Симфония панельной окраины

Междусловие. Я - тень.

Я – берега свободная статуя. Мнимо гонялся за жарким июльским солнцем и остался посреди океана мыслей и страхов. Совершенно один. Мне не о чем жалеть, не о чем плакать, но слёзы идут по волнам к тёплым краям. Мне бы неба краюху и в карман унести, в зубах как мышка в норку снести своё “золото”. Для кого-то превыше монета, для меня – единение с ней. Вселенная пульсаром отобьётся в сердце, заворачивая старые обиды в протухшую газету. Я всем всё простил, меня лишь простите.

Я – дед Мазай. Пока волны несли свои коррективы, лодка пошла по тропам солнечных зайцев. Ловлю их руками, пытаясь затащить в старую лодку. Зайцы разливались по пальцам, падали на измятую рубашку, впитывались пятнами жирными. Вы меня простите за это? Мне не хочется быть непрощённым. Мне зайчиков жалко.

Я – пловец. Меня утопили в водах прохожие. В их глазах я лишь слово, нелепое состояние одежды и отсутствие вкуса. Мешаю пройти по своим делам. Рассекая людские волны, я тянусь к парусам своего корабля. Ветер перемен заполнит остатки сознания, пуская нас в дальнее плаванье. Мне бы всех вас забрать на далёкие земли.

Я – дым окраин от сигаретки изящной дамы. Пыль под ногами общества. Кружусь и летаю над ними, к ботинкам липну, прошу хоть немного забрать с собой. Мне лишь бы мир поведать и людей послушать. Мне лишь впитать остатки былого величия славного человечества. Отведите, покажите, я хочу знать всех великих людей и липнуть уже к их ботинкам. Но заволочет мною небо, прольются дожди. Я смою сам себя, не оставив и пепла от сигареты.

Рулетка

Она закрыла глаза и меня не стало. Открыла и я есть. Снова закрыла. И мне не захотелось уже появляться.

За красными днями календаря кроется что-то суетливое. Копошится оно в голове по чёрным дням. А потом пробегает гепардом. Но я каждый раз делаю ставку на красное. Но оно не сыграет. Мячик проскочит, стуча по выемкам.

В последние дни августа всё как-то тоскливо. Она уходит за продуктами, а я остаюсь у слепого монитора. Кажется, что люди живут, рождаются, пишут. Но так или иначе умирают. А осень самая яркая пора смерти. Эта конечность выражается во всём. И когда я нахожу желтые листья на последней неделе лета, мне снится, что во мне не осталось ничего. Умерло внутреннее я. Надежды это или мечты. Но это очередная ставка на красное. Только в это раз я ставлю на лучезарное и долгое предчувствие счастья. Такое обманчивое, как у настоящего игромана.

Я сходил за чипсами и вернулся в прострацию. Мне не хватает комнаты, чтобы повесить в ней всё. От течения времени остаётся не так много впечатлений. А иногда кажется, что они съедают тебя. Как клопы в старом матрасе. Или комары по летней жаре.

Но осень ведь никуда не уйдёт, правда? Она шагает ко мне вместе с временем. Она таит и надежду на что-то новое, яркое. Но вот я в себе такое не держу. Мне не кажется, что осенью появятся красные дни. Будут красные листья. На закате они сверкают и льются. Но каждая веточка отсыхает со временем. Как руки от долгого письма.

В комнате воцарилась тишина. Она снова моргает и ждёт, когда же я сдамся. Но пока пишу этот текст, то всё ещё существую. И уже не в пространстве за закрытой дверью, а в открытом эйдосе белой страницы. И хочется сказать ей, что я-то не сдамся. Но это пока не зазвонил телефон.

Умерла бабушка. И вот через пару дней стою на поминках. Кажется, что всё ещё жарко и тепло. Но листья на дорожке говорят об обратном. Они – лицо неизбежности. Они – Её лицо в заплаканной подушке. Прижалась и всхлипывает, что для неё всё ходит по кругу.

