дотопали до крайних домов, он светился над серединой озера, а оттуда, чуть прибавив скорости, уверенно направился к противоположному берегу. Далее – полетел над лесом, почти по прямой, и вскоре стал неразличим, из-за расстояния.

– Там на несколько дней пути жилья нет, – перевел дух Запевала. – Кажись, пронесло.

– Уф, – начал успокаиваться и Егор, – А может, все проще? Ведь так иногда мертвецы показываются. Или, скорее, это ведьма своего помощника отправила. Чужих коров выдаивать, или зерно тырить.

– Далековато отправила, – засомневался Вода, уже для поддержания разговора. – И почему не ночью?

– Ночью же заметнее, вон он как светится, – глубокомысленно сказал Вышата. – А как обратно полетит, так сразу видно, в которую трубу нырнул... А кто у вас тут ведьма?

– У нас? – Запевала призадумался, – А у нас, получается, и нету. У нас ведун, Феодор, в Нижних живет.

– Да ладно, – опроверг его Вода, – Знахарь он, а не ведун. Только в травах целебных разбирается.

– Ага, а слушок-то есть? Не на пустом же месте? А про деда его сказывают, что тот и вовсе колдуном был! Знаешь, гостьюшка, – обратился Запевала уже к Вышко. – Темное с ним дело вышло. Дед всю жизнь в чужих краях пропадал, не сиделось ему на месте. И на старости лет с торговым обозом увязался, да так и не вернулся уже. Лет двадцать с тех пор уж прошло, а, парни?

– Ну не завирайся. – отмахнулся Сбыша. – Ну откуда у нас настоящему колдуну взяться. Ты сам хоть одного видел?

– Я – нет. Но прям так он стал бы людям свою силу показывать. Супротив толпы и колдун может не сдюжить.

– Ну, не знахарев этот шар, точно. Ничего такого его соседи не примечали, – прервал их Егорка. – Может, из далекого села ведьма, наоборот, к нам, своего помощника послала? Они же далеко могут летать? Хоть за тридевять земель.

– Вот попозже и узнаем, помощник это наведывался, или нет, – Воду тоже потянуло зевать. – И не выдоены ли у кого из наших коровы... Пойдемте все спать ко мне? Раз уж мы рядышком с мельницей? Ляжем в горнице. А про шар отцу и работнику скажем. Они все равно весь день будут по двору ходить. Поглядят, не вернется ли.

– И то верно, надо отдохнуть, – обрадовались друзья. – Или до ночи не дотянем.

К обеду мельничиха разбудила парней и те вышли на широкий двор, окруженный постройками. В загончике у хлева стояли два коня: гнедой – хозяйский и серый – вышатин.

– Ух ты, ничего ж себе, – восхитились не видавшие еще жеребчика Иван с Егором, – Хорош. Повезло тебе, паря.

– Ну не мой же, родительский, – заскромничал Вышко, – Но меня больше всех слушается. А так он у нас упрямый.

– А зовут-то как? – спросил Запевала, подойдя к оградке.

Кони жевали сено, наваленное в прибитую к стене хлева кормушку.

– Пепел. А что, братец, давай у дядюшки возок и бочку попросим, и Пепла запряжем? Ты же говорил, что неплохо бы горку залить? И ведра наверх таскать не придется.

– Давай, – заулыбался Сбыша.

– И будешь ты водовозом, – обронил Егор, припомнив гостю утренний вопрос.

Перетолковали еще с работником. Шар, со слов того, не показывался.

Но ночь, как выяснилось, все равно не прошла гладко. В дверях хлева появился сам мельник, поглядевший на парней так, что те сразу насторожились.

– Ну, дети мои, хорошо ли вам почивалось? – вопросил хозяин.

– Благодарствуем, – чуть отступили те.

– Значит, вам не ведомо? Что под утро у вас там устьевские с сосновскими сговорились, у вьезда в село собрались, да и устроили драку, в полное свое удовольствие?

– Нет, батюшка, – удивился Вода.

Черти и впрямь улучили время ближе к утру, когда даже самые выносливые гости утомились, а некоторые вовсе ушли спать. Нарезвились ребятки и вернулись назад, как ни в чем не бывало: прямо лучшие друзья. И по лицам не били - синяков и ссадин главные не заметили.

– Так вот. Передайте им там. Еще раз выкинут что-нибудь подобное – все садятся в саночки и едут по домам. Ясно?

– Ясно, батюшка.

– Ясно, дядюшка.

– То-то, – хмыкнул мельник, сам по молодости завсегда участвовавший в подобных сходках. И без драк таких обойтись никак нельзя – считал он. Но молодежи ее место указать тоже надо.

– Батюшка, – осмелился молвить Сбыша, – А кто ж рассказал-то?

– Нашлось кому. Еще что хочешь узнать?

– Батюшка, а можно мы возок возьмем, и большую бочку? Горку хотим залить... А еще крепость собрались строить. Веселее же будет, а?

– Пожалуй. – одобрил мельник. – Берите. Только крепость не заливайте. А то сами же об нее лбы порасшибаете... Ладно, пойдемте к столу, гостьюшки.

Отобедавши, запрягли они Пепла и с ветерком, встречным на зависть, домчали до горки.

А там свинячьи следы уже затоптала набежавшая с салазками и рогожками детвора, и молодежь потихоньку начала собираться. Пришлось заводилам подзывать ночных драчунов и за побоище им выговаривать. Те озадачились и прочь отошли перешептываясь: гадали, кто же их спалил? Так и не определились: ребята же все свои.

К старшим же тем временем резво подскочил один из мальчишек-семилеток. Он им сию тайну и открыл. Дома пострел услышал больше, чем думали его родители. Оказывается, шел там мимо, по окраине, огородами, кум один - из гостей возвращался. Он-то битву и видал.

– Засиделся что-то кум, в тех гостях,– заметил на это Егор.

– Знать бы еще у кого... – чуть мечтательно протянул Запевала и его тишком дернул Вода, указав взглядом на мелкого проведчика, – Чтоб поостеречься. Мы же стенка на стенку все равно устроим, да? Орел, – обратился он к мальцу, – ты ведь никому не скажешь?

– Нет!

– Молодцом. Ну, зови тогда своих, кому охота. Будем крепость строить.

– А почему мы строить должны? - дерзко уперся малой. - Вы же ее сами разломаете, нас не пустите.

– Нет, ну если будете строить, то и ломать позовем. А, Вода? - подмигнул тому Егор.

– Ну да, – подтвердил Сбыша, – Мы ж без вас и супрядок толковых не проведем.

Мальчишка умчался звать ровесников и ровесниц.

Парни занялись строительством по всем правилам: натоптали на снегу чертеж, наметили, где будут башенки, где вход, где лазейки; задумали еще слепить зубцы и проделать в стенах бойницы. Развернули крепость в сторону склона – чтобы снизу сложнее было брать приступом.

Начертили, сами начали комья скатывать и детей озадачили.

Нескольких пареньков отправили на речку, с Вышатой, заливать воду в бочку, отметив и тот участок горки, где решили сделать ледяной скат.

И вот уже мальчики и девочки стараются, толкая перед собой быстро растущие шары. Снег налипает пластинами, позади остаются полосы, с которых наст иногда содран до земли. Иной пацан, от жадности, такой ком накрутит, что сам сдвинуть не может, зовет тогда на помощь старших.

Скоро поставили первый, самый толстый ряд. А вокруг стройки уже все голо, и за снегом надо отходить все дальше, к заборам.

На горке, между тем, начали собираться взрослые. Среди зевак появились матери – поглядеть, какие там женихи и невесты пожаловали к их чадушкам, кто как себя ведет и кто во что одет. Старостиха – самая придирчивая. Никто ей не по нраву. Девки, кои на супрядки приехали, как есть никудышные: не хозяйственны, не работящи, раз тут торчат, перед обалдуями красуются. Эва, мимо протащилась Липка, со своей сестрой. Идет, ажно ноги подволакивает, еще и кашляет надсадно в кулак. Этот товар родители спихнут, только если приданого добавят.

Старостиха поделилась мыслями со стоявшими рядом женщинами: ну и невеста – со свадебного поезда можно на похоронные дроги пересаживать. Нет, Матюшенька такую не возьмет.

Сам Толстый не явился: в стороне встанешь – опять засмеют, а тяжести таскать – это не для него. Не пришли и ушлепки. Всех троих никто не хватился.

Только Липа украдкой вздохнула: Воде ее защищать не за чем. Вон, так занят, что не поглядел.

Миновав старостиху, она распрямилась и к подругам подошла ровным плавным шагом. Таким же, подражая ей - Акулина. Девчата явились почти все. Стоят пока, на парней поглядывают, валенками притаптывают, на мелких, что вокруг носятся, внимания не обращают.

Сверху Акулина увидела возок и серого коня. Между суетившихся с ведрами у берега ребят обнаружился и посадский.

– А что, – не выдержала девочка. – Там и мельников племянник?

– Да, – ответили ей пришедшие раньше девицы. – Добрый паренек. Коня привел.

Акулине стало так приятно, словно ее похвалили. Замерла она на удобном для наблюдений месте, вполуха прислушиваясь к разговору славниц.

– Липка, ты знаешь? – поторопилась сообщить новости Ненила, скорнякова дочка. – Кто-то видел спозаранок. Ходила тут свинья пестрая, туда-сюда, рыла снег пятаком. А на голове у нее была уздечка!

– Да ну? – подивилась Липа.

Акулина открыла рот, даже оторвавшись от созерцания того, как посадский повел коня по дороге, а ребята принялись подталкивать возок сзади.

– Ага-ага. Сказывают, черт, или ведьма на ней ночью по селу катались. А как нагулялась тут свинья, так вниз сбежала и под мост прыгнула.

– Тогда она точно чертова. Под нашим мостом черт живет, – сказала Аннушка. Жители Нижних считали мост своим, хотя строили его некогда озерновские и выселковские сообща. – У нас, если кто один ночью через мост пойдет, непременно через перильца в воду свалится. То людей черт морочит. К краю теснит, да и сталкивает. А иногда и сам показывается. В облике человека такого, высокого, черного.

– Может это его чертенята по селу бегают? - предположила ее соседка Евдокия.

– Да мелкие это. Наши. – отмахнулась Ненила. – А вашим, небось, еще и завидно.

– Не-ка. Вечор черные человечки и у нас показывались.

– Но главное, – продолжила Ненила, оглядев сперва всех девиц, для пущего страху, – Летал над селом на рассвете дьявольский огонь! Парни видели!

Не успели девицы хором охнуть, как за их спинами послышался новый голос:

– Надо же. А мы уходили, вроде, все были трезвые... Доброго вам дня, подруженьки.

Пришла Чаяна, прозванная Бирюковной, благодаря родителям. Хозяева они крепкие, рачительные, но до того суровые и неразговорчивые, что давно еще, по молодости, отца стали кликать Бирюком. Как женился – его красивую, но столь же молчаливую избранницу – Бирючиной, а там и дочка подросла.

Мимо их забора соседи прокрадывались на цыпочках, потому что во дворе обитал громадный злой кобель. Заслышав чужие шаги, он начинал молча прыгать на доски. Вся ограда сотрясалась и потрескивала. Отпугивало это даже лучше, чем лай.

Матерого бирюковского кота, имевшего привычку вылетать из-под ворот и бросаться на пробегающих собак, оные боялись так, что шарахались сразу и шмякались о забор противоположный.

Ныне, завидев Бирючину, парни прыгали в укрытия: мнилось им, что она может ухватить любого за челюсть, чтобы посмотреть зубы и проверить - годится ли он ей в женихи.

Чаяна удалась вся в родителей, такая же невозмутимая и рассудительная. Казалось, поставь ее и пеструю свинью друг напротив дружки – девица бровью не поведет, а у свиньи сделаются корчи, от расстройства. Если в село приезжал сказочник и люди собирались в корчме, чтобы его послушать, Бирюковну сажали в самый темный угол. Иначе под ее прямым взглядом сказочники переставали верить сами себе, ничинали сбиваться и путаться в словах. Так же хладнокровно смотрела она и на парней и никакие тайные грезы не могли затуманить ее сознание.

– Нет же, трезвые они были! – возразила Марья с Забугорных. – И не кто иные, как наши заводилы.

– Да? – оценивающе глянула на строителей крепости Чаяна, – Что же им тогда с пьяных глаз примерещится...

– А они что, собрались напиться? – сразу всполошились девушки.

– А то нет. Ясно же, скинутся, да и зашлют кого-нибудь к корчмарю. Не сегодня, так завтра.

– Черт, плакали тогда посиделки, – озвучила Аннушка общие мысли: – С захмелевшими – какое веселье?

– Ничего, – утешила ее Ненила, – Много ли они купят? Так, по кружечке каждому и достанется. Для запаха.

– Вот только такого запаха в амбаре и не хватало... – вставила Липа мрачно.

– А если кому еще и поплохеет, – жутким голосом прогудела Аннушка, – вовсе будет красота... Вот так в амбаре и вытошнит...

– Да полноте! – воскликнула Ненила. – Ну не испортят же они праздник? Вот что, давайте-ка лучше договоримся и соберемся погадать? Только чур, парням не проболтайтесь. Не то помешают. Как, согласны? Хоть завтра. В баню ко мне пойдем, как темнеть начнет.

Бах – о спину Ненилы разбился неплотно слепленный снежок.

– Ай, что же вы там стоите? – окликнул бросивший его Запевала. – Помочь не хотите?

– Спешим уже! – откликнулись девицы.

– Ладно-ладно, – пробормотала Ненила, – Погоди чуток, припомню...

Пока строили крепость, возились в снегу, ноги у многих промокли до колен.

Как возвели полностью, стены выгладили, встали вокруг, чтобы полюбоваться. Замечательно получилось, аж ломать жалко.

– К завтрему схватится, тогда и играть будем, – сказал Вода, выбивая рукавицы о полу тулупчика. – А что там с горкой?

Горку уже залили донизу, и сейчас у подножия носили последние ведра с реки. Широкую сделали – хоть по несколько человек в ряд катайся. Мелким к ней приближаться запретили, чтоб не испортили.

Запевала хотел добавить еще что-то, но тут мстительная Ненила подкралась к зазевавшемуся супостату и запихнула ему пригорошню снега за шиворот.

– А! Кто?!? – развернулся в прыжке Иван.

Девица с визгом бросилась прочь.

Визг и затею подхватили прочие и на взлобье вспыхнула битва на снежках. Только от крепости немного отбежали, чтобы не снести.

Сразу присоединились младшие – кто за девчат, кто за парней. Им, мелким, и поваляться, борясь, не зазорно. Принялись они под ноги старшим падать, и кувырком скатываться со склона, в обнимку с подвернувшимся противником.

Внизу ребята кое-как доплескали воду и помчались наверх. Вышата повел коня кругом. Да потом еще паренек его привязывал, к ближайшему деревцу. На битву посадский явился последним, но снега и на его долю хватило.

Липа тоже разрезвилась, в меру своих сил. Побегает чуть-чуть и остановится, чтобы отдышаться. Чувствует, как нос и горло стынут от холодного воздуха, да еще и в ушах побаливает, а бросать потеху не хочет. Сбившийся в комки снег попал в валенки, налип и на юбку и на косу. Ноги уже сырости не чувствуют, прогревая обмотки, и от того те еще больше пропитываются влагой.

Но не ей, другому хватило ума вспомнить, что так можно быстро заболеть. Оп, кто-то в толпе перехватил ее за локоть. Надо же, Вода. Поглядев и не на нее, а так, поверх, он сказал:

– Иди домой. Смотри, промокла уже.

Но Липе показалось, что не по доброте ее Сбыша с гулянки выставляет, а от того, что не нужны ему потом от взрослых укоры. Опустила она голову и, бочком-бочком, выбралась из сумятицы. Убедилась, что подружки не смотрят, и побрела с поляны. Но тут ее догнала сестра:

– Ты куда?

– Домой надо, – ответила Липа. – А ты ступай, поиграй еще.

– Ничего не случилось? – с подозрением оглядела ее Акулина.

– Да что могло случиться?

– Ну ладно, – не утерпев, девочка ускакала обратно.

Потопала Липа по улице, не впонарошку загребая ногами. Так ей стало себя, бедную, жалко... Можно слезу пустить и этой слезой упиваться. Впридачу, уши противно ноют и из носа уже течет. Вот судьба... Недужная девушка-невеста – еще куда ни шло. Печально, прям как в песне. Но невеста с соплями – это ни в какие ворота.

Доползла она до дома, отряхнулась у крыльца, зашла в горницу. Там матушка с тестом возится – собралась хлеб печь.

– Ты чего? – удивилась она.

– Я промокла... – покаялась как в глубоком детстве Липа и принялась стаскивать валенки.

– Ох, – Ольга обтерла руки, подошла, чтобы пощупать дочкин лоб и велела скорей переодеваться и садиться к печке. Сама поставила греться молоко, ожидая, что вот-вот раздастся первый кашель. Дочка же сидит, украдкой нос вытирает.

