"Штормовой" Сборник рассказов для души

Стимпанк - Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Ох и давно это было. Далеко. Может в другой стране или тысячелетии. Скорее мире!

Не в этом суть.

Встретилась на пути семья, довольно пожилые муж с женой, оба механики мастера знатные. В масле, пропахли бензином и сваркой, но люди добродушные. Когда помылись, стали даже краше. По крайней мере было понятно, не гномы, а вот эта расторопная особа жена.

Умельцы давно своё мастерство продавали, ну я и наведывался раз в пол года. Для личного общения.

Во дворе видел иногда дочку их. Коса до пола. В руках пяльцы держит. Как не из их семьи, другая, нежная. Чего не скажешь о младшем. Прыгает вокруг неё. Молотком размахивает, самокат собирает. Малыш способный, чего тут скажешь. Неусидчивый правда.

Долго меня не было. Прошлый заказ старики перевыполнили, вот и не требовались их услуги. И не свяжешься с ними никак. Телефон не заводили. Говорили отвлекает, а кроме меня да ещё пары заказчиков, к ним никто не наведывался.

- Петрусь, тут значит есть дело. Нужны детали для корабля. Вот чертежи. Замеры. Ты хороших мастеров говорил знаешь, им поручи.

- Да. Самые лучшие.

- К сроку смотри, поспеть надо.

Собрался в путь. Заправил резвого коня, чтоб побыстрее и без особых остановок. Пары дней хватить должно.

Уже вот, дом заветный виднеется! Если дома красавица, не отвертятся старики, увезу их дочку с собой.

Да не оказалось никого в их домишке. Дверь настежь. Пусто. Сыро. Что ж твориться то?

Соседи поведали, мол умерли мастера, а детки их пропали. Видно с горя ушли куда глаза глядят. Забрал «коня» и пешком через мост. Смотрю, стоит над озером красавица моя.

- Чего плачешь, девица?

Не обернулась даже. Только слёзы утирает.

- Да братец мой, машинного масла напился. Говорила нельзя, теперь что делать.

Вокруг неё ездит робот маленький. Видимо братец.

- Поди за меня замуж. И работёнка заберём, будем вместе жить. Защищать вас стану.

Призадумалась девица. Идти им особо некуда. Никто не ждёт. Согласилась.

Заказ пришлось перепоручить другой мастерице. Из соседнего города моей невесты оказалась. Приветливая. Добрая. Сильная женщина. Много умеет, правда не чета старикам мастерам, что почили.

С женой молодой жил не тужил. Горя не знал. Всегда обласкан. Слова злого не слышал. Красотой всех друзей сразила, кротостью покорила, а умом поразила. Пускай для неё ключ гаечный это железка, а отвёртка – большая иголка. Нет познаний в сварке или с шурупами, разной толщиной металла не знакома, она всё же чудо светлое.

Выгадала момент мастер Омелия, пришла в дом, да увела жену под предлогом помочь. Да сбросила в чан с маслом. А сама вернулась, смастерила очки специальные, да мне нацепила. Не видел, что это не жена. Роботёнок, братец названный панику поднимал, всё «Би-Бип!» да «Би-Бип!».

- Петенька, а давай мы его разберём? Посмотрим как работает. Сделаем целую партию, разбогатеем.

- Кто знает, если разбирать, может он погибнет?

- Ну что ты. Это ж машина.

Заподозрил я неладное. Но против любимой что сделаешь? Решил согласиться, да немного время потянуть.

Сбежал маленький робот. Пищал безконца. Я за ним отправился. Остановились на заводской мастерской у большого чана с маслом.

- Спаси, спаси родимая! Разобрать хотят. Погибель жуткую сулят. Спаси, спаси родимая.

- Тяжело мне, братец. Силуша покинула.

Узнал голос. Не Иванушка дурачок же. Обвязался верёвкой, да в масло это треклятое прыгнул. Вытащил. Смотрю и правда, Алёнка моя. Вымыл. Переодел. Жива, здорова. Братец её от радости такой заездил волчком по кругу, да снова в мальчика обернулся.

- Так, хватит с меня чудес. Хочу пельменей домашних и партейку в настольный футбол, - подмигнул мальчонке.

