silverdimma i kristallfält

Ett eko av mitt krossade minne

Ветер воет и рвёт облака, но в пустоте нет звука. Часы на стене идут вспять, а в отражении оконного стекла незнакомое лицо. Я помню запах дождя, который никогда не шёл. Огонь пляшет в углах, его тени улыбаются, пока не становится слишком холодно. Где-то внизу раздаётся смех. Я знаю кто это, но никак не пойму, где прячется. У него нет рта.

Слово, сказанное однажды, эхо которого до сих пор разносится сквозь века, эпохи, эры. Стена треснула, и оттуда вылетели птицы. Камни смотрят на меня, и я не могу отвернуться. Руки тянутся к небу, но вместо света касаются льда.

Шёпот. Там, где был шёпот, теперь только шум. Ты видишь звёзды? Они шепчут свои тайны, хотя я знаю, что они давно мертвы. Когда мы смотрим на них, сияющих в небе, понимаем, что видим далёкое прошлое. Этих звёзд может уже и не быть в тех точках вселенной, но мы никогда не узнаем об этом. Мне грустно от этого.

На краю поля лежит шляпа, она принадлежала кому-то, кто был здесь вчера, но не оставил следов. Вода застыла в движении, её блеск напомнил мне о том, что я давно позабыл – лицо матери.

Солнце тонет в горизонте, но его крик не слышен. Нитки развязались, и ткань времени развевается, как старый флаг на прибившихся к берегу останках корабля.

Я шёл по дороге, которая никуда не ведёт, и нашёл ключ от двери, которую никогда не отыщу. В зеркале – лес, а в лесу – ничего. Слова растворяются в воздухе, как дым, и я уже не уверен, говорил ли ты их. Ветер наконец утих, но молчание никуда не ушло.

Blommornas röst, förebådar evig natt

Песнь несёт аромат сирени, но почему-то он кажется горьким, как несбывшиеся мечты.

Чьи?

Багряные лепестки роз плавают в водах фонтана, их края обуглены. На дорожке из белого гравия стоит кошка, её глаза – два янтарных солнца, в которых нет и тени покоя, только ожидание. Она смотрит, но не на меня.

Где-то вдалеке поёт птица, и её голос звучит так, будто она вспоминает утра, которые уже никогда не наступят. Ветви ивы тянутся к земле, словно хотят спрятать свои секреты от неба. Кто-то посадил здесь слишком много лаванды, её запах проникает в лёгкие, разрастаясь напоминанием о письме, которое я так и не отправил. А ты помнишь, как держал её за руку? Или это был сон, сотканный из увядшей листвы?

Мотылёк бьётся о стекло теплицы. Он красив, его крылья окрашены в оттенки заката, но с каждым ударом его полёт становится всё слабее. У корней акации спрятался кролик, он застыл в ожидании чего-то плохого. Его глаза чёрные, как непроглядная ночь, но они смотрят прямо в сердце, где давно пророс тёрн.

Жасмин цветёт на задворках, его аромат – воспоминание о голосе, который когда-то произносил моё имя, как что-то сокровенное. Я наклонялся к цветку, но его лепестки шершавые цеплялись за пальцы, как когти маленькой птицы, испуганной и злой. Крыса пробегает по краю пруда, её хвост оставляет на воде рябь, которая никогда не станет кругами.

Розовый цветок гибискуса упал на землю, его яркость кажется кричащей среди пепла опавших листьев. Ты помнишь её улыбку, но теперь она кажется чем-то чужим, как далёкий огонь в лесу, который со временем погаснет сам. Паук плетёт паутину между ветвями магнолии, и в каждом её завитке есть слово, которое я боюсь прочитать.

Трава в саду мягкая, но в ней прячется змея. Её движения плавные, как линии на ладони, но я не смогу понять, что они значат. И тут я вижу лису: её шерсть – смесь огня и пепла, её глаза смеются, но этот смех полон жалости. Я хотел бы заговорить с ней, но она исчезает в тени, оставляя только запах сырой земли.

