Шестимерный

Глава 1

Артём Полевой, Алексей Гончаров

Шестимерный

— То есть как — нету?

Женщина стояла у стойки и смотрела на меня так, будто я лично унёс её коробку домой и там распаковал.

— Ваш заказ отмечен как выданный в среду, — будничным голосом ответил я.

— А я к вам что, в среду приходила? В среду он только пришёл! Заказ неделю хранится!

— Я понимаю. Сейчас посмотрю ещё раз.

Смотреть было особо негде. От стойки выдачи до стеллажа было недалеко, и я обыскал его уже трижды, имитируя бурную деятельность — всё ради успокоения клиента.

Правда нужного эффекта я, к сожалению, не добился.

— Заказа нет, — сказал я. — Можете оформить возврат, деньги вернутся.

— Какой возврат, где заказ мой? Наушники, красные такие, пять тысяч стоят, между прочим!

— Четыре девятьсот.

Это было лишнее, и я понял это сразу же. Она задышала носом.

— Умный, да? Я на тебя жалобу напишу. И в поддержку, и куда угодно!

— Напишите. Так деньги вернут быстрее.

Она подумала пару секунд, поняла, что скандалить не с кем — я просто сел за рабочий комп и начал что-то в нём тыкать, — и ушла, хлопнув дверью так, что на одном из стеллажей съехал набок пакет.

Я подошёл и поставил его ровно.

Виталий Борисович приехал в субботу утром. Полистал накладные, посмотрел на меня, потом снова уткнулся в бумажки.

— Кто в среду стоял?

График висел у него за спиной. Прямо за спиной, на стене, между инструкцией по пожарной безопасности и календарём за позапрошлый год. Было не так трудно обернуться и посмотреть.

— Николай.

— Коля? — Он даже не обернулся.

— В среду меня здесь не было.

— Ну а спрашивать-то с кого?

— С того, кто выдал неверный заказ.

Виталий Борисович вздохнул так, будто я его лично расстроил.

— Стёп. Коля ещё молодой, у него голова дырявая.

— Ему двадцать.

— Вот именно. А ты работаешь два года уже, так что по факту старший.

Никакого старшего у нас в штате не было. Была должность «оператор» и оклад тридцать две тысячи. Камера у нас висела одна, над стойкой выдачи, и смотрела она прямо на неё: Виталий Борисович считал, никто ничего не ворует, а вешать камеру над складом с принятыми товарами — оскорбление коллектива. Оскорблённым коллективом был Коля, который принимал и раскладывал заказы, привезённые на огромной фуре, по пять часов, смотрел стримы, игнорируя громкие жалобы посетителей, и в целом, делал то, за что любого другого сотрудника уже давно бы попёрли. К его счастью, Коля был не только сотрудником, но и племянником начальника пункта выдачи, который к тому же владел ещё парой десятков таких же в других районах города.

— Ну, значит, ты у нас и проштрафился, — сказал Виталий Борисович и закрыл папку. — Кто-то же должен.

Пять тысяч вычтут в середине и конце месяца. Двумя частями, чтобы, как он выразился, не так больно.

Я мог поспорить. Я вообще много чего мог — написать в трудовую инспекцию например. А что, оклад у меня белый, график на стене, соблюдение которого подтвердят многие, заодно и данные с камеры. Я мог сказать, что ухожу, или вообще просто уйти, без всяких скандалов.

Вместо этого я прикинул, во что мне всё это выльется. Месяц нервов, потом поиски новой работы, а эта была в двух станциях метро от дома, и к тому же, график был довольно свободный, конечно, когда не приходилось никого заменять.

— Понял, — сказал я.

Я отнюдь не боялся Виталия Борисовича. Виталий Борисович — типичный богатый пятидесятилетний мужик с одышкой, который два раза в год ездит в Турцию и очень гордится своей немецкой машиной. Ничего плохого я бы в жизни про него не сказал.

Я просто заранее знал, чем всё кончится, и не видел смысла тратить на это время.

Раньше я не был таким. В детдоме я, между прочим, боролся, много и охотно. Я жаловался, доказывал, а один раз даже дошёл до директора с нормальными доказательствами. Меня выслушали, покивали и не сделали ничего, потому что тем двоим, сломавшим ноутбук, который я купил на сэкономленные буквально со всего деньги, оставалось до выпуска полгода и портить отчётность никто не собирался. Кому какое дело, что какой-то пацан полгода батрачил где мог, чтобы позволить себе такую вещь?

В колледже произошла похожая ситуация. В двадцать один ещё раз, на моей первой серьёзной работе.

Ну а когда ты тридцать раз подряд делаешь всё правильно, а результат каждый раз один и тот же — то есть никакой, то на тридцать первый ты уже ничего не делаешь и сдаёшься, вот и всё.

* * *

В воскресенье у меня был выходной, и проснувшись ни свет ни заря, я полез разбирать кладовку.

Она была метр на два, с полкой под потолком и старой лампочкой. Там с самого переезда стояли коробки, которые я привёз с прошлой квартиры, жуткой коммуналки, четыре года назад, и ни разу не открыл. До этого было просто незачем. А вот сегодня меня почему-то потянуло.

В третьей коробке, под ботинками, которые я не носил с института, лежала зелёная тетрадь на двенадцать листов.

«Ковалев Степан, 4 "Г"».

На первой странице печатными буквами, написанными с таким нажимом, что бумага чуть не прорвалась:

КЕМ Я СТАНУ

Военный

Милиционер

Программист

Хозяин магазина

Чтобы была машина

Учитель физкультуры

Кинолог

Тренер по боксу

Чтобы меня взяли

Каскадёр

Кто-нибудь.

Одиннадцатый пункт был дописан позже, другой ручкой, и почерк там был ровнее — года на три взрослее.

Я даже помню, когда именно. После того как Соловьёвых забрали, а на меня лишь посмотрели, и тётка в коридоре сказала воспитательнице что-то про «трудного», думая, что дверь закрыта.

Да, это навевало воспоминания. Помню как я узнал, что отец парня, который гнобил меня в школе, был милиционером, и яростно зачеркнул эту профессию в списке. А ещё Серёга Босов, мой единственный друг, сказал мне, что кинолог — это тот, кто кино снимает, и я доверчиво написал и этот пункт в список. Да, жалко парня, пошёл в опасный бизнес и связался не с теми. На его похоронах из знакомых были только я и пара работников приюта — все остальные члены банды, для которых он, видимо, что-то да значил. Может, он умер и счастливым — я вот не надеюсь, что на моём отпевании

Я закрыл тетрадь и положил её обратно в коробку. Не хочу выбрасывать, пусть полежит.

Только я разобрался с кладовкой и провёл уборку, как телефон зазвонил. Звонил Виталий Борисович.

— Стёп, выручай! Коля загулял, а работать надо!

На компе у меня стояла игра. Я купил её три дня назад по скидке и держал, как держат в холодильнике что-то вкусное, — до выходного, чтобы сесть с утра и не вставать до ночи. Я правда ждал это воскресенье.

— Тебе же всё равно делать нечего небось, — сказал Виталий Борисович, — Постой там треть смены, часа два! А там он придёт ещё может…

Я вздохнул.

— Через час буду.

Ну, хотя бы деньжат ещё подзаработаю. Благородный Коля дал мне шанс отработать те пять тысяч, что я потерял из-за его ошибки. Но игра никуда не денется, а подменить его — это часа два, ну три.

Коля так и не пришёл, и я провёл в ПВЗ всю смену.

* * *

В метро напротив меня села семья.

Отец, мать и девчонка лет пяти. Между ног у них стоял большой чемодан с наклейкой аэропорта, и сразу было видно, что едут они все вместе и надолго. Девчонка спала, уткнувшись отцу в плечо, а он придерживал ей затылок ладонью. Мать смотрела в телефон и беззвучно смеялась, потом повернула экран мужу, и дальше они смеялись уже вдвоём.

Я смотрел на своё отражение в чёрном стекле. Оно висело прямо поверх них: серое лицо, серая куртка, капюшон.

И вот там, где-то между «Автозаводской» и «Павелецкой», я загадал.

Вот бы попасть в мир, где у меня тоже было бы что-то подобное.

Где я был бы не вечно странным, неуверенным в себе сиротой. Я хочу мир, где я смогу заниматься тем, что позволит мне стать лучшим в этом. Я хочу понятности — чтобы отжался один раз, и стал сильнее на пункт. Отжался сто раз — на сто пунктов. И чтобы не было границы, чтобы то терпение и гринд, который в этом мире пропадает впустую, превращаясь максимум в деньги, которые позволяли мне и дальше влачить своё жалкое существование, вели бы к силе, к величию, к становлению величайшим.

Потом поезд дёрнуло, девчонка проснулась и захныкала, отец сказал ей что-то, и на следующей станции они вышли.

Домой я вернулся в одиннадцатом часу и не сразу понял, почему в квартире темно. Щёлкнул выключателем — ничего.

Свет отключили за неуплату. Не весь: одна розетка на кухне почему-то работала. Я постоял, посмотрел на неё, потом плюнул и воткнул чайник.

Лапшу я ел в темноте, подсвечивая себе телефоном. Шесть процентов зарядки. Надеюсь, розетку не отключат — поставлю тогда заряжаться на ночь.

Помню, о чём подумал перед сном. Ровно о двух вещах.

О том, что надо заплатить за свет, и ещё, что стоит хотя бы поговорить с Колей.

Потом лёг.

Больше ничего не было. Ни света в конце тоннеля, ни жуткой боли в груди. Просто человек лёг спать и не проснулся — наверное, это самая обычная смерть на свете.

Хватились меня дня через четыре. Не раньше, потому что раньше было просто некому.

* * *

Первым пришёл холод.

Он шёл изнутри, из костей, будто меня облили ледяной водой и оставили стоять на морозе. Я попробовал свернуться калачиком, натянуть на себя хоть что-нибудь — и не смог ничего.

Тело было. Оно просто меня не слушалось, как отлежанная во сне рука.

Глаза открылись, но толку от них не было никакого. Мутный красный свет качался передо мной, и я не различал в нём ни линий, ни предметов. Я даже не мог посмотреть туда, куда хотел: глаза уползали сами.

Пахло потом, мокрой шерстью и чем-то кислым.

А потом рядом заговорили, и я понял, что не понимаю ни слова.

Женский голос звучал устало и деловито. Мужской был ниже и медленнее.

Слов я не понимал, зато отлично понимал интонации. Она говорила коротко, будто вынося вердикт. Он отвечал длиннее и мягче, как бы слабо возражая в ответ.

Потом она сказала одно короткое слово, и оба замолчали.

Пауза висела долго. Я лежал на мокром одеяле и первый раз за две жизни испугался по-настоящему — просто и тупо испугался за свою жизнь, как животное.

Кто знает, чего хотят эти люди? Может, решили вынести меня в сарай и оставить на морозе — что кормить дармоеда?

А потом сверху на меня свалилось что-то тёплое и тяжёлое, и заорало.

Орало оно долго, на одной ноте, с подвыванием, отбиваясь ногами от чьих-то рук. Меня вдавило в солому так, что стало нечем дышать, и мне это, как бы ни было странно, ужасно нравилось. Я не понимал слов, но какая-то жуткая интуиция подсказывала, что есть хоть одно существо, которое хочет, чтобы я жил.

Что она кричала, я узнал уже потом. Всего два слова, по кругу, раз двадцать.

— Не отдам, не отдам, НЕ ОТДАМ!!!

Мужской голос сказал что-то усталое. Женский не сказал ничего. Хлопнула дверь, и сверху на меня накинули что-то тяжёлое, пахнущее овцой. Ох, вот это уже не хилое полотенце! В таком тепле у меня не оставалось выбора, кроме как закрыть глаза и засопеть.

И утром, я всё ещё был жив.

* * *

От той зимы у меня остались только слабые воспоминания. Волчий вой за стеной, который всю ночь то приближался, то уходил куда-то далеко. Женские руки, холодные и быстрые, которые и купали, и баюкали, и кормили меня без единого лишнего движения.

Запах кожи и дыма, который шёл от мужчины, и то, что он всегда брал меня одинаково — левой ладонью под спину. От этого почему-то было спокойнее всего. Всё-таки, он тоже сопротивлялся, когда мать собиралась меня выкинуть!

И голод. Не тот, который бывает, когда не пообедал, а такой, что становится главным состоянием в жизни, а всё остальное, что ты делаешь, к нему уже прилагается. Однако не знаю из-за чего точно — прошлая ли жизнь, где я преспокойно два-три дня мог только лишь пить воду, помогала, или моё новое тело было так приспособлено, но с этим я справлялся на ура.

А ещё рыжая макушка.

Она появлялась раз двадцать в день, всегда сбоку и всегда слишком близко, так что расплывалась. Она пахла рекой. Часами эта девчонка тарахтела мне в ухо, и я не понимал ни звука, но

Это была моя сестра.

Взрослому человеку в теле младенца плохо не от беспомощности. К беспомощности привыкаешь за неделю, деваться-то всё равно некуда.

Плохо оттого, что нечем занять голову.

Тело у тебя абсолютно беспомощное, а вот голова старая-добрая. Она работает как работала, а вот дел у неё нет никаких: лежишь в темноте и слушаешь, как в доме скребут ложкой по дну котла — вот единственное развлечение.

Так что я начал работать.

Способ был дурацкий, но другого у меня не было: слушать неизвестные слова и ждать повторов. Если звук повторялся в похожей ситуации три раза, я вешал на него определённую бирку. Вот это говорят, когда дают есть. Вот это — когда открывается дверь и входит холод. Вот это она говорит ему, а он ей — никогда.

К весне у меня набралось слов сорок, значение которых я знал на сто процентов. К концу лета — под двести.

Один раз я чуть не спалился. Мать спросила у отца через всю избу, куда он дел шило, и я, забывшись, посмотрел на лавку, где оно лежало.

Она поймала этот взгляд и застыла.

Я закрыл глаза и притворился спящим. Она простояла надо мной секунд десять, потом сказала: «Померещилось», — и ушла.

Заодно я выяснил, куда попал. Это заняло куда больше времени, чем язык, и радости принесло куда меньше.

Деревня называлась Лоза: шестьдесят дворов, река, сосны и болото за рекой. Зима здесь стояла с конца октября до середины апреля, и это считалось нормальной зимой. Тяжёлая — это когда до мая.

Мать звали Ясна, и она была травницей и повитухой на четыре деревни. Её могли поднять среди ночи и увести за восемь вёрст, а вернуться она могла через сутки, с чужой кровью на рукавах и без единого слова.

Отца звали Дарен. Он был охотником и кожевником, тихим и спокойным, с руками в мелких порезах до самого локтя. Со мной он разговаривал больше, чем с кем угодно в доме, и я долго не понимал почему. Потом дошло: младенец не отвечает. Со мной можно было просто говорить, ничего особо не объясняя.

Сестру звали Веся. Ей было шесть — бойкая рыжая девчонка, громкая и лезет решительно во всё.

Однажды она свесилась ко мне через край колыбели и уставилась в упор.

— Ты чего никогда не орёшь? Все орут.

Я промолчал.

— Ну и молчи. Молчун.

А я, как выяснилось, и был Тишан.

Имя мне дала мать, и означало оно ровно то, что означало. Тихий. Тот, кто не кричит. Я не заорал, когда родился, и почти не орал потом. Это было потому, что когда я изредка начинал кричать, для поддержания так называемого сценического образа карапуза, моя маленькая гортань чуть ли не выворачивалась наружу. Не знаю, у всех ли младенцев так, или это я такой хилый, но это ужасное чувство мне хватило испытать лишь однажды. Больше я без дела не кричал.

Мать сочла это признаком слабости и назвала меня Тишаном.

Понял я это не сразу, а когда понял, долго лежал и смотрел в потолок. Это был мой единственный способ саморефлексирования.

В той жизни я тоже молчал, за что получил погоняло Молчун. В этой мне считай то же самое выдали собственные родители, только в качестве имени.

И надо сказать одну вещь про этот мир. Он не был ни высоким фэнтези, вроде Средиземья, ни тёмным грим-дарком. Скорее, более-менее реалистичный сеттинг, вроде Ведьмака.

Я почему-то ждал сказки: красивый лес, рыцари, гербы, трактиры, геройские герои. Ничего похожего.

Например, у соседей через два двора зимой волки взяли двоих детей. Просто дети пошли в сумерках за хворостом, потому что топить было нечем, а мать лежала больная. Вернулся один старший, без младших и без хвороста. Да и он через пару дней утопился.

Это обсуждали дней десять, а потом перестали, потому что весной у другой соседки умер младенец, а летом мужик утонул в Лозе на ровном месте, спьяну. Так что старые новости быстро выходили из моды.

В марте, в самый тощий месяц, в кашу подмешивали толчёную сосновую кору. И я, мелкий малыш, это ел, и даже выжил.

Подати здесь, кстати, собирали дважды в год. В тот год, когда мне было около двух, у нас забрали телёнка, и отец потом два дня подряд садился на крыльце и подолгу смотрел в одну точку.

Мать сказала ему на это одну фразу:

— Ну, не сдохли же!

Вот такой это был мир. Настоящий, очень холодный и совершенно не заинтересованный в том, чтобы я в нём как-то себя проявил.

Иногда по ночам я лежал и думал: ну и что, собственно, изменилось? Там был пункт выдачи, здесь будет какая-нибудь корчма. Там я был никем — и здесь тоже никто. Меня даже не спросили, хочу ли я стать великим героем с гаремом эльфиек или Владыкой Демонов с сотней прислужниц! Смысл тогда от этого мира, если это всё равно что наше средневековье?

А потом произошло то, из-за чего я назвал этот мир фэнтези.

Было лето, мне шёл второй год. Веся валяла дурака — она вообще всегда это делала: залезала с ногами на лавку, ела стоя, дралась с мальчишками и один раз даже укусила старосту за палец, когда он начал её за что-то отчитывать.

В тот день она свесила голову набок, покорчила мне рожи, а потом вдруг сказала:

— Смотри, дурень.

И проговорила четыре слова, быстро, на одном выдохе и чуть нараспев, как считалку. И сложила ладонь лодочкой.

В ладони у неё завёлся огонёк.

Он был размером с ноготь, дрожащий, белый с желтизной по краям. Огонёк висел над кожей, не касаясь её. Веся продержала его секунд восемь, потом он моргнул и погас.

— Уф, — сказала она и потрясла рукой, будто отсидела её.

А в избе на эти восемь секунд стало чутка теплее.

Я это очень хорошо запомнил, потому что почувствовал самой кожей. Мне стало даже легче дышать.

Она повторила. Потом ещё раз. На четвёртый у неё ничего не вышло.

— Всё, мана кончилась, — сказала Веся и надулась.

Потом посмотрела на меня и великодушно добавила:

— Ты тоже так сможешь. Все смогут. Ты просто маленький ещё!

И ушла во двор.

Мана — это было первое слово нового мира, которое я выучил не по интонации, а сразу и целиком, с первого раза.

Я лежал в колыбели почти счастливый. Возможно

Однако дальше меня ждало полгода унижения.

Формул я не знал. Веся тянула свои четыре слова так быстро, что они слипались в одно, и я не мог даже разобрать, где кончается второе и начинается третье. Спросить было нельзя: полуторагодовалый ребёнок, который просит показать формулу помедленнее, — это не умилительно, это повод звать знахарку и начать изгонять из меня беса. А так как знахаркой в деревне была моя собственная мать, то и процесс бы тоже начался незамедлительно.

Так что я делал единственное, что мог. Повторял интонацию, ибо слов не понимал.

Я выучил её мелодию, как выучивают чужую песню, не понимая текста: вверх, вверх, вниз, короткая пауза, вниз.

Я прогонял её тысячи раз, лёжа на спине и глядя в потолок. Пробовал по утрам, когда меня оставляли одного, и ночью, беззвучно, одними губами, и даже вслух, шёпотом, когда все уходили за реку.

Но увы, как бы я ни пыжился, ничего не выходило.

И вот тут стало по-настоящему плохо, потому что это чувство я знал наизусть. Так же у меня было с турником во дворе, с курсами английского, с уроками программирования и с книжкой по си шарпу, которую я купил в двадцать один год и над которой потел месяцев семь-восемь.

Ты стараешься, стараешься, стараешься, а потом смотришь на себя со стороны и понимаешь, что за три месяца не сдвинулся ни на волос. И что дело, скорее всего, не в трёх месяцах, а в тебе, потому что у других-то получается, а ты застрял на долбаных интегралах!

Убивает ведь не трудность — с чем-чем, а с ней я смирился уже давно. Убивает то, что ты не видишь, движешься ты или стоишь.

Если бы мне тогда, в той жизни, кто-нибудь показал табличку — пройдено четыре процента, продолжай, — я бы, наверное, стал совсем другим человеком. Мне и талант был бы не нужен!

На пятом месяце я решил, что хватит. Что тут, видимо, тоже нужен дар от рождения и что я снова оказался не с той стороны — как всегда, как везде, в любом из миров.

Не бросил я по одной-единственной причине: заняться мне всё равно было нечем.

Иногда всё решает не сила духа, а отсутствие вариантов.

Потому что кое-что случилось в конце следующей зимы, утром.

Мать ушла на роды в соседнюю деревню, Веся — за водой, отец ещё затемно ушёл в лес на охоту.

Я лежал на лавке, на овчине, у меня чесалось за ухом, и я в очередной раз, механически и без всякой надежды, потянул внутри себя ту самую мелодию.

А потом, абсолютно случайно, напряг маленькие ручки, будто бы сжимая их силой мысли.

И в ладони стало тепло. На один короткий миг, может быть, на полсекунды.

А потом изба поехала вбок.

Меня скрутило так, что я не успел ни испугаться, ни обрадоваться. Мир накренился, глаза будто опухли, к горлу подкатило, и меня вырвало прямо на солому — всем, что было, а было, признаться честно, немного. Уши заложило. Рук я не чувствовал совсем, обеих.

Я лежал в собственной блевотине, мокрый, с трясущимися губами, и был счастлив как идиот.

Да, у меня не вышло даже искры, вообще ничего видимого, только тепло из ладоней. Но это тепло я сделал сам, из ничего! После шести месяцев тупого повторения одной и той же непонятной мелодии!

А потом перед глазами развернулась строка.

Она висела в воздухе, чуть выше уровня взгляда, серая и полупрозрачная, и сквозь неё был виден потолок.

Внимание. Первое истечение маны зафиксировано.

Путь магии — Ученик Меди

Очки Пути: 1 / 500

Я прочитал её раз двадцать.

И первым до меня дошёл даже не смысл, а то, что буквы были русские.

Полтора года я не видел ни одной русской буквы. Полтора года у меня в голове лежал язык, на котором я не мог сказать ни слова никому. И вот они: «Внимание», «Очки», «Ученик».

А потом до меня дошло и второе.

Это же считай то, что я всегда хотел.

Один из пятисот — это начало. Пусть один, пусть из пятисот — главное, что есть цифры! Есть прогресс!

Я лежал на лавке, в блевотине, полутора лет от роду, не чувствуя рук, и смотрел на серую строчку с цифрами.

Ладно, подумал я. Пятьсот так пятьсот. Будет тебе и полтысячи. Не сегодня и не завтра, может даже больше чем через год.

Но что-то, а терпеть я умею.

Глава 2

К двум годам я умел только одно: делать ладонь тёплой.

Не прям кипяточной, а слегка тепловатой, как если подержать её над печкой и убрать. Это длилось секунды две, потом рука гасла, а меня начинало мутить. За день у меня получалось делать так раз пять или шесть, и после каждой попытки я несколько часов лежал с закрытыми глазами и ждал, пока изба перестанет качаться.

Полгода я честно думал, что дальше станет легче.

Не стало. Тепла от ладоней было ровно столько же, и мутило ровно так же. Серая строчка Системы не появлялась, и я не понимал, почему она не появляется. Что я делаю не так?

А потом, Веся сходила к знахарке.

Она всю зиму кашляла — глухо, с присвистом, по ночам будила весь дом. В феврале мать, испробовавшая всё, не выдержала и повела её в Гнилицы, к своей учительнице, бабке Ветле, за восемь вёрст по накатанной колёсами телег дорожке.

Вернулись они к вечеру. Веся ввалилась в избу первой, красная от мороза и страшно собой довольная — так, будто её не лечили, а посвятили в какую-то важную тайну.

— Мне бабка Ветла всё рассказала, — объявила она с порога.

— Разувайся, — сказала мать.

— Подожди ты, я Тише рассказываю! Так вот, она сказала мне про ману!

Я уже лежал на своей подстилке у печки, и до этой секунды честно собирался спать.

Веся стянула валенки, залезла ко мне с ногами и начала рассказывать. Восьмилетний ребёнок, который пересказывает слова взрослого, — это отдельный жанр: половина слов перепутана, зато интонация точь-в-точь бабкина.

— Мана сама не растёт, — сказала она важно. — Вот сколько дали,

— Это она тебе зачем сказала? — спросила мать от печи.

— Чтоб я не делала.

— И правильно.

Веся выдержала паузу и добавила, понизив голос:

— Я один раз попробовала. Летом ещё.

— И? — услышала мать.

— Меня стошнило с крыльца. Прямо на Кузину собаку.

Я лежал и старался не выдать себя лицом. Вот оно что! Я полгода делал по капле в день, а надо было наоборот — выжигать всё до дна.

— Вот видишь, — добавила мать, — Кому оно надо, себя медленно убивать? Один раз выгонишь — потом два дня как дохлая ходишь. Само вырастет.

Да, эту фразу я в прошлой жизни слышал тысячу раз. Само рассосётся, само наладится, само придёт с опытом. Но никогда ничего не приходило.

Однако здесь было другое. Здесь бабка Ветла, которая, судя по всему, в жизни не открыла ни одной книги, только что честно и бесплатно выдала мне рабочий механизм по прокачке способностей. И, похоже, вся деревня его знала. И никто им не пользовался — не потому что это какое-то тайное знание, а просто потому, что никому не хотелось ходить дохлым.

Ночью я не спал и считал.

Я считал спокойно, как считал когда-то, хватит ли до зарплаты, если сегодня взять пельмени, а завтра прожить на воде. Голова у меня для этого приспособлена лучше, чем для всего остального.

Пятьсот очков до первой ступени. Одно очко за одно опустошение. Если делать пять раз в день — сто дней. Три с половиной месяца.

Я лежал в темноте и почти смеялся. Сто дней. Я в той жизни на курсы английского ходил дольше и не выучил ничего.

Наутро я начал.

Первая неделя оказалась хуже всего, что я мог придумать, — а фантазия у меня богатая.

Выгнать всё до капли — это блин не сделать ладонь тёплой пять раз подряд. Это как выжимать тряпку, которая уже сухая. Сначала идёт легко, потом тяжелее, потом тебе кажется, что внутри вообще ничего нет, а оно ещё есть, просто сидит глубже, и надо давить дальше.

Последние крупицы запаса маны уходят хуже всего. Их приходится прямо-таки выскребать.

А потом накрывает.

Меня выворачивало, но к удобству родителей рвать было нечем, потому что ел я как двухлетний, то есть немного, и после нечастых приёмов пищи обычно забывал про тренировки. К тому же у меня дрожали руки — мелкой дрожью, как у пьяного. Знобило так, что зубы стучали в тёплой избе. Голова была тяжёлая, будто её набили мокрым песком, и в ушах стоял тонкий звон, который к вечеру уходил, а наутро возвращался.

На третий день я не смог поднять голову с лавки до полудня. На четвёртый меня замутило от запаха еды, и я не ел ничего, только пил. На пятый я потерял сознание.

И главное, чего я не учёл: тело не резиновое.

Мой красивый план на сто дней сломался уже на третьи сутки. Я выложился утром — а к обеду понял, что выжимать больше нечего. То, что натекало обратно, было даже не каплей, а тенью капли. Я честно выгнал и её, и ещё раз, и ещё, и Система на это никак не отозвалась.

Она отзывалась только на первое за сутки. На то самое, настоящее, до дна.

И даже это выходило не каждый день. Иногда я вставал и понимал, что внутри пусто ещё со вчерашнего, что выгонять просто нечего и надо ждать, пока мана накопится.

Я пересчитал заново. Получалось не сто дней.

Получалось, что при хорошем раскладе я выжимаюсь дважды в пять дней. Значит, пятьсот очков — это не три месяца. Это годы. Два, три, если очень повезёт — чуть меньше.

Я лежал на лавке, тихий, мокрый и злой, и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся: разочарование, отчаяние, желание бросить. Что-то из привычного набора.

Не шевельнулось.

В той жизни я два года подряд ходил в пункт выдачи, за который мне зарплату, и не получал от этого ничего, кроме этих самых денег, которые уходили на еду и прочие базовые потребности. Ни опыта работы, ибо моим ремеслом мог заниматься и любой школьник, ни улучшения социальных навыков, ничего. Здесь мне предлагали три года мучений — и в конце гарантированно давали результат, который записан в Системе, и благодаря которому я смогу исполнить мечту.

Тут даже думать было не о чем. Я был согласен на любые мучения.

Через месяц я поставил опыт.

Мне надо было понять одну вещь: имеет ли смысл выжиматься по нескольку раз в день, если очко всё равно капает только за первое. Я решил проверить это честно, как проверяют нормальные люди, а не как проверял я в прошлой жизни, то есть на глазок и один раз.

Десять дней я делал только одно опустошение — утром, и больше не трогал себя вообще.

Следующие десять дней я выжимался по четыре-пять раз: утром до дна, а потом ловил каждую вернувшуюся каплю и выгонял её тоже.

Счётчик показал одинаково. Четыре очка там, четыре здесь.

Значит, объём не решал ничего. Значит, можно было спокойно выжиматься раз в сутки и остальное время лежать.

Но за эти десять дней я заметил другое, и это оказалось интереснее.

Тепло стало приходить быстрее. Раньше мне нужно было секунд десять, чтобы нащупать внутри силу и потянуть за неё, теперь же хватало двух. И ладонь теплела прямо там, где я хотел, а не непонятно где. Один раз я даже сумел прогреть не всю ладонь, а только два пальца. Те, которые сам выбрал.

Система на это никак не отреагировала. Она вообще не считает такие вещи.

Однако, это показывало мой прогресс.

А потом, мать нашла меня в сенях.

Я не помню, как туда вышел. Помню лишь, что мне надо было проветриться, потому что в избе стоял запах варёной репы и меня от него мутило сильнее обычного. А дальше провал в памяти, вообще ничего не помню. Очнулся я уже на лавке, с мокрой тряпкой на лбу, а надо мной стояли мать и отец.

— Дышит спокойно, — сказала мать. — Лоб не горячий.

— Он же не жаловался, — сказал отец. Голос у него был растерянный.

— Он никогда не жалуется.

Мать помолчала и добавила:

— Слабый он. Болезненный. Такие долго не живут.

Отец что-то ответил, тихо, я не разобрал.

— Не я решаю, — сказала мать. — Кормить будем как всех.

Она напоила меня каким-то настоем — горьким, с болотным запахом, — и ушла дальше варить репу.

А я лежал и понимал, что мне только что невероятно повезло.

Потому что вопросов ко мне больше не будет. Ни почему я бледный, ни почему меня рвёт, ни почему я по полдня лежу лицом к стене. Всё уже объяснено, и это всех устраивает.

Я не спорил. Мне было даже удобно находиться в такой позиции.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 9 / 500

* * *

К трём годам это перестало быть подвигом и стало работой.

Утром, пока все ещё спят, — выжаться до дна. Отлежаться. Потом день: смотреть, слушать, запоминать, кто чей, кому сколько должны, что говорят у колодца. Вечером заснуть. Проснуться. Повторить.

Просто одно и то же, изо дня в день, восемьсот с лишним раз подряд.

И вот тут выяснилась смешная вещь.

Оказалось, что делать одно и то же годами без всякого удовольствия — это то, в чём я реально лучший.

Я иногда думал: если бы мне тогда сказали, что мой единственный настоящий навык — это терпеть, я бы, наверное, обиделся. А теперь это был, считай, моя самая мощная способность!

* * *

Хуже всего было в феврале.

Я тогда простыл — по-настоящему, с жаром, — и три недели не мог выжаться ни разу. Просто внутри ничего не набиралось: тело тратило всё на то, чтобы меня не угробить, и на мои упражнения ему было наплевать.

Двадцать один день счётчик стоял.

Вот это было тяжелее любой рвоты. Когда ты работаешь и видишь цифру — ты держишься. Когда же лежишь и цифра не двигается, начинается ровно то, от чего я страдал в прошлой жизни: ощущение, что ты стоишь на месте, а время идёт.

Разница была одна, но решающая. Я знал точно, что счётчик не сломался. Он просто честно не двигался, потому что я его не двигал.

Как только я встал на ноги, он пошёл дальше с того же места. Ничего не пропало.

Иногда только это чувство прогресса и держало меня.

Про Лозу к тому времени я знал уже почти всё.

Шестьдесят дворов, все друг другу родня или должники, а чаще и то и другое сразу. Староста Гужа, у которого во дворе стоял единственный на деревню каменный амбар. Колодец на площадке между четырьмя домами, а рядом с ним — доска, куда раз в сезон прибивали бумаги с объявлениями из гарнизона.

К этой доске я приходил как на работу.

Читать я тогда ещё не умел, но старостин сын Милош читал вслух — громко, с выражением, потому что это был единственный случай, когда его, глуповатого паренька, который только читать и умел, слушали все вокруг. Из бумаг я узнал, что подать в этом году поднимут на четверть. Что в Сумежье опять видели волчьи следы и в лес до весны ходить парами. Что в Стылом Броде набирают в гарнизон парней от шестнадцати, кормят и одевают.

И ещё я узнал слово, которое тогда пропустил мимо ушей.

Мерка.

Мужики у колодца поговорили о ней минуты две — мол, приедут через год, будут смотреть ребятню, кому семь исполнилось, — и разошлись. Никто не спорил и не радовался. Так говорят о снеге: придёт и придёт.

Отец с осени до весны обдирал шкуры.

Он сидел на низкой скамейке у окна, работал ножом и всё время что-то говорил — негромко, будто сам себе. Он рассказывал мне, карапузу, как отличить след беляка от русака, почему нельзя брать зверя у воды и что делать, если провалился под лёд. Я слушал очень внимательно, но виду не подавал, и он, по-моему, был уверен, что разговаривает всё равно что с бревном.

Один раз он застал меня сразу после утреннего опустошения.

Я сидел на ступеньках, серый, с трясущимися руками, и пытался дышать так, чтобы не вырвало. Он посмотрел на меня, ничего не спросил, ушёл в избу и вернулся с куском вяленого мяса — из своих, из тех, что он прятал, чтобы взять с собой на охоту.

Он сел рядом, и начал давать мне мясо маленькими кусочками. Сидел молча, пока я его грыз.

Потом сказал:

— Ты ешь. Поправляйся.

Ни расспросов, ни что с тобой, ни пойдём к матери — ничего.

За всю мою недолгую новую жизнь это был один из лучших моментов — помимо, конечно, того дня, когда я узнал про магию.

Мать уходила по два-три раза в неделю. Однажды за ней прибежали ночью, и она вернулась только под утро — молча повесила плащ, села к столу и долго смотрела в стену. Отец не спросил ничего, только подвинул ей еду. Я потом узнал, что у неё на руках умерла роженица.

А Веся взяла надо мной шефство.

— Раз ты болезненный, — заявила она мне тем летом, — надо закаляться.

И потащила меня на Лозу.

Речка у нас холодная даже в июле — она идёт из-под сосен, через болото, и вода в ней тёмная, как чай. Веся заходила по пояс, набирала воздух и уходила под воду с головой, а потом выныривала и орала на всю округу, какая она молодец.

— Давай! Ногами держись, руками загребай!

И я держался.

Мне было три года, я весил как мешок крупы, и меня после каждого утреннего выжимания шатало. Но Веся тащила меня туда через день, и я, честно говоря, шёл сам. Потому что делать всё равно было нечего, а закаляться моему хилому телу, которому предстояло ещё собрать свой гарем, всё-таки надо было.

А в конце того лета в Лозу приехал маг.

Единственная деревенская мельница наполовину провалилась в землю — не вся конечно, но промоина под ней была жуткая, и мужики четыре дня возили туда глину, и не справлялись. Держали её при помощи канатов, натянутых на блоки, а работяги закидывали под огромную мельницу глину — увы, про цемент в этом мире не слышали. После недели бесполезных мытарств, Староста Гужа плюнул, собрал с дворов деньги, утроил сумму из своего кармана и послал в Стылый Брод за Подмастерьем. Именно так назывался следующий ранг после Ученика, и в магии, и в мече.

Маг приехал на телеге через два дня. Обычный мужик лет тридцати, в поношенной куртке с нашивкой на плече, с сумкой и очень усталым лицом человека, который за лето объехал двенадцать таких Лоз.

Смотреть сбежалась половина деревни. Меня Веся посадила себе

Сначала они со старостой торговались.

— Уговор был на восемь, — сказал Подмастерье.

— Уговор был до дождей, — ответил Гужа. — А ты приехал после.

— Я после дождей и должен был. Я в Гнилицах колодец чинил.

— Ну так мы тебе монету не за то, чтобы сидеть и ждать тебя, платим! Просрочил — получай меньше, вот и всё!

Кончилось тем, что сошлись на шести. Мужик пожал плечами, сплюнул и пошёл к промоине.

Я думал, будет красиво, но назвать это даже зрелищем было бы слишком.

Маг подошёл, постоял, прикинул. Потом упёрся ладонями в воздух и начал тянуть формулу — долго, секунд двадцать, и тянул её тяжело и нудно. Голос у него к концу сел. Ничего не сверкало, ничего не гремело — просто мужики с верёвками приподнимали мельницу, а маг делал ровный фундамент.

Мокрая глина на берегу шевельнулась, поползла и начала заваливаться в промоину вязким потоком, как тесто с ложки. Наконец, мужики отпустили канаты, и мельница тяпнулась в глину, прямо и жёстко, встав ровнёхонько, как раньше.

Деревня выдохнула в один голос. Кто-то захлопал. Староста немедленно принялся объяснять всем вокруг, что это он придумал послать за магом.

А я смотрел не на глину. Я смотрел на мужика.

Он отошёл к брёвнам, сел, наклонился и упёрся локтями в колени. Лицо у него было серое. Руки заметно тряслись, и он спрятал их между коленями, чтобы не видели. Кто-то поднёс ему ковш воды, он выпил залпом, половину пролив, и попросил ещё.

— Дня два у тебя отлежусь, — сказал он старосте. — Раньше не поеду, не серчай.

— Агась, — кивнул староста, — А что ж нам делать, если ещё где размоет?

— А если ещё где размоет, то без меня. — Он поднял голову и посмотрел на Гужу почти зло. — Ты думаешь, я тебе за шесть монет две глотки надорву?

Внезапно он понял, что говорит с тем, кто будет кормить его два следующих дня, и проворчал:

— Ну ладно, ладно, помогу конечно, если вдруг что случится. Харантийный срок, как говорится.

И тогда до меня дошло.

Это было оно. То, что я делаю каждое утро на лавке, лицом к стене, чтобы никто не видел, только ему после этого нужно два дня лежать!

Подмастерье выложился до дна и стал героем дня. Получил за это шесть монет и пойдёт отдыхать.

А я выкладываюсь до дна каждое утро. Уже второй год, и буду ещё много лет.

Домой я ехал на Весиных плечах и молчал, при этом думая об одном.

Возможно, очень даже возможно, что в свои тридцать, я буду гораздо круче, чем этот мужик.

* * *

Вечером я выжался ещё раз, хотя по-хорошему не стоило.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 210 / 500

Я лежал на лавке, смотрел, как строчка тает над балкой, и считал в уме. Двести девяносто до первой ступени. Примерно два дня на очко, если не болеть. Значит, ещё года полтора.