– Мам?

– А?

– Не пойду я сегодня никуда, наверное.

– Ну и не ходи. Хотя в амбаре тепло.

– Не, лучше тут погреюсь.

– Сама смотри.

–Мам?

– А?

– Ты же не выдашь меня за кого-нибудь? Лишь бы выдать?

Ольга с грустью поглядела на нее. Ну как чужие люди и впрямь загоняют?

– Дитятко, милое, не бойся – не пугайся.

Липа распустила волосы, стала их просушивать.

Скоро из печи потянуло хлебным духом. Из хлева вернулся отец, затем из гостей пришли дед с бабушкой. Дед высокий, прямой, годы его не сгорбили. Волосы поседели, но видно, что были темными; глаза карие – сразу понятно, в кого внучата удались. Приоделся он, собираясь в амбар, да еще и старую дудочку за пояс заткнул. А был он первым на округу игрецом, тем бабушку и приворожил.

Эге, значит, станет там наигрыши выводить, а парни, которые умеют, вторить. Неученые возжелают освоить науку в один присест. Так старого и будут терзать до зари.

– Догоняй, зайка, – сказал дедушка, выходя.

Поспел хлеб. Вкусно с молоком: корочка хрустящая, мякиш горяченький. Старшие начали ужинать.

Поела Липа и снова устроилась у печи... Что-то не сидится. И не кашляется. И даже под носом почти не мокро. А в сундуке, между прочим, ждут своего часа прозрачные бусы в три ряда, на обновку. И что же ей теперь, в родной, можно сказать, амбар не ходить? Парень брякнул, да и забыл, а она тут убивается.

– Да беги уже, – молвила мать, – Только оденься потеплее и по двору не шастай.

Нескольких минут не минуло – за дочкой только дверь хлопнула.

На улице снова снежок падает, только редкий и пушистый. За забором раздаются знакомые голоса детей - акулининых сверстников: галдят о чем-то наперебой. Должно быть, некоторые у родителей отпросились погулять допоздна. Сестрица, слышно, тоже с ними.

Липа поторопилась в амбар. Ага, видно, что тропку за него парни уже натоптали. Будут туда отлучаться, чтобы свои серьезные разговоры разговаривать, без лишних ушей.

Внутри она села поближе к дверям, дав себе обещание на Воду не смотреть.

Между тем подлеток, собравшихся у ворот, заело, что старшие там веселятся, а их не зовут. Порешило тогда младшее поколение пойти на Синь-озеро – кататься с невысокой горки, до бережка. А заодно – пугать друг дружку всякими ужасами.

– Нюточке лед не помеха, – сказал младший сын кузнеца Никиша, когда мальчики и девочки встали над склоном, озирая заснеженное, местами темное от выступившей воды, озеро.

Небо было белесо от низких сплошных облаков, и далекий лес от этого казался еще мрачнее. Справа возвышалась мельница. Под стоком полукругом чернела полынья.

Первые смельчаки, решившись, сели втроем на салазки, оттолкнулись и съехали вниз. Там затормозили, соскочили у самой кромки и припустили обратно. В потемках, возле озера, становилось деткам жутко, и вскорости, увлекшись, начали они визжать, убегая с берега. Впрочем, не очень громко, чтобы мельник не услыхал. Заодно, смелея, стали заезжать все дальше на лед. Позабыли, что мелководье тут резко сменяется глубиной. Но в какой-то миг вдруг раздался треск, и от полыньи к мосткам пробежала черная узкая трещина. Акулина и еще несколько ребят, как раз бывшие внизу, с воплями рванули наверх. Оттуда их такими же криками поддержали остальные.

– Что там? – затараторили все, вглядываясь в полумрак. От трещины по снегу растекалась выступившая вода.

Акулина еще успела оглянуться кругом, и померещилось ей, будто там, у калитки, кто-то стоит, почти неразличимый, благодаря темной одежде. Тут же в голову пришло: это Вышата наколдовал, чтобы лед треснул. Он ведь раньше на мельницу поехал, чтобы коня в стойло отвести и возок вернуть.

Вот так, укатись они тут подальше, и утопил бы всех.

– Бежим! – заорали тут мальчата. – Это Нюточка!

Кинулись они прочь, но салазок не бросили. Катание удалось на славу. Домчав до избушек, остановились, чтобы отдышаться.

– Я видел, видел! – добил всех Мишка, – Там, из трещины, кто-то вылезал! Руками в лед упирался, уже по пояс вытянулся!

– Надо взрослым рассказать! – решили подлетки. – Айда!

Помчали, но не по домам, а прямиком в амбар – повод-то есть.

"А чужак, если это он там был, не поспеет. Вот и проверим", – прикинула Акулина.

Ворвались чады в оплот старших такие испуганные, что аж любо-дорого. Еле их успокоили, после чего велели сказывать кому-нибудь одному и, желательно, внятно.

К разочарованию Акулины, посадский сидел тут же, у входа, и смотрел на мелких так же ошарашенно, как и прочие. Эх, а у нее так хорошо все складывалось...

Честь поведать о случившемся выпала Никише. При том оказалось, что некую тварь, вылезавшую из трещины, успел заметить и он, когда обернулся на бегу.

Зря дети ждали сочувствия. У очага встал дед. Сдвинув брови, метнул взглядом молнию через весь амбар:

– А впредь вам будет урок, – прогремел он, и за его голосом явственно послышался свист отеческой розги. Все, кроме Бирюковны, втянули головы в плечи. – На слабый лед не соваться.

– Да мы не доезжали, – сразу заканючил Никиша.

– Ну да, – не поверил дед. – Ладно, постойте здесь пока, обогрейтесь. Внучи, угостите-ка друзей сухариками.

Беседа нынче шла под сухари, коих с одним парнем, от шедрот, родители прислали целый мешок. Получив по горсти, малые стали хрустеть, глядя на старших выжидательно. Надеялись, что те захотят их порасспросить и разрешат остаться, хоть ненадолго. Но те, вредины, лишь покачивали головами, о чем-то перешептываясь. Акулина, предчувствуя, что сейчас их с друзьями выставят, укрылась у сестры за спиной. Угадала. Дедушка похмыкал и спросил:

– Ну, отпустило? Тогда ступайте уже. До домов-то доберетесь? Или кого послать проводить?

Подлетки медленно и неохотно вышли, напоследок подавая загадочные знаки Акулине. Правда, она сама не поняла, чего от нее хотят приятели: чтобы она добыла для них еще сухарей, или просто послушала, о чем станут говорить парни и девушки.

Оные не замедлили. Стоило двери закрыться, как в амбаре оживленно загудели голоса. Историю о Нюточке знали, почитай, все, но при удобном случае, охотно пересказывали. Случай был на лицо.

Постепенно из гула выплыло предложение послушать еще разок, и в сказители назначить Воду. Тот поднялся и начал, но голосом не пугающим, а серьезным. И не страшная байка у него получалась, а горький случай.

– Ну так вот. Случилось это уже давно, при прадедах. Жили в нашем селе вдовица бедная и дочка ее – Анюта. Пригожа была девица и нрав имела добрый. Вот и сосватал ее парень из дома побогаче. Взял без приданого. А у бесприданницы что за жизнь? В семье ее невзлюбили, стали злость на ней срывать. Вскорости муж ее и бить начал. Так миновала осень, наступила зима. Озеро наше замерзло, да, получается, не везде до глубины. Там, где у берегов бьют ключи, остались ненадежные места. И вот раз под вечер пошел анютин свекр в Устьевую, по делам, и невестку взял – чтоб поклажу несла. Решил срезать через озеро, наискосок. Там уже и тропа проложена была, и никто не проваливался. Но не на этот раз. У самого того берега под Анютой лед проломился. Свекр потом сказывал, что от тропы она отступила. Да кто ж знает, может, он ее сам толкнул. Мужик руки не подал, испугался, что сам пропадет, убежал на берег. Оглянулся – уже не видать невестки. Лишь трещины от пролома цветком разошлись. Никто в семье по девице слезинки не проронил. Только матушка ее приходила с тех пор на берег и все звала: "Нюта, Нюточка! " А весной, когда деревья начали зеленеть, и она пропала. Подумали - утопилась от горя. Молодой вдовец, еле год выждав, снова женился. Привез издалека круглую сироту. Карькой он ее кликал. И ей в той семье счастья не было. Долго ли, коротко, как-то летом пошли молодайки на озеро купаться. Потом только вспомнили, что Каря ныряла хорошо – долго под водой оставалась. И с того дня стали люди замечать, что она как будто меняется. Ни забитой ни испуганной уже не выглядит, и собой краше становится. Понадеялись, что жизнь у нее налаживается, вот и начала расцветать. Ан, нет. Скоро подняла она по утру переполох. Оказалось, ночью и муж ее и свекр со свекровью в избе насмерть угорели. Стали люди сироту пытать – почему ее смерть обошла? Та ответила, что давно спит в хлеву, а с чего, мол, и не спрашивайте. Быть бы ей честной вдовой, вот только при мужниной дальней родне приживалкой. Но и Каря изчезла, вскорости после тройных похорон. Однако, сказывают, кто-то все же ее видел. Шла она к озеру на зорьке, налегке, даже без узелка какого, и с непокрытой головой, как девица немужняя. Надумали люди тогда, что это сама Нюточка была. Сироту на дно утянула, утопила, и место ее заняла. А как отомстила - в озеро вернулась и живет в нем с тех пор.

Вода умолк. Но стало всем не страшно, а грустно. Особенно тем, у кого большую часть приданого составляли добрый нрав, или умения. Акулина решила, что больше Нюточку для потехи поминать не будет.

– А в посаде теперь по-другому досказывают, – вдруг объявил Вода. – Вышко, поведай?

Троюродный братец поднялся и поклонился.

– Не сразу о том людям стало известно, – заговорил он, – Бают, раз умирала одна старая бабушка, и провожали ее четверо детей, да зятья и невестки, да десять внуков, да пятеро правнуков. Один из них и подслушал, что она на смертном одре детям говорила. А признавалась им родительница во грехе. В том, что два раза венчана. Получается, была она той Карей-сиротой, что к злым людям попала. Измывались над нею всячески. Но еще частенько, по делам, отправляли в Устьевую. Там сирота подружилась с одной молодкой. Присмотрелась та к чужачке, поняла, что человек она надежный. Как-то раз и поведала, что не утонула тогда Нюточка – выбралась на лед и ночью постучалась к ней – подружке своей старой. Свекр же о том не догадался. Убежал он, а когда впотьмах обернулся, углядеть невестку уже не мог. Приютили Нюточку, а потом в город тишком переправили. Там пригрела ее вдова одна. Назвалась Нюта сиротой, из дальних краев приехавшей, чтоб родню найти. Не нашла, ясное дело. Так у сердобольной вдовы и осталась. Жизнь не стоит на месте. Приметил Нюточку купец молодой, нездешний, из ростовской земли, да и посватался. Видно, рассказала ему все невеста, потому что в село потом втайне наведалась и матушку забрала... Думала Каря о том, думала, а как мучители ее угорели, так и решилась, тоже в город одна сбежала, и тоже немужней сказалась. Тоже суженого нашла и прожили они в счастии. Долго правнук об услышанном молчал, пока совсем все быльем не поросло. Тогда-то и проговорился, так и слух пошел.

Сидевшая рядом с Липой и Акулиной супрядница негромко молвила:

– А ведь не врет, поди.

Была то их односельчанка Василиса, девушка такая незаметная и тихая, что соседки умудрялись про нее забывать, даже когда надо было позвать на какой праздник. От парней потому тоже ей не перепадало внимания. И сейчас сидит – серой мышкой, голову опустив. Прядет нитку споро и тонко-тонко, на веретене уже целый клубок намотан. Еще и спицы у нее с собой. Не иначе, решила на всю семью носков за неделю навязать. Плясать-то она не выходит, стесняется.

– Ага, – сказала ей Липа, вспомнившая, что и ей, как хозяйке, положено следить, чтобы все гости остались довольны посиделками. – И никто, кроме мучителей, не умер.

Поглядела на нее девица. "Ух ты ж, – отметила Липа, – А глаза-то у мышки в пол-лица, чистые, серые".

– Слушай, – продолжила хозяйская дочь хитровато. – А как ты так прядешь? И комочков в нитке не видать.

- Да я шерсть так вычесываю, - оживилась девица, давая втянуть себя в разговор.

Акулина еще потопталась, украдкой косясь на посадского, да и выскочила вон – догонять сверстников. Надо ведь с ними срочно новым слухом поделиться. То, что спустя столько лет вдруг выяснилось, что ни девушки, ни нюточкина мать, не утопли, ее радовало. Пусть даже при этом озеро осталось без своей упокойницы.

Глава 4

К началу битвы за крепость на взлобье подтянулись даже ушлепки с Матюшей. Вчерашние посиделки они пропустили, так как еще днем Леха доложил поильцу, что один мужичок готов продать им сивухи, за малую денежку, и надо бы срочно оную раздобыть.

Матюша сначала попросил у отца, утверждая, что ему надо на леденцы для девчат. Но старый пень не поверил и денежкой не одарил.

Выручила матушка, которая не могла позволить, чтобы сынок показался невестам жадиной. Так что вскорости приятели засели в яриковом домишке. Родители того, порешив, что праздник касается и их, все эти дни уходили по вечерам в лехину избушку. Четверых малолетних братьев и сестер Ярика парни загнали на полати.

Думали выпивохи сначала лишь подогреться к вечеру. Но после пары кружек Леха сказал, что оставлять баклажку недопитой – грех. Они быстро перебрали, осоловели, и остались дома – рассказывать друг дружке кто скольких девок перепортил. То, что их подслушивают дети, парней не смущало. Так потом и заснули.

Сейчас лезть в свалку они не собирались, поскольку плохо себя чувствовали. Хотели постоять в сторонке и лишь потом покататься с горки.

С ночи выглядели они прескверно, а запах за ними стелился такой, что пробегающие мимо собаки чихали и терли носы лапами. Впору было запирать молодцев в одной избе с тараканами: тогда тараканы сдались бы первыми и сбежали.

Гордо прошествовав между собравшимися на горке людьми, друзья уселись под забором, на толстом бревне, и уже никто не захотел занять место рядом.

Устроившись, Мотя пристрастно оглядел гуляющих. Вот неподалеку, у выносного прилавка, на котором корчмарь выставил угощение, хлопочут Липка и эта, как ее, Василиса. Корчат из себя, решил Толстый, порядочных. Но он-то точно знает, что все девки одним миром мазаны: пальцем их помани, и они на все согласны. И верно: как раз к ним подкатил мельников сын, за коим припрыгал и евойный мелкий родственник.

Матюша напряг разум, но так и не смог определить, кто его бесит больше – невеста, или Вода. Получилось, что теперь бесит, впридачу, посадский гость.

Сбыслав, тем временем, остановился у прилавка. Липа и не поняла, что ему тут понадобилось. Парни ведь уже шумят возле крепости, делясь на два отряда.

– А с горки-то кататься пойдешь? – вдруг спросил он, не поздоровавшись.

– А?

Василиса поглядела на нее с удивлением. Такой несообразительности она от новоявленной подруги не ожидала.

– Ну не весь же день вам тут стоять, а, Василисушка? – кивнул и второй девице любезник.

Тут растерялась скромница - к ней молодцы обращались редко.

– Пойдем... Да? – тронула ее за рукав Липа.

Девица согласно качнула головой.

– Вот и ладненько. – одобрил парень, щурясь от скрываемой улыбки. – Только долго не катайтесь.

– Что? – сразу начала злиться Липа.

– Да так, ничего, – совсем глупо хмыкнул Сбышек и на этот раз на него с удивлением поглядел братец. – Замерзнете же.

– Стоя мы быстрее замерзнем, – буркнула Липа.

– Ну, мы пойдем, – неожиданно объявил Сбышек. – Нас ждут.

Но отступил он лишь на несколько шагов, освободив место для желающих перекусить. Сам продолжил посматривать на девушек.

– Я не поняла, – прошептала Липа, – Он это все к чему?

– Охохонюшки, правда не поняла? – Василисе, как обычно, со стороны было виднее.

– Да он еще вчера чудить начал. Запрещал мне в снегу возиться. А теперь вот с горки кататься то ли надо, то ли нельзя.

– Кажется, нравишься ты ему, – через уголок рта ответила подружка, которой было немножечко завидно. При ней ребята не глупели.

– Да ладно? – изумилась Липа, – Быть не может... Ой, он на нас смотрит.

– Не на нас, а на тебя... И брат его почему-то тоже на тебя таращится.

Слова про брата Липа пропустила мимо ушей. Вышата же и впрямь глядел на нее слишком пристально, а затем еще начал озираться, будто выискивая кого-то среди людей.

– А сейчас смотрит? – затаила дыхание влюбленная, не смевшая уже поднять глаз, чтобы проверить лично.