Тогда ты вспоминаешь, что этот сад лишь сон, а разбитое сердце всё ещё мечется, как беспокойная овсянка в клетке, ещё не знающая, что темноту иногда создают не сумерки.

Насколько тебя пугает вечная ночь?

Förlorade jättar

Тучи плывут над головой, но их формы слишком упорядочены, чтобы быть естественными, словно кто-то рисует их огромной кистью на холсте. За мной наблюдают, но я не могу понять, откуда исходит этот взгляд. Он холодный, как морозное утро, но тяжёлый, как мраморные плиты.

Однажды я их увидел. Когда облака расступились на горизонте, появились фигуры, которым не найду названия. Они не похожи на людей, не похожи на зверей, их очертания текучи, но в то же время монолитны. Одна из них колышется, словно гигантский призрачный змей, сотканный из костей, но её глаза – бесконечные бездонные провалы, в которых тонет всякая мысль. Она смотрит прямо на меня, и тогда я понимаю, что уже знал её когда-то.

Другая фигура тянет за собой длинные, как шлейф, линии света, но внутри этих линий что-то движется. Я не могу различить детали, но чувствую исходящий от этого существа голод, которому нет описания. Оно выше гор, и кажется, что его руки могут дотянуться до меня, где бы я ни находился.

Я слышал их голоса. Голоса ли? Шум, гул, треск… инфразвук или нечто другое. Голоса тех, кто был до меня, до тебя, до миллионов других судеб, что существовали до нас. Кто-то говорит о моих мыслях, словно читает их, но эти слова искажаются, превращаясь в нечто иное.

Фигура с крыльями, больше, чем небеса, парит неподвижно. Её крылья – скопления сотен глаз, моргающих вразнобой. Каждый взгляд режет, как нож, от него не спрятаться.

Каждое их движение что-то меняет вокруг. Река начинает подниматься в воздух, превращаясь в спираль, а листья на деревьях опадают. Тот, кто наблюдает за мной, всё ещё молчит, но я чувствуешь его улыбку, холодную, голодную.

Их тела не из плоти, из чего-то текучего, бесформенного. Это сама ткань мироздания? Что такое атом? Математические формулы опишут лишь его действия, но не дадут ответ, что он из себя представляет. Мы не знаем. Узнаем когда-то?

Они здесь с начала времён, или, может быть, их появление – это его конец. Кто они? Боги? Тени богов? Или просто те, кто всегда наблюдал за нами? За мной? Я слышу биение сердца. Оно звучит отовсюду.

И когда закрою глаза, фигуры не исчезнут.

Inte mina steg

Доски под ногами скрипят, но это не мои шаги. Ты стоишь, затаив дыхание, а где-то в глубине тёмного дома что-то скользит вдоль стены. Это не мой силуэт. Может быть, ветер гуляет по щелям, а может, что-то ещё. В этом доме всегда пахнет сыростью, дымом, старым деревом и чем-то затхлым.

За окном синеет зимний вечер, тянутся последние минуты перед тем, как окончательно погрузиться в ночь. Лес стоит неподвижно, голые деревья чернеют тонкими когтями, торчащими в белёсом небе. Тишина настолько плотная, что кажется, её можно потрогать. Ни птиц, ни шороха, только хруст снега, да редкий скрип веток, будто что-то невидимое пробирается меж стволов.

В углу комнаты – печь. Холодная, давно не топленная. Кто-то оставил на ней кружку, на дне которой засохли тёмные разводы. Стол покрыт пылью, но на нём есть следы – чья-то рука недавно провела по поверхности, оставляя полосы. Ты не помнишь прикасался ли к нему.

Стены в потёках, на потолке плесень рисует чужие, нечеловеческие лица. Тьма за дверным проёмом густая, бархатная, затягивающая взгляд. Мы старались не смотреть в неё.

Когда-то в доме был кто-то ещё. Это чувствуется. Старый комод в углу, из которого торчит край рваной простыни. Покосившийся шкаф, дверца приоткрыта, словно кто-то недавно заглядывал внутрь, но кто? Часы, если они здесь есть, не идут. Может, они никогда и не шли. Полусгнившее кресло-качалка, чуть накренившееся набок. Когда-то в нём сидели, оно покачивалось в такт дыханию, но теперь неподвижно, словно кто-то просто встал и ушёл, не собираясь возвращаться. Это не наш дом.