Полтора года — это нормально. В любом случае, когда я перейду первый рубеж, у меня должны появиться какие-никакие способности…

Глава 3

Тот год был второй неурожайный подряд.

Летом дважды заливало покосы, пшеницу испортила местная саранча, а картошка уродилась мелкая, одна ботва. Осенью с доски у колодца прочитали бумагу, из которой следовало, что подать поднимают на четверть, потому что королевству нужны деньги на охрану восточную границу. Мужики послушали, поматерились и разошлись. Спорить с доской было незачем.

К январю в доме кончилась соль.

Это звучит несерьёзно, пока не поживёшь без неё. Без соли не засолить рыбу и мясо, а несолёные оба этих продукта до весны не доживают. К тому же, честно признаться, то, что мы ели, соль просто спасала, и без неё нашу водянистую кашу стало есть ну совсем невмоготу.

Репа, каша и вода, вот и все продукты питания. Мать первое время красиво резала порции, смешивала репу то с морковкой, то с редькой, но потом перестала — всё, кроме репы, закончилось.

Ещё кончились нитки. Мелочь, но в тот год чинить приходилось всё, и я помню, как мать пол вечера распускала старую холстину, чтобы подшить отцу рукав.

А ещё у неё кончилось терпение, но это я понял позже.

Отец в декабре свозил в Брод шкуры. Он рассчитывал на девять монет, а привёз шесть, потому что зимой шкуры везут все и цену сбивают. Он положил их на стол, мать пересчитала, ничего не сказала и убрала.

Мне тогда было четыре.

Счётчик у меня стоял на трёхстах восьмидесяти, и я знал, что до первой ступени осталось около восьми месяцев, если не болеть. Я старался не болеть. Это, надо сказать, было единственное, что я вообще мог сделать полезного для этого дома.

* * *

Проснулся я от голосов.

В избе было темно и холодно — печь протопили с вечера, и к ночи тепло держалось только у самой стены. Я лежал на лавке, накрытый с головой, и сначала даже не понял, отчего проснулся. Говорили тихо, за печкой, где родители спали.

Потом я разобрал слово «младший», и перестал дышать.

Мне понадобилось секунды три, чтобы всё сообразить.

Так, не двигаться. Дышать ровно, как во сне, и слушать.

Говорили это мать с отцом.

— …всё равно не жилец, — говорила мать.

Голос у неё был обычный. Она говорила чётко и по делу — так же, как считала монеты и так же, как объясняла бабам, сколько дней поить ребёнка отваром.

— Он третий год такой. Бледный, худой, блюёт через день. Ветла руками разводит. Я ему уже всё дала, что знаю.

— Но он ходит, — сказал отец.

— Ага, ходит и падает. Ты сколько раз его поднимал!

Отец промолчал.

— Ну допустим, произойдёт чудо, и дотянет он до семи, — сказала мать, — а что дальше? На Мерке ему намеряют пустое, я тебе сейчас говорю, я таких видела. И останется он у нас — ни в школу, ни в гарнизон, ни к делу. Хилый и слабый, одним словом лишний рот. И так до старости, пока мы его не переживём.

— Дарья кузина тоже слабая была.

— Дарья кузина померла в семнадцать!

— Ну так не от болезни, её ж медведь загрыз!

Дальше была пауза. Я лежал и считал удары сердца — очень тяжело осознавать, что вот там, в метре от тебя, решается твоя судьба.

— А пока он маленький, за него ещё берут, — сказала мать, — В Броде кожевник

— Он их бьёт.

— Он их кормит, и уж получше нашего!

Отец опять промолчал.

— И Веся, — сказала мать. — Ты про неё думал?

— А что Веся?

— А то, что ей одиннадцать! А и её надо в чём-то выдавать. У неё одна юбка, Дарен, одна. Она в ней и на речку, и на праздник, и всюду!

Я слушал и думал: вот сейчас он скажет, что Веся тут ни при чём и нечего одно на другое перекладывать.

— И есть приют при храме, — сказала мать. — Матери-в-Снегу. Туда отдают за три серебром. Только там правила: семья на ребёнка больше прав не имеет. Совсем — ни забрать, ни навестить.

— Три серебром, — повторил отец.

Медленно, будто всерьёз рассматривал.

— Это же деньги, Дарен, и довольно большие! Это соль, это продукты, понимаешь? Это подать, наконец, и ты не будешь отрабатывать долг у Гужи, будет больше времени на охоту в сезон! Веся в тёплом ходить будет наконец-то!

Я слушал и поймал себя на том, что считаю вместе с ней.

Три серебром. Подать за год — полторы. Соль на зиму — четверть. Оставалось больше монеты в запас. Она была права. Арифметика сходилась идеально — в этих подсчётах только не было чувств.

— Нет, — сказал отец, — Забудь.

И всё. Больше он ничего не сказал.

Я ждал продолжения. Я реально лежал и ждал, что сейчас будет вторая часть фразы, та самая, ради которой люди вообще открывают рот: он мой сын, и я его никуда не отдам, и закрыли разговор.

Второй части не было.

— Почему забудь? — спросила мать.

— Ну… не надо, Ясь, — Отец завозился. — Давай до весны подождём. Весной видно будет. Может, выправится.

— До весны он может помереть, — сказала мать. — И тогда мы не получим ничего.

Тишина.

Потом она добавила, уже мягче — и вот от этого мне стало по-настоящему нехорошо:

— Ты подумай, Дарен. Я не гоню. Я просто говорю, как есть. Возможно, тебе стоит вернуться к…

— Подумаю, — резко сказал отец, я впервые слышал такой жёсткий тон от него.

Я лежал до рассвета.

Хорошо помню, что я тогда чувствовал, потому что чувство было неожиданное, какое-то прямо-таки странное. Близкое к обиде, но не она — на обиду у меня уже давно не хватало сил, я весь свой запас уже израсходовал в прошлой жизни.

Я испытывал дежавю.

Мне было восемь лет, и я лежал в спальне на шесть человек, и слышал из коридора, дверь в который распахнулась сама по себе, как воспитательница объясняет кому-то по телефону: этот трудный, этого никто не возьмёт, этот так в интернате и досидит. Она не была злой женщиной. Она просто говорила по делу — спокойно, как человек, который двадцать лет на этой работе и уже умеет прикидывать, кого возьмут, а кого нет. И о том, что в кровати лежит мальчик, который мечтает о маме с папой, она просто не думала.

Мать за печкой говорила тем же голосом.

И я лежал в темноте, четырёхлетний, в чужом мире, за бог знает сколько световых лет от той спальни, и думал одну простую вещь.

Вот я и вернулся туда, откуда начал.

Всё то же самое. Другой язык, другие стены, другая женщина неподалёку — а расклад тот же самый. Я никому не нужен, и даже простой, той самой любви, которую получает большинство людей просто так, материнской, мне что в том, что в этом мире не видать.

К рассвету я твёрдо решил одну вещь.

Я доживу до семи. Не постараюсь, а доживу. Назло, тупо, из чистого упрямства, которое, судя по всему, и есть единственное, что во мне работает без перебоев.

И к этим семи годам я должен стоить больше, чем три серебром.

Я тогда ещё не знал, что такое Мерка на самом деле. Я знал только, что это день, в который приезжает человек из столицы и говорит про тебя, кто ты такой, и после этого всю жизнь решают уже за тебя. Значит, у меня было три года на то, чтобы к этому дню стать хоть чем-нибудь.

* * *

Следующие две недели я работал как ненормальный.

Это, конечно, была глупость. Я это понимал уже тогда, но остановиться не мог: мне надо было хоть куда-то деть то, что во мне сидело после той ночи. Я выжимал ману утром, потом ещё раз в обед, потом таскал воду наравне с Весей, хотя ведро еле поднимал с земли, когда оно было наполнено на треть.

Кончилось предсказуемо. Меня свалило на четыре дня, и счётчик за эти дни не сдвинулся ни на единицу.

Мать поила меня отваром и говорила отцу через плечо:

— Вот. А ты — подождём до весны.

Она была уверена, что я загибаюсь. И, если положить руку на сердце, она была не так уж далека от истины.

Разговор продолжился через два дня, и — вот что важно — начал его отец.

Они сидели у окна, он делал древки для стрел, она перебирала сушёную траву. Начиналось всё с пустого: что в колодце воды маловато, и как бы к весне не остаться совсем без воды. А потом отец, не поднимая головы, сказал:

— Ты про кожевника-то… узнавала, сколько он держит? До какого возраста берёт?

Он спросил это буднично, как спрашивают цену на овёс.

Я сидел на полу у печи и ковырял щепкой пол.

— Забудь, — сказала мать.

Отец поднял голову.

— Забудь, — повторила она. — Никуда мы его не денем.

— Ты же сама сказала…

— Ага. И теперь сама говорю — забудь. Всё, Дарен.

Она отвернулась к траве, и больше эту тему в доме не поднимали.

Никогда. За все следующие годы — ни разу.

И я не понял. Реально не понял, и это было очень странно.

Потому что я привык, что у любого решения есть причина, и причину обычно видно, если посидеть и подумать. А тут сколько бы я не сидел и не думал, ничего не сходилось. Почему мать так изменила своё мнение, оставалась для меня неясным. Возможно — затеплился огонёк надежды у меня в груди — она вспомнила, что я не просто голодный рот, но ещё и её ребёнок?

Однако, в плане достатка, ничего не изменилось. Соль не появилась, подати не отменили. Я не выздоровел — наоборот, за эти два дня меня вырвало трижды, потому что я упрямо выжимался на пустой

Я перебрал все варианты, до последнего дурацкого, но ни один вариант не объяснял главного — почему это случилось так резко и почему после этого разговор закрылся раз и навсегда.

Тогда я пошёл к Весе.

Она сидела на дворе и точила о камень отцовский старый нож, хотя ей это строжайше запрещали.

— Веся. Мамка говорила, про меня. Ночью.

Она даже не вздрогнула. Продолжала возить ножом по камню.

— Ну?

— Что меня отдадут. В Брод.

— А, — сказала Веся. — Это она просто так.

— Как просто так?

— Ну так, — Она пожала плечами и наконец на меня посмотрела — весело, безмятежно, глядя прямо в глаза, — Она всегда сперва ляпнет, а потом передумает. Она в прошлом году нашу корову продавать хотела. И меня, между прочим, к тётке в Гнилицы отправить хотела, чтоб я там жила. Ну и что, отправила?

— Не отправила.

— Вот, — Веся вернулась к ножу. — Так что не выдумывай.

Она врала.

И понял я это не по внешнему виду, нет, внешне она идеально скрывала, что волнуется.

Я понял это по ножу. Она точила его ровно, размеренно, ни разу не сбившись, — а Веся не умела делать ничего размеренно.

Я стоял и смотрел на её рыжую макушку и понимал, что мне четыре года, что у меня нет ни одного рычага, и что если я начну давить, она просто рассмеётся и убежит.

И я не стал выпытывать причину.

* * *

Дальше был год, когда моя жизнь круто изменилась.

Веся стала странной.

Первое, что бросилось в глаза: она перестала меня оставлять. Раньше она носилась по деревне со своей компанией, а меня брала, когда вспоминала. Теперь она таскала меня всюду. На речку, за хворостом, к колодцу, в чужие огороды. Один раз она полдня просидела дома, потому что я лежал после утренней продувки маны и не мог идти.

Потом — она начала меня учить, и всерьёз, с раздражением, когда у мелкого карапуза не получалось.

— Смотри сюда. Вот это так, этот сюда, и так затягивай. Ну-ка сам.

Мне было четыре года, пальцы как сосиски, ещё и слабость с самого утра. Естественно, я завязал ей узел вкривь.

— Опять. Ещё раз!

— Веся, мне…

— Ещё раз, я сказала!

Она учила меня разжигать растопку в мороз — сырую, которую надо расщипывать и класть шалашиком. Она заставила меня трижды подряд развести огонь на снегу, и когда я обморозил пальцы, она отогревала их в своих тёплых ладонях и ругалась так, что я половину слов слышал впервые.

Вот ещё что изменилось — она перестала драться.

Веся дралась всегда. Она дралась с мальчишками у мельницы, дралась с девчонками у огородов, один раз укусила старосту за палец, и её за это выпороли, чем она гордилась полгода.

А той весной Милош, старостин сын, при всех сказал ей что-то про нашу семью и про то, что мы у них зимой брали зерно.

Раньше она бы вцепилась ему в лицо, без вариантов, снова пришлось бы матери краснеть.

Но в этот раз она уничижительно посмотрела на него, взяла меня за руку и увела.

Я обернулся. Милош стоял с открытым ртом — он, походу, тоже ждал драки.

И наконец, вечерами она начала накачивать меня информацией.

Она ложилась рядом на лавку, подпирала голову рукой и говорила — тихо, подряд, будто читала список.

Как звали бабку по матери и как она умерла. Где стояла старая изба, до пожара, и что подвал там до сих пор есть, только его закрыли досками. У кого в Броде можно ночевать, если припрёт, — у бондаря на Кривой, он отцу по гроб должен, в его большой семье всегда можно остановиться на недельку-другую. Где отец прячет второй нож. Что мать всегда сначала кричит, а потом делает по-твоему, если переждать часик.

Я лежал, слушал и запоминал, потому что делать было больше нечего.

И ни разу — ни разу за весь год — я не спросил, зачем она мне это рассказывает.

Я был слишком занят прокачкой. У меня в голове был свой мир, состоящий весь из продувки маны. Я каждый день подсчитывал заработанные очки и думал, что делаю самое важное дело в этом мире.

А в середине лета она задала мне вопрос.

Мы лежали на берегу, обсыхали после речки. Веся жевала стебель осоки и смотрела в небо, и я думал, что она уже задремала.

— Тиш.

— М.

— Ты меня помнить будешь?

Я повернул голову. Она продолжала смотреть в небо.

— Ты вон маленький, — сказала она. — Маленькие ничего не помнят. Кузин Ждан своего отца не помнит, а ему четыре было, когда тот утоп.

— Буду, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Она помолчала.

— Ну и ладно тогда.

Она резко вскочила на ноги, и начала швырять в воду камешки, и уже через минуту орала, чтобы я смотрел, как она делает восемь блинчиков подряд.

Я потом полдня прокручивал этот разговор в голове. И — честное слово — истолковал его так, что она боится помереть от какой-нибудь болезни, как половина деревенских детей.

Ни одна другая мысль мне в голову не пришла.

* * *

В конце лета я искал её и нашёл в дровянике.

Она сидела на колоде, спиной к двери, и ревела.

Ревела беззвучно, зажав себе рот ладонью. Плечи ходили. Я стоял в дверях, наверное, секунд пять.

Потом она обернулась.

И вот тут я увидел вещь, которую сложно забыть — она изменилась в лице. Одна секунда — и передо мной уже не слезливая девочка, а обычная Веся.

— Ты чего? — сказала она нормальным голосом.

— Ты плачешь… — протянул я.

— Я палец занозила, — сказала Веся и показала мне палец, — Вот, глубоко. Больно, зараза.

На пальце ничего не было.

Я это видел — стоял в двух шагах и отлично видел, что на пальце ничего нет.

И я ответил:

— А, ясно.

У меня было правило.

Оно родилось ещё в другой жизни, когда мне было десять, и звучало так: не лезь — станет хуже. Не спрашивай человека, что у него случилось. Не пытайся починить то, что тебя не касается. Если полезешь, тебе объяснят, что ты лезешь не в своё дело, и хуже станет и тебе, и ему.

За двадцать пять лет это правило меня ни разу не подвело, потому что человек, который не лезет в чужие дела, никогда в общем-то не ошибается.

Но я ничего не сказал, лишь развернулся и вышел из дровяника.

* * *

Той осенью счётчик наконец сдвинулся туда, куда я его два года тащил.

Я продул ману утром, на пустой лавке, лицом к стене, и вытерев рот, увидел строчку.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 400 / 500

Четыреста.

Сто до первой ступени. Примерно два дня на очко — значит, месяцев семь. К лету, у меня будет новый ранг. Или, чего я боялся, вообще ничего не будет.

Я лежал и думал, что у меня всё идёт по плану.

За стенкой Веся готовила небольшому выводку наших цыплят корм, и что-то напевала, громко и фальшиво, как всегда.

Ей оставалось жить с нами семь месяцев, и она уже это знала.

А я тогда не знал ничего.

Глава 4

Это случилось осенью, когда мне было четыре года и восемь месяцев.

День был совершенно обычный. Я лежал за поленницей — за домом, где меня не видно ни со двора, ни у колодца, — и выжимал из себя пятое за день опустошение.

Пятое, надо сказать, было чистым баловством. Настоящее, за очки, я сделал утром. Всё остальное шло в тренировку рук, и я к тому времени уже отработал это до автоматизма: нащупать внутри остатки, дёрнуть, погнать в ладонь. Тепло приходило почти мгновенно, я мог зажечь его в одном пальце, мог перекинуть из руки в руку, мог удержать секунд шесть.

Никакой пользы от этого не было. Ни одна деревенская бабка не сказала бы, что я умею колдовать. За четыре года я только и смог, что научиться управлять теплом в руках.

Кстати, на этот раз меня не вырвало — уж не знаю, потому ли это, что я с утра ничего не ел. Я спокойно посидел, прислонившись к поленнице, подождал, пока перестанет качаться небо…

И увидел строчку, и не одну.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 500 / 500

Ступень пройдена.

Путь магии — Ученик Железа

Отдача за опустошение: +2

Очки Пути: 0 / 2 000

Первым делом я подумал, что это ошибка. Что я моргну, и надпись, которую я видел большую часть своей новой жизни почти каждый день, вернётся, а эта новая исчезнет.

Но этого не произошло.

Я прочитал её сидя. Потом встал и прочитал стоя. Потом обошёл дом кругом, вернулся и прочитал ещё раз, и меня трясло так, что я не мог даже сжать кулак — пальцы были словно чужие.

Четыре года — точнее, три с половиной, с того утра на лавке — я жил внутри одного числа. Пятьсот. Я не знал, что за ним. Я вообще не был уверен, что за ним хоть что-то есть.

В голове у меня сидели два варианта, и оба я равнозначно держал в уме, как держат две ставки на финале какого-нибудь чемпионата, ибо обе команды достаточно сильны.

Первый: пятьсот — это конец. Потолок. Дальше ничего, спасибо за игру, ты стал Учеником Меди и умрёшь Учеником Меди. Мир, в конце концов, ничего мне не обещал — ну уродился такой, живи и мучайся.

Второй, который я боялся даже толком представлять: шкала продолжится.

И именно это произошло. Была медь, стало железо. Потом, если верить отцу, у которого я это выпытал месяц назад, идут сталь, серебро, золото, и потом легендарный мифрил.

А потом новый уровень, Подмастерье, тот самый уровень лучшего волшебника на всю округу.

Стоя на жухлой листве я впервые увидел эту лестницу целиком. Она уходила вверх так далеко, что я не мог разглядеть, где она кончается, и, если всё как я думаю, в обозримом будущем она не кончалась.

А потом до меня дошло второе, и восторг закончился примерно сразу же

Две тысячи.

Ёшкин кот, это же вчетверо больше…

Я сел прямо на землю и начал считать, ковыряя пальцем в грязи, потому что в голове такие числа у меня всегда держались плохо.

Отдача выросла — теперь давали по два. Значит, две тысячи очков — это тысяча опустошений, полных, до дна, из которых каждое стоит мне полдня на лавке.

Целая тысяча, ё-маё. За прошедшие три с половиной года я сделал их пятьсот, за такое же количество очков.

Три с половиной года — на первую ступень. Значит, на вторую — семь лет.

Я посидел, поперечитал свои каракули в грязи и на всякий случай пересчитал ещё раз. Получилось то же самое.

Мне будет примерно одиннадцать.

К одиннадцати годам я стану Учеником Стали. Никем. Деревенской знахарке до Стали — плюнуть, старостин Милош, который читает вслух и ничего больше не умеет, наверняка стоит примерно там же.

В прошлой жизни от такой цифры я бы всё бросил в тот же вечер. Не то что бросил — я бы даже не начал. Я знаю себя — мне достаточно было увидеть в приложении для изучения языков, что до уровня B1 идти четыреста дней, чтобы удалить приложение и лечь спать.

А тут я сидел в грязи за поленницей и понимал, что мне, в общем-то, всё равно.

Семь лет. Ну и что? Что я собирался делать эти семь лет? Помогать матери перебирать репу?

Я встал, отряхнулся и пошёл колоть щепу, потому что отец с утра просил.

Однако, на этом день не закончился, потому что я решил сделать ещё кое-что.

Из чистого упрямства я решил, что сегодня был мой день, и я хотел закрыть его хоть на одно очко в новой шкале, чтобы там не висел этот унизительный ноль.

По всему выходило, что не получится. Я это правило выучил давно: полное опустошение бывает раз в сутки, потому что после него внутри пусто и выгонять просто нечего.

Я сел на лавку, нащупал что-то внутри…

И там это "что-то" было.

Конечно, совсем немного. Не столько, сколько утром. Но там было достаточно маны, чтобы я потянул, погнал, дожал до конца — и выскреб всё до дна.

Меня согнуло пополам, замутило, повело в сторону. Я лежал минут двадцать, глядя в балку, и ждал, когда придёт то самое, привычное: чёрные пятна, звон в ушах, чувство, что тебя выпотрошили и повесили сушиться.

Оно

Да блин, меня даже не вырвало!

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 2 / 2 000

Так-так-так…

Раньше одно опустошение выбивало меня на полдня. Иногда на весь день. В два года меня выворачивало наизнанку, я не мог есть и терял сознание в сенях, из-за чего собственно и получил славу болезненного ребёнка.

Сейчас же я сделал два подряд — и просто полежал двадцать минут.

Да, моё тело выросло.

Я стал больше, тяжелее и крепче, я стал переносить то, от чего двухлетний я валился в обморок. И, судя по всему, дальше оно будет расти ещё пуще.

А это означало вот что: тысяча опустошений — это нифига не семь лет.

Если я сейчас могу два в сутки, а в шесть смогу три, а в восемь, может, и четыре — то счёт идёт совсем по-другому. Я начал пересчитывать прямо на лавке и бросил, потому что цифры прыгали. Но общий смысл был ясен и прекрасен.

Не семь лет. Года два — ну, может, чуть больше.

Какое же это было облегчение — учитывая, что я был готов и семь лет работать ради следующего уровня!

Я всю эту ночь лежал на лавке и, кажется, улыбался в темноту как дурачок, а с печки на меня смотрела Веся и говорила, что я совсем ку-ку.

* * *

Зима прошла тихо.

Я работал, ибо к кожевнику не хотелось. Утром одно, вечером другое, между работой — спокойные перерывы на полчаса, во время которых я спокойно тратил ману, лежал и вставал, снова готовый к работе, и одновременно ждущий, когда мана восполнится. К весне у меня было триста с чем-то очков в новой шкале, и я, честно говоря, был доволен собой так, как не был доволен никогда в двух жизнях.

Мне было пять лет. Я планировал взять Сталь к семи, до Мерки, и явиться на неё уже кем-то.

Мда, план хороший, правда телеги, которые въехали в нашу деревню ранней весной, он не учитывал.

Их увидели ещё с дальнего конца улицы, и через минуту вся Лоза стояла у плетней.

Две телеги, крытые, добротные, не деревенские. Четверо верховых в одинаковых серых плащах с нашивкой гарнизона — при мечах, ехали спокойно, как ездят люди, которые не то что не боятся, что их тронут, а наоборот — это все остальные должны бояться, чтобы у них не возникло желание их потрогать. И впереди, в первой телеге, сидел человек, на которого я смотрел, наверное, минуты две подряд, не моргая.

Он был худой, немолодой, в таком же сером плаще как и другие. И не в грязно-сером, как у нас ходят старики, а в чистом, аккуратном плаще, застёгнутом до горла. Он сидел прямо, а на коленях у него лежала плоская кожаная сумка, и он придерживал её обеими руками.

Староста Гужа выкатился навстречу и начал кланяться ещё шагов за двадцать.

Мужики начали перешёптываться, и я услышал тему их разговоров — мол, рановато они, Мерка будет сильно позже.

А телеги проехали мимо двора старосты, мимо колодца, мимо мельницы, и остановились у нашей избы.

Мужчина вошёл, пригнувшись в дверях, снял шапку и поздоровался.

— Ольгерд Тхорн, — сказал он, — Королевская мерная служба. Я по делу и надолго вас не задержу. Могу я сесть?

Мать вытерла руки о передник и кивнула на лавку. Отец встал у стены и так и простоял весь разговор. Только я видел, что как только телеги въехали в деревню, а я погнал их встречать, отец пошёл за чем-то в сарай. Готов поклясться, что сейчас за печкой лежал его меч.

Меня Веся утащила на печь, но я всё равно всё видел и слышал.

Тхорн сел, положил сумку на стол и вынул из неё бумаги. Три листа и книжечку в кожаном переплёте, куда он время от времени что-то записывал.

— Прошлым летом в вашей деревне был уездный лекарь. Он лечил соседа, у которого распороло руку багром.

— Кузьму, — сказала мать. — Было такое.

— По его отчёту, когда он приехал, рука была уже затянута. Он пишет, что видел, как это делала девочка одиннадцати лет, рыжая, дочь травницы. — Тхорн поднял глаза от бумаги. — Это ваша дочь?

В избе стало очень тихо.

Я лежал на печи и смотрел на мать. Она не изменилась в лице ни на волос.

— Моя, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Тхорн и сделал пометку в книжечке.

Дальше был разговор, который, как оказалось, ничем не походил на то, чего я ожидал.

Я ждал, что человек из столицы с четырьмя мечниками за спиной приехал за отцом, что он вот-вот хлопнет бумагой по столу и объявит, что отец какой-то там преступник, и мы как его семья будем томиться в тюрьме.

Но разговор шёл про Весю.

Мужик торговался. Точнее, он делал предложение — спокойно, по пунктам, как это умеет опытный переговорщик, который делал что-то подобное уже двести раз и заранее знает все возражения, которые ему могут высказать.

— Начну с того, что у вас есть, — сказал он. — У вашей дочери Свет. Это редкая ветвь. По моему опыту их находят одну-две на поколение по всему королевству. Не по уезду, заметьте, по всему королевству.

— Мы знаем, что ветвь редкая, — сказала мать.

— А вы знаете, что она недолговечная? — Тхорн переложил лист. — Сила Света, как и любой магии, зависит от того, сколько пользователь тренируется, и насколько хорошо он понимает, что делает. Поверьте, в месте, куда я её отвезу, её научат не просто раны затягивать, а практически мёртвых с того света доставать. Иначе же — поверьте, она закопает в землю чудеснейший талант.

Отец у стены переступил с ноги на ногу.

— Что ж, если у вас нечего сказать, то я перейду к тому, что королевство вам предлагает.

Он положил перед матерью первый лист. Она не умела читать и мужик, по-моему, отлично это знал и всё равно положил — само наличие какой-то специальной бумаги уже показывало невероятную серьёзность предложения.

— Урменская школа целителей. Полное содержание: жильё, стол, одежда, обучение. Семь лет, и ни монеты с вас.

Отец подошёл, взял листок и прошёлся по нему глазами. Я удивлённо смотрел, как его зрачки ловко бегают по листу — а он оказывается грамотный…

— Это правда, — кивнул он.

— Дальше. Подъёмные, единовременно, скажем так — за потерю почти взрослой работницы. Двадцать два серебром.

Я чуть не свалился вниз с печи.

Да, вот это деньги. Отец за зимние шкуры привёз шесть

— И три серебром в месяц, — сказал Тхорн, — всё то время, пока она учится. Выплата через уездную контору в Стылом Броде, первого числа. Иногда опаздывают на неделю-две, врать не буду, но приходят всегда. Королевство не обворовывает семьи тех, на кого возлагает большие надежды.

Мать молчала. Потом спросила точно то, что я и ждал от неё:

— За что?

— За неё, — сказал Тхорн просто. — Ваша дочь — один из тех ресурсов, которые будут нужны нам в ближайшие… нелёгкие времена.

Он прокашлялся.

— Теперь то, чего вы лишаетесь, — сказал он. — Я обязан назвать и это, иначе через год вы будете считать, что я вас обманул. Она уезжает в Урмень, столицу нашего славного королевства, где будет жить и учиться. Вы её больше не воспитываете, и решения за неё принимаете не вы. Повлиять на это вы не в силах.

Он загнул палец.

— Писать она сможет. Сначала будет диктовать, потом и сама. Раз в сезон точно, чаще — как выйдет. Письма идут с казённым обозом, и передаются одним из курьеров гильдии в Броде, бесплатно. Это предусмотрено в договоре.

Второй палец.

— Родня имеет право приезжать раз в три года. За свой счёт. Дорога в один конец — около двух серебром, если с обозом, и месяц времени.

Третий палец.

Тхорн помолчал, и наконец добавил:

— Практически это означает, что вы её больше не увидите. Может быть, уже взрослой. Может быть, никогда. Я не буду вам врать и говорить, что она станет приезжать на праздники.

Мать смотрела на него, не мигая.

— А что с ней там будет? — наконец спросила она, — Я вижу, что вы честный человек. Скажите правду, будьте добры!

Тхорн ответил не сразу.

— Что ж, — сказал он, — учат там жёстко, но хорошо. Ранний подъем, много уроков, но думаю, для деревенской девушки трудность будет только во втором. Однако, учителя довольно добрые, всё-таки люди Церкви, и если бы не их приверженность телесным наказаниям, их можно было бы назвать сущими ангелами. Но не волнуйтесь — если ваша дочь будет прилежно учиться и не совершать серьёзных проступков, розги ей не светят.

— А потом?

— А потом её распределят. Скорее всего, в столичный храм Святого Каземира, потому что новой целительницей Света Король захочет похвастаться перед всеми иностранными послами, которые заходят на службу именно туда.

Он собрал бумаги ровной стопкой и посмотрел матери в глаза.

— Я не отбираю у вас дочь, хозяйка. Я предлагаю ей будущее, какого ни вы, ни кто-либо другой из этой Архонтом забытой деревни в глаза не видывали.

Мда, если называть вещи своими именами, это лучший контракт, который когда-либо предлагали кому-либо в этой деревне. Веся получит еду, крышу, ремесло и жалованье, о котором тут не мечтает даже староста. Да и жизнь в столице — это же очуметь можно.

Всё было честно. Вот что самое поганое. Тхорн не соврал ни в одном слове, ничего не скрыл, назвал даже то, чего вполне мог бы не называть, подсластив пилюлю.

И всё равно смысл был один — сегодня в мою жизнь вошёл вежливый человек в сером и забрал у меня единственного человека, который меня любил.

Мать сказала "да" через полчаса, после того как они с отцом вышли во двор и о чём-то говорили у сарая.

Новость резко обежала деревню. К нам во двор набилось столько народу, сколько на похороны никогда не набиралось. Гужа поздравлял громко, на всю улицу, как будто это он вырастил Весю. Бабы охали и заплетали ей волосы. Кто-то уже открыто завидовал мне, мол сестра теперь столичная барышня, может переселит к себе, пристроит куда надо.

Веся стояла у стены избы, у самого угла, и смотрела в пол.

А потом, я устроил истерику. Четырёхлетний пацан вцепился в сестру и зарыдал, выдавая какие-то нечленораздельные звуки.

Не знаю, что на меня нашло — скорее всего, моя взрослая психика не смогла совладать с детским мозгом и мироощущением. Это был как провал в памяти, но при этом я точно помнил, как не отпускал Весю, крича на долбанном русском. Хорошо хоть, сестра обняла меня в ответ, и из-за того, что я прижался к ней, никто не услышал, что я ругаюсь на незнакомом языке.

Наконец, сильные руки отца схватили меня, и Веся меня отпустила.

— Отнеси его в дом, — сказала мать отцу ровным голосом. — И пусть сидит.

Меня унесли, посадили на лавку и дали что-то вкусное — не помню уже что.

Я сидел, понурив голову, и слушал, как во дворе снова становится шумно.

И вот тут, в этой тишине, до меня наконец дошло то, что я, по-хорошему, должен был заметить в первую очередь.

Веся не задала ни одного вопроса — ни за весь разговор, ни после.

Одиннадцатилетняя девчонка, самая громкая на четыре деревни, которая лезет всюду, дерётся с ребятнёй и спорит со взрослыми. Ей только что сказали, что она уезжает в столицу, учиться семь лет в месте, о котором она вчера не слышала.

И она не спросила ничего.

Ни где эта Урмень, ни что это за школа, ни правда ли, что в столице все ходят в белых штанах.

Она просто стояла у стены и смотрела в пол, как осуждённая, услышавшая наконец приговор, о котором она давно знала.

Я сидел на лавке и думал.

Сначала тот разговор за печкой прошлой зимой — ну, про кожевника и его три серебром. Через два дня — материнское "Забудь", сказанное так, что отец больше рта не открыл.

И целый год после этого Веся не отходила от меня ни на шаг. Учила меня узлам, растопке и другим бесполезным вещам…

Ты меня помнить будешь?

Теперь я знал, что точно случилось что-то, что заставило мать поменять своё мнение насчёт отправки меня куда подальше.

И это что-то, кажется, звали Веся.

Глава 5

Тхорну нужно было три недели, чтобы объехать остальные деревни уезда, так что он оставил у нас бумагу с печатью и уехал — по факту, дал нам время чтобы проститься с Весей.

И все эти три недели Веся была совершенно счастлива и насколько я её знал, она не притворялась — более того, её аж распирало. В этот небольшой промежуток времени я снова увидел свою сестру такой, какой она была раньше.

Целыми днями она сидела с девчонками у колодца и

Милошу, сыну старосты, она между делом сообщила, что вернётся через семь лет и обязательно вылечит его от глупости, и он обиделся так, что не разговаривал с ней до самого отъезда. Со старшей дочкой нашей соседки она подралась, когда та ляпнула, будто Весю берут не за её талант, а потому, что столичным прынцам нужны простые деревенские девки. Вцепилась ей в косу так, что разнимать пришлось вшестером.

Первое время к нам в избу вся деревня ходила как на праздник. Приносили кто пирог, кто мёду, кто моток ниток, садились и по часу разглядывали Весю — так, будто она уже была не деревенской, вытянувшей счастливый билет, а уже столичной дамой, а у нас чисто проездом. Впрочем, родители были не особо против, ибо подарки были достаточно весомые.

— Ты, Ясна, гляди, — говорила Кузиха. — Двадцать два серебром. Мой-то остолоп за всю жизнь таких денег не видывал.

— Может, и не видел, — соглашалась мать.

— Свезло тебе.

— Действительно.

Мать всем отвечала одинаково — коротко, ни с кем не споря и ничего никому не обещая, так что к концу второй недели ходить люди перестали.

На второй неделе Веся начала раздавать свои вещи.

Имущества у неё было немного, но своё она всегда берегла: слегка поломанный костяной гребень, доставшийся от бабки, синяя лента, которую она за всю жизнь надевала раза четыре, и заяц. Заяц был лучшей вещью, что у неё имелась, — отец выстругал его из берёзы, когда ей было пять, уши откололись почти сразу, глаз остался один, нацарапанный, зато зад вышел такой толстый, что заяц стоял и не падал, на какую поверхность его не ставь.

Гребень она отдала Кузихиной средней дочке, ленту — Милошевой сестре, а зайца утащила куда-то на дальний конец улицы.

— Ты чего раздариваешь? — спросил как-то я.

— А зачем мне?

— Ну… Как зачем…

Я не нашёл, что ответить.

— Мне там всё новое дадут, — сказала Веся, — Чего я поеду со всяким деревенским барахлом? Засмеют же!

Сказано это было очень бодро, и я стоял и смотрел ей в затылок, пока она возилась с узлом, в который собирала одежду.

В детдоме, когда кого-то забирали в семью, он вещи не раздавал, а наоборот сгребал всё своё в кучу, до последней ручки, потому что "своё" — это единственное, что выделяет тебя из серой массы других сирот.

Отец пропал на два дня.

Ушёл утром с рогатиной, сказал, что до Гнилиц и обратно, и не вернулся ни к вечеру, ни на следующий день. Мать про него не сказала ни слова, только зачем-то выходила на крыльцо — раза четыре за вечер.

Он пришёл на третье утро, пьяный.

Я в жизни не видел его пьяным и сначала даже не понял, что с ним такое. Он не орал, не буянил и ничего не бил, просто сел на крыльцо, не дойдя до двери, и остался там сидеть — здоровенный, сгорбленный, с повисшей головой. От него несло кислятиной, а вид у него был не злой даже, а какой-то беспомощный.

Я вышел и сел рядом. Мне было пять лет, я ему был по колено и понятия не имел, что в таких случаях делают мелкие дети. Не начну же я ему пояснять, что для Веси этот путь гораздо лучше, и всякое другое? Поэтому просто решил посидеть.

Он помолчал, потом положил мне на голову руку — тяжёлую, между прочим, как полено.

— Тиш.

— Ага.

— Я ведь ничего не могу сделать…

И всё, больше он ничего не сказал, а я не ответил, потому что он был прав. Так мы и сидели, пока мать не вышла и не увела его в дом.

* * *

Подъёмные Тхорн привёз в холщовом мешочке — двадцать две монеты серебром, крупные и тяжёлые, с профилем короля, которого я до тех пор в глаза не видел. Мать высыпала их на стол при всех: при отце, при Весе, при мне.

— Один. Два. Три.

Считала она ровно, не спеша шевеля губами. Отец сидел напротив и смотрел в стену, Веся стояла у печи и ковыряла ногтем побелку.

— Двадцать один. Двадцать два.

Потом сгребла монеты обратно в кучку и пересчитала заново, с самого начала, вслух, до двадцати двух.

Если бы она в тот момент заплакала, всем стало бы легче, включая её саму. Но она молча ссыпала их в мешочек и убрала в глиняный горшок под печью, туда, где стоял такой же горшок с крупой.

— Ложитесь, — сказала она. — Завтра рано вставать.

Отец так и сидел, глядя в стену.

— Ясна, — пробормотал он.

— Что?

— Ты их не трать пока.

Мать вытерла руки о передник.

— Не собиралась.

Тогда я решил, что она просто боится, как бы не украли. У нас в Лозе вообще не крали, но таких денег в деревне отродясь не видели, и осторожность казалась разумной.

Ночью Веся залезла ко мне под овчину.

Зимой она так делала часто, а к весне перестала, потому что начала считать себя уже большой. А тут придвинулась, обняла меня сзади и зашептала в макушку:

— Тиш, ты спишь?

— Не.

— Тогда слушай! Ты, главное, живи, понял?

Я молчал.

— Кушай хорошо, всё кушай, даже репу, даже если противно. И на речку без меня не бегай, зимой особенно, а то утопнешь, или простудишься, или ещё чего. Только летом и с ребятнёй! И здоровее становись, ты понял? Обещай мне.

— Обещаю.

Она помолчала, а потом заговорила быстрее, и я почувствовал, что она улыбается — там, в темноте, где я ничего не видел.

— А мы с тобой ещё встретимся. Ты знаешь, какой я богатой стану? Я целительницей буду, самой лучшей, мне жалованье станут платить. Знаешь сколько?

— Сколько?

— Много! Больше, чем в этом горшке, гораздо больше!

— Ого.

— Вот тебе и "ого". И мы все переедем в столицу, всей семьёй. Мамка будет ткачихой, у неё руки хорошие, она своё ателье откроет, и к ней все богатые тётки ходить будут, платья шить. Папа трактир возьмёт, у него получится, он за что не берётся, у него всё получается. А ты…

Она задумалась.

— А ты что захочешь, то и будешь делать. Понял? Что захочешь, потому что у нас

Я лежал и слушал, как одиннадцатилетняя девчонка расписывает мне жизнь своей мечты, и еле сдерживался, чтобы не спросить то, что меня волновало.