Мне остаётся подержать свечку и простой уйти. Пока в углу стоит Она. Смотрит на незнакомые иконы добрыми глазами, которые снова закроет. Сейчас мне не хочется пропадать, но никуда я не денусь. Пустота накрывает тёплой волной.

Жизнь закроет глаза на поминках и снова уйдёт за продуктами.

Осенние кудри

Это было одной холодной осенью. Такой, что снег лежал уже в начале октября. Я в глупой шапке, ботинках, что тонут в снегу, бегу к ржавому мосту. Ещё пар выходит, клубится, пока я стремительно срезаю меж старых домов, мимо болота, мимо сараев. Сейчас тут величественные новостройки, которые даже не заселили до конца. Но лес за ними командует пейзажем. Пока он живёт, природа будет вершиной. Он был здесь всегда и будет. Но я не хочу о нём. А о ней…

Она стоит и улыбается прямо у школы. Казалось, что ей даже холод не помеха. Снег ещё смешан с той ранней грязью, что осталась от дождливой осени. Но она в тёмно-зелёной курточке, брючках, со своей улыбкой, и карие глазки смотрят на меня с тем же счастьем. А руки тянутся ко мне. Когда-то мы договорились быть друзьями по обнимашкам. Глупо, наивно, но в эту школу мы и ходили.

Я не помню, как дошёл с ней до моста. Мы держались за руки и молчали? А может говорили? Но её тонкие губы мне улыбались. Может даже бегал хитрый взгляд, как у лисички, хотя волосы были темнее зимней ночи. У неё всегда был такой прищур, какой появляется от широкой улыбки. Края расстегнутой куртки бились о мои пальцы, что жадно пытались уловить её руку. Смотря под ноги, я замечал лишь её тёмные ботинки, похожие на берцы. И мне становилось стыдно за свою нелепую обувь. Да и весь я стал как-то сразу несуразен рядом с ней. И почему я об этом думал? Отдай мне её, осень, подари в руки, зима, оттает по весне, и мы поплывём вместе летом по реке. Моим тёплым лучиком среди белых вьюг.

Под мостом она встала уже передо мной и крепко держала за руки. Теперь я видел всё. Огонёк на щеках по морозной погоде. Маленький носик с милой горбинкой. А в карих глазках отразилась темнота. Так и бегают по моему лицу. Но что есть красивого в глазах? Какие глаза красивы? В тех, что отражён полностью я? Тогда я о ней так не скажу. В её глазах мерцала вселенная. Был не тот я, что есть, а идеальный образ, который возникал в её голове. Но в тот момент в глазах хотелось разглядеть и космос, живший внутри её кудрей, что вились на морозе. В карих глазках есть что-то такое древнее и завораживающее. Они бегали и бегали по моему лицу. И дай мне в них утонуть.

Тонкая полоска губ. Тепло. Ночь в волосах. Я кудри её вдохну и войду в тёплые глазки. От волнения сжимаю её куртку, чувствуя огонь на губах. Но первое, что она сказала, и это я помню отчётливо:

- Даже очки не помешали, - и снова улыбка, и снова прищур. Мои руки заходят под куртку, нежно сжимая на талии. Я словно держу вазу, что боюсь разбить. Рядом с глазом миленький шрамик, что видно лишь избранным. Она убирает волосы, лишая меня их объятий.

Снегом осыпало края, вода журчит по тонкой струйке ручья. А она сжимает мои волосы. Невероятное чувство берёт в такие моменты. Словно страсть смешалась в молнии и прошла разрядом, взъерошив волосы. Никогда и никто так не делал. Никогда... Это самое прекрасное чувство. Нежного зимнего тепла в твоих руках и озорной чёрной лисы, что взъерошит твои волосы.

Но снегом осыпалась ваза. Лёд соскочил по горке прямо к воде. Брызги, скрежет и темнота. Словно её волосы обняли меня и закрыли. Я стою на том же ржавом мосту и весь мир покрылся чёрными кудрями. Только её я помню под осень. Только о ней мои глазки просят. Пальцами сжали остатки волос. Губами прижались с каплями слёз.