Треск. Едва слышный, но он есть. Снаружи, за окном, вдалеке на краю леса. Или у самой двери.

Ты перестаёшь дышать.

Skuldkänslor har en rökig doft

Мерцающий свет дрожит на стене, вырисовывая бледные тени. Их слишком много. Гораздо больше, чем должно быть. Где-то капает вода. Медленно. Звук вязнет в тишине, превращается в нечто осязаемое. Если прислушаться, в этом ритме можно уловить смысл, но он соскользает, уходит, оставляет только липкое, давящее чувство.

Я вспоминал. Или пытался вспомнить.

Скрип двери, шаги на лестнице, кто-то зовёт по имени – голос приглушённый, настойчивый. Тогда было иначе. Тогда я не боялся.

Снег за окном был таким же белым, таким же чистым. Тогда он тоже падал медленно, крупными, тяжёлыми хлопьями, укрывал землю, будто пытался что-то спрятать. Кровь не так заметна на снегу, как кажется. Она темнеет быстро, становится почти чёрной, исчезая в тени.

Я думал, что буду жалеть. Я думал, что можно привыкнуть, но ошибся.

Когда-то я определённо знал, что такое раскаяние. Теперь нет. Оно истончилось, растянулось, смешалось с обыденностью, как свет фонаря, тонущий в ночном тумане.

Пальцы сжимают край стола, ногти впиваются в мягкое дерево. На нём много царапин. Я не помнил, откуда здесь этот стол. Как и многие вещи. Как и многое в самом себе. Часы идут, но я не слышал их.

Он тогда смотрел мне в глаза. Или не смотрел?

Ночь пахла чем-то пряным. Дымом, древесной смолой, чем-то тёплым, почти уютным. Сейчас пахнет иначе. Гнилым деревом. Влажной одеждой. Тревогой.

Если не думать об этом, значит, этого не было?

Где-то в углу темнота сгущается, будто что-то шевелится в её глубине. Я закрываю глаза. Но ничего не исчезает. Тихо скребётся в глубине памяти, выискивая лазейку наружу.

Оно выйдет. Рано или поздно.

Mänsklighetens röst

Они верили, что имя можно стереть, но разве история не умеет шептать сквозь камни? Где-то в глубине веков остались тени тех, кто правил миром, вершил судьбы, кто говорил, что делает это во благо. Но разве можно назвать благом то, что держится на страхе?

Руки, запятнанные кровью, когда-то держали скипетры. Глаза, видевшие только власть, в конце концов смотрели в пустоту. Мораль – удобная ткань, в которую заворачивают удобные сказки. Те, кто вершил правосудие, часто сами балансировали на грани между судьями и преступниками.

Можно ли оправдать тирана, если он привёл страну к величию? Можно ли осуждать праведника, если его добродетель обернулась катастрофой? Руины дворцов рассыпают прах под ноги, но слова остаются. Они переписывают историю, но забывают, что бумага горит, а память – нет. Кто сказал, что история чему-то учит? Она лишь повторяет одно и то же, меняя маски. Кто вспомнит имена тех, кто когда-то думал, что они вечны?

В конце концов, древние боги пали перед собственными поросшими мхом алтарями, великие короли – строчки в книгах, и даже самые ужасные ошибки человечества – всего лишь в даты, которые кто-то учит перед экзаменом.

Elden av hungriga ögon

Тропа сжимается, превращается в тонкую нитку среди корней и мха. Лес дышит медленно, глухо, как зверь, что притаился в засаде. Я шла, но шаги мои казались чужими. Точно кто-то следовал по пятам.

Ветки в вышине медленно тянутся друг к другу, словно сговариваются, обсуждают, закрывая последние отблески света. Сумерки тяжёлые, голодные тянутся за мной липкими нитями. Где-то впереди кто-то тихо смеётся. Или это скрип дерева?

Я не одна.