"Веся, ты давно знаешь?"

Четыре слова, и я бы точно успокоился, но я так и не спросил.

— Понял? — сказала она.

— Понял.

— Ну и спи тогда.

Она заснула первой, а я ещё долго лежал и слушал, как у меня за спиной выравнивается её дыхание.

* * *

Утром приехали телеги, и всё закончилось очень быстро. Три недели тянулись как не знаю что, а само по себе действо заняло минут двадцать.

Смотреть вышла вся улица. Староста выкатился первым, поздоровался с Тхорном за руку и минут пять что-то ему втолковывал: про дорогу, про мост через Лозу, про то, что если понадобится постой, то милости просим. Тхорн слушал вежливо и кивал.

Потом он подошёл к матери.

— Тёплое у девочки есть?

— Кожух есть.

— Не годится. Нам месяц до столицы ехать.

Мать промолчала. Тхорн обернулся и сказал что-то одному из своих, тот сходил к телеге и принёс плащ — мужской, конечно, но большой и толстый.

— Теперь он твой, — сказал Тхорн. — Закутайся и сиди спокойно.

Веся держалась. Держалась, когда прощалась с девчонками и каждой говорила что-то смешное, держалась, когда мать поправляла ей ворот и целовала, держалась, когда отец присел, взял её лицо в обе ладони и, приложившись лбом об её лоб, ничего не сказал.

Ко мне она подошла последнему и присела на корточки.

— Ну? Помнишь, что обещал?

— Помню.

— Смотри у меня!

И щёлкнула меня по носу, как всегда, потом залезла в телегу, села и помахала всем сразу — весело, размашисто, как машут с корабля, отправляющегося в кругосветное плавание. Тхорн сказал что-то возчику, и телега тронулась.

Вот тут её и прорвало.

Телега успела проехать шагов десять перед тем, как у Веси разом переменилось лицо, будто с него содрали маску. Она рванулась вбок, к самому краю телеги, и закричала.

— МАМА!!!

Никогда она её так не называла — "мам", "мамка" было, но не так, а сейчас орала так громко, что один из мужчин придерживал её за плечо, не грубо, просто чтобы не вывалилась из телеги.

Мать не сдвинулась с места.

Я смотрел на мать пристально — она не побежала, не крикнула и даже руки не подняла, так и стояла посреди улицы, чуть повернув голову, и лицо у неё было белое, как смерть. Она простояла так, пока телеги не скрылись за поворотом у мельницы.

А я побежал.

Снова, как и с истерикой немногим раньше, решения я не принимал, оно как-то само вышло: в какой-то момент оказалось, что я уже несусь босиком по холодной весенней грязи, что улица кончилась и я уже резво несусь по дороге.

Телеги шли медленно, и я их почти догонял, и наверное бы догнал. Проблема была только в том, что пятилетний задохлик, который ещё и каждое утро выжимает из себя ману до состояния полного изнеможения, как правило, бегает недолго.

Какое-то время я продержался, а потом ноги подкосились, я упал плашмя, проехался лицом по мёрзлой глине и остался лежать, потому что встать не было сил. Из носа струйкой побежала кровь.

Я лежал и выл. Не орал от злости, как тогда во дворе, а именно выл, уткнувшись в грязь, хотя смысла в этом не было никакого: телеги ушли уже шагов на сто.

Один раз я поднял голову.

Тхорн сидел в задней телеге, лицом вперёд, и смотрел прямо на меня. Мы так и смотрели друг на друга секунд пять: он — чистый, прямой, с сумкой на коленях, я — в грязи посреди дороги, с разбитым лицом. Наверное, стоило быть осторожнее, потому что я смотрел на него не как пятилетний. В моём взгляде смешались обиды на всё — на мать, на отца, на самого себя, и наконец на жизнь. Только на Весю я обижаться просто не мог.

Однако Тхорн даже не поморщился. Он лишь вынул свою книжечку и что-то в неё записал.

А вскоре телега уже ушла за поворот.

Обратно я шёл долго, босиком, вытирая нос рукавом, и где-то на полдороге вспомнил про зайца.

Не знаю, почему именно тогда: в голове было пусто, вот туда и полезло что попало. Я вспомнил, что берёзовый заяц с одним глазом теперь живёт на дальнем конце улицы у какой-то девчонки, которую я даже не знаю по имени.

И у меня появилось дело.

Домой я не пошёл, а свернул к дальним дворам и нашёл её. Звали её (информацией снабдила проходящая мимо знакомая) Липа, было ей года четыре, и когда я подошёл к их дому, она как раз сидела на завалинке и возила этого зайца по земле.

— Отдай.

— Не-а.

— Он не твой, — просопел я.

— Мне Веся подарила!

Тут возразить было нечего. Я походил вокруг неё кругами, посопел и в конце концов вытащил из-за пазухи свой нож — деревянный, отец выстругал мне его весной, чтобы я не лез к настоящим, и я его, между прочим, очень любил.

— Меняемся.

Конечно, от такого предложения не отказываются, даже девчонки. Липа взяла нож, повертела его для вида, и отдала зайца.

Дома я отковырял за печкой доску пола, которая и так шаталась, сунул его в щель и закрыл, никому ничего не сказав.

* * *

Изба стала больше.

Она не изменилась ни на вершок — та же лавка, та же печь, тот же угол, где сохли травы, — просто её вдруг стало слишком много. Веся занимала места на троих: она топала, орала, хлопала дверью и постоянно тащила со двора то щенка, то лягушку, то Милошеву сестру. А теперь стало слышно даже, как в сенях капает с крыши — раньше шума было слишком много, чтобы дать место такому тихому звуку.

Отец начал уходить в лес чаще и возвращаться позже. Один раз он вернулся среди ночи, я слышал, как он возится в сенях, а утром на столе лежал заяц — настоящий, битый, здоровенный.

— В такую пору мясо жёсткое, — сказала мать, — И сколько ты за ним ходил? Месяц бы подождал, и дюжину таких принёс бы!

— Знаю.

— Так чего ходил?

Он не ответил.

А я перестал разговаривать с матерью.

Это была подлость, я понимал это уже в первую неделю, но остановиться не мог.

Сцен я не устраивал, я вообще ничего не устраивал — я просто с ней не разговаривал.

— Тиш, поешь.

Молчу и сажусь есть.

Молчу.

— Отец где?

Пожимаю плечами.

Если просила подать — подавал, посылала за водой — шёл.

Продержался я четыре месяца, и мать за это время не наказала меня ни разу: не крикнула, не схватила за ухо, не сказала "а ну отвечай, когда с тобой говорят". Она ни разу это не помянула, и так же молчала со мной.

Один раз, в мае, она всё-таки не выдержала. Я нёс от колодца ведро, зацепился за что-то и вылил половину. Как раз когда она вышла на крыльцо.

— Тиш.

Я поднял ведро и пошёл обратно.

— Да что ж ты делаешь-то, — сказала мать мне в спину, тихо и без злости, скорее устало.

Я дошёл до колодца, набрал заново и вернулся, а она уже ушла в дом.

В июне я слёг с лихорадкой дня на три, и обе ночи она просидела рядом, меняла тряпку и поила меня какой-то дрянью. На третий день я в полубреду сказал ей спасибо, а потом выздоровел и опять замолчал.

Деньги она не тронула.

Я лазил проверять: сначала мне просто хотелось на них посмотреть, а потом это превратилось в привычку — раз в две недели сунуть руку в нишу под печью и пересчитать. Двадцать две, и так было всегда.

В июле пришли за податью, и не хватило семи медных. Отец выгреб всё, что было, потом взял две шкуры и поволок их в Брод — в июле, когда шкуры не берут, — и продал за бесценок; я слышал, как он потом сказал матери, что отдал почти даром. В августе кончилась соль, и мать три недели ходила занимать её по горсти. А в сентябре Гужа предложил отцу отработать зиму у него на дворе, что для охотника было почти оскорблением, и отец согласился.

И всё это время горшок стоял под печью в двух шагах от них обоих.

Я сидел на полу, ковырял щепкой доску и никак не мог уложить это в голове. Если деньги нельзя тратить, то зачем их вообще брали? Получается, Весю отдали ни за что: соль всё равно кончилась, подать всё равно нечем платить, отец всё равно батрачит у старосты — а мешок лежит.

Тогда я объяснил это себе самым простым способом, до которого мог додуматься: мать на что-то копит.

Первое письмо пришло в конце сентября, с казённым обозом.

Милош читал вслух, при всех, а я стоял в толпе, между чьих-то ног, и слушал, как парень по слогам разбирает письмо моей сестры, а полдеревни слушает и умиляется.

Буквы, сказал Милош, кривые, и клякс три штуки.

Ехали они тридцать один день. В школе есть лестница в семьдесят ступеней — всё-таки нашла, хотя я до сих пор думаю, что она просто придумала это, чтобы не портить репутацию у бывших подружек. Платье Веся носит белое, дают сразу два, потому что одно всегда в стирке. Наставницу зовут сестра Пелагия, у неё на подбородке бородавка с волосом, а за косой надо следить, а то отрежут. Кормят кашей и мясом, овощами и фруктами, десерт дают три раза в неделю. Она уже умеет затягивать порезы и небольшие ранки.

А в конце сестра попросила прислать сушёной малины, а то здешняя не такая.

Деревня хохотала, а Кузиха сказала:

— Ишь ты, малины ей. Небось кушает там, как столичная барышня!

— А ещё чего? — крикнули из толпы.

— Всё, — сказал Милош и повертел лист. — На обороте пусто.

Мать взяла письмо, поблагодарила старосту и пошла домой, а дома положила бумагу на стол и села.

Вечером она сходила за Милошем и отдала ему две горсти сушёных грибов, чтобы он прочёл ещё раз — дома и только ей. Он прочёл, она выслушала стоя, у печи.

— Спасибо, Милош. Иди.

Голос у неё был совершенно ровный, а руки тряслись так, что она не смогла с первого раза завязать очередной мешок с травами.

В тот вечер я и сдался — не потому что растрогался, а потому что наконец сложил всё вместе.

Веся сделала это для меня, конечно, и я был уверен, что это именно она поговорила с матерью, но в любом случае — даже если бы меня и не хотели отдать кожевнику, она бы всё равно решила ехать. Тут у неё были семья и друзья, это верно, но там у неё друзей тоже будет полно, а семью у неё забирают не навсегда. Возможно, её фантазии о сытой жизни в столице были не такими уж фантазиями…

В любом случае, для Веси это лучший вариант. Не для меня, да и не для матери с отцом, но для неё.

Так что я решил, что делать ситуацию ещё сложнее для матери смысла нету. Да и детская обида, которую я к ней испытывал, уже отошла.

Я слез с лавки и подошёл к ней. Она перебирала траву и головы не подняла.

Я постоял рядом, поковыряв пальцем стол.

— Спокойной ночи.

Она замерла — на секунду, я бы и не заметил, если бы не смотрел специально.

— Спокойной ночи, — сказала мать и снова взялась за траву.

Вот и всё, больше в тот вечер ничего не было.

Ночью я, как обычно, выжался в последний раз за сутки.

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 600 / 2 000

Шесть сотен.

Я смотрел, как строчка тает передо мной, и в кои-то веки думал не про очки, а про Урмень. Месяц пути, город, где стоит лестница в семьдесят ступеней и школа, в которой мою сестру кормят как королеву — по сравнению с нашей деревенской жратвой, конечно.

Хотя, когда отец начал ходить за деньгами от школы, забрав их сразу за несколько месяцев, мы стали жить веселей. Все долги он раздал сразу же, так ещё и купил хорошенького поросёнка, который буквально через несколько месяцев обещал превратиться в здорового хряка.

На самом деле, я даже не знал толком, в какой столица стороне. Дорога стоила два серебром с обозом, это я узнал, а у меня не было ни одной медной монеты и в ближайшие годы не предвиделось. Читать я не умел и вообще не умел ничего, кроме как греть себе ладонь и терпеть.

Родня имеет право приезжать раз в три года, за свой счёт.

Значит, когда-нибудь кто-то из нашего дома туда всё-таки поедет. И то, что это будут не отец с матерью, я понимал уже тогда.

Глава 6

Первому заклинанию

Я помогал отцу и, сидя на корточках на уже помёрзлой земле, ждал, пока он скажет подать тот или иной инструмент. От нечего делать, я гонял крупицы маны — в ладонь, потом наружу, потом обратно. Возле ноги у меня валялась сосновая шишка, и я, ни на что особо не рассчитывая, погнал тепло не в ладонь, а мимо неё, прямо в шишку.

Она дёрнулась и проехала по земле с полпальца.

Я минуту сидел и тупо смотрел на неё, а потом попробовал ещё раз, и ещё, и ещё, пока на четвёртый меня не замутило так, что пришлось остановиться.

Это уже было чем-то. Через какое-то время я уже мог почувствовать посторонний предмет, как чувствовал собственную ладонь, и делать с ним что захочу — правда, довольно недолго. Максимум, которого я добился от шишек, это пять секунд держать их в воздухе.

Мне было плевать, потому что через неделю я нашёл этой способности достойное применение.

Я начал класть в карман камешки.

Мелкие, гладкие, с ноготь, я собирал их на речке и отбирал долго, будто выбирал патроны. Дальше всё просто: берёшь камень, кидаешь рукой — а рука у пятилетнего слабая, летит недалеко, — и в момент броска соединяешься с камнем и толкаешь его.

Прибавка выходила довольно весомая, и я чуть ли не бился в истерике от счастья, когда мои мелкие пульки оставляли в стволах деревьев, куда попадали, следы.

Первым я попробовал это на Гужином внуке.

Бранко был мой ровесник, но на голову выше и весил раза в два больше. Он ходил с тремя такими же обалдуями и всю осень отрабатывал на мне одну и ту же шутку: подойти сзади, толкнуть в спину и посмотреть, как "болезненный" падает в грязь лицом. Я падал и не сопротивлялся — просто потому что взрослый человек внутри меня прекрасно понимал, что моё хрупкое тело против этого откормленного урода не выстоит, а получить лишний раз по рёбрам означает как минимум пару дней без опустошений, а того гляди и больше. Так что между унижением и минутой помывки лица с одной стороны, и физическими повреждениями с другой, я без проблем выбирал первое.

В тот день я стоял у плетня и держал камень в кулаке. Он крикнул что-то оскорбительное, как всегда, и пошёл на меня.

Но на этот раз я не повернулся кругом, дабы дать ему провернуть свою любимую шутку. Я кинул камень с семи шагов ему прямо в бедро.

Он заорал так, что на другом конце улицы залаяла собака.

Синяк потом был чёрный, с кулак, и Гужиха приходила к нам ругаться, а мать её выслушала и сказала, что поделом, больше не будет лезть к итак болезненному ребёнку. Мать в подобных делах была всегда спокойна и непоколебима.

Дальше репутация сделала всё сама: через месяц по деревне ходили слухи о том, что болезненный Дарёныч (так меня прозвали в честь отца) дерётся камнями, попадает всегда и делает это невероятно больно. Насчёт "всегда" это, конечно, было враньё, я мазал через раз, но проверять желающих не нашлось, и меня стали обходить стороной. Чувство оказалось на удивление приятным — кажется, впервые за обе жизни, меня вообще кто-то боялся.

Не говоря уже о том, что однажды днём, когда я в перерыве между утренним и вечерним опустошением кидал камни в импровизированном тире, у меня перед глазами выступила надпись:

Открыта способность — Телекинез

Используя силу магического телекинеза, вы можете поднимать предметы в воздух и взаимодействовать с ними, даже не прикасаясь руками.

Мастерство повышено — от Не изучено до Ученик I.

Поднимите ранг вашего мастерства в магии на два уровня, и улучшите способность.

М-да, ещё целых два ранга качаться до улучшения способности… С другой стороны, от моих нынешних обидчиков, дерзких деревенских пацанов, отлично работал и этот уровень, так что особо торопиться было не к чему.

Зима прошла, прошла и осень. Особо ничего не происходило — помимо, наверное, выхода нашей семьи из бедности. Я уже говорил, что мы начали жить лучше, с теми двумя серебряными, что приходили нам каждый месяц. Но в эти два сезона дела пошли прямо в гору — отец решил рискнуть и взял двух парней из соседней деревни с собой на промысел. Как оказалось, хотя охотник он был средний, но вот руководитель просто прекрасный. Он знал все приметы дичи, как ступать тихо, чтобы её не спугнуть, и прочие охотничьи уловки. В итоге, с двумя молодыми парнями с арбалетами он каждый заход ловил дичи в пять раз больше чем обычно. Денег он за зверей и их шкуры получил видимо-невидимо, и про то, что такое репа, в нашем доме вообще забыли.

А в июне, у меня появился первый друг.

В лицо я его знал и до этого — Кубарь, сын лодочника, толстый, круглый, вечно с чем-нибудь съедобным в кульке. Он подошёл, встал напротив меня и, отдышавшись, сказал:

— Слухай. Давай так, это… Ты меня бить не будешь?

Я с удивлением посмотрел на него.

— Я тебя и не бил никогда.

— Ну я так, вообще, — сказал он. — Чтобы если кто полезет, ты его тоже камнем. Я слышал, ты жоский.

— Зачем?

— А я тебя кормить буду!

Я посмотрел на него, он посмотрел на меня. Толстый шестилетний пацан, весь в веснушках, на полном серьёзе предлагал мне работу телохранителем.

— Нет, — сказал я и пошёл дальше, прогуливаясь вдоль реки.

Он ходил за мной месяц, причём не как обиженный, а как человек, у которого много свободного времени и совсем нет самолюбия. Своё предложение он больше не повторял — просто рассказывал всякую всячину.

— …а у Кузихи мачеха, знаешь какая? Она ей сказала, чтоб та воду носила, а сама лежит. А Кузиха ей плюнула в кашу. Это не просто россказни, вот прям при мне было, я видел!

Я шёл молча.

— …а лещ в Лозе после дождя не клюёт, потому что муть. Отец говорит, надо на глубине, на лодке рыбачить, а я говорю, надо у коряги — они там завсегда плавают. Он мне не верит, а я вчера двух у коряги взял, представляешь!

Я не реагировал.

— Не веришь? Вот таких. Ну ладно, вот таких точно.

Отшивал я его девять раз, а потом перестал считать. Не грубил и не бил, просто говорил "отстань" и уходил, а он через полчаса возникал снова. Один раз я ушёл в лес специально, за версту, но

Но десятый раз был другим.

Я сидел за на свежей траве после утренней продувки, усталый и выжатый, а он подошёл, положил рядом на бревно кусок копчёной рыбы — жирной, хорошей, явно ворованной из отцовских запасов, — и молча ушёл.

Рыбу я съел. И, дожёвывая, поймал себя на мысли, которая мне очень не понравилась.

За две жизни у меня был один друг, Серёга Босов, и его я тоже не выбирал: нас просто положили на соседние койки. Всех остальных я к себе не подпускал, потому что твёрдо знал, как это работает — сначала подпустишь, потом привыкнешь, а потом получишь под дых и снова полгода отходить от того, что по собственной глупости поверил, что вот этот был тебе другом.

А тут ко мне пришёл человек, которого я не звал, да и сам он не обязан был находиться рядом со мной — впервые кто-то сам хотел со мной подружиться.

Через две недели Кубарь спросил, хочу ли я в город.

— Отец в Брод едет, шкуры повезёт и рыбу. Меня берёт, да и ещё и место есть.

— Далеко?

— Двенадцать вёрст. Полдня ехать.

Я вздохнул.

— Ну, не знаю…

— Поехали, поехали! А матери скажешь, что со мной и что мы к бондарю, — сказал Кубарь. — Пустит, она моего отца знает.

Она и правда пустила — наверное потому, что если бы она запретила, я всё равно бы сбежал.

* * *

Стылый Брод я запомнил очень хорошо, потому что это был первый настоящий город в моей новой жизни. Две тысячи душ: по здешним меркам столица уезда, по моим — посёлок городского типа, только без асфальта и с гарнизонной стеной.

Первое, чем отличался город от деревни — это запах. В деревне пахнет дымом, скотиной и рекой, и на этом всё, а в Броде на каждом повороте новый: рыба, дёготь, горячее железо, помои, свежий хлеб, снова помои.

Второе — звук. Я, оказывается, за шесть лет отвык от того, что вокруг постоянно кто-то орёт.

Мостовая была только на главной улице, из крупного булыжника, и телегу трясло так, что Кубарь придерживал зубы рукой. А дальше пошла обычная притоптанная грязь, которая устилала весь город.

Кстати, въехали в город мы через восточные ворота, и я впервые в жизни увидел крепостную стену — огромную, с зубцами и двумя башнями, и наверху по ней ходил человек с копьём.

— Гарнизон, — важно сказал Кубарь. — У них там маг сидит. Я один раз его видел.

Отец Кубаря свернул к складам, велел нам не отходить дальше площади и не лезть к лошадям — что греха таить, с площади мы сбежали минут через пять. Слишком много всего было в городе, чтобы потратить такую редкую возможность побродить по нему зря.

Контора гильдии авантюристов стояла на углу, у поворота к рынку: приземистый дом с крыльцом в две ступени и вывеской, которую я прочитал по слогам, чем очень гордился.

Читать я выучился зимой, по той самой доске у колодца. Милош читал вслух раз в сезон, а бумаги висели месяцами, и я просто приходил и стоял перед ними: сначала запомнил, как выглядит слово «подать», потому что знал, где оно в тексте, потом «Стылый Брод», а потом стал ловить, что одинаковые закорючки повторяются в разных словах. Это был довольно несложный ребус, так что у меня быстро получился местный алфавит. К зиме я разбирал простые слова, хотя всё ещё пропускал длинные и непонятные. Мне никто не помогал, не потому что некому, а потому, что я скорее сдох бы, чем пошёл проситься к Милошу в ученики. А меж тем, взрослому человеку внутри меня было физически невыносимо быть неграмотным.

Так вот, контора. Справа от двери висела доска заказов, и на ней было приколото листов десять.

Простоял я перед ней минут сорок, и Кубарь за это время успел сходить к пирожнику, вернуться, съесть пирожок и сходить ещё раз.

Там было то, что заставляло моё сердце стучать сильнее.

«Волк, одиночный, окрестности Гнилиц, 40 медью».

«Сопровождение обоза до Речников, трое, 1 серебро на всех».

«Гнездо шершней в амбаре, 12 медью».

«Пропала девочка семи лет, Заречье, 3 серебра тому, кто найдёт живой, один серебряный за тело».

Внизу, на отдельном листе и крупнее: «Требуются с железным жетоном и выше. Гарнизон. Постоянно».

На каждом заказе цена, срок и печать.

Да, это было то, чем я хотел заниматься. Ходить с мечом и магией, срывать сразу все заказы, будто саб квесты в игре проходишь, и все их в тот же день закрывать.

На крыльце, кстати, сидел один авантюрист — здоровенный мужик в дублёной куртке. На груди на шнурке у него висел тусклый серый жетон.

— Сталь, — благоговейно сказал Кубарь. — Это сталь, я тебе говорю.

Вокруг мужика вилось четверо мальчишек постарше нас, и он лениво им отвечал, не открывая толком глаз.

— Дядь, а болотник правда есть?

— Есть.

— А вы видели?

— Видел, ясен пень.

— А какой он?

— Мокрый, чёртова голова, какой же ещё?..

Мальчишки заржали, а мужик даже не пошевелился.

И вот тут мне до зуда захотелось узнать, сколько он стоит. Не в деньгах, конечно, а в цифрах: где именно он на той лестнице, на которой я торчу шестой год.

И Система ответила.

Око (открыто)

При сосредоточенном взгляде — ранг и редкость наблюдаемого.

Недоступно для стоящих значительно выше.

Наблюдаемый — характеристики.

Путь магии — Ученик Железа

Путь меча — Подмастерье Меди

Я, кажется, сел прямо на мостовую.

Вот значит как… так это было нехилое преимущество. Я-то думал мне Система только всего и даст, что на свои результаты смотреть, а она вон как умеет…

Следующий час я таскался за Кубарём по рынку и пялился на людей.

Возчик у ворот — Ученик Меди по обеим строчкам, то есть пусто. Человек, который за всю жизнь ни разу ничего не попробовал. Баба с творогом — то же самое. Мужик с рыбой — то же самое. Ещё возчик, ещё баба, и ещё, и ещё: медь, медь, медь, медь.

Сначала я решил, что Око сломалось, а потом дошло, что всё честно. Просто девять человек из десяти в этом мире не делают вообще ничего: работают, рожают, пьют, чинят крышу и умирают, а лестница для них — это для одарённых, для талантов.

Первое исключение дал кузнец у

Путь магии — Ученик Меди

Путь меча — Ученик Стали

Я смотрел на него минуты три. Здоровенный, лысый, в кожаном фартуке, лупит по железу с шести утра и наверное, этим свой ранг и прокачал.

Впрочем, я решил не забивать себе голову тем, что связано с мечом. Я хочу обучиться мечу, но тогда, когда хотя бы ещё один ранг в магии возьму. Как ни крути, а драться магией в мире, где после удара булавой ты не просто циферки ХП потеряешь, а останешься без мозгов, было как-то предпочтительнее. Хотя что может быть круче, чем мечник с магией? Эх, если бы чтобы качать меч, надо было бы просто изводить себя тренировками, но нет. Я проверял — путь меча качается как-то по-другому.

Знахарка в третьем ряду, торговавшая настойками, оказалась Учеником Серебра. Человек на стене, тот самый гарнизонный маг, — Подмастерьем Стали.

Вот тут восторг и кончился.

Я сел на край телеги и стал считать. У меня восемьсот в Железе, дальше две тысячи до Стали, а после Стали, как я уже понимал, будет восемь тысяч до Серебра, потому что каждый раз нужное количество очков увеличивалось вчетверо.

А знахарка с настойками — Серебро. Обычная тётка в платке, торгует пузырьками, никто вокруг на неё и не смотрит, и стоит она на две ступени выше меня. Чтобы её догнать, мне надо взять ещё две тысячи, а потом ещё восемь. Десять тысяч очков, пять тысяч опустошений — конечно, если Система не соизволит ещё раз увеличить количество очков, которые я буду получать, на следующем уровне.

Про мужика на стене я даже думать не стал: Подмастерье — это уже другая лестница, между ним и мной не ступени, а целый этаж.

Ладно, что думать об этом. Работать надо, а как получится — видно будет.

После гуляния по городу мы вернулись к лодочнику, но тот, дав сыну три медяка, отправил нас погулять — мужик встретил старого друга, хромого стражника, и хотел посидеть с ним подольше.

От нечего делать мы снова вернулись к Гильдии Авантюристов. Дверь конторы стукнула, и на крыльцо выбрался однорукий мужчина. Не старый, лет тридцати пяти, может, сорока; левой руки дальше локтя не было, рукав подвёрнут и подшит, аккуратно, не по-нищенски. В правой руке у него была стопка бумаг.

Я посмотрел на него Оком.

Наблюдаемый.

Путь магии — ???

Путь меча — ???

Я моргнул и посмотрел ещё раз, но там по-прежнему стояло"???".

Однорукий калека в старых сапогах и с бумажками под мышкой, оказался первым человеком за весь день, которого я не смог прочитать.

Он доковылял до края крыльца и начал прибивать на доску новый лист, придерживая его подбородком.

Я стоял рядом, посматривая на него.

— Ты чего тут ошиваешься, а, пацан?

Я пожал плечами — то, что Кубаря за моей спиной не было, я и так уже знал.

— Вы авантюрист?

— Авантюрист, авантюрист. Вот, доавантюрился — смотри.

Он помахал культяпкой.

— А что, так же хочешь?

— Да… То есть нет — авантюристом стать хочу, а без руки остаться не особо.

Мужик покачал головой.

— Все хотят, пацан, все. Да только ты не выбираешь, оторвёт тебе руку утопец, или нет. Ну так что ты сюда припёрся-то, а? Небось, из деревни какой?

— Ага, — радостно закивал я.

— Ну ясно. Не видел местного люда, вот и героями их считаешь.

— Я видел парочку. И задания почитал разные. И… я просто хочу у вас поработать!

Мужик с удивлением на меня посмотрел.

— Да? Поработать? И зачем же, м?

Ну, у меня было несколько причин. Частично — мне было до жути интересно пообщаться с человеком настолько высокого ранга, что я не могу его прочитать, да ещё и с авантюристом. Сто процентов у него есть много историй и разных баек из его жизни.

Ну а вторая цель была скажем так, образовательная, и похоже, именно о ней мужик догадался.

— Хм… Почитал, говоришь? — припомнил он, — Ну ладно, заходи, карапуз. Меня кстати Стень звать. И не думай стащить что-нибудь — я за тобой в самую глухую деревню прибегу и отделаю, понял?

Глава 7

— Ну и чего тебе от меня надо-то? — спросил однорукий, домучив свой лист, — Только не ври, пацан, я по глазам увижу!

Я подумал и решил сказать правду. Книг ни у кого в деревне отродясь не было, а материала наших гарнизонных листовок мне уже стало не хватать. А тут будто целый мир — новые интересные слова, пара неизвестных мне ранее букв, да к тому же, атмосфера гильдии авантюристов! Я представить не мог, как я теперь вернусь домой и буду сидеть и ничего не делать в деревне, когда здесь такая жизнь кипит!

— Мне бы почитать чего-нибудь. У вас же тут бумаги всякие. У меня в деревне с этим плохо, а с общей доски мне читать сложно, мне бы листок в руки…

Он повернул голову и посмотрел на меня уже совсем по-другому.

— Ты читать умеешь?

— Учусь только.

— Ну-ка, покажи.

Он ткнул пальцем в верхний лист на доске, и я подошёл и прочитал вслух — медленно, по слогам, но прочитал:

— «Со-про-вож-де-ние обоза до Речников. Трое… э, вот это не знаю. Одно серебро на всех. Выход двадцать третьего».

Он смотрел на меня секунд десять, и я уже успел решить, что сейчас он выгонит меня взашей.

— И кто ж тебя учил-то?

— Да никто не учил. По доске у колодца выучился, у нас там гарнизонные бумаги вешают.

— Мда, — сказал он и почесал подбородок, — Ладно, слушай сюда. У меня в конторе полы завсегда немытые, и рука у меня, как ты видишь, одна. Будешь за меня носить воду, мыть, выносить — а потом сиди вон в том углу и читай списанное. Именно списанное, слышишь? Что дам, то и читаешь. К доске не лезешь, к жетонам руки не тянешь, а рот держишь закрытым.

— Хорошо.

— Ты даже не спросил, сколько я тебе платить буду, — заметил мужик.

— А сколько вы будете платить? — удивился я.

— Нисколько — ишь чего удумал, ещё деньжат тебе отваливать!

— Обманули, — деланно расстроился я.

Он хмыкнул и отвернулся.

— Стень я, — бросил он через плечо, — Главный я здесь. Ведро в подвале возьмёшь.

* * *

Так у меня началась двойная жизнь.

Четыре раза в неделю я вставал затемно, делал утреннее опустошение, брал с собой сухарь и неспеша шёл двенадцать вёрст в Брод. К полудню приходил, до вечера мыл

Полы в конторе оказались огромные, колодец был далеко, а ведро тяжёлое даже для взрослого мужика, не то что для меня. Зато угол мне достался хороший, у самого окна, где светло.

И честно говоря, это было просто отличное время.

Стень читал мне свои лекции постоянно, не отрываясь от бумажной работы и даже не поднимая головы. Я потом понял, что ему просто нужно было, чтобы в комнате кто-то находился, а я оказался идеальным слушателем, потому что не перебивал и не спорил.

— Болотный пёс, — говорил он, скрипя пером. — Ты эту тварь в жизни не увидишь целиком, он у нас по болотам не шастает. Сердце у него прямо посерёдке пуза, и оно как-бы вываливается, так что не заметить его трудно. Понял?

— Понял.

— На заказ ходят втроём. Одному — сложно, вдвоём — такая себе затея, потому что придётся в одно рыло тащить домой раненого, а вчетвером — награда за заказ становится слишком неважной. Трое — это идеальная группа, девять из десяти заказов выполняют трое человек.

Я мыл пол и запоминал.

— Кольчугу починить стоит от восьми медных до полутора серебром, смотря где рвануло. И знаешь, сколько народу гибнет с хорошей кольчугой, которую они решили не перештопать после того, как её покоцал монстр? Очень много. Купить железо пол дела, его ещё и содержать надо.

Про сапоги он говорил чаще всего.

— Сумежье убило за одиннадцать лет двадцать шесть человек, — сказал он однажды и хлопнул ладонью по журналу. — А знаешь, сколько за то же время убили мокрые ноги? Под сорок. Приходит горячка, а ты в двух днях пути от ближайшего лекаря, и всё, конец тебе. Тварь тебя хотя бы честно жрёт, а сапоги убивают тихо, незаметно, ты даже не замечаешь как. У меня это всё записано — так-то, пацан. А кому скажи, не поверят, что прохудившаяся обувь, оказывается, хуже дикого зверя!

Однажды он рассказал мне про самый верх лестницы рангов.

Я домывал угол и спросил просто так, между делом, что бывает после Подмастерья, потому что в списанных наставлениях про это не было ни единого слова.

— Адепт бывает, — сказал Стень. — Потом Магистр, потом Архимаг, а потом Владыка, но Владык нет и не было при мне в нашем королевстве. Улепётывают куда-то на другие планы, кто-то себе замки летающие строит — в общем, развлекаются как могут. У мечников оно немного по-другому — Ученик, Подмастерье, Мастер, Грандмастер, Король, а потом уже Император.

Я замер с тряпкой в руках.

— А их много у нас, Королей этих?

— Семеро на всё королевство, и знают их всех по именам. Знаменитости, етить их. Первый меч Урмени — это Гвор Одноглазый, вот его точно знают все, даже в твоей Лозе, наверное, слыхали. Ему пятьдесят с лишним лет, и за всю жизнь он ни одного поединка не проиграл. Был я по молодости на турнире, видел его в действии — у, шельма, ну что за скорость, что за сила! Будто не человек перед тобой, а полубог!

Я сел на корточки прямо на мокрый пол, даже не заметив этого.

— А как ими становятся?

— Да никак, — сказал Стень. — Таких видно ещё с мелкого возраста. Таланты. Гвора, между прочим, в приюте нашли, он тоже был вроде тебя — никто и звать никак. Только вот он в двенадцать взял Подмастерье, а в семнадцать уже ходил Мастером.

Двенадцать лет и Подмастерье. Мне было шесть, у меня в Железе висело тысяча двести, и до Подмастерья мне было примерно как до луны. Хотя, я ведь маг, а не мечник — может, всё ещё впереди?

— А туда попасть можно, только если ты дворянин?

— Куда это "туда"?

— Ну, наверх. Чтобы тебя заметили.

Стень отложил перо.

— Есть такая штука, Королевский смотр, — сказал он. — Раз в десять лет проходит в столице. Это открытый турнир, то есть прийти на него может вообще любой желающий. Хоть безземельный, хоть нищий, хоть с биркой в одну меру. А победителей забирает двор: кого в гвардию, кого в школу, а кого и сразу к Королю в ученики.

— А когда следующий будет?

— Через девять лет.

Я быстренько посчитал в уме. Мне будет пятнадцать.

— Тогда я туда пойду, — сказал я.

Ржал он после этого добрых полчаса.

И я не преувеличиваю: Стень именно ржал, с подвыванием, вытирая глаза единственной рукой, потом успокаивался, смотрел на меня — на мокрого шестилетнего пацана с тряпкой, в обносках, — и начинал заново. Один раз даже закашлялся от слёз.

— Пятнадцать лет ему будет, — выговорил он наконец. — Деревенский бедолага, ё-маё! Против дворянских выкормышей, которых с шести лет натаскивают мастера за двадцать серебром в месяц!

— Ну да.

— Ты хоть понимаешь, что там будет твориться?

— Не понимаю, — честно сказал я. — Расскажете?

Он открыл рот, закрыл, посмотрел на меня как-то совсем иначе и полез за новым пером.

Если честно, мне не было обидно. Совсем. Я прекрасно понимал эмоции Стеня, и вряд ли бы на его месте среагировал как-то иначе.

В прошлой жизни надо мной смеялись довольно часто, и каждый раз это било под дых: я замолкал, краснел и потом неделю прокручивал в голове, что надо было ответить. А тут я стоял с тряпкой, слушал, как надо мной ржёт взрослый мужик, и спокойно ждал, когда он отсмеётся, чтобы задать следующий вопрос.

Разница-то была простая. Раньше я говорил "я стану" и сам себе не верил ни на грош, поэтому чужой смех попадал точно в цель. А теперь у меня перед глазами висела цифра, которая росла каждый божий день, и этой цифре было глубоко плевать, кто там что про меня думает.

* * *

Через две недели Стень, даже не глядя в мою сторону, положил на край стола тонкую книжицу.

— Держи. "Устав королевских состязаний", позапрошлое издание, списано за ветхостью. Там правила и разряды расписаны. Прочтёшь — вернёшь, ещё дам.

Читал я всё, что он давал, и библиотека у него была довольно странная.

Первым мне достался "Свод гильдейских взысканий" — про то, за что жетон отбирают, за что штрафуют и почему нельзя брать

Один раз я не выдержал и спросил, есть ли у него хоть что-нибудь про формулы и техники.

— Есть, а как же, — сказал Стень. — Да только шиш тебе, а не книжки с заклинаниями. Формулы без учителя не учат, потому что первое, что бывает с самоучкой, — это выжженные каналы и разговоры до конца жизни одной половиной рта.

Так что я продолжал мыть полы и читать про бытовуху.

А цена за всё это удовольствие была вот какая.

К концу зимы я полез считать и обнаружил, что за полгода набрал вдвое меньше обычного.

Всё сходилось до противного просто. В дни, когда я ходил в Брод, я банально не мог совершать частые опустошения, и поэтому мой прогресс нехило так снизился.

Первый раз в жизни передо мной встал настоящий взрослый выбор. Проводить время интересно или с пользой.

Сидел я над этим долго и в итоге решил, что контору не брошу.

Потому что сила без знаний — это прямая дорога в могилу. Я насмотрелся у Стеня в журнале на пацанов, которые в шестнадцать шли на волка с железным жетоном, а в семнадцать уже лежали под Броденским холмом. У них у всех очков было побольше моего. Только вот не помогло это никак.

Так что я смирился с потерей скорости прогресса и продолжил ходить к Стеню дальше.

Ступень пришла в конце февраля, тихо и буднично.

Я сделал третью за сутки продувку — вечернюю, самую паршивую, когда выскребаешь остатки маны на одном чистом упрямстве, — и меня скрутило почти как в старые добрые времена. Я отлежался, и когда открыл глаза, меня встретила надпись:

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 2 000 / 2 000

Ступень пройдена.

Путь магии — Ученик Стали

Отдача за опустошение: +4

Очки Пути: 0 / 8 000

По четыре за раз!

Вот это была новость так новость. В Меди давали по одному, в Железе по два, а теперь сразу по четыре — то есть отдача растёт вместе со ступенью, и восемь тысяч, если считать, всего лишь в два раза больше!

Я лежал и перечитывал строчки снова и снова. Выходило года три-четыре до Серебра, то есть к десяти годам, если не болеть и не помереть по дороге.

И ещё одна приятная мелочь: телекинез стал заметно послушнее. Шишку я теперь держал в воздухе секунд пятнадцать вместо пяти, камень кидал так, что он входил в сосновую кору на полпальца, а один раз, дурачась, поднял со стола кружку — правда, тут же уронил и чуть её не разбил.

Мастерство навыка Система, впрочем, поднимать не стала. Видимо, для Ученика II придётся ещё постараться…

* * *

Весной я нашёл отцовский тайник.