Москва морская

Народ полощет по улицам томной Москвы. Казалось бы, что я не в то время и не в том месте. "Москва Товарная", Москва многолюдная. Столько метафор и аналогия, но для меня навсегда она морская. Нет рядом ни моря, ни океана, но народ выплеснуло на перрон и меня несёт на волнах к метро. Я пробегаю тонкими шажками меж красивых и статных людей. Я – лишь маленькая частичка бурлящего моря. И затем мою лодку прибьёт к выходу из метро. Ждать у моря погоды…

Волна проходит, оголяя новую плитку, переходящую в ровненький асфальт. Перед бурей наступает затишье. Сейчас снова электричка, снова метро и в вечном танце сольются москвичи, наступая один на другого. Поди разбери их, где свой, где чужой. Но Её я узнаю.

Как тонкий хрустальный сервиз, боюсь посыпаться на пол при встрече. Тёмными шажками по осеннему асфальту бьются милые сапожки, и вот она. Что стоит перед тобой с чёрными волосами на плечах. Вьются вокруг как покрывало, обхватив тонкие пальцы врача. Будет свет, подали скальп. Сердце пациента не бьётся – замерло от волнения. Но ей ближе пробирки.

Глазами жадно бегаем по друг другу, но где же душа? Ну же, достань небо тёмное, поглоти меня в нём. Они вьются и вьют по моим тонким запястьям, пальцы пианиста, поглощая в себе. Сковали на ноте неудачной и не дают отыграться. Но подожди, мы и дня ещё не провели тут, на этом волнами покрытом перроне. После долгих объятий счастья отойди и дай моей жалкенькой низенькой душонке войти снова в тело.

И после всех этих махинаций, объятий и танцев мой усталый язык лишь вымолвит: "Пойдём?"

Молочная река

Латте, капучино, американо… Никогда не разбирался в кофе. Да и для сердца вредно, особенно моего. Но эти милые кофейни невероятно очаровательны среди массивного городского пространства. Их я любил. Как и пройтись утром до универа со стаканчиком тёплого кофе, где на дне покоилась пена от избыточно сладкого капучино. Любовь к сладкому меня когда-нибудь добьёт.

Но больше всего я люблю Её. В новом пальто, с кольцом, что вечно перебирает пальцами, и с прекрасным взглядом на литературу. Как-то раз я наткнулся на ролик одного модного тинэйджера из этого странного «квир сообщества будущего», в которое я не вписываюсь. Он говорил о моде, одежде и украшениях. И, по его мнению, нельзя носить больше двух аксессуаров. А мне всегда казалось, что Ей идёт любое украшение. Будь она в золоте с ног до головы, я бы даже не заметил. Или это лишь моя невнимательность.

Уютный столик из дерева, смешные салфетки на стаканчиках и Её взгляд. Я так привык к нему. И он от этого не стал тусклее или скучнее. Я перестал бояться смотреть Ей в глаза. Ещё когда-то давно. Всем боюсь, но не Ей.

Такой вкусный чай я никогда ещё не пробовал. Молочная река… медленное течение реки. Теплой и светлой. Любопытные рыбки у ног. Разбегаются от движения пальцев. И плот. Плот в никуда. Или в далёкий Китай. А я никогда в нём и не был, но со студентами общался. Правда, они и друг друга с трудом понимают – диалекты разные. Но с Ней у меня всегда особая связь, даже в стране победившего коммунизма.

- Помнишь Вику? Она на паре недавно такую чушь сказала.

- Что? – моя рука сжимает Её пальцы от пробуждения.

- Мы проходим басни Крылова и разбирали его речь и символизм. Он же проделывал огромную работу над языком. Она спросила: почему мы вообще уделяем этому внимание, может, он ничего такого и не имел в виду. То есть, никакого смысла не вкладывал.

Мой недовольный взгляд, молчание. А затем беседа, и вот мы предаёмся общему смеху. Даже каким-то сплетням, наверное. Но это наш повод что-то обсудить, побыть на одной волне. А река всё течёт. Как будто и в правду горячее молоко спускается куда-то внутрь и пробуждает далёкое, общечеловеческое.