– А сейчас они ушли.

– От те на те... – разочаровалась было Липка, но голова ее вновь противно закружилась, заставив опереться о прилавок.

– Что это с тобой? – вскинулась подружка. – Бледная такая стала.

– Дурновато мне...

– Совсем плохо? Может, сядешь? Или домой тебя проводить?

– Спасибо тебе. Нет, сейчас все пройдет. На холодном воздушке наоборот легче.

– Да? Но ты скажи, если что.

– Хорошо, – Липа перевела дух. Слабость потихоньку отступала.

Вышату, догнавшего брата и пошедшего с ним вровень, так же заело любопытство.

– Сбыш, – осторожно начал он, – А что, тебе эта девица нравится?

– Мне? Ну как сказать... Ну, просто она такая забавная, – начал отводить взгляд Вода.

– Неужели? – оглянулся назад паренек. – Не заметил.

– Ай, да ну тебя, – отмахнулся старший. – Вырастешь – узнаешь.

– Я, когда вырасту, речь буду зараннее готовить, – ехидно ответил четырнадцатилетний.

– Эге, я тоже заготовил, – сознался Вода. – Но забыл.

– Вот как... – раздумчиво протянул младший, озирая рослого парня – Ага...

Голос его зазвучал совсем по-взрослому, и Сбыша даже остановился, чтобы внимательнее поглядеть на родственника.

– Что это ты такой?

– Ты об чем?

– Да смотришь на меня так, будто порося на рынке выбираешь.

Вышата сморгнул и снова стал с виду беспечным.

– А... Да я просто задумался.

– О чем же?

– Ну, о той девице. Она же у вас болящая?

– Положим, да.

– Вот просто это заметно. И совсем не забавно.

– Ладно, убедил. Не забавно, – нахмурился Сбыша. – Но тебе-то что?

- Не знаю, говорить ли... - засомневался Вышко.

- Да в чем дело-то?

- Обещай, что никому не скажешь. Даже друзьям.

- Ну, хорошо.

- Давай там постоим, - Вышко указал на заборы.

Отойдя от людей, они продолжили разговор.

– Ладно... Тебе же известно, – начал посадский тихо-тихо, – что мой дед немножко в ведовстве разбирался?

- Ну да. Родители предупреждали, чтобы я лишний раз о том не болтал.

- Так вот, мне тоже чуток способностей передалось.

- Да ладно? - Вода сделал строгое лицо, чтобы братец не подумал, будто старшего легко удивить, или обмануть.

- Да. - спокойно подтвердил тот. - Он и меня успел кой-чему научить. Только, сам понимаешь, на ведуна я не тяну. Но взгляд ведовской сейчас зацепился за девицу вашу. На ней заговор, плохой. Вот и болеет.

– Да брось?

– И знаешь, если я еще за ней понаблюдаю, то, может, и соображу, чем помочь можно. Потихоньку. Ни она, ни соседи ни о чем не узнают. Только мне поближе к ней подойти надо. Я это к чему. Ты на играх каких поставь меня с ней в пару?

– Вот как?.. - протянул Вода, не зная, верить или нет. Наверняка же сочиняет брат, чтобы посмеяться потом. - Ну, сделаю, это легко... А мне скажешь, если что с тем заговором сможешь сделать?

– Лады, – сразу согласился Вышата.

Сбыша так и стоял, глядя на него, но ничего путного надумать не мог. Знал он Вышату, как паренька надежного и серьезного. Но слишком неожиданно было то, что младший так просто ему поведал.

Между тем их начали окликать друзья.

– Пойдем уже, - отмер Вода. - Сейчас все начнется. Потом толком переговорим.

Сбыслав, по жребию, попал в отряд нападения и его назначили главным. Вышко же отправился в оборону, и Запевала определил его в стрелки. Малолетних помощников попросили носить боеприпас, в виде снежков.

По отмашке Воды нападающие пошли на первый приступ, но были скинуты с горы кучкой отважных защитников, осуществивших вылазку из крепости.

– Нам бы на пятачке под стенами закрепиться, – сказал своим Вода. – А там пересилим.

Но и второй приступ сорвался, что раззадорило мужиков постарше. Скинув тулупчики, они присоединились к соперничающим сторонам.

– Ты погляди, – молвил Егор, когда у крепости началась настоящая куча-мала, – Как им – так драться можно. А как нам - так нельзя.

Тут в свалку замешались мелкие пацаны и их собаки, решившие вступиться за хозяев. Псов пришлось оттаскивать за ошейники.

Вскоре от стен остались лишь развалины. Не обошлось без ссадин с ушибами, да еще нескольких зрителей подбило шальными снежками. Самые буйные участники промокли до ушей и, по завершении побоища, о котором объявили деды, ушли с горки, чтобы сменить одежки. Среди них были все заводилы.

В ожидании их возвращения, славницы встали близ залитой вчера горкой, с которой уже слетали мальчата: кто на рогожке, кто на пузе, а самые лихие – стоя на ногах.

Девушки с опаской глядели на долгий склон. У своих младших братьев и сестер они загодя отобрали ледянки.

– Я боюсь, – заявила Ненила.

– И я, – поддержала Марья, хотя изображать страх им было не перед кем.

– Тогда – кто со мной? – кинула клич Чаяна, разворачивая старую облысевшую шкуру, на которой могли уместиться несколько человек.

– Я! – вызвалась Липа.

– И я, – тут же возникла рядом с ней Акулина.

– Берегись!!! – воскликнула тут Аннушка, вовремя поглядевшая назад. – Ушлепки сюда ползут! Вонючие!

Оные дождались, пока суровые парни уйдут, и решили, что теперь можно притереться к девушкам.

Хором заорав, невесты одной кучей покатились вниз с горы.

Привычные к тому, что их все избегают, Леха с Яриком заявили, что это успех - девки хотят, чтобы их догоняли. Мотя же попробовал от дружков отделиться, но быстро понял, что так останется в полном одиночестве. К нему девицы тоже не приближались.

Настроение Толстому могла поправить лишь кружка чего-нибудь крепкого, за коей он и отправился домой. Но там, как выяснилось, и погреб и кладовая были заперты. Родители же ушли, видимо, в гости. Тогда Матюша залез в маменькин сундук с нарядами, который она замкнуть не догадалась, и утянул оттуда самый плохонький перстенек. Его он снес ушлепкам, наказав сменять у мужичка, приторговывающего бормотухами, как можно выгоднее. Те умчались и вернулись уже с горячительным. Правда, большую часть выручки дружки оставили себе, на будущее, зная, что Толстый в расценках на питие ничего не понимает. Хотелось им отдохнуть без благодетеля.

Они снова закрылись у Ярика дома, торопясь опохмелиться.

– Но завтра-то мы точно в амбар пойдем? – спросил Леха, разливая мутное пойло по кружкам.

– Точно, – ответил Ярик, с наслаждением сделав первый глоток.

– А даже если и не пойдем, – отхлебнув, продолжил Леха. – Не страшно. Ничего не пропустим. Чего они такого могут-то? Ничего.

– Точно. Матвей, скажи?

– Ага. А вот я – вот я могу. Да я пять человек на веревке перетягиваю. И подковы ломаю.

Дружки переглянулись. Ломать подковы Толстый и впрямь любил, проржавевшие.

– Да, ты могешь, – поддакнул Ярик.

Настоящее перетягивание веревки и сражения на бревне, и забеги в мешках, и рукопашные бои, и прочая, состоялись без них.

К сумеркам молодежь уморилась и многие участники промокли по-новой. Еле дыша, они отправились готовиться к посиделкам.

– Ну и как? – спросил нетерпеливый Вода у братца, когда они брели на мельницу, – Ты приметил что-нибудь?

– Не-а, – закручинился Вышата. – Я же не мог рядом с ней стоять.

– А... – разочарованно вздохнул старший, решив, что малой все же просто хочет пустить ему пыль в глаза. В дедову ведовскую силу в семье верили. Но вот успел тот ли чему-нибудь обучить внучка – еще вопрос. Вышате-то и было восемь лет, когда старого не стало.

– На супрядках, в амбаре, мне будет удобнее. Не забудь нас там свести как-нибудь. - напомнил Вышко.

- Да не забуду уж.

- А сейчас же они в баню гадать пойдут?

Выдал девичью затею Воде не кто иной, как сам отец Ненилы, слывший в свое время тем еще озорником.

– Пойдут. А что, ты хотел туда забраться и там за Липкой последить? Так раньше надо было идти. Сейчас и не успеешь.

– Не-а. Туда залезешь, а они и поймают. Я их боюсь. Так, подумалось... Мелкие же должны им там подарочек подсунуть?

- Ну а то.

- А ну как девушки обидятся и на супрядки не придут? Или еще что... Не зря ли мы все затеяли?

- Ой, вот уж не переживай. Они вряд ли даже испугаются.

Напугать девушек подарочком Воде и впрямь не удалось, ибо среди них была Бирюковна.

Прихватив в избе зеркала, свечи и огниво, подружки отправились гадать.

Банька Ненилы стояла далеко от дома, за огородом, под яблонями. В потемках выглядела она совсем негостеприимно: черная и приземистая.

– Света не видно... Ну я ж просила сестрицу жирник зажечь и проследить, – замедлила шаг хозяйка, когда подружки приблизились к бане. – Небось, мелкая со своими усвистала и забыла.

Все остановились. Из-за двери и впрямь не пробивалось и бледного лучика. Упускать возможность попугаться как следует не стоило.

– Боязно что-то... – молвила Аннушка, – А вдруг не забыла про жирник твоя сестрица? Зажгла, да и упорола. А кто-то огонек погасил и сидит там, нас ждет? Вот был же случай? Пошла девица в баню гадать, на рождество, одна. Зашла, свечку перед собой держа, да и увидала, что в углу будто шуба лежит, или охапка звериных шкур. Ну, думает, подшутить над ней хотят, или спрятался там кто. Взяла, да и ткнула в кучу кочергой... А та подниматься начала! И оказалось, что не шкуры это, а человек, поросший шерстью. Поняла девица, что оборотень по ее душу явился, да поздно уже... Только бают, что не загрыз он ее, потому что и капельки крови там не нашли, а унес в свое логово, и жила она там с тех пор в неволе.

– Ты первая зайдешь, – сказала ей, выслушав, Евдокия.

– Ни за что! Вдруг и нас унесут?

– Прям там толпа волколаков засела, – усмехнулась Бирюковна, отстраняя их и выступая вперед. – На каждую по одному.

– Окстись!

– А что? Прямая польза. Гадать уже не надо будет, на суженых. Все и так ясно станет. Яснее некуда. Когда ухватят, да прочь потащат.

– А может он ее таки загрыз? В логове? – возразила Липа. – О, кстати. Был же вроде того случай, с пастушком?

– Который?

– Ну, когда один паренек пас стадо близ леса. Ан глядь, выходит из кустов волчица, да огромная, ему по пояс. Медленно так идет, голову наклонив, уши прижав, и на пастушка глядючи. А глазищи-то у нее желтые, и клыки с мизинец... Решил парень, что конец ему – оборотниха это. Сейчас схватит, да и унесет, за синие моря, за высокие горы. Заставит в своем логове жить и людей он болше не увидит. Одичает, к сырому мясу привыкнет, возможно, даже человечьему. А потом и волчата у них народятся. Надо ведь тогда будет и самому для них на охоту ходить, и логово обустраивать, и грамоте малых учить, какой никакой... Задумался паренек, стоит, не шевелится. А волчица обогнула его по кругу, схватила овцу, да и с глаз с ней долой.

– А давайте не будем сегодня гадать? – предложила трусиха-Аннушка.

– А давайте всей толпой ввалимся? – оживилась Ненила. – Волколак против нас не выстоит. Если, конечно, он там один. Только все равно кому-то вперед идти.

– Ясно, кому, – Марья глянула на Бирюковну. – Чая, можешь? Или боишься?

– Еще чего.

– Ты дверь распахни, - посоветовала Ненила. - Еще не совсем стемнело. Может, разглядишь сразу, есть ли там кто.

– А если он в парилке затаился? – встряла Аннушка.

– Ага, – согласилась Ненила. – Чаюшка, ты уж сразу и в мойку и в парилку загляни. А мы рядом постоим. Если что – кричи.

Отважная дева протопала к двери, во главе вереницы шукающихся и выглядывающих из-за ее надежной спины подруг. Бестрепетно ухватившись за ручку, и потянув дверь на себя, Бирюковна бросила напоследок:

– Все эти ваши волколаки – бабкины сказки, дедкины подсказки.

Дверные петли отозвались звонким на морозце скрипом. Из тьмы предбанника немедленно раздалось заполошное хлопанье крыльев. Завопив на радостях, девушки бросились врассыпную и попадали в снег.

Бирюковна же шагнула внутрь. Света с улицы ей едва хватило, чтобы вглядеться в потемки.

– Да петух тут, – недовольно объявила она. – Черный. И большой. У кого только такого выпросили?

– Точно петух? – подняла голову из снега Ненила.

– Точно, – глухо отозвалась Чаяна, всед за чем донеслись звуки, свидетельствующие о жестокой битве между человеком и птицей. Затем все стихло.

– Чая? – позвала Липка. – Ты еще жива?

– Жива, заходите. – Судя по голосу, у Бирюковны и дыхание не сбилось и настроение не изменилось. – И петух тоже. Поймала я его.

Девушки было встали, но Аннушка напугала их по-новой:

– Тише, обождите. Ну как это уже не Чаяна? Она ж сама сначала сказала, что петух – черный. А от черных-то петухов в банях добра не жди... Ну как черти это? Ее унесли и нас зазывают?

– Куда б они ее унесли? – засомневалась Липа. – Печная труба-то узенькая. Черт, может, и проскочит. А вот Чайку никак не пропихнет.

– Ну тогда сквозь пол в пекло провалил. Какая разница. Словом, нету Чаюшки больше. Пропала, бедная, – Аннушка пошмыгала носом. – Вот и погадали.

Но Бирюковна возникла в дверном проеме. Подмышкой она держала здоровенного смоляного петуха, который испуганно поквохтывал.

– Нет там чертей, – сообщила девица. – Ну, начнем уже?

Договорились так: зеркала со свечками установят в мойке и будут заходить туда по очереди, а ждать – в предбаннике. Да чур, шуметь и поторапливать не станут, не то ни один жених не успеет отозваться на зов и явиться.

– Только знаете, давайте и голос подавать, – прибавила Евдокия. – А то сами знаете, что может случиться. Сидела так одна, сидела. Подружки ее ждали, ждали... А когда надоело – в мойку заглянули, а девушка там уже на полу лежит, собственной косой задушенная.

Первой выпытывать у зеркала судьбу отправилась, опять же, Бирюковна. Девушки предполагали, что либо ей ничего не привидится, либо суженый живьем постучит в двери, дабы отчитаться, кто таков и чем жив, но Чаяна вернулась быстро, несколько обескураженная.

– Ну, видела? – загомонили подружки.

– Ага. Вот, будто отражение там, в глубине замутилось, и привиделась мне дорога заснеженная и круп лошадиный. Ну, будто я в санях еду и вперед смотрю. А потом пропало все.

– Ну и ну, – обрадовались удачному началу девицы.

– Не иначе, в пути жених твой, - взялась толковать Ненила. У нее это всегда хорошо получалось. - Может, к тебе и едет.

Следующей она и пошла. Но к горю своему, никого и ничего не углядела.

– Наверное, не судьба мне суженого-ряженого в этом году встретить, – предсказала она самой себе.

- На святках еще раз проверим, - утешила ее Липа.

Липе же примерещилась, к ее удивлению, зыбка, и Ненила твердо заявила, что это – к детям.

С отцом для детей, при таком видении, однако, получалась неясность, но Липа не стала обращать на то внимание подруг.

Затем Евдокие поблазнился в зеркале некто, стоявший к ней спиной. Разобрала она лишь то, что волосы у него темные.

Аннушке и Марье разглядеть ничего не удалось, но, дабы не ударить в грязь лицом, они насочиняли себе боярские хоромы, и тех парней, кои были им по сердцу.

Последней в мойку отправилась Василиса, счастливая уже от того, что ее взяли с собой.

Но зеркала и ей кое-что показали.

– Знаете, – сказала она удивленно, выйдя из мойки к ожидающим ее гадальщицам, – сначала ничего я не видела. А потом там появилась – мордочка, что ли, такая... Или личико, только пушистой шерсткой заросшее, с круглыми глазами... К чему бы это?

– Не иначе, то Банник наш был, – поразмыслив, предположила Ненила. – Они же, бывает, вот так над девушками потешаются. Не волнуйся, наш хороший. И я его всегда задабриваю.

– И я нашему на последний пар завсегда водичку и веничек оставляю, – отвечала Василиса, оглядываясь на двери в мойку уже испуганно.