Вышло всё случайно: я лазил за печкой проверять своего зайца и случайно дотронулся до доски в другом углу, где она шаталась точно так же. Под ней лежала промасленная тряпка, а в тряпке — вещи.

Жетон. Круглый, тяжёлый, белый с сероватым отливом. Я знал, как выглядит сталь, видел у мужика на крыльце конторы, но это была не она.

Ещё там лежала бляха — с гербом и выбитым на ней номером.

И наконец, меч, прямой и широкий, с простой рукоятью, обмотанной ремнём, и с зарубками на кромке, которые кто-то аккуратно вывел камнем. Он был смазанный, вычищенный, без единого пятнышка ржавчины.

Поднять я его не смог. Честно, чисто физически — мне было шесть лет, и меч просто не оторвался от поверхности.

Тогда я попробовал телекинезом, пыжась минуты три подряд. Меч даже не дрогнул. Я к тому времени поднимал в воздух кружку, шишку и подкову, а тут не сдвинул его и на волос: весу в нём было, наверное, столько же, сколько во мне самом.

Зато я догадался повнимательнее рассмотреть жетон и нашёл на обороте выбитые буквы. «Д. из Лозы».

Вот тут это меня и заинтересовало по-настоящему.

Я пошёл к матери — она перебирала траву, как всегда.

— Мам, там под доской в углу…

Она даже головы не подняла, перебив меня:

— Знаю.

— Это отцовское?

— Отцовское.

Я стоял и молчал, потому что не знал, как спрашивать дальше. Она сама вздохнула и отложила траву.

— Он был авантюристом, — сказала она. — Ходил из Брода лет десять. Их было пятеро, вся округа знала — «Пятеро с Брода». А потом они ушли в Сумежье, в старую шахту.

— И что?

— И вернулся он оттуда один.

Больше она не сказала ничего конкретного. Ни кто были остальные четверо, ни что там с ними случилось, ни почему он перестал быть авантюристом. Только под конец добавила, глядя мне прямо в глаза:

— Спросишь у него — уйдёт в лес на неделю. Так что лучше помалкивай.

Однако я спросил на следующий же день.

Отец чинил силок у окна. Я подошёл, встал рядом и сказал:

— Пап, а ты же был авантюристом?

Он не ответил. Аккуратно доделал петлю, положил силок на лавку, встал, снял с гвоздя куртку и вышел.

Вернулся через девять дней.

Пришёл вечером, грязный и заросший, притащил на плече кабанчика — не бог весть какого, но кабанчика. Молча свалил его в сенях, молча поел и лёг спать.

А наутро всё было как всегда: он забрался на крышу сарая, закрывая досками прохудившиеся места и когда я проходил мимо, крикнул:

— Чего без дела маешься? Хоть мясо засоли, мать покажет как. Пригодится.

И всё. Ни слова ни про то, где он был эти девять дней.

Да, точной причины такого поведения я не знал, но о прошлом отца больше не заикался…

* * *

Осенью из Сумежья вышел рогач.

Тварь эта, если верить описанию из наставления, представляет собой что-то среднее между лосем и медведем, только злее обоих, ростом с лошадь и с костяным наростом вместо морды. Никакой травы она не ест, и особо любит человечину. К тому же, по осени у рогачей гон, и они становятся совсем безумными.

Этот рогач вышел к дальним выпасам, за три дня положил четырёх коров, а одного пастуха покалечил так, что тот два месяца ещё на печи пролежал.

Гарнизон Брода был занят, у них как раз шли учения,

Парень был лет двадцати, весёлый и хвастливый. Приехал верхом, разговаривал со всеми свысока и носил очень красивую куртку с нашивкой.

Я посмотрел на него.

Путь магии — Ученик Серебра

Путь меча — Ученик Стали

Серебро. На целую ступень выше меня.

Смотреть на бой сбежалась опять половина деревни, а я сидел в кустах у дальнего плетня, потому что оттуда было видно лучше всего.

Рогача выгнали из леса на пустой выпас двумя кострами — дыма эти твари не любят. Он вышел неспешно, боком, и я в первый раз увидел его целиком.

Здоровенный, действительно с лошадь, только сложен потяжелее: ноги короткие и толстые, а вместо морды сплошная костяная пластина от лба до нижней челюсти, гладкая и грязно-жёлтая. Глаз не было вообще — хотя, может, и были, только я их не заметил. Он водил головой из стороны в сторону и как будто прислушивался.

И вот тут началось самое интересное.

Парень-авантюрист вышел на выпас, выкрикнул рогачу что-то дерзкое и начал плести формулу. Плёл он её долго, секунд пятнадцать, и я, глядя на всё это из кустов, отчётливо понял три вещи.

Первое: он стоял неправильно. Встал ровно посреди открытого места, спиной к жердям, и отступать ему было некуда, а Стень мне про это талдычил месяцами — всегда смотри за спину, чтобы если облажаешься, было куда делать ноги.

Второе: он сжёг ману на красивый фокус. Поднял на зверя вихрь пыли, чтобы тот его не видел, и выглядело это очень эффектно, а толку не дало никакого, потому что рогач, как известно, обладает чутким нюхом, и всё равно его уже заметил.

Третье: он собирался сражаться, по-видимому, вполсилы, иначе не могу объяснить, почему он даже не достал меч из ножен.

Рогач прошёл сквозь поднятый им вихрь, даже не заметив, и погнал прямо на авантюриста. Тот заметно струхнул — формула, которой оставалось буквально несколько секунд до того, чтобы превратиться в козырь, замерла у него на губах. Парень конечно же спохватился, и уже было восстановил магический круг перед собой, но увы, рогачу было плевать на то, когда он закончит — огромный зверь влетел прямо в беднягу и вспорол ему бедро одним из рогов — естественно потому, что парень плюнул на заклинание и отпрыгнул в сторону, иначе монстр просто бы убил его на месте. Добрый молодец, хромая, попёр назад, на ходу используя ещё одну формулу, но увы, напёрся на забор. Даже отступать ему было некуда.

Бабы заорали, мужики заохали, все попрятались кто куда, а Рогач развернулся для второго захода.

А потом, из-за забора вышел мой отец.

С рогатиной в руках, в обычной своей куртке, без меча и молча.

Отец, крикнув что-то резкое, спокойно смотрел на приближающегося к нему на огромной скорости зверя, и в нужный момент, ловко поднырнув под него, вбил ему рогатину в мягкое брюхо. Издав ужасный крик, рогач прилёг на землю, и отец парой ударов ногами сломал ему хребет и шею.

Всё это заняло не более девяти секунд.

Когда все деревенские вернулись, отец демонстративно благодарил молодого парня, упавшего от ужаса в обморок, и говорил, что лишь немного помог ему. Уж не знаю, каким образом он заставил всех поверить в это, но никаких вопросов к отцу не возникло.

А я тогда сидел в кустах и смотрел на него.

Путь магии — ???

Путь меча — ???

Второй раз в жизни. Первый был Стень, но там я хотя бы понимал, что человек с жетоном может оказаться кем угодно.

А это был мой отец, который два года подряд обдирал шкуры у окна да ходил на охоту.

Домой он пришёл раньше меня и стоял за сараем, согнувшись и упершись руками в колени.

Его рвало.

Я стоял в двух шагах и не знал, что мне делать. Он выпрямился, вытер рот и увидел меня.

Мы посмотрели друг на друга.

— Иди в дом, Тиш, — сказал он.

Голос у него был совершенно спокойный, а руки тряслись так, что он их спрятал, — точь-в-точь как тот подмастерье у мельницы.

Я пошёл в дом.

И всю ночь думал об одном и том же — он ведь мог. Всё это время он мог.

Отец мог учить меня с двух лет: гонять меня с палкой, показывать, объяснять, и я бы уже сейчас, в шесть, хоть что-то умел. Он видел, как меня макают в лужу, как я хожу с разбитым носом, как я третий год выхожу на рассвете за поленницу и возвращаюсь оттуда серый.

И ничего не сделал. Просто взял и выбрал не обучать своего сына тому, что умел!

Вот на это я и обиделся — и пообещал себе, что с этого дня просто так это не оставлю. Отец начнёт учить меня мечу, хочет он того или нет!

Глава 8

Буквально через день после неожиданной разборки со зверем, когда мой хитроумный план как заставить отца тренировать меня был готов уже на половину, отец разбудил меня посреди ночи.

Просто потряс за плечо, а когда я открыл глаза, приложил палец к губам и мотнул головой на дверь. Мать тихо спала, и в избе стояла какая-то даже гнетущая тишина.

Я оделся и вышел. На дворе стоял тот самый холодный октябрь, когда трава уже жёсткая от инея, но снега ещё нет.

Отец шёл впереди, не оборачиваясь, и вывел меня на дальний выгон — тот самый, где днём лежал рогач. Тушу к вечеру разделали и увезли, но земля там была вся разворочена, и до сих пор пахло гарью от неудавшегося заклинания авантюриста.

Он остановился, поднял с земли две палки из вязанки хвороста и одну кинул мне.

— Держи покрепче.

Обрадовался я, честно скажу, как полный дурак.

Вот оно! Я себе эту сцену рисовал раз двести за последний год — отец наконец решает, что сын дорос, и начинает его учить! Через два года я уже что-то умею, а через пять хожу с его мечом.

— Ноги поставь, — сказал он. — Не так. Пошире. Ещё шире. Одну назад отведи.

Я поставил как велено.

— Теперь просто стой.

Я стоял. Он обошёл меня кругом, поправил мне колено, потом плечо, а потом ткнул пальцем под лопатку, отчего я чуть не сложился пополам.

— Спину не гни. И

— Понял.

— А теперь дыши.

— Чего дышать-то?

— Дыши, говорю, — сказал отец. — Тебя сейчас бить будут. Ты должен вдыхать и выдыхать воздух без остановки — задержишь в себе хоть на секунду, считай бой ты уже проиграл. Установи чёткий ритм, понял?

Только я начал вдыхать и выдыхать…

Как он ударил меня палкой по рёбрам.

Не сильно — это я понял уже потом. Но воздух из меня вышел весь, я согнулся и минуты полторы просто хрипел.

— Вот те и раз, — сказал он, дождавшись, пока я разогнусь, — Дырявый у тебя ритм. Давай ещё раз.

Второй удар пришёл в то же самое место, но я был готов, заблокировав его своей палкой. Однако уже после второго удара я снова почувствовал, как дыхание меня подводит. Да что за бред, а? Неужели дышать всегда было так сложно?

— Коротко надо дышать, — сказал отец. — Раз-два, раз-два. Понял?

— Ага…

— Ну молодец. Ещё раз.

К десятому удару я наконец понял, как это делается. К двадцатому уже держался нормально, войдя в ритм, и он начал бить чаще.

Вот что интересно: бить отец меня так и не учил.

Не показал ни одного удара, ни одного пируэта. На тренировке было всего три вещи, и все три были про то, как не умереть.

Как правильно стоять, чтобы держаться на ногах и не заваливаться, как дышать, когда бьют, чтобы не поплыть после третьего удара, и как правильно падать.

— Падаешь всегда боком, — говорил он, поднимая меня за шкирку в очередной раз. — Руку под себя не подставляй, сломаешь. Голову подбираешь вот так, понял? Береги её. И перекатывайся сразу, потому что второй удар всегда идёт в лежачего. Давай ещё раз.

Он сбил меня с ног ровно двадцать раз. На двадцать первый я поднялся до колена, но оно меня не удержало, и я сел обратно.

Отец постоял надо мной, потом сел рядом на мокрую траву.

Мы посидели молча. У меня всё гудело, правая рука не разгибалась, но я был счастлив.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Вот и всё.

— В смысле — всё?

— Всё, чему я тебя научу.

Я не понял. Реально не понял в первую секунду, решил, что он про сегодняшний вечер.

— Ну, тогда до завтра?

— Нет, Тиш. Совсем всё. Может, через несколько лет ещё пару приёмов покажу, но на этом всё.

Я сидел на траве и смотрел на него снизу вверх.

— Почему это?

Он долго молчал, и я уже думал, что он сейчас встанет и уйдёт.

— Потому что завтра ты захочешь ещё, — сказал он. — А послезавтра ещё больше. А через три года тренировок будешь просить у меня меч, и я тебе его дам, потому что не смогу отказать. А ещё через пять лет ты пойдёшь в Брод и возьмёшь себе жетон.

— Ну и что? Разве это плохо?

— Плохо то, что потом мне придётся присутствовать на похоронах собственного сына.

Смотрел он при этом не на меня, а куда-то в темноту, на дальний край выпаса.

— Я уже один раз стоял и смотрел, как хоронят дорогих мне людей, которых я обучил мечу, — сказал он. — Вот и всё, что мне это в итоге дало. Я не хочу стоять и смотреть, как хоронят пятого, если им будешь ты. После этого я уже не выдержу. У тебя уже поставлен удар, если хочешь — тренируйся сам. Дойдёшь до уровня, когда мальчишки будут тебе не страшны. Но если тебя буду тренировать я, то ты станешь слишком сильным. Живи спокойную и мирную жизнь, Тиш. Не надо оно тебе.

Я хотел было сказать, что не пойду ни в какие авантюристы, но не стал, потому что это была бы ложь, а врать ему мне почему-то совсем не хотелось.

И вот тут случилась одна очень странная штука, которую я потом долго крутил в голове.

Я не обиделся.

Понимаете, обида всегда была моим единственным способом реагировать на отказ. Двадцать пять лет подряд одно и то же — мне говорят "нет", я молча киваю, а внутри всё сворачивается в тугой злой комок, и я потом целую неделю прокручиваю, какой я хороший и несправедливо обиженный и какие они все гниды. Так было в детдоме, в колледже, на работе, вообще везде.

А тут я сидел на холодной траве, отбитый с головы до ног, и обида ко мне не приходила. Вместо неё в голове было очень спокойное и деловитое — ладно, значит, надо будет действовать как-то иначе.

Отец ведь не жадный и не считает меня бестолковым. Он просто до смерти боится, и я его понимаю. Похорони я четверых товарищей, вообще запретил бы своему сыну и думать о мече. А он вот даже дал мне азы, чтобы от лохов отбиваться.

— Пап.

— М?

— А палку эту можно себе оставить? Больно на меч похожа.

Он посмотрел на меня, и в темноте я не разглядел лица, но по голосу понял, что он усмехнулся.

— Оставь, чего уж. Только матери не рассказывай, где взял.

Домой я приполз через час, успев продуть ману, и лёг лицом вниз на свою кровать, потому что на спину было больно.

И тут развернулась строка. Новая — такой я ещё ни разу не видел.

Условие выполнено: принят и удержан бой против превосходящего противника.

Открыт второй путь.

Путь меча — Ученик Меди

Очки Клинка: 0 / 500

Опять пять сотен.

Хм, а эти же очки в магии я тащил три с половиной года. Да и потенциальный учитель меча оборвался — после того, как отец мне раскрылся, что смерти его товарищей висят на нём мертвым грузом, мне было даже неудобно упрашивать его обучать меня.

Ну и фиг с ним, с мечом. Я магию пока прокачиваю, мне этого хватает. Может потом как-нибудь Стень меня обучит — подумал я перед тем, как заснуть.

* * *

Дальше была зима, и ничего особенного за декабрь и январь не случилось, если не считать того, что я стал вставать ещё на час раньше.

Утро у меня теперь выглядело так: опустошение, отлежаться, потом палка. Я отрабатывал простейший удар сверху вниз. Сто раз одно и то же движение, потом ещё столько же.

Очки Клинка капали по одному и редко, раза три в неделю, и я довольно быстро понял, за что именно. За махание палкой у сарая они тоже давались, но гораздо больше я их получал, когда спарринговал с кем-нибудь.

Кубарь, кстати, не сразу согласился меня бить.

— Сильнее давай.

— Братан, ну не могу я сильнее, у тебя вон уже всё синее.

— Сильнее, я сказал.

— Больной ты человек, — сказал Кубарь с чувством и ударил сильнее.

Он вообще о всей моей затее ни разу не задал лишнего вопроса, но участвовал старательно.

Стеню про палку я рассказал не сразу, а недели через три, и он отреагировал совсем не так, как я ожидал.

Я думал, опять будет ржать. А он положил перо и спросил:

— Кто тебя стойке учил?

— Отец.

— Ну-ка, показывай.

Я показал стойку прямо там, посреди мокрого пола, с самодельной шваброй вместо палки. Стень смотрел долго, потом хмыкнул.

— Кряжская школа, Гвардейская, — сказал он и подумал. — Тот, кто тебя ставил, либо служил сам, либо ходил с теми, кто служил. Такому в деревне не научишься.

— Он авантюрист бывший.

— А-а, — сказал Стень таким голосом, что я сразу всё понял.

Он знает, кто мой отец. Знал с самого начала и просто помалкивал.

— Ну да. Ну да, конечно.

Больше он про это не сказал ни слова. Зато со следующей же недели среди списанных бумажек стали попадаться довольно странные вещи: то отчёт о войсковом смотре с описанием, кто как стоял и кто кому проиграл, то потрёпанная тетрадка гарнизонного десятника с корявыми рисунками, куда бить болотного пса, куда рогача, а куда человека в кольчуге.

Лишнего он никогда не говорил. Просто клал очередную бумажку на край стола и уходил ковылять по своим делам.

В январе я в первый раз проверил одну экстремальную вещь.

Бранко меня к тому времени не трогал уже год, камни своё дело сделали, но у него была компания, а в компании всегда найдётся кто-то, кто не в курсе. Нашёлся мальчишка из Гнилиц, гостивший у родни, здоровый и на два года меня старше, и ему рассказали, что вон тот мелкий кидается камнями, и все его боятся.

Он подошёл ко мне на льду у мельницы, толкнул в плечо и сказал что-то вроде:

— Ну давай, кидай.

Мда, а камней с собой у меня не было.

Отделал меня гость хорошенько, но к своей чести скажу, что я вообще не защищался сугубо ради научной цели.

Дома выяснилось, что вся левая половина лица у меня фиолетовая. Но куда больше меня заинтересовало вот это:

Очки Клинка: +8

Путь меча — Ученик Меди: 46 / 500

Целых восемь очков за один раз, при том что за неделю упражнений у меня набегало пять.

Так я и выяснил, за что эта шкала платит по-настоящему.

Вывод получался, прямо скажем, отвратительный, и я его старательно отложил в голове, чтобы обдумать потом, когда вдруг захочу прокачать искусство меча. Начать работать грушей для битья я не собирался, учитывая, что ради прокачки той же магии вообще ни с кем драться не надо было — продувай себе ману пару раз в день и радуйся жизни.

* * *

А в феврале, наша семья пополнилась ещё одним ребёнком.

Про то, что мать беременна, я знал давно, но как-то не задумывался особо — голова была занята совсем другим.

Начались роды часа в два ночи. Отец растолкал меня и сказал одно слово:

— Повитуха.

И я рванул. За какие-то полчаса я добежал до дома старосты, где на месяц остановилась его сестра, единственная повитуха на всю округу помимо матери, жившая в Гжелицах, и обратно. Конечно, бабке было неудобно бросать свою деревню ради одной клиентки здесь, но профессиональная солидарность у неё была — всё-таки, матери никто кроме неё помочь просто не мог.

Я всю ночь проходил вокруг дома. Да, конечно, когда я был ещё двадцатилетним парнем, у меня в голове витали всякие мысли насчёт совместных родов — когда мужчина присутствует при процессе, морально поддерживает любимую и самое главное — отсекает всякую мысль у врачей вести себя не так как надо. Этакий гарант от всяких разных историй, которых можно начитаться в интернете.

Но почему-то сейчас я был просто жутко напуган, и если бы меня силком заставили бы идти в дом, я бы отбивался чем мог. Одно — это думать что там будет в будущем, а другое непосредственно присутствовать при этом страшном действе, которого я почему-то панически боялся.

Но к семи утра всё кончилось, и я вошёл в дом, чтобы проверить, как дела.

Свёрток мне сунули почти сразу, потому что свободные руки были только у меня. Бабка повитуха пошла заваривать целебные травы, у отца так тряслись руки, что он и ложку бы сейчас в руках не сдержал бы, а сама мать лежала красная в кровати, положив руку на лоб.

И вот стою я посреди избы, в шесть лет, с этим свёртком в руках, а он красный, мокрый и страшный, и орёт так, что уши закладывает.

И я запаниковал.

Я не знал, что с ним делать. Я ведь никогда в жизни детей не держал! Мне внезапно захотелось просто опустить этот комочек на лавку и выбежать из избы вон.

А он вцепился мне в палец. Просто схватил всей своей крохотной лапой и держал, пока не перестал орать. Я жутко испугался, что с ним что-то случилось, но к счастью, через полотенце, в которое малыш был обмотан, я чувствовал, как приподнимается и опускается его живот. У меня в руках был маленький, тёплый и невероятно хрупкий комочек жизни, и пока повитуха не отобрала его у меня, чтобы дать матери, я держал его прижав к себе, и не хотел отпускать.

Назвали его Тодор, сокращённо Дорка. В честь деда по отцовской линии, который помер ещё лет двадцать назад.

Пролежать маме полагалось неделю, а встала она на третий день, потому что ничего не делать она не умела в принципе. И в доме всё пошло по старому — разве что теперь мама разбирала травы и варила настои с перевязкой через плечо, в которой посапывал маленький Дорка.

Отец с ним вёл себя странно.

Он почти не брал его на руки. То есть брал, конечно, но как-то очень осторожно, будто боялся сломать, и всегда быстро отдавал обратно. Я сначала думал, что он просто не любит младенцев.

А потом заметил, что он подолгу стоит и смотрит на него спящего. Молча, минут по пять.

Один раз я подошёл и встал рядом, и он,

— Вот, второго сына мне бог дал. Дай Всевышний, чтобы вырос здоровым.

А ночью я лежал и думал.

Знаете, до того момента вся моя схема была очень простая и очень эгоистичная. Я гоню себя каждое утро, потому что хочу подняться: хочу к Весе в Урмень, хочу на Смотр, хочу перестать быть тем, кого вечно жалеют и считают задохликом. А если сдохну по дороге, то, значит, сдохну, я к этому, если совсем честно, относился довольно спокойно. Мать три года подряд говорила, что такие долго не живут, не догадываясь что я её понимаю, и я, в общем-то, считал, что она вполне может оказаться права, и меня это не особо трогало.

А теперь в доме лежал человек, который будет во мне нуждаться.

И если я однажды не проснусь после очередного опустошения, он останется вот с этим: с матерью, от которой ласкового слова не допросишься, и с отцом, который хотя умеет почти всё на свете, но боится ещё больше всего.

Режим я, конечно, не бросил и даже не сократил.

Но с той ночи я стал есть всё, что дают, до последней крошки. Стал ложиться пораньше. Перестал выжиматься, если с утра ещё тошнило со вчерашнего.

Мелочи вроде бы, ерунда. Просто до этого я себя бездумно тратил, а с той ночи начал беречь, и разница между этими двумя вещами повлияла на моё будущее куда больше, чем я думал.

В марте пришло очередное письмо от Веси, и в нём она первый раз спросила про меня.

Всего одна строчка, между делом: здоров ли Тишан и не болеет ли по-прежнему. Мать прочитала — точнее, ей прочитал Милош, к которому она теперь ходила сама, не дожидаясь общего чтения у колодца, — и вечером спросила:

— Что ей писать-то про тебя?

Я подумал.

— Напиши, что вырос, и что не болею. А что ещё?

Мать посмотрела на меня и как будто хотела что-то сказать, первый раз за долгое время. Но так и не сказала.

Милош под её диктовку выводил письмо часа полтора, а я стоял у него за плечом и смотрел на буквы — не столько чтобы прочесть, сколько чтобы посмотреть, как их пишут. Читать я умел, а писать нет, и это был следующий гештальт, который предстояло закрывать.

* * *

К весне у меня выходило вот что.

Путь магии — Ученик Стали: 1 100 / 8 000

Путь меча — Ученик Меди: 78 / 500

По магии я шёл ровно и предсказуемо: четыре очка за раз, два раза в сутки, и если считать честно, то до Серебра оставалось года три.

А по мечу — стыдно сказать. Семьдесят восемь очков за полгода, и половина из них с той драки на льду и ещё пары похожих. Иначе я даже не знал, как их зарабатывать

Ну ничего. Я и с маной точно так же начинал, возможно, путь найдётся…

А кроме того, впереди у меня был день, до которого оставалось меньше года. Мне уже исполнялось семь, когда приезжала Мерка, а значит, под инспекцию попаду и я.

Про неё в деревне заговорили ещё с осени. Тех, кому в этот раз выпадало быть проинспектированными, было четверо: я, Кубарь, Бранко и Кузихина младшая. И если для всех остальных это был просто день, когда приедет человек из столицы и что-то там померяет, то Бранко к нему готовили с самой осени.

Его кормили отдельно и не давали таскать вёдра, чтобы не надорвался. Гужиха водила его к бабке Ветле — не лечить, а внимательно посмотреть, и бабка, проведя целую церемонию с пожиранием парнем различных трав и корешков, сказала, что мальчик крепкий. Староста уже вслух рассуждал про уездную школу при гарнизоне и про то, во сколько там встанет место.

Кубарь по этому поводу сказал одну очень точную вещь.

— А толку-то от неё, — заявил он, доедая калач, — Ну намеряют тебе сколько-то. И чего? Ты от этого умнее станешь?

— Не стану.

— Вот и я про то же! У меня отец говорит: намеряют мало — и слава богам, значит, в солдаты не заберут, коли набирать рекрутов будут, будешь при лодках всю жизнь.

Я тогда посмеялся вместе с ним, а потом полночи думал об этом.

Я правда боялся, что Мерка показывала конечный потенциал развития. Ну то есть будут у меня какие-нибудь пятнадцать мер, худший из вариантов, и после Подмастерья всё, Система скажет, что предел достигнут. И вот это будет номер — зачем я тогда так рвал пятую точку с самого детства, если всё равно бы рано или поздно к этому уровню пришёл?

Но в любом случае, мерная бирка — это документ. А документ тут играл такое же значение, что и в моём прошлом мире.

По бумаге берут в уездную школу, по ней же дают ученический жетон в гильдии, до шестнадцати лет ученический жетон выдаётся при поручительстве или при мере не ниже двадцати пяти.

Не один год подряд я выжимал себя каждое утро, чтобы однажды отсюда выбраться. И вот приезжал человек, который решал, будет у меня для этого дверь, или придётся пробивать её самому.

Так что готовился я всерьёз: ел, спал, лишний раз не выжимался, чтобы к весне выглядеть не особо серым, хоть на меры это и не влияло никак.

И интересно, получу ли я хотя бы двадцать мер из тех тридцати, что в среднем получает обычный семилетний пацан?

Глава 9

Тхорн приехал снова в конце апреля, когда дороги подсохли настолько, что по ним уже можно было тащить телегу и не увязнуть по самую ось.

На этот раз обоз был побольше — три телеги вместо двух, шестеро верховых, писарь и какой-то мужичок при лошадях. Ехали они уже не к нам, а прямиком ко двору старосты, и Гужа встречал их так, будто к нему пожаловал сам король — с поклонами, с бабами, вынесшими хлеб, и с речью, которую он, судя по всему, репетировал не одну неделю. Тхорн выслушал её всю, вежливо покивал, а потом спросил, где можно поставить стол, и на этом торжественная часть закончилась.

Стол вынесли на площадку у крыльца. Писарь разложил свои листы, придавил их камнями, чтобы не унесло ветром, и тут же начал переписывать всех, кто подходил.

А ребятню свозили в Лозу со всей округи.

Я такого столпотворения у нас отродясь не видел. Народ приехал из Гнилиц, из Гжелиц,

Один мужик из Гжелиц привёз сына в новых сапогах. Мальчишка в них еле ходил, они были ему велики размера на три, и было понятно, что после сегодняшнего дня их снимут и уберут обратно в сундук, пока их маленький владелец не подрастёт.

Для этих людей это был главный день в жизни ребёнка. День, когда наконец скажут, кем он станет в будущем.

Мерило вынесли из телеги в холщовом мешке, и, пока Тхорн его распаковывал, вокруг стола образовалась такая толпа, что писарю пришлось прикрикнуть.

Штука оказалась совсем не такой, какой я её себе рисовал.

Никакого хрусталя, никаких светящихся камней и рун по ободу. Обычная чаша светлого оттенка, размером с добрый котелок, на трёх коротких ножках. Металл был странный — вроде бы и не серебро, но и не олово, гладкий, чуть тёплого оттенка.

Ничего эффектного. Если бы такую чашу поставили у нас в избе, мать бы спокойно держала бы в ней крупу.

Тхорн поставил её на стол, проверил, ровно ли стоит, и сел рядом. Вид у него был скучающий — не высокомерный, а именно скучающий. Всё-таки, он уже много лет подряд делает одно и то же, так что вряд ли сейчас ждёт от процесса каких-то сюрпризов.

— Начинаем, — сказал он писарю. — По списку.

Процедура оказалась довольно простой.

Ребёнок подходил к столу. Писарь называл его имя и деревню. Тхорн говорил класть ладонь сверху, ребёнок выполнял это, и всё.

Дальше — только счёт. Тхорн считал вслух, ровно, до тридцати, и пока он считал, по ободу чаши одна за другой проступали чёрточки. Тонкие, тёмные, как будто их изнутри выжигали. Сколько успело проступить — столько и мер.

Никакого колдовства. Он не делал пассов, не читал формул, ничего вообще. Сидел, считал и записывал.

Первым шёл мальчишка из Речников.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Двадцать одна.

Писарь записал. Мать мальчишки выдохнула так, что было слышно в конце очереди. Двадцать одна — это нормально, этот в люди выйдет, не позор и не праздник.

Потом девчонка из Гнилиц — двадцать шесть, и её бабка тут же принялась громко рассказывать соседкам, что у них в роду всегда была сильная кровь.

Потом ещё мальчишка — семнадцать, и его отец сразу помрачнел и увёл сына прочь.

Наши стояли ближе к концу.

Кубарь всё утро делал вид, что ему совершенно всё равно, и при этом слопал с утра два пирога залпом, а он, между прочим, всегда жрёт, когда нервничает.

— Да чего там, — говорил он мне. — Ну намеряют. Мне отец сказал, что если больше двадцати будет, он сам меня из дома выгонит, потому что тогда меня в рекруты первым же годом заберут…

Бранко стоял отдельно, с дедом и матерью, и на нём была новая рубаха. Дед держал руку у него на плече и что-то ему втолковывал вполголоса, а Бранко кивал с таким лицом, будто его сейчас поведут в бой.

Кузихина младшая ревела заранее, ещё в очереди, и её никак не могли успокоить, потому что кто-то из мальчишек постарше рассказал ей, что чаша обжигает руку, и она поверила.

Ждали мы часа три. За это время я успел рассмотреть всё: и как писарь макает перо, и как Тхорн между делом отпивает что-то из своей фляги, и как один мужик из Речников пытался сунуть ему что-то в ладонь, а Тхорн отвёл руку и сказал негромко, что-то, от чего мужик аж побледнел.

Больше этот мужик не подходил.

Кубарь пошёл первым.

Он подошёл к столу вразвалочку, положил руку на чашу и, кажется, забыл как дышать. Тхорн начал считать.

Чёрточки поползли по ободу, и я, стоя в трёх шагах, впервые увидел это вблизи. Они действительно проступали изнутри — сначала чуть темнело пятнышко, потом оно вытягивалось в короткую линию, и всё это без единого звука.

— …двадцать девять, тридцать. Девятнадцать.

Писарь склонился над листом.

— Пиши: не годен к службе, ремесло, — сказал Тхорн.

И уже непосредственно мальчишке:

— Иди, парень, всё.

Кубарь отошёл от стола на два шага, а потом заорал так, что подпрыгнули лошади:

— Пап! Девятнадцать!

Отец его, стоявший у плетня, крепко обнял сына, и заулыбался во всё лицо.

Потом вызвали Бранко.

Он подошёл к столу так, будто на него смотрит не деревня, а как минимум королевский двор — спину держал прямо, а подбородок задрал. Дед за его спиной уже улыбался заранее.

Тхорн начал считать.

И вот на этом счёте вся площадь замолчала.

Потому что чёрточки поползли не так, как у остальных. У Кубаря они появлялись медленно, с натугой, а тут они пошли сплошняком, наскакивая друг на друга, и уже к пятнадцатому счёту обод был исчерчен наполовину.

А потом чаша загудела.

Низко, коротко, будто кто-то тронул толстую струну и сразу прижал её ладонью. Кузихина младшая от неожиданности перестала реветь.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

Тхорн замолчал и наклонился над чашей.

— Тридцать четыре, — сказал он писарю.

По толпе прошёл гул. Гужа что-то громко объявил соседям.

А Тхорн вдруг поднял руку, и все замолчали.

Он смотрел на обод, и я, привстав на цыпочки, тоже разглядел — три или четыре чёрточки из тридцати четырёх были не тёмные, а красные. Тускло-красные, как остывающий уголёк, и они медленно гасли у меня на глазах.

Первый раз за весь день Тхорн поднял брови. Он полез в сумку, вынул отдельный лист — не тот, на котором писарь вёл общий список, а другой, с печатью в углу, — и стал что-то на нём писать, отдельно и подробно.

— Склонность к огню, — сказал он, не поднимая головы, — Выраженная. В этих местах встречается редко.

Вот тут деревню и прорвало.

Бабы заголосили, мужики полезли поздравлять Гужу, кто-то уже орал, что надо ставить угощение. Староста стоял посреди всего этого багровый от гордости и повторял всем подряд, что в их роду, между прочим, был воевода.

А я стоял в очереди и молился, чтобы было хотя бы не хуже, чем у Кубаря. Ну ёшкин кот, я с самого детства ману продуваю, разве я не заслужил хотя бы там пятнадцати мер?

Правда, я всё равно, чего уж скрывать, надеялся хотя бы на двадцать пять.

— Тишан, сын Дарена, Лоза.

Я подошёл к столу.

Вблизи Тхорн выглядел

— Это же ты, — сказал он, — Ты бежал за телегой?

— Я.

— Вот значит как…

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом кивнул сам себе и постучал пальцем по чаше.

— Ладонь ставь. Чашу не двигай.

Я положил руку.

Чаша была тёплая. Не горячая, а именно тёплая, как бок печки к утру, когда она уже почти остыла. И это тепло не оставалось на коже, а как будто просачивалось внутрь, шло по ладони вверх, к локтю, и там растворялось.

— Один, — начал считать Тхорн. — Два. Три.

На ободе проступила первая чёрточка.

— Четыре. Пять. Шесть.

Вторая.

— Семь. Восемь. Девять. Десять.

Третья.

— …пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.

Четвёртая.

Позади меня кто-то зашептался. Я стоял и очень старательно смотрел на свою ладонь, пытаясь не обращать внимания на то и дело возникающие смешки.

— …двадцать два. Двадцать три.

Пятая.

— …двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Шестая чёрточка проступила ровно на последнем счёте, будто чаша решила меня напоследок пожалеть.

И всё.

Тишина была секунд десять. Я её очень хорошо запомнил, потому что за эти десять секунд успел услышать, как в конце улицы блеет коза и как у кого-то в толпе скрипят сапоги.

Тхорн наклонился над чашей и пересчитал вслух, пальцем.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

Потом выпрямился и посмотрел на меня — с той самой профессиональной жалостью, с какой врач смотрит на снимок, где всё уже понятно.

— Шесть мер, — сказал он писарю.

Писарь поднял голову.

— Скока?

— Шесть, глухомань. Пиши — шесть мер, не годен к службе, к обучению не рекомендован.

Он потянулся за пером сам, чтобы поставить пометку, и тут заговорил уже со мной. Спокойно, буднично и, что самое поганое, доброжелательно.

— Слушай меня, мальчик. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её запомни на всю жизнь, потому что она тебе очень поможет.

Я молчал.

— Я по глазам вижу, насколько ты сознательный. Редко такое бывает с детьми. Очень редко. И тогда, когда сестру мы увозили — ты ведь тогда решил, что во что бы то ни стало пробьёшься в люди, вместе с ней, верно?

Я аж вздрогнул — насколько же у него развитое суждение, раз он прочитал меня как открытую книгу? Или может, проблема в том, что я думаю как типичный мелкий пацан?

— С шестью мерами тебе нельзя ни в учебку гвардии, ни в гильдию магов, ни куда бы то ни было в столице. Возможно, сестра, когда вырастет, получит связи и возможности, и у тебя будет шанс отправиться туда. Но вот тебе мой совет — иди в ремесло. Кожевником, бондарем, да хоть писарем или школяром, кем угодно. Твои руки или голова тебя прокормят гораздо лучше, чем твоя сила. Поверь — воинов и магов и с двадцатью мерами закапывают каждый год, потому что работа это опасная. Так что не прыгай выше головы. Ничего не поделаешь, таким уж ты уродился.

Он не издевался. Он совершенно честно тратил своё казённое время чтобы дать мне, считай, отеческое наставление.

Только я его в тот момент не слышал вообще.

Потому что перед глазами у меня разворачивалась строка. Самая длинная, которую Система показывала мне за всю новую жизнь.

Разбор (однократно).

Артефакт: Мерило. Изготовлен ок. 600 лет назад.

Измеряемая величина: скорость естественного восполнения резерва маны.

1 мера ≈ 1/30 среднего показателя.

Носитель: 6 мер. Полное восполнение — ок. 4 часов (возраст и состояние тела влияют на результат).

Для сравнения: 30 мер — ок. 40 минут.

Предел роста резерва: не обнаружен.

Верхняя граница ранга: не обнаружена.

Я прочитал её. Потом прочитал ещё раз. Потом третий, уже медленно, по строчке, потому что от первых двух у меня в голове был один сплошной белый шум.

Скорость восполнения.

Не потолок и не предел, до которого ты можешь дорасти, а долбанная скорость. Эта чаша, которой уже дохрена лет, измеряет всего одну-единственную вещь — как быстро у человека набирается мана после того, как он её потратил.

Тридцать мер — сорок минут. Шесть мер — четыре часа.

Вот и всё. Вот и весь приговор.

То есть единственная разница между мной и Бранко — это скорость восполнения энергии?

Получается, с самого начала, независимо от этих долбанных мер, у любого терпеливого пацана или девчушки есть возможность стать хоть сильнейшим магом, или мощнейшим мечником? И они используют ЭТО для создания иерархии в обществе?

Я убрал ладонь с чаши.

И засмеялся.

Клянусь, я вообще не понял, как оно вышло. Просто в какой-то момент мне стало дико смешно — и от вежливого человека в сером, который советует мне идти в бондари, и от целой деревни за спиной, которая уже начала жалостливо перешёптываться, и от всего на свете.

Всю историю мир считает, что скорость восполнения маны у ребёнка — это потолок его развития не только в магии, но и в мече.

Я стоял у стола и ржал, коротко и, наверное, довольно жутко, потому что все на меня обернулись. Кто-то сказал:

— Совсем мальчонка тронулся…

Кузиха немедленно объяснила соседкам, что она всегда говорила — болезненный этот Дарёныч, не все у него дома.

А Тхорн смотрел на меня очень внимательно, а я, отсмеявшись, поймал его взгляд и нашёл в нём откровенное любопытство.

— Тебе смешно, — сказал он.

— Ага.

— Почему?

Хороший вопрос. И, что характерно, я даже мог бы на него ответить.

Типа — вы ходите по деревням и ставите ультиматумы детям, а на самом деле всего лишь высчитываете, через сколько времени они восстановят свой запас маны.

Но лишние проблемы мне были не нужны, так что я почесал нос и сказал:

— Да мне бабка в городе гадала, что шесть будет. Я ей не поверил.

Тхорн смотрел на меня ещё пару секунд, потом хмыкнул и опустил взгляд в лист.