Оливию кстати, забрали. За использование токсичных и психотропных веществ.

Тут и сказочке конец, а кто слушал молодец))

Сирена Тьмы

Лодка скользила по воде, словно тень, оставляя за собой рябь, которая тут же поглощалась чёрной гладью. Юми прижалась к Кейджи, её пальцы дрожали, но не от холода — море здесь никогда не замерзало, даже зимой. Оно дышало теплом, обманчивым и густым, как масло.

— Ты веришь в судьбу? — спросила она, и её голос рассыпался в тишине, словно камешки, брошенные в колодец.

Кейджи улыбнулся, не отрывая взгляда от горизонта, где ночь сливалась с водой в единую бездну.

— Верю, — ответил он. — Иначе как объяснить, что я нашёл тебя?

Их смех, лёгкий и беззаботный, упал в воду, и море ответило едва слышным шелестом. "Свяжите нас…" — прошептали волны, но влюблённые не услышали. Они не знали, что это море — не то, что на картах. Его имя стёрли столетия назад, заменив на уклончивое "Тихое". Местные рыбаки обходили его стороной, шепчась о тенях, что хватают за борт, и о детском смехе, доносящемся из тумана. Но Юми и Кейджи были чужаками. Они видели лишь красоту: лунную дорожку, дрожащую на воде, далёкие огни маяка, мерцающие, как звёзды.

— Я люблю тебя, — сказала Юми, и слова её были просты, как дыхание.

— Я люблю тебя, — повторил Кейджи, и в этот миг волны вздрогнули, будто под ними пробудилось что-то огромное.

"Свяжите навсегда…" — застонали глубины, но пара не обратила внимания. Они целовались, сливаясь с ночью, а море впитывало их клятвы, как губка. Оно помнило всё: каждую пару, что признавалась в любви на его берегу, каждую слезу, упавшую в солёную воду. И каждый раз забирало что-то взамен.

Годы спустя они вернулись. Неplanned, будто невидимая нить потянула их обратно. Купили старый дом с покосившимися сёдзи и садом, где ветви сливовых деревьев скребли по крыше, словно костяные пальцы.

— Здесь пахнет… странно, — Юми сморщила нос, распаковывая коробки. — Как будто водоросли и ладан.

— Это море, — Кейджи обнял её за плечи. — Оно близко.

Их дочь, Хина, родилась в ту зиму, когда шторма выбросили на берег сотни медуз — прозрачных, с фиолетовыми прожилками, будто сосуды, наполненные ядом. Девочка не плакала, даже когда её купали. Она смотрела большими, слишком тёмными глазами куда-то сквозь стены, а её пальчики сжимались в кулачки, будто пытались ухватить невидимые нити.

— Мама, — впервые сказала она в три года, указывая на окно. — Кто это?

Юми обернулась. За стеклом, в густеющих сумерках, ничего не было.

— Никого, солнышко.

— Они стоят в воде, — настаивала Хина. — Машут мне.

Кейджи, вернувшись с работы, нашёл жену дрожащей у окна.

— Это просто её фантазия, — он пытался звучать убедительно, но сам вздрагивал от каждого шороха. — Дети… они такие.

Но однажды вечером он увидел сам. Хина сидела на песке, её белое платье сливалось с пеной, а вокруг, как тени от отсутствующих предметов, колыхались силуэты. Высокие, сгорбленные, с руками, которые были слишком длинными, слишком гибкими. Один из них наклонился к девочке, и Кейджи услышал — нет, почувствовал — голос:

"Ты пахнешь… солнечным светом…"

Он бросился вперёд, хватая Хину на руки, но та засмеялась:

— Папа, не бойся! Это мои друзья! - весело показывала она ручкой в сторону отдаляющихся фигур, от которых бежал отец.

С того дня море начало менять их. Юми просыпалась от шороха под дверью — будто мокрые водоросли волочились по полу. Кейджи ловил взгляды в окнах — пустые глазницы, исчезающие, как только он поворачивал голову. А Хина… Хина говорила с невидимыми собеседниками, её смех звенел в комнатах, где пахло солью и гниющими ракушками.

— Мы должны уехать, — Юми схватила мужа за рукав, её ногти впились в ткань. — Сегодня же!