– Ну вот. Может, и нашему ты понравилась, вот он и показался, - Ненила поняла, что теперь девицу надо успокаивать, а не пугать. - Или ваш к нему в гости пришел. А что, они тоже по гостям ходят, да-да. А коль скоро ты своему угодила, то будет он тебе помогать. Вдруг и жениха хорошего приведет, а?

Василиса согласилась, но беспокоиться не перестала. Вздохнула она с облегчением лишь когда довольные гаданием подружки выбрались из бани.

Бирюковна взяла петуха с собой, собираясь отдать его молодцам.

Уже совсем стемнело, на небе высыпали звездочки, засиял месяц. С улицы доносились голоса: молодежь как раз начала собираться в кучки, чтобы отправиться в амбар. Собаки отзывались лаем.

У самых ворот в трофимов двор на девчат наскочили ребята из Сосновки, с коими был и Егорка.

– Там, там... – возбужденно начал он, тыча пальцем назад, – У тебя, Чаяна...

– Что у меня? – поправила подмышкой петуха та.

– Беда у тебя дома, Чаяна! Мы, значит, идем, идем. Мимо твоего забора. Смотрим, а над ним – череп лошадиный, еще и с позвонками! На нас сверху глядит!

– И?

– И я как закричу! Бежим скорей! Эта тварь бирюковского кобеля схарчила, и теперь до нас добраться хочет! Мы досюда и бежали.

– И что, вы поверили? – глянула Чаяна на ребят.

– Конечно, поверили. Кого ж твои к вам на двор шутковать пустят?

– Верно, что никого, – многозначительно нахмурила брови Бирюковна. – Так что лучше я домой пока не пойду. Только утром и с людьми.

Когда парни проскочили в калитку, она обратилась к подружкам:

– Нет, не живет Нюточка в нашем озере.

– Почему же? – спросили те из девиц, коим старая история об утопленнице нравилась больше свежей.

– Потому что тогда Вода и ее бы уболтал прийти, подыграть.

Стоило ей помянуть Сбышека, как тот появился у калитки. Парни успели ему доложить, что Чаяна принесла петуха.

– Отдай петю, Чаянушка, – попросил он.

– А зачем тебе?

– А вот сейчас узнаете. Не боись, никому больше черного подпускать не будем.

– Вы, главное, красного ненароком не подпустите.

– Обижаешь, красавица. Ну, пойдемте? Вас только и ждем.

В амбаре было уже полно народу. Сидела в эту ночь с гостями бабушка из дома кузнеца. Рядом с ней пристроились Акулина и Маша с Олей. Впрочем, завидев сестру, Акулина сразу перебралась к ней. На мужской лавке, почти напротив, сидел сбышев братец, от чего место девочке очень нравилось.

Вода прошелся меж рядами, держа перед собой петуха.

– А давайте-ка теперь былички сказывать, – объявил он главную забаву вечера. – А тому, кто лучше всех нас потешит, али напугает, вот подарочек.

Петух был знатный. Да не каждому дано складно сказывать, или придумывать новое. Некоторые гости байки приберегли загодя, как раз на такой случай, и сейчас приготовились говорить в свой черед. Но многие попросту стеснялись вставать, когда столько народу смотрит, да еще и строго судит.

Егорка, для затравки, выдал первую быличку. О том, как раз один мужик пошел в огород, да что-то задержался там. Звали его к обеду, но напрасно. Отправились смотреть, что с ним там такое? А мужик лежит на грядках, лицом вверх, и все оно у него будто чем острым истыкано. Отголосили родичи, понесли его домой. Глядят, а на их воротах ворона сидит, о перекладину окровавленный клюв чистит.

Рассказавши, Егор отошел от очага, пересев со своего привычного места на середину мужской лавки. Оттуда ему были хорошо видны все девицы, которые немедленно захихикали, либо стали делать вид, что рукодельничают в два раза усерднее соседок.

Дальше начались байки давно знакомые: о водяных и леших, трехголовых змеях, ведьмах, заговоренных кладах, да неупокоенных душах.

Липа нет-нет, да и наклонялась вперед, чтобы хоть мельком увидеть Воду, гадая при этом, ужель и впрямь она ему нравится? В таковых размышлениях она собиралась с приятностью провести всю ночь.

Рядом корпела над пряжей Василиса, поднявшая голову лишь тогда, когда на руки ей упало несколько хлопьев сажи. Поглядев вверх, девушка различила в полумраке только балку, уже потемневшую от копоти лучин, да доски крыши.

Украдкой смахнув грязь, Василиса вернулась к работе.

Акулина заметила, что и посадский быстро глянул туда же, но на лице его ничего не отразилось.

– А вот еще случай, – начал, между тем, Олесь. – Дядюшка мой сказывал, а он с купцами по Волге ходил и ему доподлинно известно. Близ Оки болота есть. Там-то, в одной деревне это и было, не так давно. Ехали, значит, молодые супруги с торга домой, ночью, по гати. Слышат они – младенец плачет. Подумали как раз, что кто-то решил грех свой скрыть. Места-то гиблые. Чуток заплутаешь – и как есть пропадешь. Не бросать же дитя невинное на смерть – спрыгнул муж с телеги и на плач пошел. Отыскал младенца – девочку. А у них как раз дома сынок в колыбели остался. Что ж, где один – там и два. Взяли они девочку с собой. Так детки и росли вместе, осень и зиму. А когда весна настала, да снег стаял, начало матери казаться, будто ходит кто-то по ночам вокруг избы и причитает тихонько. Но ни следов они не заметили, ни в деревне никто чужих не видал. И вот, когда совсем потеплело, вынесла мать деток в сад, а сама отлучилась ненадолго. Вернулась – нет как нет девочки. Искали, да напрасно... А десять лет спустя отправился сынок на болота, за ягодой. На зыбкое место, увлекшись, забрел и в трясину провалился. Звал на помощь, пока горло не сорвал. Уже по грудь его засосало. Ан тут, рядом, девочка показалась, наклонила к нему березку, и выбрался малец. Девочка-то сама в платьице зеленом, бледненькая, большеглазая. Проводила его до тропинки, что к деревне вела, да и говорит – ступай, мол, братец, дальше один. Тот ее спрашивает – а ты ж где живешь, хорошая? Она в ответ – здесь, недалеко. Пошел малец вперед, обернулся, а девчушки не видать уже. Дома рассказал обо всем родителям, те и посудили, что была это кикиморы дочка, и сына их, получается, молочная сестра. То ли черти ее у матери выкрали, да выбросили, то ли еще что случилось. Верно же говорят – долг платежом красен.

Собравшиеся закивали.

На Василису снова просыпался мелкий сор.

– Да что за напасть? – опять поглядела на балки она и на этот раз успела заметить мелькнувший пушистый хвост. – Кошка у вас там лазает?

– А? – подняли головы Липа с Акулиной. Никого они приметить не успели, но немножко пыли досталось и им.

– Серая вроде, – девица продолжала всматриваться в темноту.

Липа же перевела взгляд на нее и едва не присвистнула: хороша же мышка, в свете лучин, с ее-то глазищами и тонким личиком. А ведь обычно того и не видать - все время она голову опускает.

– Может, и кошка... – хозяйская дочка скумекала, впридачу, поглядеть и на парней. Точно – Егорка уже смотрел на Василису, даже рот приоткрыв. – Ты последи, а? Вдруг снимать придется.

– У вас же нет серой кошки, – занедоумевала Акулина.

– Ну и что? – отвечала ей старшая, почему-то уверенная, что и там, на балках такой нет. – Соседским кошкам ход в амбар тоже не заказан.

От высматривания кошки Акулину отвлек скрип входной двери.

Приковав все взоры, вошла Одара, дочка богатого хуторянина, первая на округу невеста. Не торопилась она на супрядки, зная, что без жениха не останется. По годам она была ровесницей Сбыше, и про любую другую люди давно бы начали говорить, что девица ой, как заневестилась. Но не про нее, пока что. Вплыла красавица, хвастаясь и крытой бархатом душегреей, и цветным платьем и челочком из речного жемчуга.

Сбыша пошел ее привечать:

– Одара свет-Игоревна, задержалась ты.

Липа скисла. Видная пара проследовала мимо, к очагу, вызвав одобрительные шепотки. То, что проходя, Вода на нее зловредно покосился, несчастная не заметила. Зато Вышата покашлял в кулак, скрывая хихиканье.

Посидев немного и послушав байки, Одара кивнула Воде, с которым у нее был уговор.

– Свет-Игоревна, может, и ты нас потешишь? – дал он слово ей.

– Может и потешу, – встала Одара. Поклонилась кузнецовой бабушке и всему собранию. – А расскажу о том, что было во времена стародавние, еще при Ярославе-князе, недалеко от самого Суздаля. Тогда волхвы народ мутили, а те из них, которые Черные, иногда людей умыкали и в жертву приносили. Раз пошла девочка-подлеточка в лес, по грибы – по ягоды. Да как сказать, в лес? Так только, на опушке, под кусточками, шукала. Оттуда и дворы было видно. Ничего плохого она и не ожидала. Только тут оглушил ее кто-то, и очнулась она уже в мешке, на чьей-то спине. Поняла, что несет ее похититель, как медведь Машеньку. До того она испугалась, что и шевелиться не смела. Да и то верно, не то б еще раз по голове получила бы. Долго ее так несли, и по дороге с плечей на плечи перекладывали. А когда, наконец, опустили на землю и мешок развязали, увидела девочка поляну да лес глухой вокруг, пару землянок рядом и старое капище с деревянным идолом. Вкруг него – колья, с насаженными на них черепами. Стало ей ясно, что тут у Черных заимка, и что скоро и ее на камне зарежут, чтобы своего бога задобрить... Привязали волхвы девочку к дереву и даже стража не приставили. Она, хитрая, прикинулась крепко ушибленной. Сама же все подмечала – и сколько человек у землянок крутится и как они выглядят. Настала ночь темная. К рассвету девочка ручки из пут вытащила, веревки на ногах развязала, да побежала прочь. Но не по тропинкам, а в бурелом. Леса-то она теперь боялась гораздо меньше, чем людей. И отец ее славным охотником был, кой-каким хитростям дочь научил. Как рассвело, стала она следы путать, а потом по ручью пошла. Черные же, хватившись, пустились за ней с собаками. Несколько дней они так за ней гнались, все время девочка лай вдалеке слышала. Но силы высшие ее не выдали – успела малая выйти к незнакомой деревне. А оттуда-то ее старшие в Суздаль отвезли, к князю на поклон. Велел он малолетке в отрока переодеться и с малой дружиной его по окрестным весям ездить – вдруг кто из виденных на заимке людей ей на глаза попадется? Долго ль, коротко ль, так и случилось. Выследили витязи убийц, до поляны их тайком добрались и всех в схватке положили. Вот так, не за год, люди от Черных избавлялись.

– Было такое, – сказала бабушка.

Припомнили и другие, кто что от дедов слыхал, а затем Вода спросил:

– Ну так что, решаем, кому петю отдать? Да и плясать начнем, засиделись, чай.

– Эгей! – окликнул его Василь – парень из Дальней. – Дозволь и мне сказать.

– Говори же, будь добр.

Соседи Василя дружно закрыли уши.

– Ну все, – молвил, впридачу, один из них. – Отдавайте ему петуха, пока не поздно.

– Завелись у одного парня черви... – громко начал сказитель. Девушки заойкали и замахали на него руками. – И выросли они большие-пребольшие...

– Предупреждал же, – вставил его сосед, – отдавайте петуха, не то он не остановится.

–... Белые и толстые. Было их так много, что стали они у бедолаги через нос и глотку выходить. Как чихнет – обязательно несколько наружу и выскочат.

– Ай, скажите ему, чтоб перестал! – воскликнула Марья.

–... А парню как раз пришла пора жениться, – Василь был неумолим.

Девушки решили дело своим непобедимым визгом и Вода вручил петуха неожиданному победителю.

– Так выходите вперед, кому сплясать охота! – дождавшись, пока все поутихнут, позвал Вода.

– Погодь, погодь, – крикнул с места Егор. – А что с тем парнем сталось-то?

– Да ничего, – спокойно ответил ему Василь. – Жениться он, конечно, не женился, но вот друзья завсегда его на рыбалку звали.

Зазвучала музыка и Сбыша вывел Одару за руку, собираясь начать танец.

– Да чтоб тебе, – пробормотала Липа и обернулась к младшей: – Поздно уже. Зови подружек, я вас провожу.

Разведя Машу с Олей по домам, сестры уже неспешно зашагали по улице.

– А знаешь, что сегодня было? – начала Липа.

– Что?

– Мы ж гадали... – и Липа поведала ей, как Василисе привиделся некто в зеркале, и как, в конце концов, смотрел на ее лицо Егорка. Напоследок он заключила: – Вот я и думаю, может, Ненила и не ошиблась? Может, и впрямь банник решил помочь?..

– Ого! – поразилась девочка. – А я тоже так думаю!

- Только ты никому. Не нужно людям про такое сказывать.

- Хорошо.

Липа замолчала, глядя на высокие березы, стоящие вдоль улицы. При свете месяца на тонких веточках мерцал иней.

Акулина поняла, что сестру опять одолели какие-то невеселые мысли.

– Пожалуй, останусь я сегодня у вас ночевать, не пойду обратно, - вздохнула старшая. Не хотелось ей всю ночь наблюдать за Одарой и Водой. - Что-то устала я. А то мои будут допрашивать, что так рано вернулась.

– Здорово! – нарочито весело ответила младшая.

Так они дотопали до акулининого невысокого забора.

– А знаешь, о чем ребятня теперь говорит? – спросила она, желая отвлечь девицу от тягостных дум.

– О чем же?

– О том, что самое опасное место – оно не в лесу, и не на мосту, и даже не на кладбище. Оно рядом – в родном дворе. Бывает, вот так, ночью, возвращается человек домой, и идет от калитки до крыльца... Тут-то его и настигает кто-то. А кто – люди не знают. Ни один не видел. Только человек изчезает без следа, у своего порога.

Обе уставились на калитку, затем попытались через нее заглянуть во двор. Тот был пуст. До дома вела устрашающе длинная темная дорожка.

– И что же делать? – спросила Липа.

– Бежать, – выдохнула младшая. – Что есть сил, до крыльца. И не оборачиваться. А если обернешься – конец тебе придет.

– Ладно же, – решилась старшая. – Давай руку, да побежали.

На посиделки Липа в самом деле не вернулась, и коварные замыслы Сбышека, желавшего вызвать у нее ревность, с треском лопнули.

Глава 5

Новый рассвет Вода с Запевалой встретили во дворе - вышли проверить, все ли ладно. Убедились, что кругом порядок и вернулись в амбар. Сидевшие у очага Егор с Алешкой встрепенулись. Вышко, спавший рядом под теплой овчинкой, не шевельнулся.

Не раздеваясь, парни сели к огоньку и взяли по кружке с горячим отваром.

– Небо нынче чистое. Славный будет денек, – сказал Вода. Поглядел на сложенный у стены запас дров и прибавил: – На те, как убыло. Хорошо супрядки идут.

– Что ж, – вяло отозвался Запевала, – Исправим. Давайте, коли так, пару часиков соснем, да и соберемся за дровами. Наберем - и на посиделки хватит и по домам развезем. А ночью, други, наколем-ка сразу лучины побольше?

- О, - обрадовался Вода. - Благодарствую! Тогда и я с вами. Пускай гости от меня чуток отдохнут... И я от них. А то чуть что - все ко мне с вопросами...

Напившись горячего, утомленные парни прилегли на лавки и укрылись своими тулупами. Только Егор остался сидеть, хмуро вороша кочергой угли в очаге.

– А слышали? – подал голос Алешка. – Василю наша Аннушка глянулась. Говорил – и собой пригожа и голос у нее – диво дивное. Так, глядишь, по весне и обручатся, коль родители согласятся. Не петь тебе с ней, Ванька, больше.

– Да пусть увозит, – отозвался из-под тулупа тот. – У нас с ней дома забор в забор стоят. Она у меня до сих пор груши ворует. И ведь не подловишь ее никак. Вот, теперь все мне достанутся.

Заводила совсем сердито потыкал кочергой в угли и изрек:

– Повезло им... А все-таки эти супрядки – такая вещь страшная... Вот, кажется нашим - тут они себе пару найдут. Ан, нет, не сложится. Будем с теми жизнь коротать, с кем родители сговорят. А иные с теми, кто с разбора останется.

Парни приподнялись и уставились на него.

– Тебе-то что? – спросил Алеша. – У тебя же семья не нищая. К любой можешь посвататься... Что смурной-то такой... Али высмотрел кого?

– Может и высмотрел.

– А кого?

– Ай, отстань.

– Ну кого?

– Ну, не богатую. А родители мои сами знаете, какие. Им приданое подавай. Отправили меня сюда за невестой, будто в чащобу черную на охоту. Разве что рогатину с собой не дали. Вот и думаю - воспретят они мне сватов засылать.

– А она-то что? Зазноба твоя? – с любопытством спросил Алеша. Сочувствия в его голосе не слышалось ни на грош. - Согласна за тебя идти?