— Свободен, — сказал он. — Следующий!

Кузихина младшая намеряла двадцать четыре, чем окончательно испортила бабке настроение, и на этом день закончился.

Домой я шёл вместе с Кубарём. Он всю дорогу помалкивал, что для него вообще нехарактерно, а потом всё-таки не выдержал:

— Тишанище.

— М?

— Ну ты это… Не расстраивайся, короче.

— Я не расстраиваюсь.

— Ага, конечно, — сказал он. — Я вон с девятнадцатью и то…

Он замолчал и пнул камень.

— А зачем ты ржал-то? — спросил он через полсотни шагов.

— Кубарь, — сказал я. — Вот скажи. Если у тебя впереди длинная дорога, а впереди… ну не знаю, годовой запас пряников например — ты всё равно доедешь до конца, даже если телега у тебя медленная?

— Доеду конечно. Куда я денусь — пряники на дороге не валяются.

— Ну понятно.

Он посмотрел на меня очень подозрительно.

— А ты это к чему?

— Да так, ни к чему.

А дома выяснилась ещё одна деталь, о которой я не подумал.

Бирку выдавали не сразу. Писарь весь вечер выбивал их зубилом на жестяных кружках, а с утра староста раздавал их родителям под роспись — точнее, под крестик, потому что расписываться в Лозе умели максимум двое.

Отец принёс мою после полудня и молча положил на стол.

Кружок был размером с крупную монету, с дыркой под шнурок. По верху шло выбитое «Лоза», ниже — «Тишан, с. Дарена», а в самом низу, отдельно и покрупнее, стояли шесть коротких палочек.

Мать посмотрела на неё, ничего не сказала и ушла к печи.

Отец постоял, потом сказал:

— Носить не обязательно.

— А зачем она тогда?

— Для тех, кто в город идёт наниматься. Она из орджиума, такого металла ты нигде не сыщешь, можешь хоть обстараться. Тем более, какой-то секрет в них, в бирках, да такой, что каждый чиновник легко определит настоящий от подделки. За подделку, кстати, смертная казнь.

Будто я собирался идти на чёрный рынок и искать бирку получше…

Жестянку я в итоге сунул за ту же доску за печкой, где лежал деревянный заяц.

А вечером сделал два опустошения вместо одного, хотя и знал, что потом будет плохо. Ну надо же было хоть куда-то деть то разочарование, которое во мне копилось?

Опустошение.

Очки Пути: +4

Путь магии — Ученик Стали: 1 120 / 8 000

Тысяча сто двадцать.

Что ж, если всё продолжится так, как я думал, то возможно, в скором времени я смогу и делом доказать, что грош цена этим мерам. А ведь в моём королевстве как минимум десятки тысяч таких же детей как я, лежат и плачут после того, как их мечты разрушила долбанная чашка. Если бы не Система, я бы и сам ударился в депрессию.

Но сейчас у меня появилась ещё одна мотивация. Доказать, что даже шестимерный бедолага способен на то, что и не снилось любому стомерному!

Глава 10

Новая кличка приклеилась ко мне за три дня.

Шестимерный.

Через неделю меня так звали по всей деревне. Причём говорили это в основном без всякой злобы. Шестимерный — это как "рыжий" или "хромой", просто признак, по которому человека отличают от других. Мужик у колодца говорил:

— А, это Даренов сын, Дарёныч. Шестимерный который.

И все кивали, сразу поняв, о ком речь.

Не остались в стороне и бабы.

Кузиха, встретив меня у плетня, остановилась, вздохнула и сказала матери, стоявшей рядом:

— Ты, Ясна, не убивайся. Оно даже к лучшему. Меньше силы — меньше и глупостей.

Мать ответила "угу" и пошла дальше, но я успел заметить, как у неё дёрнулась щека. Неужели ей за меня обидно? Или разочарована просто — всё-таки, у сестры редчайший талант был, да и после мерки, которую она не дождалась здесь, так что её провели в школе, ей аж сорок восемь мер насчитали.

А одна старуха из Гнилиц, приехавшая к родне, посмотрела на меня, поцокала языком и выдала целую теорию: мол, у болезненных завсегда так, потому что силу забирает хворь, и что если бы меня в младенчестве окуривали правильной травой, то были бы все двадцать.

Бабка Ветла, надо отдать ей должное, на это фыркнула так, что старуху перекосило.

— Дура ты, Мироновна, — сказала она. — Мера от рождения даётся, её ни травой, ни молитвой не сдвинешь.

Я стоял рядом и молчал. Потому что теперь я точно знал: обе они несут чушь, а правды не знает вообще никто на четыре деревни точно, включая единственную грамотную знахарку в округе. Возможно, в столице кто-то уже в курсе, но реформировать устраивающий всех ритуал распределения людей по долбанной скорости восстановления маны не спешит.

Бранко в это время праздновал.

Гужа выставил на площадке два бочонка пива, и мужики гуляли до полуночи. Речи говорили такие, будто внук старосты уже вернулся с войны героем — и что порода сказалась, и что в их роду был воевода, и что теперь Лозу узнают в самом Броде.

Через две недели Бранко привезли настоящий тренировочный меч — деревянный, но довольно реалистичный, с гардой, с обмотанной кожей рукоятью, с утяжелением в клинке. Такие делают на заказ в городе, и стоит эта штука, я потом узнал у Стеня, полторы серебром.

Он ходил с ним по деревне неделю. Не тренировался даже, а просто ходил и хвастался перед пацанами и девчонками, положив деревяху себе на плечо.

А Гужа тем временем строчил прошение в столичную школу при гарнизоне. Стень объяснил мне, что для становления военным существовало три пути, отличавшиеся престижем. Первый — банально окончить Академию, огромное учебное заведение на нейтральной территории, в котором учились и преподавали люди из всех стран мира. Правда, довольно мало студентов, прочувствовав жизнь в Академии, возвращались обратно в наше небольшое Реллиге, но кто возвращались, занимали высшие посты в государственном аппарате, в том числе становились генералами. Второй — школа Гвардии, и оттуда можно было, если постараться, попасть хоть в Гвардию, хоть в любой полк. Для тех, кому не светил престижнейший ВУЗ в этом мире, это был лучший вариант. Ну а третий — школа при столичном гарнизоне, по-хорошему кадетка, где пацаны жили в казармах, учились, тренировались и в целом, имели хороший шанс выйти с каким-никаким званием. Конечно, даже не близко к варианту Веси, ибо бритых кадетов даже в саму столицу не пускали, но всяко лучше, чем просто попасть рядовым в рекруты, или остаться на всю жизнь в родной деревне.

Если быть точным, строчил письмо в школу при гарнизоне Милош под диктовку старосты, а сам старикан ходил кругами и через каждую фразу вспоминал что-нибудь ещё, что надо непременно вписать. Прошение переписывали четыре раза, как он сам гордо заявлял.

Про то, что за место в этой школе надо ещё и платить, я узнал случайно, стоя у колодца и ожидая своей очереди набрать воды. Гужа неподалёку (дом старосты находился невероятно близко к колодцу) торговался с приезжим писарем из Брода и в

— Восемь серебром — это он загнул, любезный, я ж не купец!

Восемь серебром. То есть примерно треть того, что дали за Весю.

Я тогда постоял, послушал и пошёл домой, и никакого особенного чувства у меня не было. Лишь отметил про себя, что даже с тридцатью четырьмя мерами и склонностью к огню тебя никуда не возьмут просто так. Всё равно надо платить.

Мир, в общем-то, везде одинаковый.

Ещё кое-что случилось на третий день после Мерки.

Я шёл от реки, и мне навстречу попался Бранко со своей компанией. Все четверо, как обычно. Я, честно говоря, приготовился к тому, что сейчас будет громкое обсуждение того, как тяжко жить с шестью мерами, и так далее и тому подобное, и мне придётся поворачиваться и идти прочь под гогот мальчишек.

Однако Бранко подошёл, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

— Ты это… не переживай особо, ладно?

Я не сразу понял.

— Чего?

— Ну, шесть мер, бывает такое. У Милоша, вон, тоже восемь, ну он дурачок… Ой, я не хотел тебя обидеть, просто знай — это ведь не конец жизни!

Мы поговорили ещё примерно минут двадцать, и оказалось, что у его друзей есть гораздо более хорошие примеры. У одного из них старший брат с семью мерами даже отправился в авантюристы, правда, помер через год. Меньше чем у меня мер оказалось только у деда Никифора, одного из мальчишек, и тот всю свою жизнь честно проработал плотником, и сейчас, в свои девяносто восемь, спокойно доживает свой век в большой семье и в добром здравии. И пять мер ему ни разу в жизни не мешали.

Через неделю, впрочем, случилась вещь, которая поубавила пыл Бранко — он решил показать ребятам, как он умеет обращаться со своим новым мечом.

Собралось человек десять, включая меня — я стоял в стороне, потому что мне было просто интересно, да и в их компанию я всё-таки не вписался.

Бранко встал посреди двора, взял меч двумя руками, поднял его над головой и рубанул воздух.

И чуть не улетел за ним следом.

Дело в том, что утяжелённый тренировочный меч — это тебе не палка, и если ты рассчитываешь, что махнув им, он не утянет тебя за собой, то серьёзно ошибаешься. Бранко чуть не ухнул вслед за мечом, который, как я заметил, он еле держал, но на ногах всё-таки выстоял.

Со второго раза вышло получше. С третьего он попал по столбу, за что получил нагоняй от вышедшего деда.

М-да, в общем, меня отец за одну ночь на выгоне поставил лучше.

Никакого злорадства я, кстати, не испытывал. Скорее наоборот, мне стало как-то легче: выяснилось, что тридцать четыре меры сами по себе ничего не значат, и что человек с даром, который не работает, — это просто шалопай, пусть и с дорогой палкой.

Вот только он-то ещё начнёт работать. Его в школу отправляют, где он точно прокачается. Ещё посмотрим, какой из него выйдет солдат.

Я хорошо помню пятую ночь после того, как я получил свои шесть мер.

Я сидел на крыльце. Было холодно, типичная весенняя ночь, изо рта шёл пар, а я сидел в одной рубахе и вертел в руке жестянку, которую зачем-то вытащил из-за печки.

Шесть палочек, да и те выбиты неровно — вон, третья съехала вниз.

И вот тут меня наконец накрыло по-настоящему. Я сидел, смотрел на эту железку и вдруг очень ясно увидел, что оказался ровно там же, где и в прошлой жизни.

И там, и здесь одно и то же — вежливый человек с бумагой смотрит в свои цифры и объясняет тебе — не со зла, а по-доброму, — что того, о чём ты мечтаешь ты, мягко говоря, не достоин.

Я ведь помню тот июль. Помню, как стоял в коридоре университета перед списками, и как искал свою фамилию в бюджетном, и как нашёл её в конце концов, но в списках тех, кто прошёл на платное. Мне не хватило четырёх баллов. Четырёх. И тётка в приёмной комиссии, точно такая же честная и доброжелательная, как Тхорн, объяснила мне, что есть заочное, есть колледж, а можно и в следующем году поступить, и что вообще с моими баллами это неплохой результат.

У меня не было денег на платное, а занять было не у кого. Возможно, стоило взять кредит, но после одной истории, как мать одного из моих одноклассников решил "попугать" коллектор и чуть её не убил, я поклялся себе, что никогда не возьму кредит.

Никогда никого не убью, никогда ничего не украду, никогда ничего не возьму в долг — три правила, которые моё детское сознание вывело в приюте, и которые я, уже взрослый, не мог преступить. Конечно, мне и самому непонятно, каким образом ссуда у банка оказалась рядом с двумя библейскими заповедями, но что поделаешь.

Я тогда пошёл работать на склад. Временно, всего на год, чтобы накопить на обучение.

И проработал на складах и в пунктах выдачи до самой смерти.

Причём, что характерно, первые полгода я даже копил. У меня была отдельная карта, на которую я откладывал, и я честно собрал тысяч сорок. А потом сломался ноутбук, потом надо было платить за комнату, потом ещё что-то, и однажды я просто открыл приложение, увидел там четыре тысячи с копейками и понял, что уже год как ничего не откладываю, и ведь даже не заметил, как перестал.

Вот и всё поступление. Никто мне не запрещал, никто меня не обманывал. Просто в какой-то момент я перестал хотеть этого так, как хотел раньше, и даже не заметил.

Вот об этом я и думал, сидя на крыльце. Про то, что я, кажется, единственный человек на свете, который умудрился получить второй шанс, целую новую жизнь с самого начала, — и снова оказался тем, кому вежливо объяснили, что он не проходит. Будь у меня мер столько же, сколько у Бранко, я бы может и к Стеню в ученики навязался. А так старый хрыч только поржёт надо мной.

Жестянку с шестью мерами я сжал в кулаке так, что края впились в ладонь.

А потом за спиной заорал Дорка.

Ему было два месяца. Ползать он, естественно, не мог, но зато мог орать и вертеться, и он выкатился из своей корзины, и теперь лежал рядом с ней на боку, сопел и шевелил руками.

Я его поднял.

Он был тёплый, тяжёлый и какой-то

Я сел обратно на крыльцо и стал его качать.

Никаких великих мыслей у меня в тот момент не было. Я не вставал с колен и не давал клятв под звёздами. Я просто сидел на холодных досках с братом на руках, качал его и ждал, пока он заснёт. Но в этот момент, у меня в голове что-то прояснилось.

Он заснул минут через двадцать.

Я отнёс брата обратно, положил в корзину, укрыл и постоял над ним немного.

А потом лёг спать, потому что вставать надо было рано.

Наутро я встал в четыре и пошёл бегать, ровно как и всегда. Круг вокруг выгона, потом опустошение за поленницей, потом палка, потом на речку купаться, чтобы закалять моё хилое тело.

И вот на третьем круге, когда уже стало светать, я наконец додумал ту мысль, которая пришла мне ещё вечером.

Там, в той жизни, мне действительно не хватило четырёх баллов. Но ведь и до этих четырёх баллов я не делал вообще ничего, прокатил чисто на светлой голове. Я не занимался с репетитором, потому что было не на что. Не сидел ночами над задачниками, потому что было лень. Да блин, я весь одиннадцатый класс провалялся с телефоном, а потом честно и искренне обиделся на комиссию, на систему, на страну и даже на детдом.

И знаете, что самое смешное?

Я до сих пор считаю, что мне тогда действительно было тяжелее, чем условному парню с родителями, которые его обеспечивают. Это правда. Так оно и было.

Да вот только это ничего не меняет.

Тут мне тоже намеряли шесть мер. И тут мне тоже будет работать впятеро тяжелее, чем Бранко.

Но в этот раз я, чёрт побери, работаю! Четвёртый год подряд, каждое утро, до рвоты и обратно, и у меня есть цифра, которая это подтверждает!

И если я в итоге всё равно проиграю — ладно! Тогда я точно скажу, что судьба сволочь, и что для успеха надо родиться брахманом, а раз не повезло, то лучше просто сдаться!

А капитулировать заранее, потому что кто-то так сказал, я больше не собираюсь. Один раз я это уже сделал. Всё, хватит себя жалеть. Я, чёрт побери, на одном терпении выеду, и тогда посмотрим, что все скажут о шестимерном!

* * *

В Брод я пошёл через два дня.

Стень встретил меня, как обычно, то есть никак — буркнул, чтобы я взял ведро, и уткнулся в бумаги. Про Мерку он не спрашивал часа полтора.

А потом всё-таки спросил, не отрываясь от журнала:

— Ну? Сколько намеряли?

— Шесть.

Перо остановилось.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и вот это был единственный раз за всё наше знакомство, когда Стень не нашёл, что сказать. Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Шесть? — повторил он.

— Ага.

— Мда… — Он положил перо, — И как ты?

— Нормально, — пожал я плечами.

— Не ври. Я ж знаю, ты хотел авантюристом стать.

— Я не вру, и всё ещё хочу стать авантюристом, — сказал я.

Он смотрел на меня очень долго, а потом сделал странную вещь: встал, доковылял до шкафа, покопался там и выложил на край стола три бумажки вместо обычной одной.

— На, — сказал он. — И вот ещё, отдельно. Это отчёты гарнизонной комиссии, позапрошлый год. Там про то, как разбирали, отчего гибнут новобранцы. Прочтёшь — принесёшь обратно. Домывай давай угол!

Я домыл угол, вылил ведро за дом и, уже собираясь уходить, всё-таки спросил:

— Стень, а ученический жетон с какой меры дают?

Он даже не удивился вопросу.

— С двадцати пяти. До шестнадцати лет — с двадцати пяти или по поручительству.

— А поручительство — это как?

— А это когда за тебя ручается кто-то с жетоном от стального и выше, — сказал он, всё ещё не поднимая головы, — И отвечает своим жетоном, если ты накосячишь. Дурных, желающих отвечать за деревенского пацана, в природе не водится, если ты об этом.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал Стень, и вот тут он всё-таки на меня посмотрел. — Иди домой, давай, темнеет.

Больше мы к этому не возвращались ещё очень долго.

Домой я шёл вечером, по темноте, и разбирал в голове свои варианты.

Получалось вот что — официально мне закрыты: гарнизон, гильдия, уездная школа и вообще любая служба, куда смотрят непосредственно на меры. Пройти туда не представлялось возможным ну никак, если конечно мой папа не скрывает то, что он генерал Гвардии в отставке.

Ученический жетон дают с шестнадцати при мере не ниже двадцати пяти или при поручительстве. Значит, остаётся поручительство, и значит, мне нужен человек с жетоном, который за меня поручится. Такой человек у меня, вообще говоря, уже есть, только он пока про это не знает и, если ему сказать сейчас, просто поржёт надо мной. Хотя, если прям серьёзно попросить, когда я уже достигну каких-никаких результатов в магии…

Королевский смотр — открытый. Туда пускают вообще любого, хоть с одной мерой, но будет он только через восемь с половиной лет.

И, наконец, самое главное — четыре часа на восполнение маны это цифры для взрослого человека. Сейчас мне надо было минимум шесть, именно поэтому я просыпался в четыре, чтобы иметь не только два гарантированных опустошения, но иногда и третье. Это восемь очков в день точно. Восемь тысяч до Серебра, из которых тысяча сто уже есть.

Года три. Может, чуть меньше.

Я шёл по темноте, считал и в какой-то момент поймал себя на том, что настроение у меня, вопреки всему, вполне приличное.

А через месяц Бранко уехал в школу при столичном гарнизоне, в ту самую кадетку.

Провожали его всей деревней, куда торжественнее, чем в своё время Весю. Гужа нанял отдельную телегу, Гужиха ревела, бабы махали платками. Он уезжал в новой рубахе, с деревянным мечом на коленях, и было ему всего семь лет.

Я стоял неподалёку, жевал выданный мне крендель и смотрел, как телега выкатывается за околицу.

Ну и ладно. Ещё посмотрим, куда в конце концов попаду я…

Глава 11

После Мерки Стень перестал надо мной ехидничать.

Совсем перестал, и это было даже как-то неестественно, потому что раньше он подкалывал меня по любому поводу: и что я мою полы аккуратно, как барышня, и что все

Мне это, честно говоря, совсем не понравилось. Есть такая жалость, которая хуже любой насмешки — человек начинает выбирать слова, обходить темы стороной, и ты всё время чувствуешь, что с тобой обращаются осторожно, как с треснувшим горшком.

Продолжалось это недели три, пока однажды он не порезал себе палец.

Возился он со скобами на конторской двери, мазнул чем-то по руке и негромко забормотал себе под нос. Я в это время стоял к нему спиной, оттирал угол и не видел вообще ничего, а заклинание он тянул простенькое, из тех бытовых, что умеет любой городской лекарь и половина деревенских знахарок — останавливает кровь и затягивает царапину, вот и всё.

И я вздрогнул.

Просто у меня по затылку прошло что-то вроде сквозняка, какой бывает, когда в тёплой избе открывают дверь и ты чувствуешь движение воздуха раньше, чем понимаешь, что кто-то вошёл. Только этот сквозняк был не холодный, а какой-то мокрый, словно рядом со мной поставили полное ведро колодезной воды и я это почуял кожей.

Я обернулся, а Стень уже смотрел на меня.

— Ты чего дёрнулся? — спросил он.

— Да так, ничего, — покачал я головой.

— Ты ко мне спиной стоял.

Он молчал секунд десять, разглядывая меня так, будто увидел первый раз в жизни, а потом отложил скобу, встал, дотянулся до двери и запер её изнутри.

— Иди сюда, — сказал он. — И тряпку положи. Поближе, будь добр.

И в этот же момент, его скрытая от меня плащом рука дёрнулась, и я почувствовал, будто от неё исходит жуткий жар, и зажмурился, ожидая удара.

— Вот оно что, — хмыкнул Стень, — Ты всё-таки чувствуешь!

— Вы… вы огнём хотели в меня пальнуть?

Тут у него чуть глаза из орбит не выкатились.

— Так-так-так, — процедил он, — Вот тебе и шестимерный. А сейчас?

Он снова сложил что-то рукой, но на этот раз от него повеяло холодом.

— Лёд?

— Ах ты паршивец!

Стень захохотал, перед этим сильно шмякнув меня по плечу, да так, что оно заныло.

— Ладно, ладно. Ты, оказывается, не так прост.

— Но что это? — спросил я.

— Это, Тишан, чувствительность к магии. Куча магов, примерно девять из десяти, магии не чувствуют — они её просто делают как бы, вот и всё. Практикуют то бишь. Сложил формулу, получил результат, и всё. О магии оппонента они судят только по кругу, который возникает, по определённым там деталям и прочим практическим вещам. Ну, или уже когда на них волна огня или клинок ветра несётся. А есть довольное ограниченное количество магов, которые могут в воздухе учуять запах маны, и даже определить, что за заклинание использует их соперник когда он только начинает произносить формулу. Таких магов совсем немного, и они довольно ценные кадры. Ты как раз такой — и судя по тому, что ты даже стихию угадал, то ты прям очень чувствительный.

— Извините… — произнёс я, — Это всё хорошо, только… что так отличает магов, чувствующих магию, от обычных?

Стень почесал голову.

— Ну, вообще, таким очень легко использовать магию в обход формул, невербально то бишь. Вместо того чтобы плести длинную формулу, они могут просто проговорить её про себя быстрее раз в пять. Ну, и ещё среди них есть…

Стень запнулся.

— Что среди них есть?

— Ничего. Я в этом не уверен, и заранее тебя волновать не хочу.

— Ну Стень!

— Прости Тишан, я, как видишь, старый и глупый, дурость хотел сказать. Забудь.

Я тяжело вздохнул — он ведь хотел что-то мне сказать! Вот только фиг я теперь достучусь до старого пня вроде него!

Хотя, у меня есть и другой вопрос к нему…

— А та магия, что вы делали — это что? Вы ведь тоже не формулу читали?

Стень ухмыльнулся.

— А ты, значит, заметил?

— Ну конечно!

— Это, пацан, называется Знаки. Очень древнее искусство, которое наши бравые седобородые маги многие века пытались искоренить. Видишь ли, они считают, что источник этой магии непонятен, а значит, вполне возможно, что она демоническая. Хотя после того, как старейший и самый уважаемый член гильдии авантюристов, Витовт Альгердский, выступил с целым докладом на одном из собраний гильдии магов, они перестали сжигать нашего брата на кострах, всё равно предубеждение к знакам жуткое.

— А они правда пользуются демоническими силами? — спросил я.

— Дурость, — рявкнул Стень, — Просто эти придурки никак не могут смириться, что можно не читать минуту формулу, а всего лишь начертить знак, и получить равное по мощи заклинание! Хотя, в долгую, конечно, формула выигрывает — сложное заклятие ты не начертишь, но в бою такие и не нужны. А ещё их дико бесит, что Драконья Мощь, которой и пользуются Знаки, гораздо древнее чем Магический Источник.

— А это что такое? — раскрыв рот, спросил я.

Стень покачал головой.

— Мне щас ведомости надо заполнять, а это тебе не бланки, так что лекцию читать не буду. Скажу только кратко — любая магия это по факту обращение к огромному, бездонному источнику Силы. И Сила бывает разная. Те, кто родились со стихией Света или Тьмы, имеют доступ к двум древнейшим, первозданным источниками Силы — Тёмному и Светлому Колодцам. Те, кто используют знаки, вроде меня, пользуются Драконьей Мощью — ты же легенду про четырёх драконов знаешь? Ну ладно, потом расскажу. А уже после того, как были созданы и Колодцы, и Мощь, Ярл, бог людей, создал Магический Источник, которым и пользуются все современные маги. Так-то.

— А меня Знакам вы научите?

Он подошёл к двери, открыл её и уселся за своё место, вывалив на стол кучу бумаг.

— Меня, конечно, с детства готовили, — как бы невзначай сказал он, — но я был на год старше, чем ты. Через год, если вдруг желание у тебя не пропадёт, научу тебя и Знакам, и мечу. Может, конечно, твои родители мне по шее надают, но я готов рискнуть. Ты ведь, парень, не из тех, кто будет спокойно ремеслом заниматься, а? Подумать только, шестимерный…

* * *

А неделю спустя он усадил меня писать.

Сидел я в своём углу, разбирал очередное списанное наставление, а он внезапно крякнул, порылся в столе и выложил передо мной обрезок бересты, старое перо с обгрызенным концом и чернильницу, в которой чернил оставалось на самом донышке.

— Садись. Показываю один раз, дальше сам выкручивайся.

Схватывал я невероятно быстро, и вовсе не потому, что я какой-то гений. Просто у меня в

За вечер я вывел весь алфавит по нескольку раз, за неделю писал уже разборчиво, хоть и криво, а через месяц Стень с ворчанием усадил меня переписывать набело часть журнала. Двадцать листов я переписал и не сделал ни единой ошибки.

Он потом ещё долго на меня косился и один раз даже спросил, не подкидыш ли я какой-нибудь дворянский. Я ответил, что если и подкидыш, то я не в курсе.

А одним вечером, когда я вернулся домой после чудесного шоу, где маг гарнизона устроил для деревенских фейерверк, и я, закрыв глаза, угадывал, что за стихия сейчас полетит, я увидел перед глазами вот такое сообщение:

Обнаружена новая пассивная способность.

Чутьё стихий I — распознавание стихийной природы чужого истечения.

И дальше:

Опустошение.

Очки Пути: +4

Путь магии — Ученик Стали: 5 900 / 8 000

Путь меча — Ученик Меди: 180 / 500

Пять тысяч девятьсот. За полтора года после перехода на ступень — вполне себе неплохо, особенно если учесть, что тело моё подросло и я теперь спокойно делаю два полных опустошения в сутки, а иногда, если хорошо поем, вытягиваю и третье.

А вот третья строчка меня уложила намертво.

Сродство.

Стихия: Молния — 71 %.

Прочие: ниже порога определения.

Формирование недоступно. Требуемый резерв: Ученик Золота.

Эту строчку я прочитал раз тридцать, не меньше.

Молния.

Просто очуметь. Конечно, в этом мире любой человек мог изучать любую стихию, но предрасположенность показывала, в какой из них можно добиться величайшего мастерства.

И Молния была довольно редкой стихией. Самыми популярными были Огонь и Вода, за ними менее частые Земля и Воздух, дальше довольно редкие Лёд и Молния, ну и совсем редчайшие Свет и Тьма.

Правда, дальше шла вторая половина, и она мне сразу подпортила всё удовольствие.

Требуемый уровень для получения способностей стихии — Ученик Золота.

Я сидел на лавке, считал в уме и в какой-то момент даже засмеялся, только уже совсем не весело. У меня сейчас Сталь, до Серебра восемь тысяч, из которых я прошёл пять девятьсот, а дальше от Серебра до Золота будет тридцать две тысячи, если каждый раз требуется в четыре раза больше.

Ну да ладно, как-нибудь дойдём. В конце концов, уже через год начнутся тренировки со Стенем, и надеюсь, хотя бы простые задания для гильдии я смогу выполнять…

* * *

Письмо от Веси пришло в конце лета.

Ей было уже тринадцать, шёл третий год её учёбы, и почерк изменился настолько, что я, увидев лист, сначала решил, что письмо вообще не от неё. Ровные строчки, одинаковый наклон, ни единой кляксы и ни одной буквы, вылезшей за поля — письмо будто от настоящей дворянки.

Читать я к тому времени мог уже сам, и Милоша звать не пришлось, но мать всё равно попросила читать вслух, и я читал.

Слов там было много, а тепла мало.

Она писала про наставника, отца Гримберта, который ведёт у них теорию и то, что он строг, но справедлив. Писала про храмовую практику, куда их водят с прошлой осени — они принимают больных в Глухове, так назывался район трущоб в столице, и она уже сама, без всякого присмотра, закрывает резаные раны и вправляет суставы. Про то, что в столице зимой топят углём, а не древесиной. И про то, что в школе она подружилась с девочкой, мама которой занимает важный пост в администрации, и что вообще, к ней, то есть Весе, тут отношение какое-то особенное, из-за её редчайшей Стихии.

Потом она спрашивала, здорова ли мать, — и спрашивала не просто "как вы там", а именно так, отдельным аккуратным вопросом.

Про меня она тоже спросила и тут же добавила своё, живое, чего в остальном письме не было ни строчки:

А ты, Тиша, не расстраивайся из-за своих мер. У нас тут в классе есть мальчик, Юранд, у него всего восемнадцать мер, а учится он лучше всех, и отец Гримберт хвалит его чаще прочих. Так что это ещё ровным счётом ничего не значит.

Значит, мать ей всё-таки написала. Написала, что у младшего вышло маловато, но сколько именно — говорить не стала, иначе бы она не стала упоминать парня, у которого мер в три раза больше, чем у меня.

А подписалась Веся полным столичным именем:Весняна Лозовская. С фамилией, которых у нас в деревне отродясь никто не носил.

Мать дочитала до конца, аккуратно положила лист на стол и сказала:

— Пойду корову подою.

Корову она доила полтора часа.

А я сел писать ответ — первый раз в жизни сам, своей рукой, на куске бумаги, который выпросил у Стеня.

И меня, что называется, прорвало.

Понимаете, за две жизни у меня не было ни единого человека, которому я хоть что-нибудь про себя рассказывал. В детдоме нельзя, потому что расскажешь — и это же тебе при всех припомнят через неделю. На работе некому и незачем. Серёга, конечно, был, но с Серёгой мы не поднимали очень много тем. Увы, чем дальше шло время, тем меньше он мог рассказать о себе, и тем реже мы встречались.

А тут — моя родная сестра, которой я могу рассказать что угодно.

Написал я четыре страницы.

Про Дорку рассказал — как он родился, как я всю ночь бегал за повитухой в Гжелицы, какой он крикливый и как смешно хохочет, если скорчить ему смешную рожицу. Про Стеня — что познакомился с одноруким мужиком из гильдии, мою у него полы и читаю разные бумаги, и что он рассказывает мне много интересного. Про рогача и про то, как отец вышел с рогатиной и положил его за девять секунд, а вся деревня стояла и молчала. Про то, что непосредственно выучился писать, и вот, смотри, пишу же.

Ну и, разумеется, про Мерку.

Написал честно, как есть: шесть мер, не годен к службе, к обучению не рекомендован, и теперь по всей деревне меня зовут Шестимерным. И добавил, что мне на это, в общем-то, плевать, потому что бумага бумагой, а я всё равно добьюсь, чего хочу.

Дописал и дал высохнуть, и положил на стол, чтобы

Она вернулась с красными глазами, взяла лист и прочитала — а читать, оказывается, и она умела, хоть и с трудом, по складам, и я об этом узнал совсем недавно. Потом молча взяла перо, и зачеркнула.

Целый кусок, полстраницы, всё про Мерку, замазала так плотно, что и не разберёшь ничего.

— Ты пойми, — сказала она, и голос у неё дрогнул, — Она там совсем одна, четвёртый год видит одних чужих людей, ни матери рядом, ни двора, ни своего угла. Ей и без того тяжело, хоть она в письмах и бодрится изо всех сил.

Она ткнула пальцем в замазанное место.

— А ты ей пишешь, что ты негодный. Ну уж нет, такого письма я ей отправлять не собираюсь.

На крыльцо я вышел и простоял там до самого утра, потому что в избу заходить не хотелось, а думать всё равно было нечем — у меня в голове всё разъехалось и никак не собиралось обратно.

Мне снова напомнили, почему у меня есть столько свободного времени, и почему я живу, по большому хорошему счёту, чуть ли не как король. Почему ем не одну репу, а разные овощи и мясо, и почти что каждый день. Почему могу спокойно мотаться в Брод, хотя по-хорошему, на здоровом парне вроде меня уже давно пахать надо. Почему спокойно продуваясь с мелкого возраста, меня не отдали куда-нибудь как чахоточного, где у меня бы не было времени ни на что, кроме работы и сна.

Веся — причина этого всего. Только из-за того, что у неё редкая стихия, она по факту кормит всю семью, и даёт мне шанс стать кем-то большим, чем обычным деревенским мужиком.

Вот там, на крыльце, у меня наконец и сложилась цель.

До этого она была какая-то расплывчатая — ну, хочу стать сильным. Ну, хочу подняться. Звучит красиво, а куда конкретно идти — непонятно.

А тут стало просто и ясно.

Я поеду в Урмень.

И приеду туда не мальчишкой, для которого это событие всей жизни, и не бедным родственником, который тащился месяц пути посмотреть на сестру-целительницу, а потом всю обратную дорогу будет вспоминать, как прекрасен был этот город.

Я приеду так, чтобы никому ничего не пришлось объяснять. Чтобы у меня там, в столице, было своё место. Чтобы разговор шёл на равных — она, попавшая в столицу, и я, пробившийся туда же.

И вот тогда я наконец смогу сказать ей спасибо, ведь я смог использовать те условия, что дала мне судьба.

Восемь с половиной лет до Смотра, тридцать две тысячи до Золота, месяц пути до столицы.

Ну что ж, пойдёт.

Утром я переписал письмо заново.

Про Дорку оставил, про Стеня и рогача тоже, про то, что выучился писать, оставил и даже добавил, что теперь могу писать ей сам и буду писать каждый сезон.

А про меры не написал ни единого слова. Пусть считает, что у меня там что-нибудь обычное, двадцать с чем-то, как у всех нормальных людей.

В конце приписал: "У нас всё хорошо. У меня тоже — работаю, расту".

Мать прочитала, ничего не сказала и убрала лист в тряпицу, чтобы не помялся в дороге.

А на следующий день я сделал три опустошения вместо двух. А что мне, здоровому лбу, детскими лимитами себя сдерживать? Работать так работать, учитывая что где-то в конце туннеля уже забрезжил свет в виде стихии Молнии.

Глава 12

Бранко приехал домой на побывку в конце сентября.

Их там, в уездной школе, отпускают два раза в год — на две недели осенью и на месяц по большим зимним праздникам. Привезли его на телеге вместе с ещё двумя такими же учениками из Речников, и Гужиха ревела на всю улицу, будто не видела его лет десять.

За полгода он вымахал ещё на полголовы. Плечи расширились, шея стала толще, и ходил он теперь по-другому — не вразвалочку, а собранно, с прямой спиной, и это, надо признать, было очень заметно.

Кормили его там, судя по всему, отменно, не хуже чем дома, но при этом ещё и тренировали, так что все поглощаемые полезные вещества шли прямо в мускулы.

Меч он привёз уже не деревянный, а настоящий, только учебный — полоса железа с обмотанной рукоятью, без заточки, но по виду и весу ни дать ни взять настоящий. Такие в школе выдают под запись, лично каждому ученику, и терять их нельзя — так он сказал.

А ещё он умел делать Огненную Искру.

Показывал он её на второй день, посреди улицы, при всех набежавших детях.

Выставил руку ладонью вверх, что-то коротко проговорил себе под нос — я в тот момент почувствовал, будто меня обдало жаром, — и над ладонью у него что-то щёлкнуло и вспыхнуло.

Огонька было немного, продержался он секунд десять и погас. Но это был настоящее, считай, боевое заклинание.

Деревня охнула так, будто он только что телегу в воздух поднял.

Я стоял в стороне и, конечно, посмотрел на него Оком.

Путь магии — Ученик Железа

Путь меча — Ученик Железа

М-да.

Это подтверждало мои опасения — во-первых, с хорошим учителем дело спорится гораздо лучше, вон как Бранко за это время вымахал, а во-вторых, Меры, по всей видимости, всё-таки сильно влияют на скорость получения рангов.

М-да, вот тебе и ситуация — я в магии ползу шестой год, а он начал шесть месяцев назад, и разделяет нас один-единственный уровень.

Ну и, само собой, меня он больше не боялся.

Оно и понятно. Год назад летающие с бешеной скоростью камни были для него страшилкой, ведь он и был кем — деревенским пацаном. А теперь он вернулся из города, где его учат драться взрослые мужики, где он каждый день стоит в паре с такими же и получает по рёбрам от старших. Что ему теперь мои камешки?

Первый раз он проверил это на третий день. Просто подошёл, когда я нёс воду, и толкнул плечом — не сильно, но так, что я расплескал половину и чуть не сел наземь.

Я поставил ведро и посмотрел на него.

— Ну? — сказал Бранко. — Кидай давай.

Он даже руки не поднял. Стоял и ждал, и по глазам было видно, что он абсолютно уверен в том, что просто отобьёт мой снаряд.

Я хмыкнул поднял ведро и пошёл к колодцу набирать заново.

— Да пошёл ты, — бросил я через плечо.

Он засмеялся мне вслед, но

Кубарю нос он сломал на пятый день.

Я узнал об этом от Липы, которая примчалась ко мне через полдеревни, ревя и заикаясь, и минуты три я вообще не мог понять, чего она хочет.

Дело было у старого кургана.

На краю деревни есть очень старый курган, где раньше был склад, куда во время войны, на чёрный день складывали непортящиеся продукты, тёплые вещи и все дела. Либо для беженцев, либо для самих себя, если вдруг деревню сожгут. Вот к этому кургану Бранко Кубаря и загнал. Загнал, повалил и въехал кулаком в лицо. Один раз. Вроде как, какой-то приём хотел отработать, но уже с первого раза сломал парню нос, и струхнул продолжать.

Ребята посмеялись, разошлись, а Кубарь сидел около кургана с расквашенным носом, пока Липа его не нашла.

Когда я прибежал, он сидел на земле, зажимая лицо рукавом. Рукав был весь красный.

— Дай посмотрю.

— Да нормально всё, — сказал он гнусаво. — Само пройдёт.

Нос у него был сдвинут вбок и распухал на глазах.

Я отвёл его к матери. Она посмотрела, положила два пальца на нос и после нескольких секунд они засветились. Кубарь заохал, и через какие-то полминуты у него был целый нос — правда, весь в запёкшейся крови.

Потом дала ему тряпку с холодной водой и сказала:

— Вот, протрись. Жить будешь, не волнуйся.

А когда он ушёл, посмотрела на меня.

Я, наверное, к тому моменту уже настолько твёрдо решил, что буду дальше делать, что это было написано на моём лице.

— Тиш.

— М?

— Не ходи, — тихо сказала она.

— Угу, — сказал я и вышел из дома.

* * *

Нашёл я их на выгоне за мельницей, где они всей компанией валялись на подсохшей траве.

Народу было человек восемь — сам Бранко, трое его старых товарищей, ещё двое мальчишек, которых я видел лишь мельком и не был знаком, Милош и кто-то мелкий на подхвате. Отличная аудитория, лучше не придумаешь.

Я встал шагах в десяти и сказал:

— Бранко.

Он приподнялся на локте.

— О, Шестимерный пришёл!

— Пойдём один на один.

Хохот стоял такой, что я подождал секунд двадцать, пока они отсмеются.

— Ты серьёзно, что ли? — спросил Бранко.

— Серьёзно.

— А чего это вдруг?