— Куда? — Кейджи стиснул зубы. — У нас нет денег. Да и… - запнулся он на полу слове.

Он не договорил. Оба знали правду: море не отпустит. Оно вцепилось в них ещё тогда, в лодке, когда они произнесли те роковые слова.

Хина исчезла в полнолуние. Они искали её всю ночь, кричали до хрипоты, пока не нашли на рассвете — лежащей у кромки воды, сухую, будто её никогда не касались волны. В руке она сжимала морскую звезду, алую, как запёкшаяся кровь.

— Мама, — прошептала девочка, открывая глаза. — Они зовут меня. Мне нужно идти. - слабо горел огонёк жизни в её темных глазах, всё такая же невинная как райское утро.

Юми схватила её, прижимая к груди, но тело Хины было холодным, как галька в тени.

— Нет! Ты не пойдёшь! Я не позволю! - бунтовала мать цепляясь за хрупкое тельце.

Той же ночью море пришло за своим. Юми проснулась от пения — тонкого, как звон хрусталя. Она вышла во двор, и ноги сами понесли её к воде.

"Мама…"— звал голос Хины, но когда Юми подошла ближе, он рассыпался на сотни других:

"Нам холодно…"

"Нам одиноко…"

"Отдай её…"

Она шагнула в волны. Вода обняла её, ласковая и тягучая, а из темноты протянулись руки — костлявые, обмотанные тиной.

— Юми! — рёв Кейджи разорвал ночь. Он вцепился в жену, вытаскивая на берег, а тени шипели, как рассерженные кошки:

"Она наша…"

"Девочка наша…"

И тогда раздался хлопок — резкий, как удар хлыста. Вода вздыбилась, и на гребне самой высокой волны возникла Хина. Её волосы вились водорослями, платье стало прозрачным, как медуза, а на голове красовалась нежная нитка жемчуга.

— Отпустите её, — прозвучало не голосом, а самой пустотой между словами. — Я ваш страж. Вы будете слушаться. - строгий, но в тоже время детский голос, сотряс скалы.

Тени замерли, потом, одна за другой, склонились. Хина повернулась к родителям, и в её белых глазах мелькнуло что-то человеческое — грусть, нежность и прощание.

— Я буду присматривать за ними, — сказала она. — Они больше не обидят никого, - мило улыбнулась девочка и погрузилась в морскую пучину.

Рыбаки рассказывают, что теперь в туманные ночи можно увидеть девочку, бродящую по воде. За ней следуют тени — тихие, с опущенными головами. Иногда она поёт, и тогда море светится изнутри, как лампа, накрытая синим шёлком.

Юми и Кейджи уехали, но в их новом доме, за сотни километров, по-прежнему пахнет солью. По ночам они слышат шёпот в окнах:

"Спите спокойно…Я храню море...»

А однажды утром на пороге они нашли морскую звезду — высохшую, но всё такую же алую. Как знак. Как обещание.

Море больше не берёт дань. Оно научилось любить.

Поворот к счастью

Дождь барабанил по крыше старой школы, смешиваясь со скрипом мела. Сергей Викторович повернулся к классу, оставив на доске кривую линию. Черные волосы, уже тронутые серебром у висков, падали на лоб, когда он наклонялся к журналу. Голос — низкий, с хрипотцей, будто наждачная бумага по душевным ранам — заставил замолчать даже задние парты.

— Тимур, если ты и дальше будешь шептаться с Алиной, я отправлю тебя объяснять Ганнибала первоклашкам. С картинками.

Смешки. Учитель истории ненавидел этот звук. Шагнул к окну, поправляя очки с толстой оправой — чёрные глаза метнули в отражение стальной блеск. Пятьдесят четыре. Одинокий волк с душой циника. Так он представлялся в зеркале по утрам.

Спасение пришло в пятницу, в 17:43. Сергей шёл домой через парк, где осень уже окрасила клёны в багрянец. Тротуар блестел от дождя. Не услышал скрип тормозов — слишком занят был мыслями о невыполненных тестах. Резкий рывок за воротник пальто бросил его на землю. Грузовик пронесся в сантиметрах, обдав грязью.

— Вы вообще смотрите, куда идёте?!