На улице заливается дождь. А в кофейне всё так же тихо. Быстрый, лёгкий, хоть и осенний дождик разливается по улицам тесного города. Перед собой я вижу дверь нараспашку, приглашающую зевак. Сначала она заманила нас провести время, а теперь, сговорившись с погодой, заставляет людей идти под свои своды. Массивная конструкция держится на небольших подножках. Такие двери будто созданы, чтобы греметь, когда их закрывают. Как только железные прутики их отпустят, они с грохотом впустят всю бурю вместе с каплями дождя. А за порогом уже Арбат со своим музеем пыток, где буква “З” в форме наручников. Как напоминание о вселенской несвободе, они свисают над головами прохожих, готовые рухнуть прямо на голову и сцепить, словно ошейник, если такой ещё не висит… Но я в Китае…на молочной реке, что льётся по полю. Поднявшись на ноги, я вижу дальний закат солнца. И сложно сказать, это начало или конец. Всё так легко и приятно. Но холодный ветер натравливает тучи. И вот дикий грохот и шелест спешит ко мне. А где-то в пространстве я слышу кофе машину и вздрагиваю от настоящего громкого стука. Это птица. Прячась от дождя, она впорхнула в эти двери, словно обычный посетитель. А затем ударилась в окно. Вам прорубают окно в будущее, но обратно уже не выйти. Вы бьётесь в него, как воробьишка. И одного раза достаточно, чтобы понять – пути назад уже не отыскать. Она вторглась в наш мир и заблудилась. Точно так же и мы не можем найти выхода из леса в мрачные минуты беспокойства и паники. Бариста аккуратно берёт воробья в руки, от чего птичка заливается испуганным криком, и выпускает на улицу покорять дальше местные забегаловки, танцуя ради вкусной картошки фри.

Кажется, что во всём можно найти символизм. Даже в этой искусственно воссозданной Франции. И даже в Её солнечных волосах, что даруют свет и в эту дождливую осень. Но, как говорил Тарковский: “Иногда собака – это просто собака”.

Правда в том, что эту цитату я слышал от преподавателя. Думаю, так и передаётся истина. Лишь многократным цитированием. А я и дальше в Китай, пока он не закончится в моём стакане…

Морозный вагон

На вокзале холодно – не греет солнце многоликое. Скрывается за тучами мрачными, пока люди, одетые в шубки, куртки и пальто, покупают билеты на электрички. Меня пугает эта погода. То снега не дождёшься, то сыпет с горой за шиворот прохожим.

Я отогреваю пальцы в кольцах лукавых, а сам стою с радостной тёплой улыбкой. Мне для счастья много не надо, всё купленное уже в моём рюкзаке. А что-то грею в руках. Горка книг, которую урвал за копейки. Но тут бьёт обухом по голове.

Её я узнаю и со спины по её высокому росту, синим джинсам и любимым разноцветным шнуркам. И как страшно увидеть: будто зеркало воспоминаний проносится мимо, даже не бросив быстрого взгляда. Сразу становишься маленьким и жалким мышонком. Сердце падает не в пятки, а прямо на рельсы, готовясь к смертельному удару с поездом. Вот сейчас она повернётся, сейчас я всё пойму только по взгляду. От меня не останется строчек, рассыплюсь в зимнем красочном вихре. Но она тает, как первый снег. Растворяется в толпе случайных прохожих. И у меня больше никогда не будет особого места в её мире.

Поезд останавливается, но слишком далеко. Последний вагон оказывается прямо передо мной. Зайдя внутрь, я чувствую неприятных запах – что-то протухшее, залежалое даже, словно сумку с продуктами оставили под сиденьем. Тот самый запах последнего вагона. А в окне вижу, как шагает Та самая. Шагает не в этот вагон, а в следующий.