— Сам не знаешь? Или ты там в Гвардии своей вместе с совестью ещё и мозги потерял?

Он сел, поглядел на меня и, надо отдать ему должное, сначала попытался разойтись по-хорошему.

— Так я его не бил особо. Один раз всего, и то слабо!

— Кубарь драться не умеет, и вообще, мухи не обидит. Ты отлично знал, что я приду его защищать. Так вставай и дерись как мужик. Или ты только на беззащитных приёмы отрабатываешь?

Вот тут он перестал улыбаться.

Он взял свой учебный меч. Я взял с собой палку — ту самую, что когда-то мне выдал отец, и которой я махал у сарая полтора года.

В первые же секунды я понял, что просто так победить не получится. Два камня, что я кинул в него, были легко отбиты, и Бранко дерзко заулыбался. М-да, если бы он знал, что я собираюсь сделать…

В следующую минуту настала его очередь удивляться — я неплохо отбивал его удары, даже учитывая, что у него было серьёзное орудие, а у меня простая палка. Но во-первых, эту крепкую палку, почти дубину, выбирал отец, а во-вторых, техника у Бранко была никакущая.

Ну вот просто — ни в какие ворота. Не знаю, чему их там учат, может, пока просто маршировать?

Я играючи уворачивался, принимал его тяжёлый меч только на самый кончик палки, чтобы та не сломалась, и при этом не давал ему скучать, запуская камни. Слабо, совсем хиленько, чтобы он подумал, что зря боялся меня в детстве.

И он клюнул. Если в первую минуту боя он реально опасался, что вот сейчас прилетит, то к пятой он просто откинул любую осторожность. Открывался и тут и там, лишь бы попасть по мне и повалить, лишь бы вырвать у меня победу.

И в этот момент, я рискнул.

Я шагнул близко к Бранко, так близко, что ему даже замахиваться не надо было, чтобы по мне попасть. Здоровяк заревел и, перехватив меч двумя руками, ударил меня со всех сил.

Я принял удар на левую руку, прям полностью, и даже почувствовал, как что-то хрустит. Но я был в жару битвы, и оставил боль на потом. Сейчас я смотрел прямо на него и видел, как улыбка сходит с его лица — он понял, что я использовал этот манёвр, чтобы подобраться к нему как можно ближе.

Я со всей силы вдарил ему лбом по лицу, и защититься он уже не мог.

Брызнула кровь, и Бранко отошёл назад, офигевший от силы удара. Не теряя и секунды, я магией выхватил пять заготовленных камней, что и близко не походили на ту гальку, что я таскал с собой раньше, и выпалил ими что было сил по нему.

О, это было больно. Это было ужасно больно, и я, честно говоря, даже дрогнул, когда пацан повалился на землю и заорал. Его дружки, которые должны были вступиться за командира, в ужасе разбежались.

Я медленно подошёл к нему — с висящей левой рукой, и с огромным фингалом под глазом, который он мне поставил в первые минуты нашей битвы.

— РЕБЯТ! РЕБЯТ, ПОМОГИТЕ!

Я глухо засмеялся.

— Разбежались они все, ты что, не заметил даже?

Бранко с ужасом осмотрел поляну и убедился, что никого из его товарищей нет.

— Т-ты что… будешь делать теперь? — пробормотал он.

— Пффф, — прыснул я, — Даже не знаю. Наверное, завалю тебя, и под курганом закопаю.

Я бросил ему полотенце с мазью, которое вообще-то приберёг для себя, и сел рядом.

— Вот что я тебе скажу, Бранко — ты парень неплохой, только все вокруг тебя вместо того, чтобы воспитывать тебя, слишком были заняты целованием твоей жопы. Тебе судьба даровала такую силу, а отец такие возможности для её реализации — и для чего ты их используешь? Чтобы побить сына лодочника, пухлого парнишку, который тебе ничего плохого не сделал?

Я прищурился, всмотревшись в небо. Бранко приложил полотенце к лицу и испытал ту самую божественную прохладу, которую даровала мазь.

— Запомни — чем больше сила, тем больше и ответственность. Твоя сила показывает не то, скольких ты можешь под себя подмять,

— У нас в школе не так… — протянул пацан, вытирая лицо, — У нас всех сильнее Збышек, он всех в страхе держит…

— Во-о-о-от, — рассмеялся я, — Против старшого-то ты свою силу использовать не хочешь! Что, сразу пропал весь твой гонор? А ты возьми и победи его — и сам установи правила. Разве не будет всем лучше, если те, кто сильнее, будут защищать тех, кто слабее? Разве это не лучшее положение, а? Потому что иногда, такие слабые, как я, могут собраться скопом и по-тихому завалить такого сильного, как ты — и поверь, в реальном бою ты бы уже лежал в заранее выкопанной яме под курганом. Подумай.

Я встал, и, прихрамывая, пошёл к дому.

— Эй, шес… Тишан!

Я обернулся.

— Я буду тренироваться! — закричал Бранко, — И Збышко одолею, а потом и тебя, понял?

Я ухмыльнулся.

— Посмотрим ещё, Бранко. Посмотрим, кто кого.

* * *

Отец зашивал мне порез на руке на кухне. Сустав он мне вправил за секунду, и мать своей магией затянула всё, кроме очень длинной раны, которую перед этим надо было зашить.

Он работал молча, аккуратно, и я сидел и терпел, потому что орать при матери было бы совсем позорно.

— Гужиха приходила, — сказала мать. — Орала.

— И что?

— Ничего. Сказала я ей, что расскажу, что Тишан отделал её сынка, если ещё хоть раз притащится. Тем более, что сам Бранко, видимо, попросил ничего не говорить, потому что староста подошёл ко мне и даже извинился за что-то. Сама не поняла за что.

Отец обрезал нитку зубами и отстранился, разглядывая свою работу.

А потом сказал:

— Вот теперь я боюсь по-настоящему.

— Чего?

— Того, что ты выиграл. Ты полез на парня, который тебя выше, старше и учится в школе, и ты выиграл. И теперь ты будешь думать, что так всегда и будет.

Он убрал иголку.

— Не будет, Тиш. Однажды напротив встанет кто-то, кого ты не перестоишь. И ты этого не поймёшь, пока не станет поздно… Потому что сегодня тебе понравилось.

Я хотел сказать, что мне не понравилось, но врать ему я так и не научился, поэтому промолчал.

А ночью, когда меня наконец отпустило, пришли строчки.

Бой окончен. Побеждён противник, превосходящий по рангу.

Очки Клинка: +200

Путь меча — Ученик Меди: 500 / 500

Ступень пройдена.

Путь меча — Ученик Железа

Очки Клинка: 0 / 2 000

Двести очков за один бой.

Двести. При том что за полтора года упражнений у сарая я нацарапал триста, и каждое давалось с жутким трудом.

Тут я, конечно, задумался всерьёз.

Получалось, что путь меча оплачивается совсем иначе, чем путь магии. Магия платит за упрямство — делай каждый день одно и то же, и капает ровно, предсказуемо, честно.

А меч платит за риск. За то, что ты вышел против того, кто сильнее, и победил.

И это было, прямо скажем, паршивое открытие. Потому что дорожка отсюда просматривалась очень нехорошая — если хочешь расти быстро, ищи, кто тебя сильнее, и лезь на рожон.

Я эту мысль тогда отложил в дальний ящик и старательно закрыл крышкой.

* * *

Зимой я впервые начал зарабатывать.

Вышло это само собой. Я в конторе примелькался, и однажды скупщик трав, которому надо было срочно перебрать партию, спросил у него, нет ли под рукой кого подешевле.

Стень кивнул на меня.

С этого и пошло.

Медные подряды — это самый низ доски, то, что даже ученики не берут. Перебрать травы в разные ящики. Отогнать телегу в Гнилицы и вернуться с распиской. Пересчитать шкуры на складе и сверить с описью. Просидеть ночь при обозе, чтобы не растащили.

Платили за это по три-четыре медных. Иногда по восемь, если работа шла целый день.

Стень поначалу за меня расписывался, потому что своего жетона у меня, само собой, не было. А потом завёл отдельный листок, куда записывал, кто, сколько и за что мне должен.

К февралю у меня было сорок два медных. Первые заработанные в этой жизни деньги.

Первое, что я сделал, это купил себе в марте сапоги.

Мне было почти восемь лет, я ходил в отцовских обносках, подвязанных верёвкой, нехило обветшалых, которых стеснялся. Особенно паршиво было проходить мимо группок Бродовской молодёжи, парней в красивых рубахах и девушек в аккуратных платьях. Насчёт моей рубахи и крутых кожаных штанов я не сомневался, а вот обувь да, была довольно бедная.

Так вот я пошёл на рынок и купил себе сапоги за тридцать восемь медных.

Гордился я собой, как не гордился ни разу с самого перехода в Сталь. Принёс их в контору, поцокал каблуками об пол и, разумеется, стал ждать похвалы.

Стень посмотрел и довольно улыбнулся, начав свою любимую лекцию про сапоги, а я стоял и слушал, довольный собой.

А потом, подойдя ближе и рассмотрев обувь получше, он замолчал и переменился в лице.

— Это что?

— Сапоги.

— Это не сапоги, — сказал Стень очень нехорошим голосом. — Это дрянь. Кожа кроенная-перекроенная, швы будто пацан пятилетний делал, подошва никакущая, етить твою налево! Сколько отдал?

— Тридцать восемь.

Он посмотрел на меня, на сапог, снова на меня.

А потом резко приподнял меня над землёй, растряс, чтобы сапоги упали, доковылял до окна, открыл его — на дворе был март, сыро и холодно, — и вышвырнул сапог наружу. Потом вернулся, взял второй и вышвырнул тоже.

Я стоял с открытым ртом.

— Одевай вот эти сандали и пошли, — сказал он, натягивая плащ.

— Куда?

— Куда-куда. За сапогами.

Он полез в свой сундук, отсчитал оттуда денег — я не видел сколько, но серебром, — и потащил меня через полгорода к кожевнику, с которым, судя по всему, был знаком лет двадцать.

Тот снял с меня мерку. Обмерил стопу, подъём, записал всё углём на дощечке и сказал прийти через неделю.

Через неделю я забрал сапоги.

Они были простые, чёрные, без всяких украшений, но с двойной подошвой. Сидели как влитые. Это и правда был чудесный подарок.

Заплатить я, разумеется, попытался. Выгреб все свои оставшиеся четыре медяка и сунул ему.

— Убери, — сказал Стень.

— Но вы же…

— Убери, я сказал. Это подарок, непонятно разве?

* * *

Тогда же, в марте, в контору начали приходить слухи с востока.

Сначала это были мелочи, на которые никто особо не смотрел. Охотники из Речников жаловались, что зверь ушёл. Потом кто-то видел лосей — целое стадо, идущее на запад, чего ранней весной вообще не бывает. Потом волки полезли к деревням

А в начале апреля в контору зашёл человек с серебряным жетоном, из тех, кто ходит далеко, и Стень при нём выгнал меня носить воду.

Я, конечно, воду понёс, но дверь прикрыл неплотно.

Слово, которое я услышал, было — Вал.

Я потом полдня выпытывал у Стеня, что это такое, и он в конце концов объяснил, коротко и без всякого удовольствия.

Раз в двенадцать-пятнадцать лет Сумежье, огромный лес рядом с Бором, выдавливает наружу всё живое разом. Это называется Вал — зверьё идёт сплошняком, потому что там, в глубине, что-то происходит, и никто не знает что.

Последний был семнадцать лет назад.

— Значит, уже перезрело, — сказал Стень. — Гарнизон запрос в столицу отправил ещё в январе.

— И что столица?

— Ответит месяца через два, — сказал он. — Или через три. Ты видел, как у нас бумаги ходят.

А в конце апреля, на исходе третьего опустошения за сутки, пришла цифра, которой я ждал очень и очень долго.

Опустошение.

Очки Пути: +4

Путь магии — Ученик Стали: 8 000 / 8 000

Ступень пройдена.

Путь магии — Ученик Серебра

Отдача за опустошение: +9

Очки Пути: 0 / 32 000

Серебро.

Я лежал на лавке, смотрел на строчку и первым делом посчитал, как всегда.

По девять за раз. Значит, тридцать две тысячи — это примерно три с половиной тысячи полных опустошений. При двух в сутки — года четыре с половиной, при трёх — года три.

Три года. К одиннадцати годам я буду Учеником Золота со стихией.

Я сразу же проверил ещё кое-что.

Телекинез поднялся до Ученика II, как я и рассчитывал — раз в два ранга. Камень я теперь держал в воздухе секунд сорок, поднимал уже не только шишку с кружкой, но и топор, и разгонял свои камешки так, что они входили в сосну по-настоящему глубоко.

А Чутьё осталось на первом уровне.

Ну, значит, придётся постараться, и прокачать и его, думал я, не зная, что жить в родной деревне мне оставалось совсем немного.

Глава 13

В конце апреля в Броде появилось много наёмников из-за наступающего Вала. И среди них была та, которую я хорошо запомнил.

Гильдия к тому времени уже разослала по округе запрос о помощи, потому что своих сил не хватало катастрофически. На такие дела всегда стягиваются вольные, то есть те, кто ходит без отряда и берёт контракты сам, и вот их-то за апрель в город набралось человек двадцать.

Она пришла одной из первых.

Я в тот день как раз мыл полы, а она вошла в контору, бросила на стол свой жетон и сказала:

— По Валу. Ржана, стальная. Записывай.

Стень посмотрел на жетон, потом на неё, потом опять на жетон и хмыкнул таким образом, что стало ясно — имя это он где-то уже слышал.

Лет ей было около сорока. Невысокая, сухая, вся какая-то угловатая, с чёрными от загара руками и с большим носом, который сильно выделялся на её в остальном очень даже миловидном лице. Одета она была в стёганую кожаную куртку с капюшоном, и на поясе у неё висело два меча.

Пока Стень возился с бумагами, я не удержался и посмотрел на неё Оком.

Путь магии — Ученик Стали

Путь меча — Подмастерье Стали

Подмастерье.

Я стоял с тряпкой и пялился на неё, наверное, неприлично долго. Подмастерье — это довольно круто для нашего Брода, потому что те, кто уже добрался до этого уровня, давно забили на маленький вонючий городок и укатили в столицу или хотя бы в уезд покрупнее.

Получалось два варианта — либо Гильдия за помощь по Валу платит совсем уж хорошо, либо у этой авантюристки проблемы с заказами и, соответственно, с деньгами.

Стень, кстати, потом сказал мне интересную вещь. Он выписал ей аванс, проводил до двери, вернулся к столу и произнёс в никуда:

— М-да. Дожили.

— Вы её знаете?

— Слыхал. — Он поскрёб культёй бровь. — Лет пятнадцать назад про неё в трёх уездах говорили. Ржана-Двумечница, чтоб её.

— И что говорили?

— Что она в двадцать за три года из железа в сталь вышла, вот что.

Он посмотрел на закрывшуюся дверь.

— А сейчас она серебро, парень. Понимаешь? Спустя столько лет, всего один ранг повысила, и всё.

Подловил я её на второй день у постоялого двора, где она чистила своего мерина.

— Здравствуйте.

— А тебе не хворать, — сказала она, не оборачиваясь.

— Возьмите меня в ученики.

Она обернулась, оглядела меня всего, с головы до сапог, — а я, между прочим, был в своих новых сапогах и очень на них рассчитывал, — потом взяла прислонённую к стене деревяшку от старой телеги и без всяких разговоров ткнула меня ею в живот.

Я оказался в пыли раньше, чем сообразил, что происходит.

— На ногах еле стоишь. Не возьму, — сказала она и вернулась к мерину.

Я полежал ещё немного, сел, отряхнулся и уже собирался уходить совсем, когда перед глазами развернулась строка.

Очки Клинка: +38 (бой против превосходящего противника)

Путь меча — Ученик Железа: 138 / 2 000

Тридцать восемь.

После драки с Бранко я целых три месяца долбил у сарая одно и то же движение, вставая на час раньше и отрабатывая его до онемения в плечах, и за все эти три месяца нацарапал ровно сто очков. По одному, редко по два, и капали они ужасно скупо.

А тут я подошёл к незнакомой тётке, получил деревяшкой в живот и получил тридцать восемь очков за четыре секунды.

Никаким боем это не было даже близко, я и сдачи-то дать не успел, но Система почему-то посчитала это сражением, а меня — уцелевшим.

Я сидел в пыли посреди чужого двора и очень отчётливо понимал, что завтра приду сюда снова.

Назавтра я и пришёл, и она уложила меня за четыре секунды. Я успел встать в стойку и даже поставить блок, а она прошла через него так, будто его вообще не существовало.

Через день повторилось то же самое, и ещё через день, и ещё.

Шесть раз подряд я приходил к этому двору, и шесть раз оказывался в пыли, причём укладывала она меня каждый раз по-новому — то под колено, то перекинув через себя, то подсечкой, после которой я бахался лицом вперёд и потом минуты две отплёвывался.

За всю неделю она не сказала мне ни единого другого слова, кроме "привет" и "не возьму". Не злилась и не гнала,

Зато Система исправно платила за каждый раз.

Второй раз принёс сорок два. Третий — сорок семь. Четвёртый — пятьдесят один, и откуда берётся прибавка, я, честно говоря, не понимал.

Но пятый дал шестьдесят с лишним, шестой почти семьдесят, и я решил не давать этому чудесному способу пропадать зря.

К концу недели у меня в графе меча стояло больше пятисот, при том что ещё в апреле я едва наскрёб сотню за три месяца потения у забора.

Так что мотивация у меня была самая простая — я приходил к этому двору не потому, что верил, будто она меня возьмёт, а потому что десять секунд валяния в пыли стоили дороже, чем две недели честной работы.

На пятый раз она добавила:

— Приходи, если так нравится по башке получать.

И вот это было единственное, чем она меня хоть как-то отметила.

Зато я за эту неделю насмотрелся на неё вдоволь, потому что после каждого падения не уходил сразу, а отсиживался где-нибудь в углу двора и то и дело подходил, надеясь, что меня повалят ещё раз. Но после утреннего прогиба Ржа абсолютно забивала на меня, и лишь отмахивалась на просьбы взять в ученики. Эх, а вот если бы она меня через бедро пару дней кидала…

Жила она бедно. Комнату сняла даже не в трактире, а у вдовы в задней части Брода, за какие-то копейки, и питалась в основном хлебом с луком, хотя после аванса денег у неё должно было хватать на нормальный стол. Мерина при этом чистила и кормила лучше, чем себя, и я сперва решил, что она его прям больно сильно любит, но спустя какое-то время сообразил, что мерин для неё — это рабочий инструмент, который стоит дороже всего остального её имущества вместе взятого.

Тренировалась она каждое утро часа по полтора, и вот это было самое интересное.

Никаких красивых взмахов и никаких вихрей клинков, как я воображал. Она вставала посреди двора и часами повторяла одно и то же движение — шаг, короткий удар, разворот. Потом другое — шаг назад, пируэт, укол мечом. Потом следующее.

Всего я насчитал у неё семь связок, которые она гоняла по кругу, и все семь были короткие и невероятно простые.

На четвёртый день я не выдержал и спросил с утра, лёжа в пыли:

— А зачем вы одно и то же делаете?

— А затем, — сказала она, — что в бою у тебя из головы вылетает всё, что ты умеешь. Остаётся только то, что руки запомнили. Рефлексы, то есть. Вот я рефлексы и тренирую.

Мечей у неё, как я уже говорил, было два.

Один она носила слева, как обычно и носят меч, и им же тренировалась, а второй висел справа, короткий, в потёртых ножнах, и его она не доставала ни разу. Я приглядывался несколько дней и в конце концов убедился, что она его вообще не трогает и даже не чистит, хотя второй свой меч полировала каждый день.

Спросить я тогда не решился.

А на шестой день во дворе гильдии случилось то, из-за чего я, собственно, и понял, что за человек эта Ржа.

Вольные к тому времени толклись в Броде уже вторую неделю, из-за того, что у Брода Вал был пока неактивен, работы для них не было, и они, как водится, начали от скуки собачиться между собой. Особенно шумела одна компания из четверых, приехавшая из-под Гжелиц — трое железных и один стальной жетоны, все молодые, горластые и страшно собой довольные.

Стального звали Ясь, и он был из тех красивых языкастых парней, которые в любой компании быстро становятся главными.

И вот сидели они у конторы, а Ржа проходила мимо с ведром — вместо того, чтобы лениться, она взялась выполнять задания с доски Гильдии.

— Матушка! — окликнул её Ясь. — А матушка, ты чего это по Валу подписалась?

Она не остановилась.

— Матушка, я ж от души спрашиваю. Тебе бы внуков нянчить, а ты на зверьё собралась.

Двое заржали, третий, помоложе, отвёл глаза.

— Или у тебя и детишек-то нету? — не унимался Ясь. — Так это дело поправимое, ты только скажи.

Вот тут она остановилась.

Я, честно говоря, поёжился, потому что к тому времени уже не раз побывал в пыли и прекрасно понимал, на что она способна.

Однако, она постояла несколько секунд, смерила мужиков взглядом и пошла дальше.

Я стоял у стены и ничего не понимал.

Она же могла — она бы их всех четверых уложила, я в этом ни секунды не сомневался, и вся история кончилась бы за минуту. За такое в гильдии даже выговора не бывает, если сам не начал, а Стень отлично знает и Ржу, и Яся.

Однако наутро Ясь пришёл в контору с рукой на перевязи.

Пришёл он мрачный, и приятелей с ним не было. Молча положил перед Стенем свой жетон, попросил вычеркнуть себя из списка по Валу и сказал, что уезжает домой, потому что дела.

Стень посмотрел на его руку.

— Что с рукой?

— С лестницы упал.

— С какой лестницы?

— С обычной, сука, лестницы, — буркнул Ясь.

Стень вычеркнул его из списка, больше ничего не спрашивая, а когда за парнем закрылась дверь, посмотрел на меня и очень выразительно пожал плечами.

* * *

— А почему вы во дворе не стали? При всех?

Она посмотрела на меня как на дурачка.

— А ты соображай. Ну положу я его, а трое остальных куда денутся? Они мне потом весь Вал в спину дышать будут, а работать нам вместе.

— Так вы же его всё равно…

— Всё равно, — согласилась она. — Только ночью, по темноте, одного и на пьяную голову. И он сам никому не скажет, потому что стыдно. И приятели его ничего не знают, а даже если и догадываются, то доказать не могут. К тому же — лучше когда люди испытывают к тебе страх, чем гнев. Вот и разошлись без крови, все довольны.

Была, впрочем, ещё одна история, которая показала мне её с другой стороны.

Та вдова, у которой Ржа снимала угол, жила совсем худо — муж помер позапрошлой зимой, детей четверо, и старший, кормилец, как раз в тот месяц слёг с горячкой. Лекарь в Броде берёт четыре медных за вызов и ещё немногим больше за снадобья, так что бабе оставалось молиться и поить сына водой.

Я об этом узнал случайно, потому что мыл

А через день к ней всё-таки пришёл лекарь.

Кто заплатил, вдова не знала. Лекарь сказал, что уплачено вперёд и что за снадобьями пусть присылает мальчишку, и больше ничего объяснять не стал.

Соображать я начал только сильно позже, вспоминая, что у неё после этого целую неделю на столе был один хлеб даже без лука, и мерину пришлось довольствоваться не качественным овсом, а каким-то дешёвым пшеном.

* * *

Я заметил, что что-то изменилось — била Ржа вполсилы, и я это понял сразу, потому что впервые за неделю остался на ногах после первого удара, а от второго умудрился даже отскочить.

Свалила она меня на четвёртом, но как-то бережно, придержав за плечо, чтобы я не приложился затылком.

А потом села на бревно, вытерла лоб и сказала:

— Ну садись, рассказывай, зачем напрашиваться в ученики решил.

Я сел рядом и честно изложил свою мотивацию.

Что отец у меня, мол, охотник и что в мече он точно не дурак, но учить меня не хочет по сугубо личным причинам, о которых я распространяться не стану. Что Стень из нашей гильдии мне знакомый и обещал поучить через годик, а потому просить его начать прямо сейчас неудобно. А меж тем поучиться очень хочется, и если бы она согласилась преподать мне хотя бы парочку уроков, я был бы благодарен ей по гроб жизни, пускай я и всего лишь шестимерный. Хотя не преминул рассказать, что победил парня с почти настоящим мечом и магией огня.

Она слушала молча минут пятнадцать, ни разу не перебив и ни разу не хмыкнув, а потом достала из холщового мешка яблоко, разломила пополам и половину сунула мне.

— М-да уж, не повезло тебе, — сказала она. — Шесть мер всего. Но учить я тебя всё равно не буду, и не из-за твоих мер.

— А почему?

— Да потому что я через месяц уеду, а ученику надо года три подряд по башке давать. А что такое три-четыре недели? Вообще ничего.

Она откусила от своей половины яблока и заговорила сама.

— Первое, — сказала Ржа. — Если у тебя шесть мер, это ещё не значит, что нету Таланта. Знаешь, что это?

— Не-а.

— Ну, Талант. Или Дар. Ну по-разному называют, но в общем и целом, это какие-то особенности, которые у многих есть. У кого-то запас маны быстро восстанавливается, кто-то меньше устаёт после тяжёлой тренировки, а кто-то например к холоду неуязвим. Разные Таланты бывают, но самые лучшие, конечно, невероятно редкие. У меня вот знакомый например мог любую часть тела в сталь превратить. Сейчас-то он где-то в столице работает, оно и неудивительно, Мастером ещё когда мы общались стал. Ну, а Талант может и в двадцать лет проявиться. Вопрос тут один — работая авантюристом, доживёшь ли ты до этих двадцати лет? И вот в этом тебе даже Талант не поможет, тут нужны мозги.

— А как дожить?

— А это второе, — сказала она. — Никогда не дерись с сильнейшим.

Я, честно говоря, растерялся.

— В смысле совсем?

— Вот вообще ни разу, если этого можно избежать.

Она повернулась ко мне и заговорила жёстче.

— Ты мне тут расписал, как ты этого своего Бранко уделал, и я по глазам вижу, какой ты из этого сделал вывод — полезу на сильных, буду быстро расти. Так вот, выкинь это из головы, пока тебя не закопали.

Я, что греха таить, именно этот вывод и сделал.

— Дерись с уставшим, — сказала Ржа. — С больным, с тем, кто ночь не спал, с тем, кто тебя недооценил, — вот как твой Бранко, который вышел на тебя как на дурачка и потому проиграл. Кидай песок в глаза, бей в спину, уходи, если есть куда уйти. Это — лучшие способы выжить в этом мире

— Это же…

— Это приёмы подлеца, я знаю.

Она усмехнулась своим.

— Но честный бой, парень, придумали те, кто может себе его позволить. Дворяне придумали, у которых доспехи, лошади и багаж знаний такой за плечами, что нам с тобой и не снились. А простому люду такого не полагается.

Я вспомнил Яся с его локтем и подумал, что она, в общем-то, не только говорит, но и живёт по этому правилу.

— И третье, — сказала она уже совсем другим голосом, потише.

Замолчала она после этого надолго, так что я успел подумать, что третьего правила не будет.

— Один человек — это половина силы, сколько бы он ни старался. А вторая половина — это те, кто идёт рядом.

— А как же вы?

— А я серебряная Подмастерье в сорок лет, — сказала Ржа. — Мне бы в мои годы уже Мастером быть, а я Подмастерье, и знаешь почему? Потому что всю жизнь ходила одна — ни отряда, ни семьи, ни напарника. Каждый раз брала то, что могу вытянуть в одиночку, и поэтому никак не росла.

Она встала и отряхнула штаны.

— Однако, лучше в одиночку, чем с тем, кто может нож в спину всадить. Это я на собственном опыте поняла. Не в том я возрасте, чтобы искать себе надёжных напарников на всю жизнь. На пару заданий сходили, разошлись и уже хорошо. А ты сейчас в том возрасте, когда друзья ещё заводятся сами собой. Потом уже перестанут, потом все начинают считать, кто кому сколько должен. Так что заводи, пока дают, и держись за них руками и ногами, понял?

* * *

Следующий сеанс тренировок с ней принёс всего девять очков. А после него и того пять.

Кажется, я понял — местная система сил не даёт тебе долго качаться одним и тем же способом. Всегда нужно менять способы получения очков, по крайней мере, это было так для меча. Магия стабильно давала очки за каждое Опустошение. Эх, вот бы для меча было бы что-то то же самое…

Строчка пришла, когда я уже сам до всего додумался, как будто она нарочно ждала, пока я дозрею.

Кромка (открыто).

Увеличивает получаемые очки в зависимости от критичности ситуации, в которой вы оказались.

Множитель в зависимости от близости к пределу.

Предупреждений не предусмотрено.

Путь меча — Ученик Железа: 419 / 2 000

Четыреста девятнадцать.

Однако, через неделю в контору пришёл заказ, от которого я просто не мог отказаться…

Глава 14

Заказчики заявились в контору ближе к вечеру, когда я уже домывал пол и собирался домой.

Их было двое. Сухонький мужичок в приличном кафтане, по виду приказчик из тех, что работают на состоятельных купцов и ведут бумаги, а с ним здоровенный молчаливый детина, который встал у двери и за весь разговор не проронил ни слова.

Приказчик выложил перед Стенем бумагу и тут же накрыл её ладонью.

— Задание на сопровождение обоза, — сказал он. — У нас четыре телеги и восемь человек. Довести до Лозы, оттуда до Гнилиц, а оттуда до Речников. Три деревни, если по кругу считать, то шесть дней ходу.

— Груз какой? — спросил Стень, покосившись на прижатую бумагу.

— Груз казённый.

— Чхал я, казённый он или нет. Что везёте, спрашиваю?

Приказчик помолчал, наклонился через стол и заговорил тихо, так что я, сидя в другом конце комнаты с тряпкой, разобрал хорошо если каждое пятое слово. Услышал "уездное распоряжение", услышал "под роспись", ещё что-то про сроки и Вал.

А потом он произнёс одно слово, после которого Стень выпрямился и очень медленно положил перо на стол.

Слово я расслышал, только оно мне ровным счётом ничего не сказало.

Филон.

— М-да, — протянул Стень. — Так бы сразу и сказал, что стесняться-то.

— Вы понимаете, о чём речь?

— Я, любезный, не один год у доски этой сижу, так что не маленький, понимаю. Ты мне лучше вот что скажи — телеги чем накрыты?

— Парусина. Два слоя, промасленная.

— Верёвки как вязали?

— Как положено. По два-три оборота.

— Ага, — сказал Стень, — понятно. С ночёвками определились?

Дальше он вцепился в приказчика намертво и минут двадцать выспрашивал по мелочам: сколько людей идёт, есть ли у них оружие, где будут стоять ночью, кто правит телегами. На каждый ответ кивал и что-то записывал, и по мере того как он это делал, лицо у него делалось всё кислее.

— Сколько даёте? — спросил он наконец.

— Восемь серебром на охрану.

— За шесть дней восемь серебром? — Стень поднял бровь. — Вы или дураки, или сами не понимаете, что везёте.

— Мы понимаем.

— Тогда двадцать, и я пойду сам.

Приказчик поглядел на его пустой рукав.

— Ладно уж, двадцать, — сказал приказчик после паузы. — Но ещё одного от гильдии, кого сами выберете.

— Возьму Ржану. Подмастерье она, с мечом хорошо ладит.

На том и порешили.

Когда они ушли, я подошёл и спросил:

— Вы что, сами идёте?

— Иду.

— Вы же никогда ещё сами на задания не ходили!

— Ишь какой. Это я только в последнее время обленился. А лет пять назад ещё как бегал. Ну, закрою контору на недельку, ничего с ней не сделается.

Он дописал строчку, отложил перо и посмотрел на меня.

— А ты пойдёшь со мной.

Я сначала, честно говоря, решил, что ослышался.

— Куда?!

— На задание. Первая остановка Лоза, ты там живёшь и дорогу знаешь лучше меня, а я по ней последний раз ездил лет восемь назад. Сядешь на телегу и будешь показывать, как до вас добираться. Уж у тебя в деревне найдём проводника до следующего пункта. Пять медных даю.

Отказываться я, ясное дело, не стал.

Выехали через два дня, чуть свет, и обоз оказался куда серьёзнее, чем я себе навоображал.

Четыре телеги, гружёные так, что оси проседали, и каждая накрыта не рогожей, как зерно возят, а промасленной парусиной в два слоя, притянутой к бортам крест-накрест. Восемь человек при обозе — приказчик, шестеро возчиков и молчаливый детина, у которого, как выяснилось на первом же привале, под соломой лежал арбалет.

Ржа приехала последней, верхом, и первым делом обошла все телеги кругом, дёргая верёвки.

— Плохо стянуто, — бросила она приказчику. — Вот эта разойдётся на первом же ухабе.

— Стянуто как положено! — отмахнулся от неё возчик.

— Хочешь чтобы я проверила, ты, косоглазый?

Он молча перетянул узел, при этом ни слова не сказав.

Меня посадили на первую телегу, к возчику по имени Сивак, и первые часа три ничего не происходило вообще. Я показывал, где сворачивать, Сивак жевал соломинку и рассказывал про своих сыновей, Ржа ехала впереди шагах в тридцати, а Стень трясся на второй телеге рядом с приказчиком, положив ножны с мечом поперёк колен.

А вот к полудню я начал принюхиваться.

От телег пахло. Не то чтобы сильно, но вполне отчётливо, и пахло, как ни странно, мясом. Тем самым тяжёлым духом, какой стоит у нас в избе, когда отец приносит дичь и разделывает её прямо на столе.

Я потерпел ещё с полверсты и не выдержал.

— Дядь Сивак, а мы что, мясо везём?

Сивак перестал жевать.

— Кто тебе сказал?

— Так пахнет же.

Он посмотрел на меня очень внимательно, выплюнул соломину и сказал:

— Ты, парень, помалкивай, а то мало ли что. Тебе за дорогу платят, вот её и показывай.

Больше я в тот день ничего не спрашивал. Зато весь остаток дороги гадал, кому и зачем понадобилось везти четыре телеги мяса по трём нищим деревням, где своё-то едят по праздникам. Неужели в подарок?

Первые волки вышли на дорогу перед самым закатом.

Их было трое.

Ржа подняла руку, и обоз встал.

— Трое, — сказала она, не оборачиваясь.

— Пятеро, — поправил Стень. — Ещё двое в кустах справа.

Я сидел на телеге, никаких двоих в кустах не видел, зато очень хорошо чувствовал, как холодеет спина.

А из кустов и правда вышли ещё двое, а следом за ними, ломая подлесок, выбрался кабан.

— К телегам! — рявкнул Стень. — Приказчик, за телегу, кому говорю! Тишан, сиди где сидишь и не слезай!

Ржа спрыгнула с мерина, хлопнула его по крупу, чтобы отогнать за обоз, и вынула оба меча.

И вот тут я наконец понял, зачем ей второй.

Крутить их и размахивать, как рисуют на картинках, она даже не пыталась. Левым держала линию, то есть просто выставляла перед собой и не давала зверю пройти прямо, а правым работала коротко и низко. Всё те же три движения, которые она каждое утро гоняла на постоялом дворе — шаг, укол, разворот.

Первого волка она встретила левым в морду, а правым перерезала переднюю лапу, и зверь завалился на бок, даже не взвизгнув. Второго сняла в развороте, не глядя. Третий сообразил обойти и полез между телегами, там его встретил детина с самострелом, а добила опять же она.

— Кабан! — заорал Сивак. — Кабан справа!

Стень к тому времени уже слез на землю. В единственной руке у него был меч, длинный, из тех, какими вообще-то работают двумя руками.

Стоял он твёрдо, спокойно ожидая пока зверь приблизится.

Кабан пёр прямо на него, набирая ход, и я уже открыл рот, чтобы заорать от ужаса.

И тут, Стень взмахнул мечом.

До кабана он не достал шагов пять. Он вообще рубанул по пустому воздуху, и я успел решить, что он промазал.

А потом кабана развалило на две части.

Я не знаю, как это правильно описать. Воздух перед клинком дёрнулся, будто по нему провели ножом, и это дёрганье пошло вперёд узкой полосой шагов на десять. Кабану оно попало в основание шеи, шея просто разошлась, а вместе с ней разошёлся куст позади и молодая осинка ещё шагах в восьми дальше.

Кабан по своей же инерции проехал ещё пару шагов и рухнул.

— Второй! — крикнула Ржа. — Слева от тебя!

— Вижу.

Второго кабана Стень снял точно так же, одним движением, даже не сходя с места.

Дальше подошли ещё волки, штук восемь, и они с Ржой заработали слаженно, будто ходили в паре не первый год. Она держала левую сторону дороги и телеги, он стоял на правой, и всё, что выходило из подлеска с его стороны, разваливалось шагов за пять до него.

А я сидел на второй телеге и совершенно точно понимал, что вижу вещь, которую в нашем Порубежье увидеть почти невозможно.

Эта полоса, идущая впереди клинка, как я позже узнал, называется Рассечение. Приём Мастеров, который приобретается не раньше чем через десять лет практики.

Но тогда я был просто удивлён, и ещё не знал, что однорукий учётчик, у которого я мыл полы — как минимум Мастер, и никакой он не уставший от жизни инвалид, и вопросительные знаки, которые выдавало мне Око, стояли там вовсе не потому, что он чуть-чуть выше меня.

Медведи пришли уже в темноте, на первой ночёвке.

— Костры! — командовал Стень. — Костры выше! Возчики в круг, лошадей держите, сейчас начнётся!

Приказчик стоял белый как мел и, я думаю, впервые за весь день пожалел, что взял всего двух авантюристов.

— Их двое, — сказала Ржа, выходя из круга. — Мой левый.

— Забирай.

С первым она разобралась довольно деловито — пропустила мимо себя, ушла с линии, подрезала заднюю лапу, а когда он сел на зад, добила в шею. Второго опять развалил Стень, и вот тут я заметил, что после рассечения он больно тяжело опускает плечо. Значит, даётся оно ему всё-таки не так уж и легко…

К полуночи вокруг обоза лежало голов пятнадцать зверей.

А перед самым рассветом налетели птицы.

Сначала я их услышал — сверху пошёл такой свист и шум, какой бывает, когда над головой пролетает гусиная стая, только тут выходило и злее, и куда ближе. Потом первая пернатая тварь ударила в парусину на третьей телеге, вцепилась когтями и принялась рвать.

Это были, конечно, не гуси, а что-то вроде здоровенных соколов, и я потом узнал, что зовут их сумежскими стрижами и что вообще-то они рыбу едят, а не мясо. Но факт был фактом — они сильно угрожали сохранности обоза.

И вот тут выяснилась главная беда, потому что Стень и Ржа в тот момент оба стояли внизу и оба были заняты по горло: с юга опять подходили волки, а с севера пёр третий медведь, и оторваться было нельзя ни на секунду.

— ПАРУСИНУ ДЕРЖИТЕ! — заорал Стень, не оборачиваясь. — РУКАМИ ИХ ОТГОНЯЙТЕ, КОМУ ГОВОРЮ!

— Да они рвут и мечут! — заорал в ответ приказчик, у которого по руке уже текла кровь.

— ДЕРЖИТЕ!

Обозчики полезли на телеги и начали хватать верёвки, а птицы били их сверху, и я своими глазами видел, как Сиваку раскроило когтями плечо.

— А-А-А, ЗАРАЗА!

— Сивак!

— Держу я, держу!

Вот тут я и полез в карман.

Камней у меня всегда с собой было штук десять, отобранных на речке, гладких и с ноготь величиной. К тому времени я уже год как поднимал в воздух топор и мог удерживать камень секунд сорок.

Первого стрижа я снял со второго броска.

— Есть! — заорал я как ненормальный. — Есть один!

— ЧЕГО ТАМ У ТЕБЯ? — крикнул снизу Стень.