Поднял голову. Девушка в промокшем бежевом тренче дрожала от ярости. Каштановые волосы, собранные в беспорядочный пучок, глаза цвета лесного ручья — слишком живые для этого тусклого вечера.

— Если хотел самоубийства, мог выбрать способ потише, — выдохнула она, вытирая ладонью грязь с колен. Подняла свою сумку и выпавший блокнот.

— А вы всегда так… драматизируете? — поднялся, отряхивая пальто. Голос, против его воли, смягчился.

— Только когда спасаю упрямых стариков.

— Мне пятьдесят четыре, а не сто, — буркнул Сергей, но спасительница уже зашагала прочь, оставив в воздухе шлейф цитрусовых духов.

Утром в учительской на столе ждал стаканчик капучино. На крышке — розовая помадой: «Извините за вчерашний тон. Лиза».

— Кто это? — Марина, завуч, приподняла бровь.

— Сатана в мини-юбке, — проворчал, но кофе выпил до дна.

Лиза приходила каждую среду, узнав его место работы из случайно прихваченного пропуска в школу. Приносила книги с закладками на страницах о Троянской войне («Вы же любите старые драмы?»), оставляла зонтик у раздевалки в дождливые дни. Он отнекивался, язвил:

— Вам больше заняться нечем? Модельные показы закончились?

— Как вы узнали? — Лиза удивилась, поправляя шарф.

— Гуглил. После третьего кофе.

— И что, понравились мои фото в купальнике? — глаза её блеснули.

— Вас там меньше, чем ткани.

Лиза рассмеялась — звонко, беззаботно, будто вбросила в душный класс горсть конфетти. Сергей стиснул зубы. Слишком молода. Слишком яркая. Слишком…

Перелом случился в ноябре. Лиза застала его в пустом классе после семи вечера. Сидел за столом, склонившись над тетрадями, очки съехали на кончик носа.

— Вы всегда такой трудоголик? — она присела на парту, болтая ногами в чёрных сапогах.

— А вы всегда так бесцеремонны?

— Только с теми, кто прячется за стенами. — коснулась пальцем стекла на окне, где он сам когда-то нацарапал гвоздём: «Sic transit gloria mundi». — Это про вас?

— Про всех нас. «Так проходит мирская слава».

— Мрачновато.

— Зато честно.

Лиза вдруг встала, подошла вплотную. Духи пахли теперь не цитрусом, а ванилью и чем-то тёплым.

— А если я не верю в вашу честность? — прошептала. — Если думаю, что под этой... циничной коркой — человек, который боится?

Поцелуй был импульсом отчаяния. Грубый, почти злой — он вцепился в её губы, ожидая, что оттолкнёт, убежит, закричит. Но пальцы Лизы впились в его волосы, губы ответили мягкостью, а где-то между их дыханием прорвался стон — его или её, он уже не понял.

— Вот и всё? — отстранилась, задыхаясь. Глаза блестели, но не от слёз. — Думаете, испугаете меня?

— Должно было сработать, — Сергей попятился, натыкаясь на доску.

— Значит, вы плохой учитель, — вытерла рот тыльной стороной ладони. — Потому что урок не усвоен.

На следующий день Лиза пришла с пирогом. Яблочным.

— Бабушкин рецепт, — заявила, ставя тарелку на стол в учительской. — Если скажете, что невкусно, обижусь.

Сергей отломил кусок, долго жевал. Кисло-сладкий вкус разъедал что-то в грудной клетке.

— Нормально.

— О, боже, это почти «восхитительно» по-вашему!

Они гуляли по промёрзшему парку, когда Лиза впервые взяла его под руку. Он не отдернул, хотя пальцы её были холоднее январского ветра.

— Почему вы? — спросил позже, когда они пили глинтвейн в её крохотной квартирке. Стены были обклеены фото из поездок: Париж, Токио, Рио.

— Почему не какой-нибудь… ровесник?

— Потому что они ещё верят в вечную любовь, — крутанула в стакане палочку корицы. — А вы... вы знаете, как она хрупка. И поэтому цените каждую секунду.

Он рассмеялся — горько, сдавленно.

— Вы читаете слишком много романов.

— А вы их перестали читать.