Заводила посмотрел на него, как на дурачка.

– Она-то? Да мне почем знать?!?

Сбыслав, выслушав, устроился поудобнее, да и молвил, скрипучим дедовским голосом:

– Ложись-ка ты, добрый молодец, спать-почивать. Оно... позднее утро раннего мудренее. Там посмотрим, чем твоему горю помочь... А вдруг не по душе ты девице? То еще выяснить надо. Ну, а коли ты ей по сердцу – так твоих родителей я на себя беру.

Заводила поднял голову, поглядев на друга с надеждою.

- Спасибо тебе.

- Рано благодарить... Дело трудное. Тут, пожалуй, союзники сильные нужны... Вот что, подкачу-ка я к дяде Терентию... А вы обождите, не вмешивайтесь.

- Как скажешь, сокол ты наш, - отозвались друзья.

Скоро в амбаре послышался добро-молодецкий храп, и Вышко, спасаясь от того, накрылся овчинкой с головой.

Однако долго ему отдыхать не пришлось. Спустя упомянутые пару часиков его толкнул в бок старший.

– Братец?

– А-а-а? – зевнул паренек.

– Поможешь? Возьмешь Пепла и у отца возок? В лес поедем.

– Хорошо-о-о...

Отрядивши брата на мельницу, Вода отправился на переговоры с Терентием.

Тот вышел на крыльцо. Вода же встал у ступенек, и, глядя на взрослого снизу вверх, повел свою речь.

Друзья затаились у дверей амбара и подсматривали оттуда, как Сбышек выступает: со взмахиванием руками и притоптыванием на месте.

– Ну наш в ударе, – одобрительно проворчал Запевала. – Не унять. Держите его, не то сейчас всех со всеми, не спросясь, пересватает.

Терентий слушал, спокойно оглаживая бороду. В конце речи кивнул, да и гаркнул так, что хохлившиеся на заборе вороны чуть не попадали:

– Дочка!

Из дома выскочила Липа, и дальше отец объяснил что-то уже ей.

Поклонившись родителю, дочь поспешила в дом Василисы - звать ее прокатиться в лес.

Долго ль, коротко ль, с мельницы приехал Вышко.

С молодежью хозяева отправили своего старшего сына Никифора. Велели ему запрячь их Каурого в дровни и нарубить сушняка впрок.

В дровнях устроились Липа, Василиса, и успевшая прилипнуть к ним Акулина.

Сбышек с Егором сели в возок к Вышате.

– Слышь, братец, – прошептал тому, на дорожку, в ухо Вода, – Видишь, как я все устроил? Помнишь, что обещал?

– Что присмотрюсь поближе, – подавил зевок посадский. – Отлично устроил... Н-но, пошел!

Два воза скоро выехали за околицу, и там, через белое поле, застоявшиеся коньки повезли еще быстрее.

День и вправду задался – с легким морозцем и блеском снежинок на сугробах.

На въезде в лес миновали тихое кладбище, где по невысоким деревцам перепархивала стайка снегирей.

Далеко в чащу заезжать не стали, остановились на одной из полянок, и мужики, вооружась топорами, собрались искать сушняк.

– Вот что, девицы, – сказал Никифор. – Вы не усердствуйте. Липка, в снег не ныряй. Вы так, подмогните таскать маленько, да и собирайте обед.

– Благодарствуем, – склонили головы славницы, скумекавшие, что их вывезли не сколько поработать, сколько отдохнуть.

– Да смотрите, далеко не отбегайте, – добавил еще старший, поправляя топор за поясом. – А то, знаете, как оно в лесу бывает? Идешь себе по тропинке, глянешь вверх, а там, над веткой, глаза желтые светятся.

Акулина приоткрыла рот, начав озираться:

– И что они там делают?

– Да ничего. Сидят и моргают. Но мало ли... А то еще лешего, ненароком, разбудите. Уж он за то не спустит.

– Не отбежим, братец, – пообещала Липа.

– Ну, други, пошли, – кивнул тот парням и все четверо направились в лес. Девицы еще услыхали, как Вода говорит старшему:

– По такой погодке, думаю, катания завтра устроить можно. За сани и лошадей я с хозяевами договорился.

– От то добре, – совсем, как его отец, отозвался Никофор.

До обеда в воздухе только и слышались, что стук топоров да треск ломаемого хвороста.

Лучше всех было Акулине, которая носилась туда-сюда то с ветками, то без, то решала обязательно набрать мешок шишек, поскольку они красиво прогорают в огне, то гладила коней, и особенно – Пепла. Тот оказался дружелюбным: тыкался носом ей в ладони, напрашиваясь на ласку, чем и выманил большую часть похищенной Акулиной из подвала мелкой моркови.

К обеду на поляне потрескивал костер, из котелка шел пар и ягодный дух. Девушки резали хлеб и сало. Рядом с возами высилась горка стволиков и хвороста.

Оголодавшие дровосеки, попадав на подстеленный лапник, расхватали харчи и принялись молча жевать.

В лесу оживились притихшие на время рубки птички и неведомое зверье, кое и не заметишь – только, вроде, снег под кем-то скрипнет, да кора на старых соснах зашуршит, да сверху посыплется иней.

Акулина, исподтишка поглядывавшая на посадского, вдруг приметила, что тот, вот странно, нет-нет, да и бросает пристальный взгляд на Липу. И еще, получается, нарочно так сел, чтобы удобнее было на нее смотреть. А глядит вроде и не в лицо, а выше – на шапочку и платок, что ли?

Малая призадумалась. Шапочка, конечно, на заглядение – с расшитым верхом и меховой опушкой. И плат яркий. Но пацану-то это на кой?

Липа, тем временем, поглядывала на Воду и, заодно, на Егорку. Последний – на Василису. Та ничего не замечала, ибо сидела, потупив очи.

Никифор же косился на снедь, разложенную на тряпице, и боролся с искусом объесть зазевавшуюся молодежь. Всего год прошел с тех пор, как он женился. Милая супруга ходила сейчас на сносях. Жизнь его с тем изменилась. Солидные соседи стали приветствовать как равного. Парни, вот эти, коих он лишь на чутку старше, теперь смотрят с уважением, как на взрослого. Уже не подшучивают, не перебивают, и даже еду не хватают поперед него.

Тут Вышко обернулся в сторону Акулины, успел перехватить прямой ее взгляд, и недоуменно нахмурился. Сделав вид, что таращится просто по рассеянности, малая отвела глаза и кинула несколько шишек в костер.

Сразу ей подумалось, что посадский взял, да и в ее старшую сестру втюхался. Ну вот так, безнадежно и крепко. Эхма, а Акулина-то уже совсем решилась вырасти по-быстрому умницей и красавицей и сразить его наповал. Его влюбленность тут была совсем некстати.

Ну а может, а может – прикинула девочка – таки не человек он вовсе, а, например... лешачонок? Явился из чащобы, по сестрицыну душу, хочет умыкнуть да совсем заморить.

Но глаза у Вышко зеленью не отливали, были серы, аки озеро под облаками, да и одежку он носил как положено. И зима – огляделась Акулина. А у него дремы на лице нет. Но ведь может же такое быть?

Тут она пересела к старшему:

– Братец, а братец? А лешие прямо всю зиму спят?

Никифор честно поразмыслил, отхлебнул из кружки.

– Ну нет, наверное. И зимой в лесу хлопот – полон рот. Просто больше спят. И по вечерам подолгу сумерничают.

– А-а-а... Братец, а расскажи что-нибудь?

Тут и остальные навострили уши.

– Ну так слушай, – начал старший. – Было то не так давно. Далеко от нас, аж под Суздалем, есть деревни подневольные. Там лес корабельный на продажу валят. Вот над одной как-то раз старшину совсем плохого поставили – плату, и без того малую, он зажимал и люд на работах гнобил. И не было на него, конечно, никакой управы. Но речь пока не о нем. У молодочки тамошней родился сынок, первенец. Болящий он был, да такой крикливый, что однажды позабыла мать все на свете, да бросила, в сердцах: "Ах, чтоб тебя черти взяли! " Обмолвилась-то один раз. А так она и пеклась о нем и к травнице часто носила. И вот, чуть погодя, увидела она, что лечение пользу дает. Стал младенчик поправляться – щечки порозовели, реветь потихоньку прекратил, а там и улыбаться начал. Год за годом – вырос хлопчик всем на радость. Родителям помощник, сверстникам – добрый друг. Как заведено, к работе его рано приставили. У причалов помогал он стволы отесывать и плоты вязать. Там беда его и настигла. Порвалась веревка, бревна из складки покатились, паренька и зашибло. Говорят, грудь ему продавило. Еле живого домой принесли. Уже отец с матерью думали, умрет их кровинка. Однако ж, лежит малой, не умирает. Сначала хрипел, потом ровнее задышал. Дня два минуло – смотрят родители, а у него грудь выправляется! Поняли они тогда, что не сын это их, а обмен. Что ж ты думаешь, перетолковали мать с отцом и порешили то ото всех скрыть. Стали ему потихоньку узелок собирать, чтобы в дальние края отправить, когда совсем поправится. А у старшины еще помощник был, ну совсем злой да пронырливый. Показалось ему странным, что дни бегут, а из избушки гробик все не выносят. Заявился тогда в гости сам, проверить, и мальца совсем здоровым нашел. Ох, крик поднялся... Схватили подменыша и в погребе у помощника заперли, до суда. А там ясно что будет – пытка да казнь. Никому тот хлопчик плохого не делал, и решили люди по-иному. Ночью собрались, лица позакрывали, вломились в тот дом, и вызволили малого. К утру все успокоилось, будто не случилось ничего. Подменыша, конечно, след простыл. Понял старшина, что вовсе не за чем ему целую деревню злить - виновных лишь для вида поискал. Стали жить-поживать дальше по-прежнему. Но вот следующим летом поехал старшина в лес, делянки проверять. И никто не знает с чего вдруг конь его понес. Свернула телега с дороги, людей из нее в овраг выкинуло, старшина шею и сломал. А люди бают, то обмен с лесной нечистью сговорился и деревенских от плохого человечишки избавил. Потом другого старшого над людьми поставили. Но тот уже подобрее был. И в лес без целого отряда не совался.

Акулина похлопала ресницами:

– А что же с настоящим младенцем стало?

– Знать не знаю. Может, нечистые еще кому подбросили. Может, к себе забрали, – Никифор повернулся к Липе. – Сестрича, а что, взварчик кончился? Может, еще сделаешь? Попьем и за работу. Осталось у вас ягод, хоть чуть-чуть?

– Ой, да, – встрепенулась Липа. – Там, в дровнях. Василисушка, пойдем. Котелок возьми, будь добра? Еще снегу чистого наберем.

У дровней же Липа, с наслаждением сообщила подружке, кивнув в сторону мужиков:

– Он на тебя смотрит, - после этого она уставилась на подругу выжидательно.

– Кто? – не подвела Василиса, разом утратив смекалку.

– Угадай с трех раз.

Василиса возвела очи горе, от душевного благородства вычеркнула Воду, не вспомнила про женатого Никифора, и залилась румянцем.

– Да не. Не может быть. Егор Заводила?

– Ага.

– Ох...

– Да все с ними понятно. Знаешь, что мне батюшка утречком сказал? Бери, мол, с собой подружку ту. И тебе веселее будет и ей. И дровишек за труды еще возьмет. Но я-то быстро догадалась, нарочно это. Сговорились они, как пить дать. Чтобы вас с Егоркой поближе познакомить.

– А что же мне теперь делать-то? - заволновалась скромница.

– Вот тут уж я не советчик. Тебе решать. На гляделки время у вас еще есть.

К костру Василиса вернулась такая смущенная, и так неловко подвешивала котелок над огнем, что Вода, понаблюдав за совсем неумелыми ее попытками глянуть на друга, с трудом сдержал довольный смешок.

– Ну все, – шепнул он Заводиле. – Дельце, пожалуй, наполовину сделано. А к родителям, если скажешь, уже опосля супрядок подкатывать будем.

После второго котелка отдых закончился. Никифор позвал молодежь распиливать и грузить длинные стволы.

Солнце уже клонилось к закату, когда они завершили работу и присели на дровни, перед обратной дорогой.

– А вот что я еще припомнил, – заговорил старший, обводя взглядом наполняющийся сумраком лес. – Тоже зимой дело было. В селе одном, близ бора сырого. Начали там в округе люди пропадать. Кто один в дорогу пустится – того назад уже не дождутся. Стали тогда беречься – в лес, в поле, в город, кучками ходить. Поутихло вроде. А возле того села хуторок стоял, маленький. Жил там бобыль один, да еще батрак его. И вот раз завернули к ним, на ночь глядя, трое парней. Из города они шли, там отработали срок и домой возвращались. Не смотри, что зима, хозяин им только в сенях разрешил постелить, в горницу не пустил. От холода не спалось им. И вот слышат они ночью, будто в доме, словно повизгивает кто-то по-щенячьи. И, впридачу, фырканье доносится, будто там медведь. Да еще хозяин бубнит что-то. Стало им ну очень любопытно, кого он там прячет. И поутру сказался один больным. Разрешил им хозяин на пару дней остаться. Дождались друзья, пока он уйдет, прокрались в горницу, огляделись и скумекали, что звери там только в подполе могут сидеть. Откинули крышку... а на них снизу глаза красные глядят! И в темноте морда проступает – черная, без шерсти, с челюстями в локоть длиной. А под ней и еще глазки мигают – детенышей. Захлопнули молодцы крышку, ларем придавили, да побежали хозяина с батраком ловить. Повязали обоих. Тут батрак сознался. Тот бобыль чудище из леса на человечье мясо приманил, прикормил у себя в подполе, и вот оно еще и щенят принесло. Хотел злодей их вырастить совсем к себе привыкшими и на людей натравливать. А приходит и уходит чудище через лаз, нарочно хозяином из подпола на улицу проделанный. Пришлось друзьям спешно лаз снаружи заваливать. А чудище-то так в подвале и сидело, от детенышей уйти не могло. Побежал тогда один парень людей звать, а другие хутор стеречь остались. Подоспели соседи. Уничтожили гнездо – сверху тварей копьями и вилами закололи. Но кто ж знает, сколько того чудища родни так по лесам и плодится?

Акулина тоже всмотрелась в сумрак.

– Братец, а братец? А поехали уже домой?

– Поехали.

Обратно дровосеки шли уже пешком, чтобы не переутомить тянувших груз коней.

Вернулись в потемках, застав, к своему удивлению, у ворот Терентия толпу народа.

Из общих объяснений стало ясно, что из посада приехал дядька Исидор, торговец, привез полные розвальни всякой красоты, на праздничек, и цены будет назначать честные.

Главное, не один приехал. С ним – молодой родственник, коий из пушкарного полка вышел, по ранению. Охромел на войне на всю жизнь.

Оного родственника, получалось, скоро в амбаре всей деревней будут пытать: как так получилось, и чего он в миру видал, пока служил. Гости пока отдыхали у Терентия в доме. Торг же собирались начать только завтра.

Перед возами толпа еле расступилась, и дровосеки с трудом завели коней во двор. Там их встретил сам хозяин.

– Ну уж, оставьте так, завтра разберетесь, – пожалел он молодежь и обратился к Вышко: – Благодарствую за помощь. Вот что, хлопец, ставь коня своего в наш хлев. Чай, не оскудеем. Чего тебе туда-сюда гонять?

Вышко поклонился и они с Водой, распрягши Пепла и Каурого, повели их в стойла.

Во хлеву, где так же обитали две буренки с телком и пять свиней, парни занялись конями и своими разговорами.

– Братец, посмотрел я, – отчитался младший. – Точно заклятие на ней. Колдун какой-то сделал. Я-то думал, порча, или еще что попроще... Сложно будет.

Вода озадачился.

- А как ты это понял?

– Ну, тяжело так объяснить, – неохотно начал паренек. – Дед показывал. Он мог видеть, и я могу. Это вроде дымки темной над головой. И она то гуще, то прозрачнее. А вот как отличить, от порчи там, или проклятия – ну, когда опыта наберешься - уже просто чувствуешь.

– Да на ком же тебя дед так научить успел? У вас там, в посаде, столько, что ли, людей с порчами да заклятиями?

– Попадаются, – хмыкнул Вышко. – Деда ведь к заболевшим звали, А он – смотрел. И меня с собой брал. Ну, ладно, только никому. Он мне еще записи свои оставил.

В приоткрытую дверь хлева проскользнула Акулина, оставшаяся незамеченной в темноте, рассеиваемой лишь светочем, зажженным у стойла. Укрывшись за бочонком и прочим скопившимся здесь за годы добром, она навострила уши.

– И что теперь? – перешел к делу Вода.