— Птицу сбил!

— Сбивай ещё, мать твою! Давай, малец!

Дальше пошло получше, потому что я довольно быстро додумался до одной простой вещи. Раньше я камни просто швырял, а тут швыряться было слишком расточительно — снарядов у меня десять, а птиц двадцать, и каждый промах означал камень, улетевший в темноту навсегда.

Так что я начал их возвращать.

Толкаешь камень, он попадает в птицу или проходит мимо, и вот в этот самый момент, пока он ещё не упал и пока я его чувствую, цепляешься за него и тянешь обратно. Лёгким это дело назвать было нельзя. На десяти шагах я камень чувствовал хорошо, на двадцати уже с трудом, а дальше терял совсем.

Но в конце концов, у меня здорово получалось.

Кинул, попал, вернул, кинул снова.

Провозился я с этим примерно минут сорок, до самого рассвета.

К концу работал уже вообще не думая — находил в темноте птицу по силуэту, толкал, ловил камень обратно, толкал следующий. Голова у меня к тому времени звенела, как пустой холодильник, а маны не оставалось ни капли, потому что часа за четыре я выжался досуха и держался уже на тех крохах, которые едва успевали натечь.

— Тишан! — крикнула снизу Ржа. — Ты живой?

— Живой!

— Сколько снял?

— Не считал я!

— А ты считай, — рявкнула она, — я тебе за них потом с приказчика вытрясу!

Летающие противники порвали парусину на трёх телегах, только до груза так и не добрались.

Строчки пришли, едва всё стихло, и читал я их сидя, потому что стоять уже не мог.

Кромка.

Усилие на пределе возможностей. Продолжительность: 3 часа 40 минут.

Очки Пути: +900 (×5)

Путь магии — Ученик Серебра: 11 260 / 32 000

Девятьсот за одну ночь, при том что обычной работой я такое набираю месяца за три…

* * *

В Лозу мы вошли около полудня, и вошли весьма живописно: четыре телеги в рванье — восемь мужиков, из которых четверо перевязаны, и я, белый и качающийся, сидящий на второй телеге и держащийся за борт обеими руками.

Гужа выкатился навстречу и первым делом полез даже не к приказчику, а под парусину, будто сам не верил, что довезли.

— Целое? Целое, спрашиваю?

— Целое,

— Да что людям сделается! — отмахнулся староста.

И потом заорал на всю площадь:

— Мужики! Разгружай!

А дальше начали снимать бочки, и вот тут я наконец узнал, что мы, собственно, везли.

В бочках была плотная тёмная масса, похожая на мясной фарш, только поровнее и, если приглядеться, чуть волокнистая. Когда сняли крышку, запах пошёл такой, что у меня немедленно потекли слюнки, хотя я всю дорогу ехал рядом с этим добром и вроде бы давно принюхался.

— Дядь Сивак, — сказал я, берясь за бочку с другой стороны, — теперь-то скажете?

Сивак крякнул и посмотрел на приказчика. Приказчик махнул рукой.

— Ай, ладно. Всё равно вся деревня сейчас увидит. Филон это, парень.

— А это чего?

— А это, — сказал Сивак, — трава такая, растёт на юге, в заливных местах, и на вид сорняк сорняком, лопух с толстым стеблем. Всё дело в том, что когда стебель дозревает, внутри у него скапливается плотная белая мякоть, и вот эту мякоть перетирают, добавляют муку, воду и соль и заводят как тесто. А получается из этого масса, которая по виду, запаху и вкусу почти не отличается от сырого мяса, и пахучий, ужас. У нас его не жалуют, дорого возить, а на юге беднота им в голодные годы кормится, и ничего, живут.

— И что, вкусно?

— Да ты чего, — фыркнул он, — никакого вкуса вообще, тесто тестом. Нюхаешь и думаешь, что мясо, а положишь в рот и плюнешь. Только нам его не ради еды привезли.

— А ради чего?

Сивак поставил бочку на землю и разогнулся.

— Ты ж с нами эту дорогу проехал, сам бы мог догадаться, ради чего. Приманка это, самая лучшая приманка для зверья, какая только бывает.

Наши мужики к тому времени уже вторую неделю копали ловчие ямы на восточной стороне, ставили колья и валили деревья на подходах. Только толку от этих ям, как объяснил мне потом Гужа, было бы немного, потому что зверя в них надо ещё загнать.

— Без этого нам вообще делать нечего было бы, — сказал Гужа, когда я его спросил напрямую, — Ямы копай не копай, а он мимо пройдёт и в деревню полезет. А так поставим бочку рядом с ямой, сами дыры прикроем чем — и зверь сам придёт, куда нам надо.

Теперь мне стало понятно и всё остальное. И почему обоз шёл под парусиной в два слоя, и почему за шесть дней просили восемь серебром, и почему Стень, услышав одно-единственное слово, отложил перо и сказал, что пойдёт сам.

Мы ехали через лес, полный зверья, с четырьмя телегами самой лучшей приманки на свете, накрытыми рваной парусиной. Теперь понятно, почему Система выдала Кромку…

Обоз оставили на площадке у колодца, потому что тащить бочки к ямам собирались только на другой день.

А к вечеру Стень собрал мужиков и велел сколачивать вокруг телег загородку.

— Зачем же? — не понял Гужа.

— От птиц, дурья твоя голова, — сказал Стень, — Ты вон у людей спроси, каково нам было. Ставьте каркас и щиты сверху, косо, внахлёст. Чтоб сверху ни одна щель не осталась.

— Так это ж работы до ночи!

— Значит, до ночи и будете. Или хочешь, чтоб к утру у тебя тут всё Сумежье в небе висело?

Гужа спорить не стал.

Работали они дотемна, а Стень все эти часы просидел на бревне и командовал стройкой. Я сидел рядом с ним.

— Птиц я не учёл, — сказал он в какой-то момент, глядя на работу, — Двадцать два года в деле, а такой дурости не учёл. Про волков думал, про медведей думал, даже про кабанов не забыл. А что запах и пернатых привлечь может, мне в голову не пришло.

Он полез в кошель.

— Держи.

И положил мне на ладонь серебряный.

Я на него смотрел, наверное, с полминуты.

Целый серебряный, крупный, с профилем короля, из тех, каких у меня в руках отродясь не бывало. За обычную работу на подхвате мне платили по три-четыре медных, а тут за одну ночь дали столько, сколько отец выручает за зимнюю ходку со шкурами, и половину того, что получала наша семья каждый месяц от Весиной школы.

— Это много.

— Так ты заслужил, — сказал Стень. — Ты за ночь сколько птиц снял, а? Если бы они порвали парусину до конца, к утру на этот запах пришло бы всё Сумежье разом, и никакого Вала мы бы уже не дождались, потому что он бы случился прямо там, на дороге.

Он помолчал и добавил уже ворчливо:

— И вообще, я тебе лично очень благодарен. Считай это премия за хорошую и долгую работу.

— Спасибо!

— Иди уже, трудяга. И поешь чего-нибудь, на тебе лица нет.

Серебряный лежал у меня в кулаке, и сжимал я его так, что к утру на ладони остался отпечаток.

Радовался я конечно, что всё закончилось хорошо, вот только вместе со всей этой радостью в голове очень настойчиво крутилось совсем другое.

Пока мы везли четыре телеги приманки через лес, на нас напало бесчисленное количество зверей. Это было тяжко, и это притом, что рядом с обозом шли два опытных авантюриста, а Вал ещё даже толком до нас не дошёл.

А когда он начнётся, ни Стеня, ни Ржи в Лозе не будет, потому что обоих к тому времени поставят держать Брод.

И против кучи зверья будут только отец и деревенские мужики. Ну и я, конечно.

Глава 15

Про человека с золотым жетоном я сначала услышал в Броде, совершенно случайно.

Дело было в начале июля, я домывал пол в конторе, а Стень сидел над своими бумагами и вполголоса ругался с заезжим искателем, который третий день не мог найти способ добраться до Хнысцев — второго по величине города Урмени. Оно и не удивительно — из Брода все купцы отправлялись в столицу, а оттуда уже в Хнысцы, а ему надо было сразу же найти попутчика до этого города из Брода.

И вот этот искатель, уже уходя, обронил, что в «Медведе» вторые сутки гуляет какой-то приезжий, богатый и весёлый, наливает всем подряд и расспрашивает про старые времена.

Стень поднял голову.

— Про какие такие старые времена?

— Да про всякие. Кто тут раньше ходил, кто из наших чего стоил. Про "Пятерых" вон вчера полвечера выспрашивал.

Я, помню, обернулся с тряпкой в руках, а Стень даже не пошевелился.

— Ну и пусть выспрашивает, — сказал он совершенно спокойно. — Иди, Гнат, завтра к нам купцов пятнадцать

Когда Гнат ушёл, Стень посидел ещё немного, потом отложил перо и велел мне идти домой.

Приезжий заявился к нему через день, ближе к вечеру.

Я в это время сидел в своём углу с очередным списанным наставлением и догадался не отрываться от бумаги, потому что Стень заранее мне сказал — если кто-то придёт и начнёт спрашивать, я просто мальчишка на побегушках, говорить не умею, слушать не слушаю, глаза в пол.

Мужик был высокий, темноволосый, лет сорока, и одет он был так, как у нас в Порубежье вообще не одеваются — дорожный костюм тёмного сукна, чистые сапоги, и на груди жетон, который я разглядел сразу, потому что золото ни с чем не спутаешь.

Разговаривал он весело.

Минут двадцать они со Стенем толковали о всякой ерунде — про Вал, про то, как в столице подняли пошлины, про какого-то Ласку, который в позапрошлом году брал косоногого медведя под Речниками и не взял. Стень поддакивал, вставлял свои шуточки и вообще был до того душевный, что я даже удивился.

А потом приезжий, между делом, вроде бы уже собираясь уходить, спросил про отряд.

— Мне тут рассказывали, у вас лет десять назад был хороший отряд. «Пятеро с Брода», кажется?

— Был такой, — сказал Стень. — Сгинули все.

— Все?

— А то ж. Все. Вроде бы один выжил, только он потом от горячки помер в Гнилицах, там его и закопали. Врать не буду, я тогда только начинал, у меня и записей толком нет.

— А посмотреть можно?

Стень полез в шкаф, вытащил журнал и без всякой заминки развернул на нужной странице.

Я потом эту запись видел своими глазами. Отряд не вернулся, состав считать погибшим, и подпись — его собственная, сделанная десять лет назад.

Приезжий читал долго, а потом улыбнулся так широко и так довольно, что у меня по спине пошли мурашки.

— Спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли.

И ушёл.

Стень запер за ним дверь, постоял, а потом сделал вещь, которой я от него никогда не видел — подошёл к окну и задёрнул ставни.

— Он не поверил, — сказал я.

— Конечно, не поверил.

Стень уселся за стол и полез за пером.

— Он и пришёл не за тем, чтобы что-то узнать.

— А зачем же?

Стень нахмурился.

— Чтобы на меня посмотреть. Ладно, теперь ты идёшь домой. Прямо сейчас, пока светло.

Он быстро написал что-то на клочке бумаги, сложил вчетверо и сунул мне в руку.

— Отцу отдашь в руки, и никому больше. Сам не разворачивай, не надо оно тебе. Топай поскорее, малец!

Шесть вёрст я прошёл за пять часов, и всю дорогу боролся с желанием развернуть бумажку. Не развернул только потому, что очень доверял Стеню, и не хотел его ослушаться.

Отец сидел на крыльце и точил нож.

Он взял записку, развернул её, прочитал при свете очага, и я успел заметить, что там было всего несколько слов, а больше ничего разобрать не сумел.

Потом он сложил бумажку, встал и сунул её в очаг.

— Хорошо, — сказал отец. — Тиш, иди спать.

— Пап…

— Иди спать, я сказал. Мать в Гжелицах, роды принимает, только через пару дней вернётся.

Спать я, конечно, не пошёл, а залез на печь и просидел там до полуночи, слушая, как он ходит по избе. Часа через полтора он отодвинул половицу в углу, и я услышал, как шуршит промасленная тряпка.

Меч он в ту ночь вынимал два раза. Первый раз почистил и убрал обратно, а через час достал снова и оставил лежать на лавке, накрыв рогожей. Я заметил, что он даже как-то боялся к нему прикасаться — брал с опаской, будто он может в любую секунду взорваться.

Кайден приехал через одиннадцать дней, к обеду, средь бела дня и по главной улице.

Стояло тёплое июльское воскресенье, бабы полоскали бельё на реке, у колодца галдела ребятня, и по этой мирной картине ехал всадник в дорожном плаще, ведя на поводу вторую лошадь, гружёную мешками.

Он остановился у нашего двора, спешился и постучал по калитке костяшками, хотя мог просто войти, потому что калитка у нас отродясь не запиралась.

— Хозяева дома?

Мать вышла первой, вытирая руки о передник. Я стоял у неё за спиной, а отец в это время был в сарае.

— Ясна, значит, — сказал гость.

И улыбнулся ей так, будто они лет двадцать знакомы.

— А я Кайден. Мы с вашим мужем когда-то вместе работали.

Он снял с седла мешок и поставил его у крыльца.

— Мука. Столичная, крупчатка. Я знаю, у вас тут такой не купишь.

Отец вышел из сарая через минуту, и я всё ждал, что сейчас начнётся хоть что-нибудь — крик, драка, ну хоть одно резкое слово.

Он просто вытер руки, посмотрел на гостя и сказал:

— Здравствуй, Кайден.

— Здравствуй, Дарен.

На этом всё и кончилось. Они сели за стол, мать поставила еду, и дальше пошёл вечер, который со стороны выглядел как встреча двух старых товарищей.

Оком я на него посмотрел в первую же минуту.

Наблюдаемый: неизвестен

Путь магии — ???

Путь меча — ???

То же самое, что с отцом и Стенем…

Первые часа два он говорил о чём угодно, только не о деле.

Похвалил избу, причём, похвалил со знанием дела — отметил, как выведен дымоход, спросил, сам ли отец клал печь, сказал, что сени пристроены с умом и что зимой в такие ветер не задувает. Мать от этого настолько оттаяла, что достала из подпола солёные грузди, которые вообще-то берегла к празднику.

Дорку он взял на колено и катал ему по столу привезённую деревянную лошадку, а Дорка хохотал на всю избу и хватал его за бороду.

Мне достался нож — маленький, с костяной ручкой, в чехольчике. Когда я его брал, Кайден посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Держи, мужчине такая вещь пригодится.

Я стоял в углу, смотрел и понимал, что мне надо максимально морально отдалиться от всего этого, иначе я и сам начну к нему хорошо относиться.

А потом он стал вспоминать мёртвых, и вот тут начался настоящий разговор, хотя внешне ничего не изменилось.

— А Мирко пел, — сказал он, откинувшись на лавке. — Ты помнишь, как он пел? Ужасно голосил, отвратительно, но всегда и всю дорогу, и заткнуть его не мог никто. Помнишь песню про мельникову дочку? У него

Отец молчал.

Он перечислял их одного за другим, с подробностями и с дурацкими историями, и по этим подробностям было ясно, что он их помнит и что за десять лет не забыл ничего.

Мать в какой-то момент отвернулась к печи, потому что ей стало не по себе. Да и мне, честно говоря, тоже. Так бывает, когда покойников вспоминают будто живых людей.

— Ты чего от меня хочешь, Кайден? — спросил наконец отец.

— Я хочу сказать тебе спасибо.

Отец поставил кружку так резко, что расплескал.

— Спасибо?

— Спасибо, — повторил Кайден совершенно спокойно. — Девять лет хотел тебе это сказать, да только дела не отпускали. Только сейчас вырвал себе свободное время, чтобы до Брода дойти и разыскать, где ты живёшь.

Отец нахмурился.

— Я выбрал не тебя. Как ты выжил?

Он помолчал и наклонился вперёд.

— Не могу рассказать, Дарен. Зато могу поведать что там, за камнями, я наконец понял, как эта жизнь устроена.

Вот тут он и заговорил всерьёз, и говорил минут двадцать, ни разу не повысив голоса.

— Есть те, кто выбирает, это сильные, и есть те, кто может только надеяться, что выберут их — это слабые, — сказал Кайден. — И между ними никакой середины нет. Я до той шахты тридцать лет прожил слабым — делал, что скажут, шёл, куда позовут, и был всем доволен. А в шахте я узнал, каково это, когда твоя жизнь целиком лежит в чужих руках и ты на неё повлиять не можешь вообще ничем, хоть ты обкричись.

Он отхлебнул из кружки.

— Ты тогда Драна вытащил, верно?

— Ты и сам знаешь.

— Знаю. Я был с ним в последние его дни. Жалко его, чахотка никого не щадит, но он был слабым. Но знаешь, я за это благодарен, Дарен. За то, что ты не выбрал меня тогда. В той шахте я родился второй раз. Я оттуда вышел другим человеком и с тех пор ни одного дня не был слабым, по крайней мере духом.

Вот на этом отец замолчал и больше в тот вечер не сказал почти ничего.

Уходил Кайден ближе к полуночи, спокойный и совершенно довольный.

— Ты подумай, — сказал он в дверях. — У меня тут дела недели на три. Потом заеду.

— Не надо заезжать.

— Надо, Дарен. — Он натянул перчатки. — Только в тот раз я приеду уже не разговаривать.

Он вышел на крыльцо, обернулся, нашёл меня глазами и сказал совершенно нормальным, добрым голосом:

— Нож не потеряй, малец. Хороший нож.

Ночевать он остановился у старосты, а это три двора от нас, шагов полтораста по прямой.

И я его чуял всю ночь.

Как холод в затылке, как сквозняк из открытого погреба, который тянет по полу и не даёт согреться. Он там спал, а от него всё равно тянуло так, что у меня к утру заныли зубы. Какая это стихия, я разобрать не мог: тянуло всем сразу и ничем в отдельности, будто рядом с деревней поставили что-то гигантское и оно просто там угрожающе стояло.

Под утро пришли строчки.

Продолжительное присутствие превосходящего источника.

Чутьё стихий I → II.

Радиус — 20 шагов. Различается относительная мощность истечения.

Опустошение.

Очки Пути: +9

Путь магии — Ученик Серебра: 9 800 / 32 000

Девять тысяч восемьсот.

* * *

А отец в эти три недели переменился, и переменился так, что заметила даже мать.

Он перестал ходить в лес. Он вычистил и наточил не только меч, но и оба топора, перебрал крышу на сарае, поправил плетень с восточной стороны и два дня возился с дверью, которая скрипела с самой зимы.

А по вечерам он выходил на выгон один и стоял там в темноте, и я, подглядывая из-за плетня, видел, что он не тренируется и вообще ничего не делает, а просто стоит.

На четвёртый вечер я не выдержал и пошёл за ним.

— Пап.

— Иди домой.

— Ты его боишься?

Отец обернулся, и я в темноте не разглядел его лица.

— Нет, — сказал он. — Я боюсь только, что он прав.

Больше я не спрашивал.

Зато на следующий день я спросил у матери, потому что она к тому времени тоже ходила сама не своя.

Разговор вышел короткий, и начала его она сама, когда я помогал ей перебирать травы.

— Он девять лет назад пришёл из Брода в чём был, — сказала она. — Меч под доску, жетон туда же, и всё. Ни разу с тех пор не достал, ни разу вслух не помянул. Я его первые года три спрашивала, а он либо молчал, либо в лес уходил, и я перестала.

— А ты знала, кто он?

— Я, Тиш, за него замуж выходила, когда он ещё серебро носил, — сказала мать. — Так что знала лучше всех.

Она снова взялась за траву.

— Только ты вот чего пойми. Он не от меча прячется. Он прячется от того, что тогда ему пришлось решать, кто выживет, а кто нет. Ему бы легче было, если бы он там сам остался, а вышли те четверо. Он мне это один раз сказал, спьяну, ещё до рождения Веси, и больше никогда не повторял.

Я стоял и не знал, что на это ответить.

— А этот приезжий, — добавила она уже совсем тихо, — он тоже это понял. Он его насквозь видит, оттого и страшно.

Через две недели пришёл Вал.

Пришёл он на два месяца раньше срока, в конце августа вместо конца октября, и этим сломал всю уездную роспись, потому что подкрепление ждали к середине октября, обоз с припасом к двадцатому, а вольных по контрактам с первого ноября.

Гонца в Лозу прислали двадцать девятого августа, к вечеру.

Гарнизон уходил держать Стылый Брод. Их было двести человек вместе с казённым магом, а в Броде две тысячи душ, склады, мост через Мору и вся уездная казна, так что растянуть двести человек на весь уезд не вышло бы при всём желании.

Лоза с её шестьюдесятью дворами стояла в этом списке последней.

Я, когда услышал, даже не разозлился — на месте уездного главы поступил бы точно так же.

Деревня взялась за дело в тот же вечер: телеги свезли к околицам и поставили в два ряда, колёсами внутрь, а промежутки забили жердями и всем, что нашлось. На восточной стороне, откуда должны были идти звери, докопали последние ямы и переставили колья, а вдоль всего плетня навозили дров под костры.

Бочки с филоном выкатили к ямам и вскрыли только в

Гужа за эти дни превратился в человека. Я его девять лет знал как надутого мешка, который умеет только кланяться приезжим да торговаться, а тут он трое суток не спал, орал на мужиков, распределял работу и один раз при мне послал куда подальше собственного свата, который заикнулся, что пора бы увозить баб с детьми в Гнилицы.

— Чтобы их всех по пути пожрали? — рявкнул он. — Это тогда всей деревней в Гнилицы езжать надо, но нет уж. Это наша деревня, и мы будем стоять здесь до последнего.

Мать вынесла из подполы всё, что копила годами.

Травы она собирала всю жизнь и держала запас в отдельном коробе под полом, куда складывала самое ценное. Короб она выволокла на свет, разобрала при бабах и раздала указания — кровоостанавливающее сюда, жаропонижающее сюда, сильные травы отдельно и никому не давать без её слова.

Баб она разбила на три смены, назначила старших и показала, как варить отвары, что делать с тряпьём и как перевязывать. Говорила она при этом спокойно и даже тихо, но бабы слушались её беспрекословно.

Отец в эти дни почти не разговаривал.

Он вычистил меч в четвёртый раз, надел его открыто, на пояс, и с того утра уже не снимал. Мужики поглядывали на него косо, потому что видели у него это железо впервые в жизни, а Гужа один раз попробовал спросить, откуда, и получил такой ответ, что больше не спрашивал.

Стень прислал телегу на четвёртый день. На телеге было три копья, бочонок масла, пара списанных кольчуг и самое главное — штук пять арбалетов, и я до сих пор уверен, что половину этого скарба он украл со склада гильдии.

Сверху лежала записка, в которой было написано одно слово его почерком.

Сухие

Про сапоги, разумеется.

Кубарь остался.

Его отец увёл лодку вниз по реке в первый же день, забрав жену, дочерей и весь товар, и Кубарю тоже было место, и мать его звала, а он не пошёл.

Я его потом раз пять спрашивал, но он ни разу толком не объяснил.

— Ну а чего я там буду, — говорил он, отводя глаза. — На лодке трясёшься, толку никакого.

— Тебе ж восемь лет!

— Тебе тоже восемь!

— Братан, да ты драться не умеешь!

— Да я крупнее тебя, — сказал он и надулся, — и вообще, отстань.

Я отстал.

Он потом три дня таскал дрова и жерди наравне со взрослыми, один раз чуть не упал в яму-ловушку и всё это время был синий от ужаса, потому что человек он был боязливый.

А за два дня до начала приехал Бранко.

Добрался он сам, без разрешения и почти чудом — доехал до Гнилиц с почтовым обозом, а последние восемь вёрст прошёл пешком, ночью, один, по лесу, из которого лезло всё, что только могло лезть.

Было ему восемь лет, за год в школе он вымахал ещё больше, а на поясе у него висел настоящий клинок, короткий, но заточенный. Гужиха, увидев его, сначала заревела, а потом попыталась выпороть.

Меня он нашёл на восточной околице, где я вбивал колья.

— Тишан.

Я выпрямился. Мы с ним не разговаривали с той самой драки, и я, честно говоря, ждал чего угодно.

— Здорова.

— Здорова.

Он потоптался и выдал:

— Я Збышко одолел.

Дальше он вывалил мне всё залпом, стоя посреди перекопанного выгона — как он явился в школу, начал жутко тренироваться, а потом вызвал Збышко, которому было уже двенадцать лет, на поединок, и проиграл ему. Однако, очень многие после этого стали с Бранко дружить, и что теперь в школе две огромные группы, его и Збышковская, и у него человек одиннадцать, в основном младшие.

— Их всё равно больше, — сказал он. — Но мы держимся.

И полез вбивать колья вместе со мной.

Под конец он показал, чему выучился.

Боевых формул у него было три, и все на огне. Искру он держал секунд сорок и мог бросить шагов на десять, а ещё умел делать щиток из горячего воздуха, которым, по его божбе, останавливал учебный меч.

Третью показывать не стал.

— Она долгая, — сказал он. — Мне её тянуть секунд двадцать, и после неё я пустой совсем, минут на сорок. Зато даже чучело тренировочное разваливает.

Я посмотрел на него Оком.

Путь магии — Ученик Стали

Путь меча — Ученик Стали

Год назад у него по обеим строчкам стояло Железо, и я это прикинул, и, к собственному удивлению, обрадовался, потому что послезавтра нам предстояло стоять на одном плетне.

В ту ночь я сделал седьмое опустошение за сутки.

Седьмое, при том что обычная моя норма два, ну три, если очень хорошо поем и никуда не хожу. Выжимался я в четыре утра, потом в семь, потом в полдень, а дальше как получалось, и к последнему разу у меня уже шла носом кровь.

Умом я прекрасно понимал, что делаю глупость, потому что мне через два дня стоять против Вала, но остановиться всё равно не мог, потому что за эти дни твёрдо усвоил одну вещь — всё, что я успею накопить до битвы это и есть всё, что у меня будет против настоящей смертельной опасности.

Опустошение полное.

Очки Пути: +9

Путь магии — Ученик Серебра: 21 400 / 32 000

Я лежал на лавке, смотрел, как строчка тает над балкой, и в третий раз за вечер считал одно и то же, хотя цифры знал наизусть.

А потом вспомнил про Кромку. М-да, если орда бегущих на тебя диких зверей это не близость к пределу, то я не знаю что тогда ею является…

Глава 16

Началось всё под вечер последнего дня лета.

Никакого рёва из леса, от которого кровь стынет в жилах, никакой угрожающей тучи на горизонте или другого драматического события. Просто дозорный на старостиной крыше, парень по имени Лобан, вдруг перестал насвистывать себе под нос какую-то мелодию и на минуты две замолчал, а потом заорал так, что у меня заложило ухо:

— ИДУТ! ОТ ОВРАГА ИДУТ!

Гужа выкатился на площадку в одной рубахе.

— Много?

— Да я не… Много! Много, дядь Гужа!

— Костры зажигай! Бабы в амбар, живо! Мужики по местам!

И вот тут началось.

Нам достался так называемый восточный рубеж. Нам — я имею ввиду детям, хотя учитывая, что в составе группы были мы с Бранко, она представляла довольно серьёзную угрозу зверям.

Просто мужиков

Всего нас было девять человек.

Бранко с клинком на поясе, в силе которого мало кто сомневался. Я с рогатиной, которую мне отдал отец, и с полными карманами камней. Милош, старостин сын, который вообще-то читать умел лучше, чем драться, но как самый старший из детей не смог не прийти. Лобан с крыши, откуда его сняли. Двое парней постарше из Гнилиц, застрявших у родни. Кузихин средний, здоровый детина, служивший подмастерьем у кузнеца в Броде. Липа, которая притащилась с ведром и которую трижды гнали, но в конце концов оставили, когда она притащила ворох целебной травы и сказала, что будет медсестрой.

И Кубарь, который притащил дубину.

Дубина эта была просто чудовищной: он выломал основание для этого орудия из старой оглобли, обмотал его тряпками и вбил в толстый конец с десяток гвоздей, причём вбил криво, так что часть торчала наружу углами. Весила она столько, что он еле поднимал её обеими руками.

— Кубарь, ты её хоть раз поднимал выше пояса?

— Поднимал.

— И как?

— Ну, идёт действительно хреново, — честно признался он и переложил дубину на другое плечо. — Зато если попаду, то всё, второго раза не надо.

— А если не попадёшь?

— А если не попаду, то ты за меня камнем жахнешь, — заявил Кубарь и посмотрел на меня с полной уверенностью, что так оно и будет.

Спорить я не стал.

Первый час мы вообще ничего не делали и только слушали, но это, если честно, было гораздо сложнее, чем смотреть или драться: с южной части орали мужики, ревело зверьё, что-то тяжёлое билось об деревенский частокол, а мы стояли в темноте в неведении, и до нас доносился только шум да красные отсветы от костров.

Ямы работали. Об этом нас предупреждали голосящие мужики. Не стали бы они орать "ХА, ЕЩЁ ОДИН В ЯМУ!", если бы приманка не работала.

Хуже всего в этот первый час пришлось нам, потому что делать было решительно нечего, а слушать ор и крики приходилось.

Милош, который вообще-то раза три в жизни держал инструмент, ибо все боялись что он себе навредит, начал бормотать себе под нос какую-то молитву, и бормотал он её, пока Бранко на него не рявкнул.

Кузихин средний сбегал в кусты и обратно, потому что живот прихватило от страха.

Лобан, снятый с крыши, всё порывался обратно, прикрываясь разведкой, хотя дураку было понятно, что он хочет забежать в амбар к бабам и спрятаться там.

А Кубарь просто стоял со своей дубиной и молчал, а учитывая, что он был не из молчаливых, было жутковато.

— Ты чего? — спросил я его.

— Да так. Это… думаю я, — сказал он, — что если меня сожрут, отец меня даже не похоронит. Ну, если полностью слопают, я имею ввиду. Да даже если косточки останутся, неужели по ним узнать человека можно? Не узнать поди.

Я не нашёл, что на это ответить, и мы простояли молча ещё минут двадцать.

К полуночи Гужа прибежал к нам весь в пыли и заорал:

— Прохор двоих потерял! Юг держим, но лезут они и с запада! Вы тут на месте стойте, поняли?

— Поняли, дядь Гужа!

— Всё, я побёг, — сказал он и убежал обратно.

Наступили на нас часа в два ночи.

Бранко успел крикнуть раньше всех.

— НАЗАД ВСЕ! За жерди, живо!

Мы отскочили. Я успел заметить, как Кубарь чуть не выронил свою дубину, и как Липа юркнула за поленницу.

А потом Бранко вышел вперёд.

Первые пару минут он работал один, и я, глядя на это, наконец понял, насколько же он хорош.

Он даже клинком не махал. Он вообще почти не двигался с места, а стоял в трёх шагах перед частоколом и жёг всех, кто к нему подходил.

Искра у него теперь летела шагов на десять и била точно. Первого пса он снял в прыжке, попав ему в морду, и зверь взвыл, затрепыхавшись в воздухе, после чего я подхватил его и насадил на жердь боком. Второго Бранко просто прожёг, оставив от того только слегка вонявшую шкурку.

Мы все работали командой — сначала Бранко нас всех прикрывал, мы отдыхивались, потом мы кололи и били всех пока Бранко откисал и восполнял ману, плюс я позволял себе изредка, экономя энергию, бросать камни в глаза самым прытким зверям, вроде неожиданно появившегося кабана и странного волка с плоской мордой.

К половине четвёртого ночи после очередной пересменки Бранко начал сдавать.

Я это заметил раньше, чем он сам — от него теперь тянуло огнём слабо и рвано, вместо того ровного жара, который стоял в начале.

— Бранко, ты устал?

— Отстань.

— Да ёшкин кот, я ж вижу!

— Не устал я! — рявкнул он и кинул искру, которая погасла на середине пути.

Он постоял, посмотрел на свою ладонь, а потом сел прямо в грязь, туда, где стоял.

— Всё, — сказал он совсем другим голосом. — Всё, Тишан. У меня ничего нет, совсем, восполнить подольше надо…

Вот тут я и вышел вперёд.

Полсотни камней поднялись ввысь, и половина рвущихся к нам зверей завыла разом, чувствуя, как мои снаряды впитаются им в разные части тела.

Следующие десять минут я колдовал так, как не колдовал никогда в жизни.

Камни к тому времени я гонял четвёртый год, и гонял именно для боя, а не ради баловства — в сосновую кору мой камень входил на полпальца. Только там я бил по одной цели и с передышками, а тут они лезли непрерывно.

Я уже перестал думать и просто работал.

Толкаешь камень, попадаешь, тянешь его обратно, толкаешь следующий. Снова и снова, используя минимум маны, я восстанавливал свои снаряд и снова запускал их в наседающих зверей. Временами, конечно, они шли жидкой струйкой, и ими занимались Кубарь с ребятами, но бывало, лезла следующая волна, и я снова принимался за работу.

— Слева! — кричал Милош. — Тишан, слева лезет!

— Вижу!

— И справа тоже!

— Да вижу я!

Милош с Лобаном добивали вилами тех, кого я лишь останавливал, а двое гнилицких парней ловко отстреливались из небольших луков.

За десять минут мы не пропустили никого.

Ему было плевать на два камня, которые я всадил ему в бок, он полез вверх, и вот тут я в первый раз за ночь испугался по-настоящему — до него было всего четыре шага, и его жуткая морда смотрела прямо на меня.

Камень я толкнул в упор.

Толкнул, вложив всё, что было, и камень вошёл ему в горло и вышел с другой стороны. Волк рухнул наземь и затих.

А следом за ним, буквально через секунду, туда же полез второй, и его уже снял дубиной Кубарь.

Он с воплем обрушил свою дубину сверху вниз, гвоздями вперёд, и попал зверю по хребту, и от этого удара сам сел на землю, не удержался на ногах.

— Есть! — заорал он. — Есть Тишан! Я попал!

— Молодец, теперь вставай!

— Не могу!

— Вставай, кому говорю!

Кончилось всё так же внезапно, как началось.

Мужики на юге, которых мы неплохо слышали, тоже затихли.

А я в этот момент как раз выпустил последний камень и понял, что внутри у меня совершенно пусто.

Не так пусто, как бывает после утреннего выжимания, когда ты знаешь, что через четыре часа наберётся снова, а пусто до самого дна, до звона. Это было впервые, ведь я всю эту ночь, копя каждую крупицу маны, черпал не из запаса, а из того, что натекало по капле.

Ноги у меня подкосились сами.

Я сел там же, где стоял, привалившись спиной к жердям, и минут пять просто дышал, а потом меня начало трясти. Не от страха, а от холода, потому что колотило так, будто я в проруби искупался.

— Тишан! — Кубарь плюхнулся рядом. — Ты чего? Ранен?

— Не, нормально всё.

— А чего трясёшься?

— Пусто, — выговорил я. — маны ни капли. Не парься, пройдёт.

Отходил я до самого рассвета, и это, наверное, были самые паршивые часы за всю мою вторую жизнь.

Сидишь у частокола, в темноте, и не можешь даже головы поднять. Мана натекает по капле, и каждая эта капля отдаётся в затылке так, что хочется выть.

Бранко сидел рядом и был примерно в том же состоянии, только его отпустило раньше — неудивительно, ему в отличии от меня с мерами повезло куда больше.

— Слушай, — сказал Бранко в темноте. — А ты чем кидал-то?

— Камнями.

— Я видел, что камнями. А как ты их обратно-то тянул?

Я подумал секунду, прикрыв глаза. Разговаривать сейчас не хотелось.

— Умею я так.

— А, понятно.

И больше он ничего не спросил, за что я ему был очень благодарен.

Строчки пришли уже на рассвете, когда я смог наконец разлепить глаза.

Кромка.

Усилие на пределе выживания.

Очки Пути: +2 700 (×19)

Путь магии — Ученик Серебра: 24 100 / 32 000

Кромка.

Очки Клинка: +260 (×13)

Путь меча — Ученик Железа: 900 / 2 000

Две тысячи семьсот…

Я лежал и смотрел на эту цифру, и честно, хотелось засмеяться.

Множитель девятнадцать! На обозе ж было одиннадцать!

То есть Система серьёзно считала, что мой бой с птицами и вот этот вот ночной ужас различаются в какие-то там восемь делений?

* * *

Утром я кое-как дополз до дома и первым делом наткнулся на мать.

Она вышла из амбара, где всю ночь принимала раненых, с руками по локоть в чужой крови и посмотрела на меня сквозным взглядом, будто пропустив. Я успел подумать, что она меня не узнала.

Но в следующую секунду её глаза прояснились, и она молча сгребла меня и обняла.

Второй раз в жизни, если считать первым тот, когда я родился.

— Живой, — сказала она.

— Ага.

— Есть будешь?

— Хотелось бы.

Она отпустила меня, вытерла руки о передник и пошла в дом.

Отца я в то утро так и не увидел, потому что он всё это время стоял на рубеже, опасаясь, что Вал продолжится.

Однако он пришёл днём. Меч у него был в крови — он поставил его у стены дома и зашёл, сев на лавку. Он долго молчал, а потом сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Двое.

— Что двое, пап? — спросил я.

— Ждановых обоих скосило, — сказал отец. — Отца и дядьку. Дядька буквально в шагах двух от меня был.

Он посидел ещё немного и добавил уже тише:

— А ведь могло обоих миновать, если бы я меч достал не в час ночи, а сразу.

Он взял тряпку и начал чистить его прямо там, на лавке, при мне, при матери и при спящем Дорке, и чистил долго и очень тщательно.

А в конце сказал:

— Больше под доску не полезет.

Вал шёл ещё три ночи, и каждая была гораздо легче первой. Зверьё лезло всё более измученное и всё менее злое, потому что основная волна прошла и дальше тянулись отставшие.

Вторую ночь мы отстояли уже с толком, потому что за день успели переставить жерди и накопать ещё две ямы прямо перед нашим участком.

На третью Бранко наконец показал ту самую свою долгую формулу, которую тянул двадцать секунд. Тянул он её, стоя за нашими спинами, а мы в это время держали проход, и когда она наконец сорвалась с его ладони, из леса потянуло горелым на полдеревни, а на подходе к плетню осталась выжженная полоса шагов в пятнадцать.

После этого он лежал под телегой почти час и ругался матом, потому что подняться не мог совершенно.

К четвёртому утру всё кончилось.

Мы потеряли только двух человек, что погибли в первую ночь.

Всё из-за отца. Он, как выражался потом Гужа, как лев ходил со своим мечом по полю боя, рубя и кромсая самых чудовищных зверей. На нашу сторону и правда шла падаль — мужики оборонялись даже от пары кромсовов, этаких юрких хищников вроде рысей, и от трёх медведей-костоломов.

Но их всех отец просто порубал на части.

Я и сам удивлялся тому, как сильно он изменился. Его плечи теперь всегда были расправлены, взгляд был прямой, да и он будто помолодел лет на десять.

А я за эти четыре ночи набрал столько, сколько обычной работой набирал бы года полтора.

Опустошение полное.

Очки Пути: +9

Путь магии — Ученик Серебра: 26 800 / 32 000

Двадцать шесть тысяч восемьсот из тридцати двух.

Пять двести до Золота. По-обычному это выходило месяцев девять, если конечно, Вал не почтит нас ещё одной волной.

Я поймал себя на мысли, что было бы неплохо если б Вал продолжился — но это были просто случайно

Однако, ничего такого не происходило. Отправили гонца в Гжелицы по реке, и тот вернулся через неделю с новостями из Брода. Одно то, что он вернулся по дороге уже означало, что Вал побеждён.

Стень лично передал мне весточку — правда, написано в ней было немного. Только то, что он с гарнизоном оборонял Брод, что Ржа была вместе с ним и разила тварей так, что маг после её боевых кличей вздрагивал. Однако, заведующий конторой заметил что-то неладное.