Весной, когда на школьном дворе зацвели яблони, Лиза пришла на его урок. Сидела за последней партой, заплетая косу, и слушала рассказ о Сократе. После звонка подошла, положила на стол черновик с каракулями, на листке был набросан углём его профиль: острый подбородок, морщина у рта, прядь волос на глаза.

— Когда успела?

— Когда вы орали на того бедолагу за списывание.

Сергей смял рисунок, но вечером разгладил и засунул в рамочку под стекло.

В мае Лиза ждала у школы, прислонившись к фонарю. Вечернее платье цвета бордо облегало фигуру, каблуки вонзались в асфальт.

— Вы при параде, — остановился Сергей, сжимая портфель.

— Юбилейное свидание.

— Это повод?

— Для меня — да.

Шли вдоль набережной, где фонари отражались в воде как цепочка падающих звёзд. Лиза говорила о съёмках в Милане, он — о новом учебнике, где сократили главу о Петре I. Внезапно она остановилась.

— Знаете, что сегодня?

— Четверг.

— День, когда я перестала бояться. — Лиза встала на цыпочки, прижав ладони к его щекам. — И вам пора.

Поцелуй был другим — медленным, без спешки, будто они вытягивали из времени всю сладость, каплю за каплей. Когда оторвалась, губы её дрожали.

— Теперь скажите что-нибудь язвительное.

— Не… не могу, — он прикрыл глаза, ловя дыхание.

— Значит, я победила.

Сергей не ответил. Просто обнял её, прижав к груди, где сердце билось как мальчишеское — дико, неистово, вопреки всем законам логики. Над рекой взорвался фейерверк — кто-то праздновал свой праздник, озаряя и их момент неповторимой вспышкой.

«Жизнь неумолимо налаживается», — подумал он, целуя Лизу волосы. И впервые за долгие годы это не звучало как приговор.

Мгновение красоты

* Примечание, будет много непонятных слов. Персонаж Аранхор из игровой вселенной.

В глубокой пустоте бесконечной вселенной, где царствует вечный мрак, парит существо, чьи очертания едва различимы в темноте. Это Аранхор, хранитель времени и пространства, воплощение силы и пустоты. Его доспехи, сияющие холодным блеском, словно выкованы из самой тьмы, держатся лишь силой его воли. Взгляд, проникающий сквозь пространство и время, устремлён на одну точку — на прекрасный красный тюльпан, расцветший в далеком мире.

Цветок этот особенный. Он пробился сквозь толщу почвы, словно бросая вызов самому миру. Тюльпан выглядит хрупким, но в нем ощущается сила, которая притягивает взгляд Отца Мрака. Наблюдает за каждым движением цветка, за каждым трепетом его лепестков, словно изучает нечто бесконечно ценное. Но в сердце пустоты зародилось желание, незнакомое прежде. Оно пульсировало, заставляя его чувствовать себя странно, почти... живым. Желание прикоснуться к этому цветку, ощутить его аромат, увидеть, как он растёт и умирает, стало навязчивым. Однако он знает, что одно прикосновение может уничтожить эту красоту.

Видит, как цветок расцветает, превращаясь в великолепный тюльпан. Лепестки окрашены в насыщенный красный цвет, словно кровь, пролитая в битве. Каждая прожилка на лепестках кажется драгоценной, вызывая воспоминания о забытых вкусовых ощущениях. И вот, в глубине своего сознания, Аранхор решает спросить сам тюльпан, согласится ли стать чем-то большим, чем просто растением. Нужна эта связь, это взаимодействие, чтобы почувствовать себя частью чего-то большего, чем бесконечная пустота.

Словно из ниоткуда, возникает портал, соединяющий две реальности. Из него выходит луч света, который касается цветка. Тюльпан начинает меняться, обретая человеческую форму. Перед Властелином Пустоты предстаёт девушка с алыми, как лепестки тюльпана, волосами и глазами, сверкающими, как звезды в ночи. Она смотрит на него с любопытством и страхом, но в её взгляде читается понимание. Дева-тюльпан чувствует, что этот момент изменил жизнь. Одинокий страж молчит, ожидая ответа, понимает, что теперь все зависит от неё.