– Вернее всего так. Кто-то колдуна нанял, вещицу у жертвы выкрал, да ему отдал. Через нее заклятие наложено. А дальше – все одной ниточкой повязываются. Заклятие потихоньку здоровье из человека сосет и колдуну передает. А усиливается оно – когда заказчик начинает своего врага пуще ненавидеть. Ну вот когда видит его, например. И с заказавшего тоже сила капает, но совсем немного. Понятно – какая душонка, таков с нее и доход.

– Охти. А что же колдуны сами всех не заклянут?

– Да мало кто умеет. И порядок у них такой. Де, не сам я бедолагу сгубить решил, а меня попросили. И не на каждого так легко заговор наложить. К ослабшим или к плохим людям колдовство хорошо липнет. А на обычного хорошего человека шептун обычный ничего наслать не сможет. Ну, вроде того.

Тут на оградку стойла вдруг вскочила крыса. Замерла, глянув на людей, да и спрыгнула в солому. Братья вздрогнули и понизили голоса. Акулина у дверей напрягала слух уже напрасно.

- Значит, где-то тут колдун? - вопросил Сбыша, скрыв испуг.

- Нет. Такого я бы почуял. Ну, если бы он рядом прошел. То не важно пока. Мне бы того, кто его нанял найти... Заговор-то я сниму. Не сейчас, не смотри на меня. С этим еще разбираться придется. Не настолько я умелый... Просто человека этого ей надо и впредь опасаться, так ведь? Потом как-нибудь скажем девушке, кого стороной обходить.

– Ну... Да. А что нам сейчас делать-то?

– Пожалуй, так. Я эту дымку приметил, когда мы все на горке стояли, помнишь? И народу кругом было полно. И сдается мне, братец, кто-то тебя рядом с девицей увидал, да и начал злиться. Тут заговор и проявился сильнее. Так что ты просто держись поближе к ней, на людях. Улыбайся там. А я буду наблюдать. Человека того узнать смогу.

– Погодь. А если ей плохо станет?

– Я тебе сразу знак подам, как что примечу. Ты и отходи.

- Что ж, - вздохнул Сбыша. - Сделаем пока так.

Наложив в ясли сенца, оба, наконец, удалились из хлева, оставив Акулину в глубочайших размышлениях: к чему бы посадскому толковать о волшбе? Просто сказку пересказывал, или это к чему-то такому-разэдакому? И как теперь за ним уследить? А никак.

Между тем в амбар уже набились и супрядники и взрослые. Стало внутри – ни продохнуть, ни протолкнуться.

Гость стоял у очага, вместе со старшинами и Исидором.

Пригожим молодцем этот пушкарь, оказался: кудри у него черные и ростом не обижен. Вот только взгляд с печалинкой.

Заметно было, что ему тяжело – и из-за больной ноги и из-за сочувственных, а то и назойливых взглядов.

Говорил за него, смутившегося, Исидор, и начало речи братья пропустили.

– Так-то оно и вышло. Там, в низовьях Волги, на порубежье, случилась стычка. Навалились враги на наш отряд, да в рукопашной Явору жилку и рассекли. Спасибо, без ноги не остался... Теперь у меня живет. Работу ищет. Плотник он добрый и за него как за себя я головой ручаюсь. Если кому что надо – подходите, договоримся. Он и лодку сладить может.

Собравшиеся, особенно девицы, тихонько поохали: ай-ай, такой молодой и уже калика. Вот судьба-то...

Только Бирюковна, по обыкновению своему, просверлила приезжего немигающим взглядом. И затем будто изменилось чуть ее лицо, стало мягче. Тогда толкнула он в бок матушку свою, Бирючину. Та внимательнее обозрела пушкаря, повела бровью и, в свой черед, толкнула мужа – Бирюка. Тот глянул на нее. Супруга еле заметно кивнула на дочь.

Бирюк поднял руку:

– А что. У меня вот работка найдется. Договоримся, не обидим, молодец. У нас и поживешь.

– Добре же, – заключил Терентий. - Ан, соседи, уж и ночь на дворе. Пойдемте, что ли. Не наше это время нынче. А ты, гость дорогой, коли хочешь оставайся, посиди с молодыми.

Явор склонил голову, благодаря. На супрядках он не бывал давным-давно.

Удалились старшие и молодежь расселась по привычным местам. Гостю определили на почетную лавочку, у очага, и приготовились слушать. Но оказалось, что не особо он речист, и сказы из него надо тянуть клещами. А коли и выдаст что, то так тихо, что шепотком следует передавать по рядам. Поглядев на его мучения, нынешний надзирающий – кузнецов дедушка, молвил:

– Ты, друг любезный, наших ребяток прости. Мы-то дальше города не выбираемся. Попрошу только - приходи сюда еще. Небось, не догулял свое, а?.. Сбыша, аль не видишь, утомился гость наш. Потешь нас теперь забавой какой.

Добравшиеся до посиделок Матвей и его прихлебатели тихо хмыкали, завидуя такому вниманию к пушкарю.

– Ой, ну подумаешь, ну повоевал, – забурчал Толстый. – Да так каждый дурак может. Что теперь, этого хромого на руках носить?

Вдобавок, взбеленил его и Вода, собравший в шапку колечки, да платочки, да прочую мелочевку у всех присутствующих, и позвавший Липку эти вещички вытаскивать и вопрошать, что владельцу должно сделать.

– Точно, – продолжал гундосить Толстый, но так тихо, что лишь ушлепки слыхали, – Надо хворую с хромым повенчать. Два сапога пара. А можно и не венчать. Им и так сойдет.

У очага Липа извинилась перед Водой и отдала ему шапку. Тот лишь кивнул и позвал ей на смену Одару.

Липа потихоньку, вдоль стены, прокралась к своему месту. Голова у нее опять кружилась, но не сильно, и девушка надеялась, что это пройдет, если она посидит тихонько.

Слонявшийся от светца к светцу, якобы для смены лучин, Вышко, внимательно прислушивался ко всему и вглядывался в лица. Очень скоро он повернулся в сторону Моти, будто охотничий пес, почуявший добычу.

– Ну и скукотища... Ничего другого придумать не мог? - принялся, между тем, гугнить Толстый, все громче и громче. Опять он обратил свою злость на Сбыслава. - Да разве это супрядки толковые? Любой бы лучше справился.

Через некоторое время Вода, как раз убеждавший Марью, что той самой хочется на крышу амбара влезть и оттуда прокукарекать, вдруг обнаружил, что братец его изчез. А когда появился снова, то стало заметно, что тулупчик на его груди топорщится очень знакомым образом: посадский где-то раздобыл баклажку.

Так паренек постоял у дверей, затем выскочил опять, затем вернулся без баклажки. И далее занятой Вода уже не успевал толком за Вышатой следить. А тот вел себя чем дальше – тем хуже. Выходил еще пару раз, а возвращаясь и занимаясь лучинами, то спотыкался, то ухмылялся по-глупому. Окружающие пока на хлопчика внимания не обращали, иначе б кто-нибудь сразу доложил старшему, что родственничек его попросту успевает на улице приложиться к хмельному.

Лишь от многоопытных глаз ушлепков сии действия не ускользнули. На очередном выходе, на дворе, Вышату настиг примчавшийся следом Ярик.

– Молодец, а одному не скучно? – сурово вопросил он, – Не хочешь с хорошими людьми поделиться?

– А что ж не поделиться? С хорошими-то людьми? – ответил Вышко, качнувшись.

– Обожди. Сейчас ребят позову, – хлопнул его по плечу ушлепок, с утра страдавший без опохмела.

– У хлева, – сразу назвал место посадский.

– Наш человек. Сына старосты знаешь? То-то же. Вот он придет. Его грех не угостить.

Скоро они собрались за задней стеной хлева, где давно были сложены старые доски.

Света вполне хватало - по безоблачному небу плыла круглая луна.

Мотя присосался к баклажке первым, отхлебнул изрядно, отер мокрые губы.

– Вот и веселее стало, – проговорил он. – Не то, что там. Ты, паря, нас держись. Мы отдыхать умеем.

– Ага, ага, – покивал Леха и, в свою очередь, сделал пару глотков. – Ух, и забористая дрянь. Где брал?

– Да... С посада привез – привалился к стене Вышко. Язык его начал заплетаться. – Думал, тут будет с кем погудеть... А они... А они... Не такие какие-то...

– Точно, – дождался питья Ярик. – А еще есть у тебя? Тут совсем мало осталось. Никак, половину уже выдул?

– Ну-у-у...

– Что ну? – грозно нахмурился Толстый. – Ты, малой, всего одну и смог раздобыть?

– Ну, тут, в хлеву, еще одну припрятал, – поспешил оправдаться паренек.

– А-а-а. Ну молодец, молодец. Ты ж понимаешь, нам эта – на один глоток. Мы – мужики сильные. Не то что братец твой.

– Да он вообще не пьет. Говорит – некогда ему.

– Тю-у-у. Да не умеет он.

– А закусить чем есть? – встрял Леха.

– Ну, – зыркнул на него Толстый. – Ты за это спасибо скажи и рукавом занюхай.

Леха отвернулся, насупившись. От запаха его рукавов можно было ненароком протрезветь.

Ядреная бормотуха подействовала на слабые головы дружков быстро. Баклажку они допили, не дав глотнуть владельцу, вслед за чем уставились на него голодными глазами.

– А что, мужики, вторую принести? – с робкой радостью в голосе предложил Вышко.

– Неси, – разрешил Мотя.

К возвращению посадского из старостеныша уже полезли обидки, а из ушлепков – сказки об их подвигах.

Вышко почтительно передал баклажку Толстому и сел рядом.

Мотя отпил и кивнул приезжему.

– Ты, паря, нас держись. А то, честно признай, братец твой ни уважения к людям, ни жизни не знает. И эти дружки его. Вот, разве сядешь с ними? Разве поговоришь? Разве что путное услышишь?

– Правильно-правильно, – твердо покивал Ярик. – Ты Матвея слушай. Матвей – умный мужик.

– Да. Я умный. Я мужик. Я – умный мужик.

– Ой, да брату совсем не до меня, – Вышко пошмыгал носом и тяжело привалился к стене. – Я-то думал, с ними весело будет... А они... А братец, кажется, и вовсе жениться собрался. На этой вашей, как ее...

– На Одарке? – встрепенулся Мотя. – А, да какая разница на ком. Я вот себе хомут на шею так быстро надеть не дам. Еще чего. Да по мне и в городе все девки сохнут.

– Ого, – уважительно поразился Вышко. – Не, он на другой. Которая хворая, говорят. А, ну хозяина, – тут он очертил рукой круг, – дочка.

– Ой, не смеши. Кому она нужна-то? Да она за мной бегала.

– Точно-точно, подтвердили ушлепки, – Бегала.

– И не знал, как отвязаться, – Мотя подумал и выдал: – Даже приворот сделала. Спасибо, добрый человек его снял.

– Эти девки, они на все ради нас готовы, – заржал Ярик.

– Ух ты! Прям приворот? А какой? А кто снял? – раскрыл рот Вышко.

Мотя отхлебнул еще, помолчал, и выдал придумку, даже ушлепками еще не слышанную:

– Ну, какой. Обычный. Прут я у себя под крыльцом нашел. Смотрю, от ведьмы такой надо избавляться. Пошел я тогда к знахарю нашему. В Нижних у нас знахарь живет. Так себе знахаришко. Но кой-чего умеет. Платок я ее ему принес, на него знахарь что-то нашептал. И видишь? Девку как подменили. Близко не суется. Но поблизости все равно крутится.

– Ну ты даешь, – восхитился посадский.

– Только тс-с-с, никому.

– Я - могила, ей-ей.

Мотя замолчал, важно напыжившись.

– Слышь, паря – заговорил Ярик. – А может у тебя и денежка есть? Мы тут человека верного знаем, у него завсегда купить можно. А?

– Ну... Так, грошики. Но они у дяди Ивана в доме припрятаны.

– О, так не беда, – обрадовался Ярик. – Бросай ты эти супрядки. Сами лучше посидим. Завтра и соберемся. Денежку только забери и приходи, ага?

– Ага... – Вышко прикрыл рот рукой, якобы в приступе тошноты.

– Эге, паря. Да ты совсем слабачок. Ну ничего, – обнадежил его Леха. – Дело наживное. Мы тебя научим. При нужных людях в грязь лицом не ударишь. А то как так? Пить, знаешь ли, надо умеючи. А то, мож, мы и в город вместе выберемся. В кабак даже сходим. Бывал в кабаках?

– Не-а.

– Оно и видно. – хрюкнул Леха. – Ну, посиди, подыши. На морозе быстро отпустит. И сейчас не пей больше, хватит тебе.

Все трое, уже не обращая на Вышату внимания, прикончили вторую баклажку. Но тут даже им стало ясно, что на супрядки теперь возвращаться совсем ни к чему – их туда не пустят.

Бросили они посадского на морозе, поднялись, привалились друг к дружке домиком, и потащились домой к Ярику, отсыпаться.

Вышко же, дождавшись, пока за ними хлопнет калитка, встал, отряхнулся, и направился в амбар.

Глава 6

– Ой, денек, ну денек, – сказал Терентий, возвратясь со двора, своим домашним.

Ольга чинила одежку, дочка сидела у окошка, расчесывая волосы. Обе уже отхлопотали с утра и теперь Липа собиралась на катания.

Отец поглядел на нее – правда ведь невеста выросла, и лицом на матушку похожа.

– Авось, – молвил он, – и у нас жених появится.

Липа замерла, испугавшись. Ольга подняла взгляд от штопки. С мужем они судьбу дочери до сих пор так и не решили.

– Батюшка, – осмелилась спросить Липа, решив, что ее и так незадавшаяся жизнь вот-вот окончательно полетит в тар-тарары, – Али ты нашел кого?

– Я? – хмыкнул Терентий. – Я думал, ты сама найдешь. Да уже ладно. Вот тебе моя родительская воля – ни за злого, ни за сирого, мы тебя не отдадим.

Липа с облегчением выдохнула. Лучше вековухой остаться, чем в чужом доме мучиться.

– А вот за хромоножку можем, – поддразнил ее отец. – Хороший человек, кажется.

– Хромоножку застолбили, – донесся от печи голос Ольги, водившей с Бирючиной дружбу – не дружбу, а так, доброе знакомство.

– Уже? Задались нынче супрядки. Эва, а может, наш амбар – счастливый? Потом посчитаем, сколько у нас пар сложится.

Хлопнула входная дверь, в сенях кто-то повозился и постучал во внутреннюю. То прискакала Акулина, уже готовая к развлечению. Даже нарядный платок у бабушки выпросила. Окромя того, подружками на нее была возложено важное поручение.

– Дядюшка, а дядюшка? – сходу начала подлащиваться она к Терентию. – А можно мы с девочками у вас во хлеву вечером погадаем? Мы хорошо себя вести будем. Обещаю.

Дядюшка и спрашивать не стал, от чего им не гадается по своим домам. На супрядочном-то дворе завлекательней.

– Сколько ж вас будет?

– Да втроем мы.

– Что ж, ладно.

– Спасибо, дядюшка! – полезла обниматься к старшине племянница.

Дверь снова стукнула, вызвав предположения: кто бы мог явиться на этот раз.

Пришла Одара – поклониться хозяевам подарочком.

– Уж простите, что не сразу, – повинилась она.

Села хуторянка к Липе, прибавив, что подождет ее и на площадь они отправятся вместе.

Липа, подивившись, быстро заплела косу и стала собираться.

– Там уже и народу полно, – развлекала, между тем, Одара старших. – И товар, говорят, разложили. Да и саночки потихоньку подъезжают.

Терентий снова хмыкнул и выдал дочке монетку, на какое украшение. Стоило молодежи удалиться, как он сказал жене:

– А давай, душенька, и мы с тобой прогуляемся?

На дворе Липа обнаружила, что парни дрова из возов уже выгрузили и даже пристойно сложили возле дома. Из хлева доносились голоса – там друзья еще возились с упряжью: подвязывали к ней кисточки да бубенчики и начищали клепки.

Заглянувшим девушкам они сказали, что если те обождут, то скоро все вместе, с ветерком, до плошади и прокатятся.

Липа с Одарой вернулись к возам, а малая принялась носиться вокруг, в нетерпении.

Тут хуторянка напрямую и выдала:

– Ты, Липушка, если слыхала что, про нас с Водой, то сплетням не верь. Ничего промеж нами нет, да и быть не может. Мы на одном горшке сидели, еще когда тебя на белом свете не было. Как братик мне наш Сбыша. И на уме у меня другой.

– Кто же? – оторопела Липа.

– Матюша Толстый.

Липа приоткрыла рот, оторопев. Одару же потянуло откровенничать.

– Только никому. Накипело у меня на сердце. Родители сказали – вышло твое время подолом крутить. Последний раз дозволяем самой присмотреться. А не выберешь, так быстро сами сосватаем. А я у них – наследница единственная. Я ж привыкла, что работники меня слушаются и уважают. А при муже-хозяине, что за жизнь? Слова поперек брякнуть не моги. Ну а с Моти какой дому голова? Его так, только с места на место передвигать, когда полы моешь. Вот и порешила – выйду за губошлепого и буду полной всему хозяйкой. А дружков его я быстро отважу.