В попытках забыться я сел на сиденье, открыл свою книжку, но мысли уже где-то не здесь. Тяжело свыкнуться с ревущим ребёнком в душе. Меня изводит не просто вонь, а скрежет на сердце. И я шагаю… шагаю в соседний вагон. Между тамбурами вихорь подхватывает хлопья снега, бросая в лицо, а за ними не видно ничего. Я – полярный исследователь в поисках своего края мира, который стал для меня когда-то вершиной. Вываливаюсь с напуганным видом, отряхаясь от налипшего снега, и иду вдоль сидений. Мне не должно быть дела, мне не дозволительно даже смотреть. Но я так хотел бы заговорить… заговорить с Ней после долгого молчания. В нашем тонком эфире когда-то вещали ангелы, а теперь долгое радиомолчание после бури. Не осталось даже всходов с той войны, борьбы за наше громкое «Мы».

Я ступаю по мокрому полу, наполненному грязью с зимней улицы, и краем глаза вижу Её, но так боюсь. Сейчас споткнусь и упаду. В душе это будет пропасть, а в реальности – жалкая грязь на полу. Не надо, пройди, но нет сил держаться! И я оборачиваюсь… это была не она…

Предстоящая зима

Утро охлаждается завываниями ветра по окнам. Скачет где-то бесёнок с лисьей головой на дохлом туловище. А на улице всё вскрики: «Пик, Пик, Пик!». И каждое утро они ходят за Пиком. Они так привыкли, что кричат нараспев, будто церковное пение. Только звона колоколов со своего «аграрного огрызка» я не слышу.

Рядом лежит потрёпанная книжка с радужным гребешком. А позади ещё пару стопок не расписанных. Где-то сверху тусклый плафон с кладбищем мушек внутри. Над каждой душонкой замученной восплачут когда-то. А по ним не отслужат здесь панихиду. И мне нет дела до них. У самых ног лежат носки с красивой снежинкой. Как в детстве когда-то – хочется разрезать узором и повесить на окна, чтобы снег уж томился везде. Становится холодно и надо одеться.

На кухне прозрачный чайник с серенькой плёнкой по водной глади. Кругами расходятся капли с крышки, пока не загорится синим кнопка. Тогда он начинает кипеть, разбрасывая пузырьки отсветом в комнате. Пробежит таракан. От соседей спрятался на верхнем этаже. Но и здесь не избежит своей участи. Как мне надоели.

В ванной тоже один пригорюнился в уголочке. Зубы чистить лень, да и повязка на руке словно тянет вниз. За ней покажется красивое ушко сказочного кота-дурачка, что скачет по плечику. С раскосыми глазками лыбится мне, лишившись добычи в зубах.

На улице уже первый снег. Слякотью взбирается по ботинкам прохожим. На белом полотне красуются собачьи лапы от края до края двора. Мне бы до остановки, а там закрутятся колёса белого парусника. И время уже потянется сквозь призму унывного дня.

Как-будто бы и нет ничего. Снег по-прежнему гложет за плечи, падает в слякоть и тает на носу у прохожего. А я уже еду обратно. Вот и день капнул в сосудистую жизнь.

Кто-то стыдливо откроет бутылочку пива. После рабочего дня он бросает испуганный взгляд на окружающих, будто загнанный зверь. А затем отпивает из горлышка. Когда-то иностранцы спрашивали: «А почему у вас все на звёзды смотрят через телескопы?». А это всего лишь горнисты заливают усталость в ночной тишине. Ведь только ночью им спокойнее. Ночью темнота окутывает уставшие ноги. И не видно уже грязи и слякоти.

И так вот я еду. Еду, а на улице замелькают фонари, как звёзды. Или лучше ракеты. Одна, другая. На мировых космических шаттлах кричало нам советское прошлое о великом и могучем пространстве. Но в старых поломанных автобусах ворчало настоящее. И эту надпись я уже видел. Не раз и не два. Кто-то рисует на стенах, а кто-то в маршрутках. И для каждого будет своё мировое искусство. Пока искусству сна не отдашься, где нет уже равных и сильных, а лишь слепая и жуткая воля сознания.