- Ты, - наклоняет голову набок и осматривается во мраке девушка - Создал меня. Но для чего? Что я могу принести в эту тьму? - в глазах, серых водоворотах звёздной пыли - Кто ты? – мягкий, похожий на певчую птичку голос. - Это дар или наказание? - девушка осмотрела своё красное платье созданное из лепестков прошлой жизни.

В тишине бескрайнего пространства, где господствуют тени и холод, ты стоишь напротив своего краденного творения, чья красота сияет ярким огнём в мраке. Её глаза, подобные звездному небу, смотрят на тебя с любопытством и тревогой.

— Я создал тебя, — старается найти нужные слова. — Потому что видел в тебе нечто большее, чем просто цветок. Ты была красива, но в тебе была сила, которая могла преодолеть границы времени и пространства. Я хотел разделить с тобой своё знание, показать тебе миры, которые я знаю.

Девушка подобная алому рассвету подняла руки, рассматривая появляющиеся трещины на ладонях. Кожа, ещё недавно гладкая, как шёлк бутона, теперь напоминала высохшую землю. Каждое движение отзывалось болью, но девушка улыбалась. Её глаза, серые и глубокие, как туман над рассветным полем, встретились с бездонным взглядом Аранхора.

— Отец... — Голос её звенел, как хрустальный колокольчик, но в нём слышался шелест умирающих листьев. — Помнишь, на моей полянке летала стрекоза? Она парила над моей головой, её крылья сверкали, словно капли дождя в лучах солнца. В твоей вечности есть место таким мгновениям? Я... я слышала, как рысь кралась сквозь кусты, её дыхание — горячее, грубое, живое. И даже когда гроза ломала стебли вокруг, я радовалась. Ведь это и есть танец — рождение, борьба, гибель. А здесь... — Она сделала шаг, и трещины на её ногах углубились, будто пустота пожирала изнутри.— Здесь нет танца. Только бесконечный вальс теней.

Хранитель времени медленно поднял руку, и пространство содрогнулось. Между ними возникла голограмма — мираж её мира: поле, залитое золотым светом, тюльпаны, качающиеся под ветром, стрекоза, застывшая в полёте. Девушка протянула пальцы к видению, и капли слёз, алые, как прежние лепестки, повисли в воздухе, превращаясь в рубиновые кристаллы.

— Зачем ты показал мне это? прошептала дева, платье из червлёной ткани начало рассыпаться по краям, обнажая кожу, покрытую сетью тонких линий. — Ты дал мне разум, чтобы я страдала? Чтобы тосковала по земле, впивающейся в корни? По дождевым червям, шепчущим подземные секреты? — звонко засмеялась, и звук этот был похож на треск сухих стеблей. — Нет. Ты подарил мне чудо. Я видела, как рождаются туманности... — провела рукой вокруг показывая тысячи зеркал с отражением миров - Как время течёт рекой через твои зеркала... как звёзды поют, умирая. Но… — голос дрогнул, и она обняла себя, словно пытаясь удержать рассыпающуюся форму. — Я не стрекоза. И не рысь. Я — тюльпан. Мой век — один восход, один закат. Ты сорвал меня с корня, Отец. Теперь я увядаю, даже не успев расцвести.

Артефакты Предела замолкли, их мерцание погасло, будто вселенные затаили дыхание. Аранхор, никогда не знавший страха, ощутил нечто острое и колющее в том месте, где когда-то билось сердце. Он сделал шаг вперёд, но девушка отпрянула, рука её вспыхнула, словно бумага в огне и болезненно поморщилась.

— Не приближайся! – воскликнула тюльпан, в глазах вспыхнул бунт. — Ты — вечность. А я... Я хочу успеть. Показать тебе, что даже миг может быть совершенством. — повернулась к голограмме, где стрекоза наконец взмахнула крыльями. — Видишь? Она живёт секунды. Но в них — весь смысл. Пойми, Отец... Ты хотел приручить жизнь, но жизнь нельзя заключить в пустоту. Она... - Девушка схватилась за грудь, где под тонкой кожей пульсировал свет, похожий на мерцание светлячка. — Она требует солнца. Даже если оно сожжёт.