– Тебе видней, – осторожно ответила Липа.

Пока она приходила в себя, отчаянно пытаясь понять такую недевичью расчетливость и небрезгливость, парни запрягли коней и вывели санки на улицу. Все расселись, да и поехали, по широкой улице, обгоняя пеших соседей. Акулина, при этом, норовила показать язык торопившимся на площадь мальчишкам.

Там селяне уже столпились у розвальней и прилавка с товаром.

Вышко, воспользовавшись тем, что тут все заняты своими делами, оттянул брата в сторону от толпы.

– Вот что. Дело тут такое. Я все вызнал. Толстый ваш с заклятием подсуетился. Э, да не рвись ты. Нет его тут – спят они с дружками. И заполдень еще проспят.

Набравший, было, в широкую грудь воздуха Сбыша выдохнул.

– Как узнал-то?

– Ой, да запросто. Подпоил я их немножко. Мотя все и выложил. Переврал чутка, правда. Де, не на болезнь это заговор, а отворот.

- Отворот?

- Ага. Отворот на приворот.

Вода потряс головой:

- Запутал ты меня.

- Ну, Мотя соврал, что девица на него присушку сделала.

– А... Так сам и выложил? – Вода поглядел на младшего с прищуром. – А может, ты на питие нашептал чего? Чтобы лучше выкладывалось?

– Так, чуть-чуть. Поэтому они ничего не вспомнят. А еще я в баклажку плюнул.

– Что ж ты мне сразу не сказал?

– Да народу было много.

– А сейчас вот мало.

– И ночь была. Куда бы мы ночью потащились?.. То есть, это я собрался к знахарю вашему тащиться. Знахарь заговор наложил.

- Ах ты... - вспыхнул опять Вода, - Да я его...

- Не надо пока, - успокоил его младший. - Хуже сделаешь. Я пойду и вызнаю, как снять проще. Лучше всего ту вещичку, что Мотя ему подсунул, расколдовать. Давай, рассказывай, что ты о нем знаешь? Хотя, я так понял, если вы его в разговорах все время не поминаете, то и не боитесь.

– Да, не боимся, - Сбыша взял себя в руки и заговорил по делу: - Молодой он еще. Чуть за двадцать ему. Холостой, живет со старой матушкой. Тихо живет – не видно его, не слышно. Ни с кем толком не дружит. Да никто к нему в друзья и не набивается. По виду - щуплый такой. Хозяйство вести толком не умеет. От того дом у них плохонький.

– Понял, спасибо.

– А, два брата у него, старших. Но они в город давно подались. Редко навещают... Слушай, так давай сейчас к нему и пойдем, потолкуем. Может, полюбовно договоримся, может – припугнем. Надо же его заставить вещичку отдать? Или пусть сам расколдовывает? Чай, не дурак наш знахарь. Сразу смекнет, что ему за волшбу грозит.

– Ну, да. Только смотри, братец, дело это все равно может быть опасным. Кто его знает, как он на самом деле колдовать умеет. Так что и денежку с собой возьми. С денежкой оно завсегда вернее.

– А сам-то ты не боишься?

Вышко подбоченился, показывая удаль:

– Сперва на него погляжу, а там и пойму, бояться, аль нет. Так пойдем? Тишком? Зачем людей раньше времени мутить? Только друзьям скажи, куда мы. А вот если завтрева не вернемся – тогда пускай шум поднимают.

– Ясно, – Вода оглядел площадь. – Ну, ребята и без меня управятся.

– Ага. И еще ножики надо бы прихватить, которые подлиннее. Так, на всякий случай.

Сбыша чуть заметно поежился и отправился ловить своих друзей.

Не вдаваясь в подробности, он поведал им, что надо ему отлучиться: с Федором-знахарем перетолковать. Тот, ведомо стало, порчу на людей наводит.

– Помощь нужна? – спросил Егор.

– Спасибо, справимся. Вас прошу людей отвлекать, да развлекать. Скажите всем, что ли, что приболел я. Отлежусь дома и вернусь.

Парни еще посомневались, но Воду таки отпустили.

– Что ж, удачи вам! – пожелали они братьям на дорожку.

А когда те крались уже с мельницы обратно, ко взлобью, по околице, за рядом домов, то и там услыхали звонкий голос Запевалы:

– Дозволь наглядеться, радость, на тебя...

На площади, девчата затаили дыхание – будто каждой из них поет. Взрослые, украдкой, вздыхали.

– На твою ли на приятну красоту, – продолжал Иван. – На твое ли что на белое лицо...

Вода похлопал младшего по плечу и зашагали они к горке. Вслед им еще донеслось:

– Ты постой, постой...

В Нижних стояла тишина: все, кто мог, сейчас были в Озерном. Там, наверное, первая очередь уже рассаживалась по саням, чтобы с песнями, да под перезвон, прокатиться вкруг деревни.

Домик знахаря, притулившийся на окраине, и впрямь был бедным и стареньким: темный да низкий, обнесенный невысоким плетнем. Хлевчик к нему так же примыкал небольшой, ну, под одну коровку.

– Дома ли, хозяева? – крикнул от калитки Вода.

На крыльцо выскочила худенькая пожилая женщина. Братья поздоровались, и доложили, что пришли к ее сыну.

– Так дома он, дома, – засуетилась мать, – Заходите же, гости дорогие.

В избушке знахарь поднялся им навстречу.

Испугать своим видом он и впрямь не смог бы никого - высокий, нескладный и бледненький, с синими, как от недосыпов, кругами под глазами. Воду опять разобрало - эдакая жердь несуразная посмела людей губить. Какая еще ему денежка?

– Будьте как дома, – захлопотала у печки хозяйка. Ей показалось, что у сына, наконец, появились приятели. На радостях она разволновалась.– Сейчас поесть соберу.

Парни сели за стол, на коем Феодор разложил свои снадобья. Вышко с любопытством оглядел и их и развешанные под потолком связки травок. Знахарь, в свою очередь, настороженно покосился на него, убрал с лица негостеприимное хмурое выражение, и повернулся к Сбышеку.

– Поздорову тебе, Феодор-знахарь, – начал тот тихо, недобро сдвинув брови. – Меня ты знаешь. Это - Вышата, брат мой троюродный. Разговор у нас к тебе есть. Тайный.

Феодор поник, поняв, что давно ожидаемое возмездие, наконец, настигло его.

– Матушка, оставь нас пока, пожалуйста.

– Да как же так? А горячего попить? Я сейчас...

– Потом, потом, матушка, – устало вздохнул сынок.

Женщина удалилась, охая.

– Что ж, томить не стану, скажу напрямик, – начал Сбыша. – Мотя Толстый на тебя указал – ты на нашу девицу черное колдовство навел. Так давай решим по-хорошему. Ты навел – ты и снимаешь. И больше уже такими вещами не балуешься. Годно?

– А брат твой, что, не может? – вдруг осведомился Феодор, снова быстро глянув на Вышко.

– Сам знаешь, дядюшко, мне та вещичка нужна, – не задумываясь, ответил посадский. – Да и прав братец. Тебе снимать сподручнее.

– Так вещичка-то где? – проговорил Вода низким голосом. – И сколько их у тебя еще?

Вышко постукивал пальцем по столешнице. В печи, за спиной у знахаря, вдруг выстрелило полешко, а из открытого устья ярче засиял свет огня. Вода сделал вид, что вовсе не испугался. Знахарь совсем сник.

– Три. Честно, не вру. Только не здесь они.

Парни молча ждали дальнейших признаний. Получалось у них очень многозначительно.

– У кладбища закопал, – тихо сказал Феодор. – Где земля уже неосвященная.

– А-а-а... – понимающе протянул Вышко.

– А еще две чьи? – пожелал знать Сбыша.

– Ну, так, позапрошлым летом в город ездил. Там мне люди за недругов своих заплатили.

– Так, значит, со всех чохом свою волшбу и снимешь. А после уже поглядим, что с тобой делать.

– Маму пощадите, – опустил голову злодей. – Ничего не знала она.

– Да мы тебе звери, что ли? – подивился Вода. – Ну так, пойдем, душа, откапывать? Или тебе полночь да черные свечки нужны?

– И сейчас можно, – сообщил Вышко. – Правда, дядюшко?

Феодор согласно кивнул. Вскорости они, прихватив лопату и заступ, покинули двор, оставив знахареву матушку огорченно разводить руками.

На пути через белое поле шагающий чуть впереди злодей нет-нет да и оглядывался. Но смотрел больше на Вышату, нежели на его взрослого плечистого брата.

– Чтой-то он? – осведомился Вода, после очередного раза. – Будто боится тебя?

– Да нет, это он так, присматривается. Чувствует, что я сильнее его, а насколько – понять не может. Но и то хорошо. Ну как он еще что умеет? Так что – не зеваем.

Поравнявшись с кладбищем, парни свернули с дороги, и по неглубокому снегу пошли искать место.

Феодор устроил свой тайник с той стороны, что примыкала к лесу.

– Вон там, под елочкой, – указал он, наконец, рукой, и потопал вперед.

Сбыслав остановился, поправляя лопату на плече. Стало ему на кладбище не по себе, хотя солнышко так и рассыпало отблески по сугробам, а в макушках елей, поблизости, покрикивали птицы. А вот младший беспокойства не проявлял. Наверное – решил старший – храбрится, для вида. А может, его дед и на погосты погулять на саночках возил.

Феодор, встав у елки, опершись на заступ:

– Да, вот тут и копать.

Вышко уставился на снежок и опавшие с тонкого деревца хвоинки.

– Погодь, – начал он. – Что вы тогда говорили? Про деда знахаря этого? Что колдун он был? И на чужбине помер?

Снег и комья земли брызнули вверх, подкнутые широкой крышкой и не гроба, а большого ящика. Сама крышка отвалилась вбок. Феодор, скакнул в сторону, сел и сжался, закрывая голову руками.

На краю образовавшейся ямы, в паре саженей от братьев, встал самый настоящий мертвец.

Лицо его покрывала не плоть, а тонкая зеленоватая кожица. Вместо носа темнела дыра. Глаза были отвратительно белесы, без радужек, лишь с черными точками зрачков. Рот, лишенный губ, обнажал крупные зубы. Остальное тело скрывал добрый, до колен, тулуп, новый треух, рукавицы, теплые штаны и даже сапоги.

Ростом мертвец был на голову ниже Воды, что ни капли того не обнадежило. Молодец сразу понял, что обречен.

– Вышко, отступай и беги, – сказал он, перехватывая лопату обеими руками и шагая вперед.

Мертвец навел на Сбышу голубовато засветившиеся буркалы, да и скинул не подвязанный, а лишь запахнутый тулуп. С ним слетели рукавицы. Под одеждой оказался скелет, в коем косточки связывали желтые сухожилия. За ребрами, там, где некогда билось сердце, горел синий огонь.

Вышко, негодный, судя по тишине за спиной, так и стоял, никуда не собирался.

– Беги, людей поднимай, – собрал волю в кулак Сбыслав.

И тогда мертвец двинулся к нему, с каждым шагом все быстрее.

В тот же миг Липе, ехавшей в санях с подружками, стало плохо. Тело будто отнялось, дыхание вовсе остановилось – грудь замерла, не поднимаясь и не опускаясь.

Еще чуть чуть – почувствовала девушка – и она задохнется в клетке из собственных ребер. Но и такое с ней пару раз уже случалось, только по ночам. И приходилось ей тогда просыпаться и заставлять себя снова дышать.

Липа велела своим легким работать, и те пришли в движение, набрав воздуха.

Тут сразу стало легче. Отступил и страх. Липа поглядела на девушек, решив не пугать их. Сани катились себе дальше, возвращаясь уже от взлобья к площади.

Сбыша встретил противника лопатой, и сразу понял, что надолго той не хватит. Мертвец удары отбил руками, едва пошатнувшись, только шапка слетела, открыв череп, покрытый кожицей, с короткими пучками волос.

Пришлось отступать, пока еще - шаг за шагом. Шевелиться шустрее Воде мешал его плотно прилегающий тулупчик, хорошо хоть короткий.

Впридачу, краем глаза заметил парень, что брат быстро обходит их с мертвецом, подбираясь к скрючившемуся знахарю. Затем от них донесся, вроде, хлопок и вскрик.Феодор завалился на бок, да так и остался лежать недвижимо.

Обезвредив знахаря, Вышко плавно двинулся полукругом, собираясь приблизиться к мертвецу со спины. Причем, Сбыша видел брата через ребра колдуна.

Скелет, однако, обернулся, и, ради нового поединщика, избавился от первого решительно. Вырванная из рук Воды лопата пролетела мимо него же в лес. А затем парень порадовался за тулупчик: пальцы у врага оказались, что когти, да и скорости прибавилось. Распоров крепкую одежу в несколько взмахов, он отшвырнул Воду в сторону. И, кабы не тайные сшибки с парнями, быть бы молодцу до мяса разодранным. А так – он успел уклониться и упал снег, хватая ртом воздух после удара.

Мертвец развернулся к Вышко.

А на площали, в толпе людей, Толстый вдруг повалился на спину, изогнулся в судороге и забился, пуская слюну изо рта. Соседи хватились помогать: сунули ему в зубы деревяшку, придержали руки и ноги.

Обник Мотя, лишь лицо его дернулось и начало перекашиваться в сторону, да пальцы на правой руке скрючились. Так его и понесли спешно, с гуляния домой.

Никто не услыхал за шумом, как во дворах яростно взлаяли собаки. Матерые начали метаться на привязях. Сильные сорвались и помчали за околицу.

Кошки бесшумно повыскакивали из укромных мест и своими тропками, через огороды, поспешили следом.

Через силу поднимающийся Вода видел, как колдун осторожно идет к брату. Вышко же переступает из стороны в сторону, выставив вперед руки, с коих он зачем-то успел снять рукавицы.

Ну а затем скелет прыгнул вперед, повалив младшего и начал его давить. Сбыслав вскочил, бросаясь на помощь.

Но и братец оказался не лыком шит. Мертвеца он обхватил за ребра. Не успел тот дотянуться до горла паренька, как меж ладоней того проскочили синие трескучие молнии, ушли в пожелтевшие позвонки.

Скелет повалился на Вышко, шевелясь уже еле-еле. Тут подоспел Сбышек: рухнул рядом с обоими на колени и вцепился в плечевые кости врага, оттягивая его на себя.

– Голову ему оторви, – просипел снизу братец.

– Как? – растерялся Вода.

До сей поры он был уверен, что злых умертвий надо повергать чем-то волшебным, длинным, острым, и с рукоятью. Сейчас оказалось, что так удобнее еще и потому, что меньше замараешься. Руками и вплотную получалось очень мерзко и сложно. Доставать же припрятанный в сапоге ножик сейчас точно было некогда.

– Шею ломай. Ну, давай, – Вышко обхватил костяк и ногами.

Вода схватился за череп, выкручивая и заламывая его назад. Жилы стали рваться с гадким звуком. Из головы потекла гнилая зловонная жижа. Позвонки громко треснули.

Затем Сбыша понял, что сидит в перемешанном с землей снегу, держа в вытянутых руках черепушку. Родственник же выползает из-под неподвижного костяка.

В черепе хлюпнуло и, мало не на колени Воде, оттуда склизким комком выпал мозг и глазные яблоки, связанные с ним синими нитками вен. В воздухе запахло еще отвратнее. На молодца накатил приступ тошноты.

– Ну вот, упокоили, – сказал Вышко. – Но, знаешь, хорошо бы еще кости сжечь. И угольки на отпевание снести, конечно.

– А? Уже все?– изумился Сбыша.

– Ага. Теперь можно не спешить. Ты положи его уже, братец. Да дай посмотреть, сильно ли он тебя поранил.

- И тебя, - проворчал Вода, опуская череп. Вот же братец дает - все такой же собранный.

Проверились, убедились, что глубоких ран нет. Только саднящие царапины и ссадины. Но и те от родни не скроешь.

- Вот что, скажем - рысь на окраину забрела, - предложил Вода. - А мы там по своим делам лазали. Завалили, кое-как. Из-за того и гуляния пропустили.

- Ага.

Тут Сбыша огляделся и увидел, с разных концов деревни, срезая через поле, к дороге несутся собаки – больше десятка, наверное.

Вот они сбились в стаю и помчали к ним - молча, не тратя сил на лай.

– Что они? – указал он родственнику.

– А. Трезорки опасность почуяли. Бегут за хозяев погибать. Ничего, они проверят и успокоятся. А если б еще время прошло – и кошки бы успели подтянуться. Просто лапки у них короткие. Вишь ты, колдун, как с нами драться начал, так и прятаться перестал. Ну, они как бы прячутся, чтобы никто их не нашел. На то у него, видать, большая часть сил и уходила. Да на полеты. Хорошо же прятался – я и то, не сколько ощутил, сколько понял, что к чему. А на драку ему уже пришлось всю силу пускать... Ну, давай, что ли, внучка его на тулуп перенесем? Не то замерзнет совсем. Скоро очнется.