Листва не шуршит. Земля не отзывается. Лес застыл в ожидании. Шёпот. Бормотание, глухое, неразборчивое, будто сотни голосов говорят одновременно. Неужели так звучит забытый язык, которым никто не говорил веками?

Может, я его понимаю.

Мост гниёт, медленно, терпеливо. Помнит ли он тех, кто ступал по нему прежде? Или они дошли до другой стороны или провалились в зыбучее зелёное болото, так и оставшись безымянными?

Вода под ним чёрная, неподвижная, скрывающая что-то под поверхностью. А позади… Глаза. Желтые, тусклые, ненасытные. Маски с пустыми улыбками. Рога, ветвистые, скрученные, будто вплетённые в ночное небо.

Кто они?

Они смотрят.

Ждут.

Позади злорадно скрипит мост и хохочут на ветру ели.

А я чувствую, назад дороги нет.

Сoda av askan av min ensamhet

Небо выцвело до серого, по нему расползлись тяжёлые облака, отбрасывая на мир холодный тусклый свет. Камин давно погас, но в воздухе ещё витают тени былого жара. Тонкие полоски инея сплетаются в сеть, похожую на застывшую паутину. Вечер растянулся тонкой тканью. Он был бесконечен. Где-то вдалеке кто-то стучал в дверь, но никто не открывал. Казалось, этот звук был предназначен мне. Стоило только подняться, дойти, повернуть ключ. Но ноги не слушались. Пальцы были холодными.

Тогда я вспомнил старую фотографию, сложенную вчетверо и забытую в кармане порванной куртки. Лица на ней уже поблекли, растворились в белёсом мареве времени. Кажется, кто-то когда-то был важен. Но теперь – только выцветшие контуры, серые пятна, которые больше ничего не значат. Окно было открыто, в комнату врывался сырой воздух, пахло чем-то далёким, может, лесом после дождя, может, горелыми спичками. Или это запах изнутри, из меня самого.

Сколько времени прошло? Секунда? Час? Год? Вечность и мгновение одинаково тягучие.

Где-то в переулке за окном резко хлопнула дверь. Звук, похожий на выстрел. В груди что-то вздрогнуло, но не от страха – от знакомого чувства, которое невозможно назвать. Тишина иногда бывает слишком тяжёлой. В такие моменты даже собственные мысли кажутся чужими, отдают эхом в глубине черепа.

Кто-то когда-то сказал: «Ты слишком много думаешь». Кто это был? Кто-то близкий? Чужак? Или говорили не со мной?

Лист бумаги на столе. Одно слово, написанное в спешке, неразборчиво. Наверное, рука дрожала. Оно имеет значение, но только если суметь его прочесть.

А я не пытался.

С крана капает вода, мерно, безразлично отсчитывает время, которого давно не осталось. Кто-то сказал, что дождь смывает следы, но это неправда. Влажная земля только глубже вдавливает их в себя, пропитывается ими, хранит. Ветер рвёт страницы старой книги, оставленной на подоконнике. Слова расплываются, буквы стираются, но их смысл всё ещё здесь. Всё ещё жжёт кожу, когда случайно прикасаешься.

Её голос звенел, как тонкий лёд, который вот-вот треснет. «Ты ведь понимаешь, что всё это не продлится вечно?!» Конечно, я понимал. Но это не значит, что сделал бы что-то иначе.

Люди говорят тихо, когда лгут. Стараются не шевелиться, не встречаться взглядом, не выдать себя. А тишина – она всегда звучит громче, чем самый отчаянный крик. Рассвет – это не всегда начало. Иногда это просто другой оттенок ночи.

Кто-то когда-то нарисовал на стене круг. Может, оберег, может, случайная мазня, но теперь он кажется чем-то важным. Почти сакральным. Пугающим. Воспоминания – это царапины на зеркале. Вроде бы видишь себя, но не до конца. Здесь пахнет пеплом, хотя пожара не было. Вчерашние слова путаются в мыслях, как ветви деревьев в густом лесу. Стоит углубиться – и дороги обратно не отыщешь.

Иногда кажется, что я слышу своё имя. Но никто не может звать. Я здесь один.