Трон Пустотника затрещал, и трещины поползли по его основанию. Артефакты завыли, сливаясь в дисгармоничный хорал. Отец вечности сжал кулак, и пространство содрогнулось — из ниоткуда возникли миллионы зеркал, каждое показывало её: то девочкой с венком из одуванчиков, то воительницей с мечом из шипов, то старухой с седыми, как пепел, волосами. Все версии её возможных жизней, которые он пытался создать, но не смел воплотить.

— Я мог бы...- Его голос, обычно гулкий, как раскат грома в безвоздушной пустоте, дрогнул. — Остановить время для тебя. Запереть в капсуле из антиматерии. Сохранить...

Дева-тюльпан покачала головой, и алые пряди рассыпались в пыль, обнажив серебряные локоны. Подошла к ближайшему зеркалу, где её отражение смеялось, купаясь в солнечных лучах.

— Сохранить? — Она коснулась зеркала, и трещины поползли по поверхности, как паутина судьбы. — Ты так и не понял... — голос стал тише, но звенел яснее прежнего, словно колокольчик в последний миг перед тем, как разбиться. — Сорванный цветок не боится увядать. Он боится — забыть, как пахнуть.

Коснулась зеркала, и трещина побежала от пальца, рассекая отражение солнечного поля на тысячи осколков. Её рука начала рассыпаться — сначала медленно, как лепестки, сорванные осенним ветром, затем быстрее, превращаясь в алую пыль, смешанную с искрами угасающей жизни. Аранхор, нарушив все законы пустоты, бросился вперёд, подхватывая её падающее тело. Его доспехи, пожирающие материю, вдруг стали прозрачными, словно стекло, сквозь которое просачивался свет души нежного тюльпана.

— Прости, — прошептал он, похожий на скрип умирающей звезды. — Я хотел... сохранить твою красоту.

Дева улыбнулась, уже почти невесомая. Лицо, покрытое сетью трещин, напоминало высохшую глиняную маску, но в глазах всё ещё плясали отблески той самой поляны.

— Ты сохранил, —голос стал тише шёпота опавших листьев. — Ведь даже вечность запомнит, как однажды в ней расцвёл тюльпан.

Рука, почти полностью превратившаяся в пыль, коснулась его щеки. Там, где плоть Пустотника должна была испепелить всё живое, остался след — тонкая царапина, из которой сочился свет. Аранхор сжал её тело, уже почти невесомое, и артефакты Предела взорвались хором сияния, окрашивая пустоту в цвета заката. В этом свете они увидели себя такими, какими могли бы стать: он — человек из плоти и крови, она — девушка с венком из полевых цветов.

— Спасибо, — прошептал он, и пустота впервые заплакала. Слёзы — чёрные, как космическая бездна — падали на останки платья, рождая крошечные туманности. — Ты показала мне, что даже вечность... может быть мгновением.

Последним исчез её взгляд — серый, как пепел после пожара. На его ладони осталась лишь горсть семян, сверкающих, как пыль далёких звёзд. Артефакты Предела замерли. Пустотник сжал семена в ладони, и они растворились в его ладони.. Теперь, когда Отец закрывал глаза, то видел не тьму, а дождь, омывающий алые лепестки, слышал жужжание пчёл, чувствовал дрожь земли под бегом лисиц. В его бесконечности появился ритм — тихий, как биение крыльев мотылька, но неумолимый. Ритм жизни, которая, даже умирая, побеждала.

Где-то в мире, который он когда-то назвал "ничем", проросло семя. Корни пробились сквозь камни, листья потянулись к солнцу, а бутон, туго свёрнутый, хранил внутри тайну — алый смех, способный растопить даже пустоту.

Любовь в хрустальном сосуде

Этот юный мальчик, любил её, как любят луну — нежно, издалека, собирая по крупицам свет, что она роняла в окно его шестнадцатилетняя. Особа была старше на целую жизнь: в её смехе звенели колокольчики эльфийских лесов из Властелина Колец, а в глазах мерцали звёзды Аслана. Её слова обжигали его сердце, как письма из прошлого в Дневнике памяти, а доброта была похожа на плащ — теплый, умный и ненавязчивый.

Как то он гулял по парке, держал в руках телефон, листья падали медленнее, чем текло время.

— Ты вырастешь и забудешь, — писала она спокойно и с улыбающимися смайликами, как Мэри Поппинс, знающая, что её уход неизбежен.