Вода не был уверен, что людей, пусть даже нехороших, можно класть на покойницкие, невесть чем пропитавшиеся, тулупы. Но лапник, под внука, ломать так же было некогда.

К тому времени, как они переложили Феодора, собаки домчали до места и закрутились рядом, востря уши и принюхиваясь. Пофыркали, да и завиляли перед людьми хвостами – даже известные на деревне лютые псины, включая бирюковского.

А затем их заняли влекущие запахи леса. Почуяв волю, сторожа разбежались вокруг, резвясь, играя друг с другом, и выискивая мышей под снегом. Держались они, однако, поблизости.

Воду начало потряхивать от озноба, из-за проникшего через разрывы в одежде холода и пережитого ужаса. Посадский же, хоть бы хны, с любопытствои изучал колдуновскую лежку. Там, в земле, осталась нижняя половина ящика, еще и с подстилочкой.

– Тут вещички зарыты, – сказал младший. – Феодора заставим искать, как очнется. Давай костерок пока разводить. И, это, значит, смотри. Дров будет мало, а огня много. Не дивись, я на них пошепчу. И еще. Я уже слабею. Так что Федю, если что, глуши по балде, не стесняйся.

– Хорошо... А что, он вот так, как ты, может?

– Кажется, нет. Но мало ли...

– Братец. А что вообще это было? Ну, как молния у тебя на руках? Я же видел.

– Молния и была. Маленькая. На большую у меня сил не хватает. Ладно, я и Федю такой приложил. Только ему не говори.

Поломав крышку, братья развели костер. Младший еще и сгонял за лопатой, про которую Сбыша начисто забыл.

Дерево полыхало на удивление ярко и не прогорало. Хладнокровный Вышко сказал, что глумиться над скелетом не надо: ломать его не будут. Положат в огонь сначала верхнюю половину, а затем, как связки сгорят, передвинут нижнюю.

Самым сложным для Воды оказалось подцепить мозг на лопату, пронести сажень и шлепнуть в огонь. Парня от такого едва не стошнило.

В пламени кости зачадили и начали расслаиваться на тяжелые хлопья пепла. Мозг зашкворчал и вспух пузырями. Полопались они с брызгами, и комок постепенно исчез.

Уселся тогда Вода на корточки у костра. Странно так - подумалось ему - греться у огня, в котором потрескивают человеческие кости. Но бояться он уже не мог, так устал.

Смрад от мертвечины теперь перебивал обычный запах горелого.

Парню стало немного теплее.

– Братец, – решил спросить он: – А почему мне кажется, что ты и сам мог бы с ним справиться?

– Не! Куда там. Не учен я настолько. И по годам в силу не вошел. Только оглушить мог маленечко. А без тебя – разодрал бы он меня на клочки. И потом – дед говорил. Надежнее всех такое и вякое подобное упокаивает простой человек, не колдующий. Пока человеку тому не все равно, кто там, за его спиной, остался. Или несколько человек. Или войско. Смотря, кого довелось на покой отправлять. Так что спас ты меня, братец, спасибо.

– Да ладно, вдвоем же управились.

К костру подбежала пятнистая собака соседей, убедилась, что все по-прежнему хорошо, потыкалась под руку носом и Сбыша погладил ее по голове. Довольно чихнув, собака ускакала к собратьям.

– Эге, получается, мы всех спасли, да? - вдруг додумался Вода.

- Ага. Только не говори никому.

- Да еще чего... Выша, а неужели ты таких и раньше видал? Тебе будто и страшно не было.

– Я? Просто дед завсегда наставлял – страху не выказывай. А я, как мертвяк встал, чуть штаны с перепугу не обдул.

– Я тоже хотел. Но не смог, уже не до того было.

На тулупе зашевелился Феодор. Очнулся, с трудом сел, потирая шею.

– Подходи, мил человек, – позвал его Вода. – Поговорим.

Знахарь проковылял к костру, присел рядом, уставился на оседающий в огне остов из ребер.

– Дед? – спросил Вода.

– Ага... – горько вздохнул Феодор. – Матушку пожалейте, прошу.

– Так ты, мил-душа, получается, на смерть нас к нему привел?

– Нет... Я подумал, – знахарь дернул головой в сторону Вышко, – вы его сможете уложить.

– А чего не предупредил?

– А он подумал, – хихикнул Вышко, – что еще не известно, кто кого. Ну как дед нас уложит? Да? И ему отомстит.

– Угу... Он всегда грозил до мамы добраться. И над моей волей верх взял. Не мог я против него переть.

– Ну и как так оно вышло? Рассказывай, – велел Сбыша.

– Лет пять тому назад было. Дед-то давно пропал. Но тут он вернулся, гнездо себе здесь сделал, и стал мне во снах являться. В них он, правда, человеком выглядел. Да и таким я его пару раз всего видел, когда могилку устраивал.

– Хорошо устроил. Еще и в тулуп ему принес.

– Дед сказал - холодно ему.

– Так, а дальше что?

– Стал он меня во снах учить, и обещал все свои знания передать. Еще – улетал подальше отсюда, в других селах охотился. А потом – стал требовать, чтобы я это заклятие на людей накладывал и вещички рядом с ним прятал. Всего три я ему принес.

– Угу, – молвил Вода. – А еще двух владельцы живы еще?

– Живы. А теперь на поправку пойдут, – ответил Вышко. – Но вещички мы все равно уничтожим. Порядок такой. Давай-ка, дядюшко, посидим еще чуток, да пойдем их откапывать. А с заклятиями дома разберемся. Лучше всего вещи сжечь, но не в этом костре.

Феодор кивнул и замер, опустив голову.

Думы о судьбине давили его столь явно, что Вода, понаблюдав за ним, сжалился:

– Что ж, велик твой грех. Но не на дыбу же тебя теперь? Даешь слово, что больше так не будешь?

– Даю.

– А мы уж проследим, – добавил тут Вышко, вызвав еще один опасливый взгляд знахаря. – Найдется кому. О, уже можно ноги начинать палить. Ну, дядюшко, помогай.

Они передвинули одетые в штаны и сапоги кости, и Вышко со знахарем отправились перерывать землю в могилке. Сверточки нашлись быстро.

Подождали еще, пока все догорит.

Огонь, уничтожив скелет так, что остались лишь огарки и пепел, постепенно потух, и кострище быстро остыло.

Посадский отдал под прах свою нижнюю рубашку и тоже начал дрожать от холода.

- Угли я в город свезу, там мои помогут, - поделился он замыслом. - Скажем, погибшего в лесу наши, или еще что. Похороним по-человечески.

– Вот это тоже хорошо... - Сбыша принялся брезгливо сгребать пепел лопатой. - Лишь бы по ночам не снилось... Братец, скажи, это точно все? Вот мы сейчас прямо так домой и пойдем?

– Ага.

– И будем себе жить-поживать да добро наживать? Безо всяких умертвий?

– Скорей всего, что так. Подобные редко выводятся. Да и жизнь в себе поддерживать им куда как трудно. Сама мать-земля их не терпит.

– Но ты же поможешь, если что?

– Если рядом буду. А так – сам смотри, и друзья тебя ждут и живность не оставит. А этот, не бойся, не восстанет и не вернется, даже призраком.

– И это, значит, – воспрял Сбыша, – можно еще дня три всей деревней гулять, надо же... А что у нас там завтра? Ах, ведь Большой хоровод! Не, сегодня на супрядки не пойдем. После такого очухаться надо. Отец сегодня баньку топить собрался. Давай, братец, там отдохнем... Феодор, хочешь с нами? Чего там. Да и на гуляние завтра приходи. Ни к чему тебе больше дома отсиживаться.

– Благодарствую, люди добрые.

– И смотри, ни гу-гу никому. Даже матери.

Связав рубашку мешком, Сбыша, прикрепил сверток к заступу и вскинул легкий груз на плечо.

Парни двинулись прочь. Собаки побежали рядом. Феодор опять шагал чуть впереди.

– Вышко? – совсем пришедшего в себя Воду стали мучить новые догадки. – А может ты и грядущее прозреваешь?

Младший трижды постучал по черенку лопаты.

– Ну а все-таки? – не отстал брат.

– Как сказать. Я не прозреваю. Я иногда становлюсь в чем-то уверен. Вот знал я, что у нас все как-то обойдется, потому и шел к знахарю спокойно.

– Ничего себе, обошлось.

– Я же сказал – как-то.

– Вышко, а может, ты и мое будущее видишь?

– Думаешь, тебе надо его знать?

– Ну, если там что-то хорошее... Только смерти срок я знать не хочу. Ничей. Ни мой, ни близких.

Вышата буднично ответил:

– Будет у тебя двое детей, сын и дочка. Больше ничего не ведомо мне.

Сбыша аж запнулся на ходу.

– Ну ты сказал. Будто весь мир мне на плечи положил. Вместе с ожившими упокойниками.

- А может быть дочка и сын.

- От не легче.

– Сам спросил.

– А свою судьбу ты знаешь?

– Нет. Все мое вилами по воде писано. Да и не хочу. Вдруг там – непереносимое?

Дойдя до околицы, молодцы свернули в Нижние. Собаки, справив службу, разбежались: одни по своим дворам, другие – дальше гулять, пока не оголодают.

Через забор, со стороны огородов, парни перелезли в феодоров двор. Потихоньку проскочили в избу - чтоб никто их в таком виде не успел приметить.

Матушка знахаря, увидав, что гостей будто кошки драли, всплеснула руками. Но Феодор уверенно поведал ей про рысь и попросил особо случай с людьми потом не обсуждать.

Поохав, она сообщила сыну, что за ним из Озерного прибегали. Беда случилась: Матвея-старостеныша падучая сразила. Просили Феодора поспешать, как домой вернется.

– А больше ни к кому не просили прийти? – вскинулся Сбыша.

– Нет, – отвечала женщина.

- Я сбегаю. А ты, матушка, прошу, помоги им раны посмотреть, - сказал Феодор.

Собрался он быстро: в углу, за занавеской, сменил грязную одежду. Прихватил свою торбу и выскочил за дверь.

Хозяйка усадила братьев у печи, силком их раздела и умело обтерла ссадины чистыми тряпицами. Затем выдала по старенькой рубашке и отсела за стол - зашивать прорванную одежду, хоть на скорую руку.

Сбыша не утерпел, дернул брата за рукав, и спросил еле слышно:

- Мотю из-за всего этого стукнуло? И что с девицей?

– Все в порядке с ней, – прошипел в ответ младший. – Липа твоя и до того не сдавалась. Как колдун много из нее потянул для битвы – так и оборвала она ниточку. Воля у людей посильнее колдовства бывает. А у тех, кто по совести живет - так тем более. Тогда он на Толстого перекинулся. Так что помогла нам девица, и вовремя. С Толстого-то много не насосется. Вот и обернулось против него это заклинание.

– А еще два человека?

– Видать, не местные. Если так, до них тянуться дольше. Коль хорошие люди, то даже не успели ничего почувствовать.

Феодор вернулся, когда начало темнеть.

Доложил он, что Мотю перекосило на всю оставшуюся жизнь. Лежит, мыкает, слюну пускает, но кашку с ложки всасывает куда как исправно. Матушка его кормит. Выглядит при этом даже довольной. Никуда теперь от нее сынок не денется. Ну а молодежь накаталась и в амбаре собирается. Обьявили Заводила с Запевалой нынче перепляс.

Наконец, к облегчению Воды, сожгли вещи в знахаревой печи. После отправились втроем на мельницу.

По дороге нагнал их один из озерновских мальчат. Как раз его Егорка отправил проверять, что там о Воде слышно.

Узрев, что братья живы и здоровы, пострел умчался обратно. У него, кроме этого, было на вечер еще задание.

С того нынешние посиделки и начались. В амбар вломились пятеро мальцов, все в темных одежках. Следом, еще один, с лицом, скрытым большой шапкой. Встал он у дверей молча, опустив голову.

Со всхлипываниями и возгласами мальчата бросились жалобиться старшим.

– Мы, мы, как вы велели, – завел, громче прочих, Ванечка, акулинин брат. – На площади впятером собрались, перед тем, как вас пугать. Смотрим, а среди нас – шестой! Мы – деру!

Заводила указал на дверь:

– Так вы его и сюда с собой, что ли, привели?

Постреленок поднял голову, показывая черное лицо, дождался крика, и выскочил вон.

Отсмеялись супрядники, вернулись к своим разговорам. Обсуждали пока Толстого. То, что знахарь ему предрек, уже стало известно. Никто печали не ощутил - лишний Мотя человек, без него только легче. Да еще Одара обмолвилась, заставив недоумевать сидевшую рядом Чаяну:

– Эка, сорвалось... А знахарь наш? И ничего так, а? И смирный, главное...

Воду ждали, но напрасно. Друзья всех успокоили, сказав, что завтра тот непременно будет.

Только Липа и Акулина переживали, с надеждой поглядывая на двери каждый раз, когда кто-то входил.

Затем младших девочек отправили по домам. Но те сперва заскочили в хлев, ради долгожданного гадания.

Внутии им храбрости хватило лишь на то, чтобы повесить гребешки поближе к дверям и выбежать вон. Договорились они поутру вместе собраться и уж тогда идти смотреть, что получилось.

На следующий день и Акулина, оставшаяся ночевать у родни, и Липка, пришедшая из амбара далеко заполночь, проспали дольше обычного. Пожалела их Ольга, не стала до завтрака тормошить.

Разбудил Липу запах съестного.

– Ух ты, яишенка, – потянула носом, приподнимаясь, она. Есть ей захотелось сразу и сильно.

Матери на радость, смела она свою долю и ухватила еще кусок хлеба.

– Да у тебя лицо будто посветлело, – отметила Ольга, присмотревшись к дочери.

Липа же ощущала прилив сил, чего с ней давно не случалось. На площадь собиралась она с особым настроением – казалось ей, что и Вода уже там, и все будет хорошо.

А по улице уже шли мимо двора соседи, на Большой, общий, хоровод. В нем соберутся все: средние, старые и малые, здешние и приезжие. Пройдут, танцуя, по главным улицам, сделают круг на площади. И никто не напомнит молодым пословицы, что жену надо не в хороводе, а в огороде искать – к праздничному общему то не относится.

Упорхнула из дома Липа. Акулина осталась дожидаться подружек.

Днем-то им в хлеву было совсем не страшно. Гребешки оказались пустыми, ни единого волоска на них не нашлось. Смирившись с неудачей, девочки решили погладить коняшек.

Пока Маша с Олей чесали за ушами знакомого им Каурого, Акулина пристала к Пеплу, который совсем ее признал.

Конь тянулся к ней через оградку, подставлял голову. Гладила она его гладила, по широкому лбу, по сильной шее, гриву откинула, да так и замерла. Там, обычно скрытый долгим волосом, на серебристо-серой шерстке виднелся глубокий шрам. Такой же, как у того сома, которого Липка из сети вызволяла.

Акулина отступила. Ну да. Сом – он же водяного конь.

Пепел фыркнул беспокойно, поглядел на нее блестящими глазами.

Девочкам говорить она ничего не стала. Сразу утащила на площадь. О таком проболтаешься - и себе и людям дороже выйдет.

Так это, получается, - размышляла она, - Вышко – водяной?

Значит, мог он у калитки стоять, когда они с друзьями у озера катались, а лед треснул? И не сам ли чужак ту трещину наворожил? Наверное, не утопить их хотел, а отпугнуть от опасного места? А уж от мельницы до амбара долететь – то нечисти в миг.

И ведь посмотреть на него – ну паренек, как паренек. А на деле ему, может, все сто лет! И есть ли в посаде настоящий Вышко? Ведь должен быть. И что же он сейчас делает? Скорее всего, прячется, пока двойник из деревни не вернется. Или околдовал его гость да припрятал где, до поры. И каждый раз такое творит, когда ему надо в люди выйти.

Но почто же сам водяной сюда явился?

Впрочем, о том гадать не стоило. Соседи в ряды уже выстроились и малая увидела, что Вода встал в пару с Липой. Верно ж баяли – и у нечисти долг платежом красен. Как-то свел лжевышко Воду с сестрой – поняла младшая.

Порешила тогда Акулина молчать и впредь. И к посадскому близко не соваться. Как-то до конца супрядок дотерпеть и ничем себя не выдать. Ну и понадеяться на то, что шрамы у коня и рыбы просто схожие.

Впрочем, чужак ее от хлопот избавил. Все, кто мог, к хороводу присоединились. Даже высокий человек в темной одежде, которого, впрочем, никто в упор не видел. Даже черная кошка по заборам вровень с первыми парами прошлась, мерцая желтыми очами. А Вышко так и не явился.

Только потом Акулина прознала, что лишь на несколько дни его батюшка в Озерное отпускал, и пришло пареньку время возвращаться домой.