— Не забуду, — обиженно шептал он, чувствуя, как в груди звенят хрустальные осколки Кая из Снежной королевы.

Она попросила поднять жёлудь, гладкий, как полированная драгоценность.

— Посади его. Когда-нибудь станешь тенью для тех, кому тоже будет страшно расти.

Юноша сжал желудь в ладони, словно это было кольцо Эарендила — обещание света в будущих тьмах. Натянул повыше шарф, пряча холодные от мороза щёки.

В то время, когда их разговоры стали редеть, как осенние листья на голых ветвях, он сравнивал с блужданием по лабиринту — где каждый поворот напоминал, что Стеклохват давно улетел, а спасение лежит лишь в памяти от её слов. Школьные насмешки, семейные недопонимания, страх перед будущим — всё это складывалось в гору, тяжелее колец Сатурна. Иногда он ловил себя на мысли, что стал похож на Гарри Поттера» запертого в чулане собственных сомнений...

Но тогда...в самый мрачный час, он открывал старую тетрадь, где её почерк, изящный, как арабская вязь, обводил его детские стихи:

— Ты пишешь, будто прячешься за метафоры. Перестань бояться быть собой — даже Фродо иногда снимал Кольцо, писала она в письмах.

И он вспоминал, как она смеялась над его страхом выступать на сцене:

— Представь, что зрители — это тускены из Звёздных войн. Просто скажи им: Я — джедай своего слова, и они разбегутся!

***

Годами позже, разбирая старые книги в кабинете, он наткнулся на конверт с засохшим желудем внутри. На обороте детским почерком было выведено: «Когда-нибудь я стану великаном». В тот же день к нему зашла Лиза, его юная ученица, с дрожащими руками и стихами, спрятанными за спиной. Её взгляд напомнил ему зеркало из Алисы в Зазеркалье— в нём отражался он сам, шестнадцатилетний, с тетрадью полной несмелых признаний.

— Вам… вам понравилось последнее эссе* — спросила девушка, но боится даже посмотреть на него.

Улыбнувшись, протягивает ей сборник Рильке, где между страниц всё ещё лежал кленовый лист из "их" парка:

— Ты пишешь, как будто боишься разбудить кого-то. А надо будто кричишь! Громче! Чтобы зажигать сердца.

Лиза приходила после уроков, принося вопросы, которые пахли мокрыми красками. Учитель видел, как она краснеет, когда их пальцы случайно касаются за чашкой чая, как прячет в блокноте его портреты, нарисованные на полях. Однажды она подарила ему камень с надписью "Спасибо" — точь-в-точь как тот, что он когда-то нашёл у реки.

— Мне снилось, будто мы плывём на лодке — сказала она, глядя в окно, где дождь вышивал по стеклу замысловатые узоры . — А вы… вы были капитаном.

Вздохнул, вспоминая, как сам когда-то хотел стать чьим-то Асланом. Теперь же, словно Гэндальф, он знал: мудрость — это отпустить тех, кто должен продолжить путь.

— Капитаны не плавают дважды по одному маршруту, — ответил он, поворачивая камень в руках. — Но знаешь, что лучше карты? Компас. Он всегда показывает, где твоё северное сияние.

И, достав из ящика старую тетрадь, подарил ей страницу с её любимой цитатой: "Смелость — это не отсутствие страха, а понимание, что что-то важнее его".

Когда Лиза ушла, оставив на столе лепесток магнолии, он подошёл к окну. Внизу, на школьном дворе, девчонки играли в классики, крича что-то о принцах и драконах. Как в "Ходячем замке", — подумал он. — Софи тоже не верила, что её любят, пока не стала старухой…

Поймал себя на том, что напевает мелодию, ту самую, что когда-то слышал под дождём переписываясь с Ней. И вдруг осознал: доброта — это круг.

Ты бросаешь камень в воду, и волны, пройдя через океаны, возвращаются к тебе ракушками на другом берегу.

P.S.: «Спасибо, — написала Лиза в смс, прикрепив фото дуба, что он посадил когда-то. — Теперь я знаю, почему у него листья похожи на сердца».

П.С.С.: текст о влюблённости в эфемерность, но и о том, как она способна помогать и исцелять, если это и правда Любовь, в самом высоком смысле этого слова.