"Слишком уж много тут зверья, Тишан. Слишком. Да и такого полно, которое из Сумежья никогда не выходит, какой бы Вал ни был. Странно всё, Тишан, но я рад хотя бы, что ты жив и здоров. Как только закончим тут, я отправлюсь к вам в Лозу. Есть для тебя новость — расскажу, как встретимся."

Я конечно, обрадовался, что он решил сам прийти в Лозу, но в то же время удивился.

А зачем? Раз гонец смог вернуться обратно по дороге, то почему бы и мне просто не отправиться к нему?

С другой стороны, гонец был в Броде дня три, и Стень вполне может уже в ближайшее время просто-напросто направиться ко мне. Не, в Брод я не пойду. Раз сказал, что придёт, значит, буду ждать его здесь.

* * *

— Давай, Тиш! Резче, резче — неужели до сих пор руки болят?

— Ага, конечно! Это я тебя жалею — по тебе ж ударь сильно, песок посыпется!

Отец захохотал, уперев руки в боки.

Да, раньше я и представить себе такого не мог, чтобы боящийся всего отец возьмёт и разбудит меня с утра, предложив потренироваться.

Но вот я стою на дворе, щурюсь от солнца и отрабатываю с ним удары.

Атмосфера в доме будто преобразилась. Мать теперь всё время ходила и как-то глуповато улыбалась, причём делала она это и во время работы, и во время отдыха. Отец всё время шутил, и я, честно говоря, не знал, в чём причина.

Пока этим утром, на пятый день после Вала, отец не положил мне руку на плечо.

— Слушай, сынок, — серьёзно сказал он, — Мы тут с мамой… М… подумали в общем, и решили немножко изменить нашу жизнь.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Изменить?

— Ну да. Как бы тебе сказать… ты как, не против будешь, если мы переедем отсюда?

Я тупо уставился на него.

— Переедем?..

— Ну да. Понимаю, тебе это сложно будет воспринять… Но на самом деле, я чуть сильнее, чем просто охотник. Все эти годы я хотел прожить тихую и спокойную жизнь, просто ходить в лес, добывать шкуры и зарабатывать потихоньку, но теперь…

Отец закрыл глаза.

— Я чувствую, что был просто придурком. Конечно, кое-что со мной произошло, но я не должен был давать этому сломать меня. Я хочу начать новую жизнь, Тишан, и поверь, она понравится тебе куда больше. Эй, Тишан. Тишан! Ты чего замер?

Я смотрел отцу за спину. Тот повернулся… и понял, почему я замолчал.

— Явился всё-таки, — процедил отец, поднимаясь на ноги.

На нашем дворе стоял Кайден.

Глава 17

Мда, он не заставил себя ждать…

— Вновь приветствую тебя, Дарен, — кивнул старый знакомый отца, — А вам тут было нелегко, а? Я узнал о Вале на середине пути и тут же повернул к вам, спеша на помощь. Рад увидеть вас всех в добром здравии!

— Благодарю, — ответил отец, — с тобой, конечно, было бы легче, но Лоза не лыком шита, сами справились.

Кайден зашёл на наш двор, за ним зашёл высокий блондин, лицо которого закрывали капюшон и маска.

— Я вот что думаю, дружище… — начал Кайден, — ты рукава засучил, расправился, что дуб весной. Наверняка в планах покинуть захолустье и осесть там, где твои умения будут оцениваться и оплачиваться по достоинству? В моём Ордене, например…

Я с улыбкой посмотрел на отца… и застыл. Его лицо перекосила холодная ярость.

— Да завались ты уже… — буркнул отец, — Я отлично знаю, что каким бы ни был Вал, такие твари никогда из своих гнёзд не выбираются, если их не потревожить. Это было твоих рук дело.

Кайден ухмыльнулся. Высокий блондин в маске, стоящий за ним, даже не шевельнулся.

— Да, былой смекалки ты не растерял. Может, тогда и догадаешься, от какого твоего решения будет лучше для всех? Для меня, для тебя, и даже для твоей семьи, прошу заметить.

— Ты жалкая лживая тварь, — фыркнул отец, — Ты правда думаешь, что я поверю в то, что вступи я в этот твой сраный Орден, моя семья будет в безопасности? Да ты будешь держать меня за яйца и манипулировать, держа всю мою семью как заложников.

Кайден сменил широкую улыбку на лёгкую ухмылку.

— Тогда что ты собираешься делать? — спросил он, — Бежать? Мы найдём тебя где бы ты ни был, поверь. Сейчас же нашли.

— Я жил в своей родной деревне, — рассмеялся отец, — Недалеко от города, где мы с тобой и работали, под своим настоящим именем. Вот что я тебе скажу, старина — до Брода я довольно долго путешествовал по миру, и устал от вечных скитаний, так что решил поселиться в родном Королевстве Реллиге. У меня есть такие возможности скрыться, что ты себе и вообразить не можешь.

Кайден окончательно снял маску. Теперь он смотрел на отца с плохо скрываемым гневом.

— Когда-то ты правда был легендой. Но теперь ты просто глуп и наивен, Дарен.

Его голос прозвучал глухо.

— У тебя был шанс скрыться до того, как я явлюсь во второй раз. Теперь же такой возможности у тебя нет.

— Да что ты? А разве лев бежит от шакала, которому он не по зубам?

Отец легко раскрутил меч, вызвав сильный поток ветра.

— У меня было две цели. Первая — защитить деревню, против которой ты, естественно, что-то предпримешь. А второе — разделаться с тобой раз и навсегда.

Отец нахмурился, и Кайден вздрогнул.

— Ты натравил опаснейших зверей на деревню, полную мирных жителей. Ты явился в мой дом, двусмысленно угрожая мне и моей семье. А теперь, ты приходишь сюда и продолжаешь намекать, что причинишь им вред. Думаешь, раз мы с тобой полгода ходили в одной группе, ты сдох и каким-то образом вернулся на этот свет, я тебе это всё просто прощу?

Я чуть не упал на землю от внезапно налетевшего ветра — от отца внезапно начала исходить жуткая сила. Он стоял с мечом в правой руке, и его длинные

— Я не жестокий человек. Но твоё место — в могиле, и так будет лучше для всех. А с твоим Орденом я разберусь, не волнуйся.

И в этот момент, Кайден атаковал.

Его клинок, заряженный молнией, врезался в меч отца, но тот лишь захохотал.

— Думаешь, быстр, раз владеешь Молнией? Но единственный, кто может противостоять Молнии по скорости, это Ветер!

Отец провёл быструю серию атак, настолько быструю, что его движения размывались буквально перед глазами. Кайден отбивался, отходя назад под жутким напором, но всё же находя время для контратак.

Наконец он заревел, отскочив назад и сорвав с себя плащ.

— СДОХНИ!

Он весь аж затрещал, когда по всему его телу начали проходить разряды. Отец смотрел на это с нахмуренными бровями. В момент, когда Кайден оттолкнулся с места, где стоял, оставив там жжёный след, отец просто защитился мечом — и Кайден впечатался в блок, крича, как сумасшедший.

— Ну же! Ты должен быть быстрее, если хотел меня удивить!

Я поверить глазам не мог — Кайден будто пропадал из виду, возникая уже рядом с отцом, рывками перемещаясь вокруг него и ища хотя бы одно слабое место. А отец всё так же как и в начале боя, окружённый лишь небольшой аурой Ветра, легко оборачивался и блокировал каждую атаку.

— Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-РА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Жуткий лязг рапиры — и Кайден заорал в исступлении. По щеке отца прошёл порез.

— Ну надо же, — удивился Дарен, — Задел. А теперь, моя очередь.

Отец приподнялся над землёй, и аура ветра вокруг него стала ещё гуще.

— Ты ведь этого и ждал, да? ТАК ПОЛУЧАЙ!

Это было просто невероятно — отец парил в воздухе, раскачивался и резко приземлялся, нанося удары с жуткой силой. Эти падения создавали удары такой мощи, что я отвёл мать с Доркой подальше. Отец явно выигрывал, хотя Кайден ловко уворачивался и уже начал кидать молнии.

И в этот момент, я осознал, что сзади меня кто-то стоит.

Мать, побелевшая, прижала Дорку к себе и упала на землю.

Я медленно повернулся, и успел заметить только пару локонов светлых волос, перед тем как блондин, пришедший вместе с Кайденом, положил мне руку на голову.

И меня скрутило.

Я почувствовал, будто полсотни чьих-то сильных рук скручивают меня, давят со всех сторон, пытаясь уменьшить меня как можно сильнее. Я задыхался, уже думал, что умираю…

И в следующую секунду всё прекратилось.

Я стоял на четвереньках на земле, наполняя лёгкие кислородом, пытаясь кашлять и вдыхать воздух одновременно.

— Прости уж, в первый раз у всех так. Потом привыкнешь, если конечно, у тебя будет это самое потом.

Блондин снял маску, и под ней оказалось очень даже миловидное лицо. Точёная челюсть вкупе с ярко-голубыми глазами и почти женственными чертами лица.

Однако, я заметил, что мы находимся в лесу.

— Вы что меня… кхе-кхе… телепортировали?

Блондин заметно удивился

— Надо же, не знал, что ты в курсе, что это за заклинание. Но да. Видишь ли, Орден возлагает большие надежды на Кайдена, но всё же, мы должны быть уверены, что Дарен из Брода не будет предпринимать против нас никаких действий.

Я медленно встал, покачиваясь — конечно, даже в полный рост я был рядом с ним как лилипут с великаном, но пресмыкаться на земле мне не позволяла гордость.

— Зачем вы вообще… пришли? — спросил я, — Вы можете ответить?

— Отчего же нет? Виной всему навязчивая идея Кайдена. Если бы Орден не отправил его на задание, он пошёл бы один, и точно бы его провалил. А так, видишь — кроме нашего дурёхи есть и я. Теперь Кайдена точно не убьют, ведь в противном случае, пострадает любимый сынок Дарена.

Блондин мерзко улыбнулся. На его красивом лице проступило просто жуткое выражение.

— Хотя конечно, если бы он победил… То ты мог бы войти в мою чудесную коллекцию. Но увы, будем ждать. От Кайдена зависит, что я с тобой сделаю.

У меня подкосились ноги от этого взгляда, и я впервые чётко осознал ситуацию.

Отец там, а я здесь, и теперь, им могут манипулировать как хотят. И что ещё хуже, этот блондин, видимо, не прочь просто взять меня и придушить.

Я незаметно достал из кармана камень.

— Можешь не стараться, — пожал плечами блондин, — Даже если ты каким-то образом Подмастерье в магии, ты мне не ровня. А любую попытку нападения я рассматриваю как легальную возможность провалить задание. Сам понимаешь, в отличии от Кайдена, я с самого начала был не в восторге от того, чтобы тащиться в такую даль. Так что с твоей стороны я бы вёл себя потише.

Я положил камень обратно и задумался.

Чёрт, ну что мне теперь делать? Даже если Кайден проиграет, то что? Что они потребуют от отца за то, чтобы я выжил?

— Твою ж… Тишан, ты чего здесь?

Я замер. Прямо из чащи у меня за спиной вышла знакомая фигура.

— Ёлки-палки, — почесал шевелюру Стень, — Кто этот тут с тобой?

— БЕГИ, СТЕНЬ!

Но блондин уже уставился на него, не моргая.

— Да так, — протянул он, надевая маску, — Ничего. Гуляем. А вы кто будете Тишану?

— Так я это, знакомый его, можно сказать…

— СТЕЕЕЕЕЕЕЕНЬ! — продолжал кричать я, — БЕГИ, РАДИ ВСЕГО СВЯТО…

Рывок.

Блондин сократил расстояние между собой и Стенем за секунду, и с визгом вытащил рапиру из ножен.

Но я поверить глазам не мог, когда Стень легко заблокировал этот смертоносный выпад мечом, и отбросил блондин назад.

— Ох-хо-хо! — засмеялся тот, — Ну надо же, а я на секунду поверил, что ты и правда нашёл нас случайно!

— От тебя, уродец, за версту несёт, — рявкнул Стень, принимая широкую стойку, — Хотя я и правда шёл в Лозу, чтобы помочь с Валом. Тишан, держись подальше. Щас я эту тварь на куски разделаю.

Блондин снова противно захохотал, и бросился на Стеня. Тот отбивался с невероятной силой, даром что однорукий! Его удары были быстрые, точные, и рапира блондина даже не коснулась его за минуту фехтовального поединка.

А вот меч Стеня пару раз бился об доспехи блондина, вызывая у того чуть ли не истерику.

— АХ-ХА-ХА-АХ! АХ-ХА-ХА-ХА-ХА!

— ДА ХАРЕ УЖЕ! — заорал Стень, предприняв новую серию атак.

И он попал. Меч Стеня заехал в плечо блондину. Тот замолк, глядя на рану.

— Это… Это…

Он вдохну больше воздуха.

— ООООООООООООО, КАКАЯ БОЛЬ! ООООООООООО, БОГИ!

Стень с отвращением перехватился за рукоять своего меча.

— Что ты за падаль такая, — сплюнул он.

Но блондин внезапно пришёл в себя. На его лице уже нельзя было прочитать

— Благодарю тебя, неизвестный мечник, — поклонился блондин, — Долгие годы я не испытывал такой боли. Ту, что я приношу себе сам, уже не так коробит глубины моего сердца…

Блондин сорвал доспехи, и мы со Стенем в унисон ахнули.

Всё его тело было покрыто ранами и рытвинами, мелкими и большими шрамами, и просто сотней царапин.

— Возможно, я вызову у вас отвращение, — безэмоционально протянул блондин, — Но не осуждайте человека, для которого боль — единственная возможность почувствовать эмоции.

— Да ты псих просто, — кинул Стень, подходя ближе.

— Возможно, и так.

Пошедший дальше бой ни разу не напоминал прошлую его часть.

Блондин одерживал верх — его удары теснили Стеня всё больше и больше. Пару раз Стень даже использовал Знаки — он отскочил назад и нарисовал лезвием меча квадрат, который затем огнём бросился на блондина, но тот лишь повёл рапирой, и пламя рассеялось.

— Бесполезно, — произнёс блондин, — Просто умри уже.

Я видел, как Стень весь в поту, с трясущимися руками, отбивает атаки противника, и понимал.

Ещё максимум пара минут, и моего друга не станет.

А после него, вполне возможно, и меня самого.

Он умрёт потому, что какой-то дурацкий Орден пришёл к отцу, припомнить ему его прошлое и завербовать. И самое главное — он умрёт потому, что пошёл спасать меня.

Потому что победить блондина не представлялось возможным…

А ты этого не хочешь?

Я вздрогнул. Вокруг своей шеи, я почувствовал чьи-то руки. Они обнимали меня, навалившись небольшим весом сзади.

Не хочешь же?

Это был тихий женский голос, и слышал я его не над ухом, где он должен был быть, а будто из плотно прижатых наушников. Этот голос… он будто шёл прямо изнутри меня.

Кто ты?

Я задал этот вопрос про себя, но голос ответил.

Это неважно. Я могу сказать тебе правду, но ты не поверишь, а могу соврать, и ты будешь обманут. Разве это имеет какое-то значение? Скажем так — я та, кто не хочет, чтобы ты погиб. А здесь и сейчас, не надо быть предсказательницей, чтобы понять, что буквально через пару минут ты погибнешь. Кайден уже проиграл, и дал знак Лоресу, чтобы тот убил тебя. Теперь, я спрашиваю в последний раз…

Что-то ещё ближе ко мне приблизилось, и обняло ещё крепче.

Ты. Не хочешь. Умереть?

Нет.

Скажи ещё раз.

Нет!

Ещё!

Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!

Чудесно…

Женский голос звонко рассмеялся.

Тогда возьми свой камень, поднеси его поближе, и вдохни в него стихию. Вдохни сильнее, вложи в это ярость и гнев, что ты сейчас испытываешь. Давай!

Я взял камень, сжав его обеими руками, и начал дуть. Я дул с силой, смотря как Стень медленно сдаёт позиции. Наконец, Стень охнул, когда рапира впилась ему в бок, и я сорвался.

— ААААААААААААААААААА!

Я заорал, и дыхнул на камень с силой.

Внимание!

Открыта новая способность — Дыхание Турмалина.

Вы можете вдыхать силу стихий в предметы, наделяя их новой силой. В зависимости от вложенной стихии, эффект меняется.

Открытая ветка способности — Дыхание Турмалина (Огонь).

Я почувствовал, как между мной и камнем формируется связь.

Она была гораздо более ощутимая, чем та, что была между мной и предметами, которые я поднимал в воздух. Я чувствовал, будто у меня в руках очень горячая нитка.

— Ты дрался достойно, — протянул блондин, — Есть последние слова?

Он поднял над Стенем рапиру, готовый в любую секунду её опустить.

— Да… пошёл ты!

Стень сказал это, и плюнул в лицо противнику.

И в этот момент, я запустил камень.

Он влетел прямо в шею блондина, пробив кожу и застряв там. Блондин с удивлением обернулся на меня.

— Ты правда настолько глуп? — спросил тот, — У тебя были ещё как минимум пару минут жиз…

И в этот момент, я оборвал ту нить, что создал с камнем.

И тот взорвался

Обычный булыжник, который я подобрал на речке рядом с Лозой, взорвался как небольшая бомба.

Блондин вскрикнул, издав что-то среднее между писком и визгом, и упал на землю.

У него в шее зияла огромная дыра.

Стень медленно поднялся, держась за бок. Он посмотрел сначала на блондина, кровь которого уже обагрила траву, потом на меня.

— Тишан… — прошептал Стень, — Да ты… Ты спас меня!

Я не успел ничего произнести. Физическая усталость была так велика, что я просто упал на землю, погрузившись в темноту.

* * *

— Я убил его.

Отец произнёс это легко, без какого-то особого чувства.

Он застегнул свою огромную сумку, и проверил чтобы все подсумки были завязаны.

— Просто убил. Думаю, это будет достаточный сигнал этому Ордену. Конечно, теперь нам в деревне не пожить…

Отец вздохнул.

— Но и я теперь другой человек. В чём-то, я Кайдену благодарен. Однако, оставлять его в живых было слишком опасно.

— А как же… Ну… тела?

— Мы со Стенем сожгли их. Увы, такие улики слишком явные. И так деревенские в шоке были с того, что тут происходило. Ну ничего, больше мы их тревожить не будем.

Отец хлопнул меня по спине.

— Не волнуйся — там, куда мы направляемся, будет гораздо лучше.

Я это отлично понимал. И не только я — мама аж расцвела после той ужасной ночи.

Наверное потому, что вернулся тот человек, в которого она когда-то влюбилась.

Отец ничем, кроме внешнего вида, не напоминал того угрюмого охотника, который меня вырос. Теперь это был уверенный в себе человек, который носил меч на поясе, и не боялся всеми нами командовать. За какие-то пару дней он уладил все дела, сложил все наши пожитки в одну большую сумку и небольшой походный мешок, продал дом и нанял извозчика.

— Сначала в Гжелицы, — сказал он, — А оттуда на пароме, через границу в Рагнар. А уже оттуда можно добраться до Кристарии, где мы с вами и начнём новую жизнь.

Мне казалось, что он будто гору с себя сбросил — гору какого-то горя, самобичевания и прочего, из-за чего он даже меч в руки боялся брать. Он будто долгие годы отвергал сторону себя, а теперь смирился с ней и стал новым человеком.

Но увы, несмотря на то, как радостно мне было видеть его таким, это не могло продолжаться долго.

— Пап, я с вами не поеду.

Он резко остановился.

Дом уже замеряла пара человек, наши пожитки были у него на плечах, а мать с Доркой сидели в повозке.

— Тишан…

— Сам подумай, пап. Орден этот будет знать, что ты свалил далеко и надолго, и где-где, а в

Это и была та новость, что он хотел мне передать. Видимо, близость к смерти слегка прочищает голову, так что взять жизнь в свои руки решился не только отец, но и Стень. Новиот, как он мне объяснил, третий город по величине в нашем Королевстве Реллиге. Урмень — столица, самая большая, за ней ещё один город, а там уже и Новиот.

Отец изменился в лице.

— Тишан…

— Ну пап, пойми меня! Я могу пойти туда, брать там небольшие заказы, а там гляди и скоро в столицу перебраться к Весе! Я правда с радостью бы отправила за море, но просто…

— Тишан.

Отец улыбнулся.

— Это то, чего ты хочешь?

Я подумал с секунду, и кивнул.

— Да.

— Ну и отлично. Тогда езжай в Новиот. Когда доберёмся, я отправлю тебе орла. В Кристарии есть такие, они могут через всю землю перелететь, но найти владельца запаха. А пару твоих носков я взял, и специально стирать их не буду.

Мы рассмеялись. Мне было до боли обидно оставлять отца в тот момент, когда он стал таким, но…

Уехать за границу значило бросить Весю до самого конца её обучения. Да и после того как она закончит школу, разве её так просто отпустят из Урмени? Такими редкими кадрами как она не разбрасываются…

Мы договорились, что будем переписываться, и держать друг друга в курсе дела.

Я махал отцу, и внутри понимал, что я буду делать.

К тому времени, как Веся закончит учиться, мне не придётся никого спрашивать, могу ли я увезти сестрёнку к родителям.

Глава 18

Дорога до Новиота заняла у нас двадцать один день, и виной тому был бок Стеня.

Верхом ему было нельзя вообще, потому что рана от рапиры ещё не полностью зажила, и лекарь в Броде прямо сказал, что если она разойдётся в дороге, то по приезду в город можно будет сразу заказывать гроб. Так что мы двигались на попутных обозах, где Стень мог лечь, и каждый раз ждали по полдня, а один раз в Гнилицком яму просидели двое суток.

Меня это, честно говоря, не расстраивало совершенно. Я за девять лет дальше Стылого Брода вообще нигде не был, и мне всё было в новинку.

Стень всю дорогу болтал.

Я его таким никогда не видел. В конторе он мог полдня молчать и только скрипеть пером, а тут его как прорвало — он рассказывал про города, через которые мы проезжали, про заставы, про то, почему на одном участке дороги купцы платят пошлину, а на другом нет.

— Вон видишь столб? — говорил он, тыча культёй в сторону, — Это уездная межа. Тут кончается Бродский уезд и начинается Мораньский. И вот с этого места нас с тобой уже не найдёт никакой броденский пристав, а мораньский нами не заинтересуется. Так-то — можешь хоть украсть или человека убить в Броде, однако как только ты юркнул в Морань — всё, поди найди.

Внезапно он серьёзно на меня посмотрел.

— Но я этим конечно же никогда не пользовался, усёк? Просто так тебе говорю, для общего развития!

На четвёртый день я спросил его про обучение.

Договорились-то мы ещё давно, что он научит меня и Знакам, и мечу, но вот изменилось ли что из-за недавних событий…

— Стень.

— М?

— Вы меня учить-то будете?

Он поудобнее устроился на мешках и посмотрел на меня.

— Буду. Через месяц примерно.

— А почему через месяц?

— Потому что у меня бок дырявый, — сказал он спокойно. — Я тебе сейчас палку в руки дам, а сам показать ничего не смогу, потому что мне даже поворачиваться больно. И выйдет, что я тебе буду ртом рассказывать, а ты будешь по-своему делать и учиться неправильно. Переучиваться потом сложнее.

— А мне пока чем заниматься?

— Как чем? Будешь смотреть, как в Новиоте люди ходят, чай, уже большой город.

Я задумался над этими словами — смотреть, как люди ходят? Это ж смешно! Мне тренироваться надо!

— Я тебе серьёзно говорю, — сказал Стень. — Такому деревенщине как ты привыкнуть к большому городу надо. Первое время освоишься, может, какой лёгкий заказ выполнишь, хоть походишь и присмотришься. Ничего-ничего, ты башковитый малый, проблем с этим у тебя не возникнет.

* * *

Новиот я увидел на двадцать первый день, с холма, и сначала просто не поверил своим глазам.

До этого у меня в голове Стылый Брод был эталоном города. Две тысячи душ, гарнизонная стена в четыре моих роста, одна мощёная улица и рынок, который обходится за полчаса.

А тут, прямо передо мной, лежал большой городище.

Сто тысяч человек, если верить россказням Стеня. Широченная река Мора и через неё семь мостов, все каменные. Три холма, и на самом высоком — дворец, весь белый, с башнями, и вокруг него сплошная стена. Дым от тысяч труб, который стоял над городом как туман. И это всё тянулось до горизонта, потому что края города с холма не было видно вообще.

Я, кажется, минуты две простоял с открытым ртом, а возчик, косясь на меня, сплюнул и сказал:

— Первый раз, что ли?

— Первый, — кивнул Стень.

— Ну и не отставай, тогда, малец. И вы, дядя, с него глаз не спускайте. У нас тут таких деревенских каждую неделю по десятку теряется.

Внутрь мы въехали через Восточные ворота, и я оторопел, глядя на огромную мостовую. Она вся была настолько похожа на обычный асфальт, к которому я привык в прошлой жизни, и не похожа на те тропы, по которым я ходил всю эту жизнь, что у меня произошёл какой-то диссонанс, и если бы Стень не потянул меня за собой, я бы так и смотрел бы на город с этой точки весь день.

И кстати, в Новиоте были фонари.

Их зажигали каждый вечер — фонарщики с лестницами обходили улицу за улицей и заливали в них масло. Я в первую же ночь высунулся в окно и полчаса смотрел, как один такой занимается своим делом, и не мог поверить, что в суровом мире, в который я попал, кому-то пришло в голову тратить масло просто на то, чтобы вечером людям было видно дорогу.

А на второй день я попал на рынок и оттуда не выходил до темноты.

Рынок в Броде — это две улицы, десятка четыре лотков и человек триста народу в базарный день. Я его знал

Новиотский рынок занимал целую площадь и ещё шесть улиц вокруг, и разбит он был на ряды.

Хлебный, запах которого доносился до комнаты, в которой мы со Стенем жили, и именно это было причиной, по которой он каждое утро крякал, лёжа на диване (я спал на мягкой подстилке на полу), и давал мне пару медяков, чтобы я сбегал за только что испёкшимися булочками. Мясной, где висело столько мяса, что казалось, тут каждый день забивают целое стадо коров, что, в прочем, не было так уж далеко от реальности. Рыбный, в котором собрались представители всей речной фауны. Железный, где я насчитал одиннадцать лавок, торгующих одними только ножами. Суконный, кожевенный, посудный, и отдельно — тот, где торговали иностранцы, и вот там я услышал сразу четыре языка, из которых не знал ни одного, и это это стало для меня сюрпризом. Однако же, возможно, в будущем придётся не только учить странную письменность Реллиге, но и ещё какой-нибудь более популярный язык с нуля.

Больше всего меня добила лавка, где торговали только пуговицами.

Целая лавка, в которой лежали одни пуговицы! Костяные, деревянные, медные, стальные, и мужик за прилавком объяснял покупателям разницу между каждым из видов так серьёзно, будто речь шла о породах лошадей.

Да, в Новиоте жить было хорошо.

Устроен город оказался просто, и Стень объяснил мне это в первый же вечер, вырисовывая карту в воздухе.

Верхний город — на холме, за своей стеной. Там замок графа, школы, храмы и там же живут те, кто с такими как мы особо общаться не хочет, да и простому люду до них тоже дела особо нет.

Средний — самый большой. Гильдии, ремесленные ряды, торговля, доходные дома. Тут живут все, у кого есть работа, в том числе и жетон гильдии авантюристов.

А самый бедный район — Нижний Предел.

— Туда без нужды не суйся, — сказал Стень. — И с нуждой тоже не суйся, пока я не разрешу.

— А что там?

— А там люди живут в хибарах да сараях, и стража туда заходит облавами раз в месяц, и ловит кого хочешь. Делать там тебе нечего, понял?

Мда, даже в таком большом и богатом городе было своё гетто…

Комнату мы сняли в Среднем городе, у хозяйки по имени Ирма, в доходном доме на улице Медников.

Дом был четырёхэтажный, с общей кухней на первом, и жило в нём человек шестьдесят. Комната нам досталась на третьем: две лавки, стол, сундук и окно, которое выходило прямо на торговую улицу.

Ирма — грузная баба лет пятидесяти с зычным голосом — оглядела нас обоих и с ходу спросила:

— Мальчишка твой?

— Ученик, — сказал Стень, — Не сын.

— Ученик, — повторила она недоверчиво. — Ну ученик так ученик. Шесть медных в неделю за двоих, вперёд за месяц, вода во дворе, дрова свои. Мальчишка если шуметь будет, я тебе цену подниму!

— Не будет, хозяйка.

Стень отсчитал деньги и заплатил сразу за пять недель, а я стоял рядом и лез в свой кошель, потому что у меня после Лозы оставалось прилично.

Он взял меня за руку и убрал её обратно.

— Не лезь.

— У меня есть.

— Знаю, что есть.

Он ссыпал монеты Ирме на ладонь.

— Ты теперь мой ученик, Тишан, и это не просто слово. Это значит, что я тебя кормлю, я тебя обуваю и я за тебя отвечаю. Я твоему отцу так и сказал, и мы на этом с ним и порешили.

— Когда сказали?

— Когда я тебя домой принёс после леса. Ты долго без памяти лежал, вот мы пока и поговорили, — ответил Стень, — Я ему сразу сказал, что ты согласишься со мной в город поехать, что сестру не бросишь, а он сказал, что до конца будет думать, что ты с ними поедешь. Так что деньги свои спрячь и не позорь меня перед хозяйкой.

Спорить я не стал, хотя морально мне было не очень комфортно.

Ночью я долго лежал и думал, чем я ему за это буду отдавать, и никакого приличного ответа не придумал.

А наутро мы со Стенем пошли в гильдию авантюристов.

Гильдия авантюристов Новиота стоит на Кузнечной площади, и я, честно говоря, сначала прошёл мимо (и прошёл бы дальше, если б Стень за руку не поймал), потому что искал что-то вроде нашей конторы в Броде.

Наша контора была приземистым домом с крыльцом в две ступени и одной доской заказов справа от двери. А тут стояло здание в три этажа, с колоннами по фасаду, с гербом над входом и с очередью на улице, которая тянулась шагов на двадцать — не вижу, в чём меня обвинять, никто бы не догадался, что контора гильдии может быть такой здоровенной!

Стень посмотрел на эту очередь и хмыкнул.

— Ага, ну хоть что-то не изменилось.

— Мы туда?

— Агась. Только не в эту дверь, а в левую. Авантюристы, к твоему сведению, в очередях в контору не стоят. А вот на приём — очень даже.

Внутри было ещё круче: огромный зал, раз в десять больше нашего, бродского, и в этом зале стояли не одна доска, а три — по одной на каждую стену, кроме той, где располагалась приёмная.

Медная доска, самая большая, была облеплена народом в три ряда. Железная — поменьше. Стальная стояла в глубине, и возле неё толклось человек десять.

Ещё в зале было три стойки с писарями, лестница на второй этаж, отдельная дверь с надписью "Лазарет" и караульный у входа, который проверял жетоны.

Народу в зале было человек двести.

— Стень, а сколько тут вообще людей?

— В гильдии-то?

Он прикинул.

— Медных под три сотни, железных сотня. Стальных десятков пять, серебряных штук двадцать. Золотых человек шесть, может, семь.

— А мифрил?

— А мифрила и в столице двое всего, — сказал Стень. — ты их не скоро увидишь, поверь.

Медную доску вела женщина по имени Мирена Суль (Стень сказал), и стойка у неё была вторая слева.

Ей было лет сорок пять. Сухая, прямая, в тёмном платье с белым воротом, волосы забраны так туго, что ни одна прядь не выбивалась. Перед ней на стойке лежали три книги, чернильница и деревянный ящик с бумажками.

Очередь к ней шла человек в двадцать, и двигалась она быстро — эта женщина, судя по всему, не тратила на людей ни одного лишнего слова.

Мы отстояли своё, и Стень положил перед ней

— Записать бы мальчишку. Медь.

Мирена посмотрела на бумагу, потом на меня и сказала три слова:

— Сколько ему лет?

— Девять.

— Нет. Для записи детей младше шестнадцати необходим или поручитель, или бирка в двадцать пять мер. У вас это есть? Нету. Итого — отказ. Следующий.

— Погоди, — сказал Стень.

— Мужчина, за вами очередь.

— Я говорю, погоди.

И он положил на стойку свой жетон.

Я его жетон видел раньше ровно один раз, ещё в Броде, когда он сдавал что-то в архив и вынул его из-под рубахи.

Тогда я не разглядел толком, а теперь сумел это сделать.

Он был какой-то странный, красноватый.

Не медь — медь я знал прекрасно, у медного жетона цвет тёплый и рыжий. Этот отливал красным как-то иначе, глубже, будто металл был темнее у самой поверхности, и вдобавок он будто светился на солнце.

По ободу шли какие-то знаки, но их я разобрать не успел.

Мирена Соль взяла жетон в руки.

Она перевернула его, посмотрела на оборот, где был выбит номер, и вот тут произошла первая интересная вещь — у неё резко изменилось лицо.

— Это ваш?

— А чей же? Мой.

— Вы им пользовались за последние десять лет?

— Ни разу.

Мирена посмотрела на номер ещё раз, потом на Стеня, потом опять на номер, а потом взяла и встала из-за стойки.

— Обождите здесь, — сказала она и ушла на второй этаж, забрав жетон с собой.

Очередь за нами заворчала, потому что стойка встала. Но многие удивились — по их разговорам, госпожа Мирена нечасто прерывала процесс записи и приёма заданий.

Я дёрнул Стеня за рукав.

— Что это было?

— А ты как думаешь? Жетон.

— Я знаю, что жетон. А какой он?

— Старый, — сказал Стень.

— Стень!

— Тишан, — ответил он, не поворачиваясь, — вот сейчас конкретно не время. Придёт оно, и всё тебе расскажу. А пока стой ровно и помалкивай.

Я стоял ровно и помалкивал, но при этом, конечно, вертел головой, потому что смотреть было на что — тут была целая толпа самого разного люда, которого я в жизни не видывал.

Мирена вернулась минут через десять, и вернулась не одна.

С ней спустился мужик лет шестидесяти, лысый, в хорошем кафтане, и по тому, как перед ним расступились в очереди, я понял, что это кто-то из старших.

Он подошёл к стойке, посмотрел на Стеня и сказал, не здороваясь:

— Ну, живой, значит.

— Живой, — согласился Стень.

— Сколько ж времени прошло…

— Двенадцать лет.

Старик пожевал губами.

— И вернулся ты, значит, ради мальчишки?

— Не только.

— М-да, — сказал старик и посмотрел на меня, а потом опять на Стеня. — Ну пойдём, поговорим наверху. А ты, малой, тут постой.

Наверх они ушли вдвоём и не было их без малого час.

Я всё это время торчал у стены и разглядывал медную доску: заказов на ней висело штук восемьдесят, и половина из них меня, честно говоря, поразила:

«Крысы в подвале, дом Кожевникова, Медницкая, 4 медных»

«Убрать осиное гнездо с чердака, 3 медных»

«Сопроводить в поездке и обратно, 2 медных»

«Найти кота, чёрный с белым пятном, откликается на Барсука, 6 медных»

«Ночная сторожёвка на складе, 5 медных за ночь».

Никаких волков. Никаких рогачей. Вообще ничего похожего на то, что висело у Стеня в Броде.

Я стоял и постепенно осознавал, что работа местной меди — это не ликвидация монстров, а куча грязной мелкой работы в большом городе, которую никто не хочет делать сам.

А ещё я заметил, что все листки помечены в углу мелкими значками, и значки эти повторяются.

Значков было четыре вида, и я честно пересчитал все восемьдесят листков, потому что делать было решительно нечего.

Кружок стоял на сорока с лишним. Крестик — на десятке. Косая черта — на двух десятках. И ещё на семи стояла какая-то закорючка, которую я так и не разобрал.

Я как раз стоял и вертел это в голове, когда рядом кто-то сказал:

— Кружок это городская работа, а крестик — за пределами.

Я обернулся.

Мужик был здоровенный — на голову выше всех в зале, плечи в дверной проём, чёрные волосы до плеч и чёрные же глаза. За спиной у него висел двуручник, и висел так, что рукоять торчала выше головы.

— А косая черта? — спросил я.

— А косая — это ночная работа, такая по двойной ставке оплачивается.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты новый, что ли?

— Сегодня записался.

— Мда, — сказал он, разглядывая меня. — А лет тебе сколько?

— Девять.

— Девять. — Мужик почесал в затылке. — Слушай, а вот это, вообще-то, здорово. Я в девять коров пас и очень собой гордился.

Он засмеялся, и смеялся так громко, что на нас обернулись человек десять.

— Печор, — сказал он и протянул руку.

Рука у него была размером примерно с мою голову.

— Тишан.

— Ну, Тишан, слушай сюда, раз ты новый.

Он ткнул пальцем в доску.

— Кружков бери сколько хочешь, это работа скучная и живёшь ты с ней дольше. Крестик не бери вообще, пока тебе не станет лет пятнадцать. А косую бери только вдвоём, и это я тебе не как старший говорю, а как человек, который на косой чуть голову не оставил.

— А закорючка?

— А закорючка — это заказ с оговоркой.

Печор поморщился.

— Там либо заказчик мутный, либо место такое, где до тебя уже кто-то ходил. Мирена такие метит специально, чтобы предупреждать всех. Они могут и по полгода висеть, пока смельчака не найдётся.

Он хлопнул меня по плечу — я чуть не сел — и пошёл дальше по своим делам.

Мирена Соль потом, много позже, объяснила мне, что Печор носит серебро и что он в гильдии двенадцатый год.

Стень спустился через час, и жетон висел у него уже на шее, а в руке он держал маленький медный кружок.

— Держи.

Я взял.

Кружок был размером с крупную монету, тёплый, с дыркой под шнурок. На лицевой стороне — герб гильдии. На обороте выбито в три строки:

ТИШАН ИЗ ЛОЗЫ

МЕДЬ

ПОРУЧИТЕЛЬ — С.

Я вертел его в руках, наверное, с минуту.

— Почему только "С"?

— Потому что так надо, — сказал Стень. — Не спрашивай, пошли.

Стень повёл меня на задний двор — там была довольная широкая тренировочная площадка, на которой… тренировались парни, в основном здоровые, лет по двадцать минимум. Отжимались, приседали, прыгали, лупили мечами и копьями по манекенам — я осмотрел всё в надежде увидеть хоть одного мага, но мои надежды окончательно разрушила ухмылка Стеня.

— Э… Я же не

Мужик хлопнул меня рукой по плечу.

— Вперёд, боец, и никаких разговоров!

Глава 19

Вот так легко меня взяли и бросили здесь…

Я тяжело дышал после десятого круга по тренировочной площадке. Рубашка ещё в первые пять минут настолько прилипла к телу, что я снял её, и поэтому я сейчас бегал в засученных штанах и с голым торсом.

Как оказалось, есть и хорошие новости — я здесь не единственный ребёнок. Плохие же в том, что самому младшему кроме меня было двенадцать.

И главное, я ведь должен быть гораздо сильнее! Я победил ошалеть какого сильного блондина, меня должны были хоть на пару-то рангов повысить, а? Ничего подобного. Я очень долго выпрашивал у Системы и в конце концов она кинула мне данную метаморфозу:

Логи. Список убитых противников.

Там была вот такая строчка:

Сумежский стриж, Животное ранга F

И ещё шло перечисление тех зверей, что я замочил во время Вала — но ни одного человека там не было.

То есть, меня обманули — истёкший кровью у меня на глазах блондин мне походу приснился! Хорошо хоть там был Стень и он с удивлением на меня косился, когда я спрашивал "а был ли блондинчик-то?!", и утверждал, что был, конечно. Я просто не знал, что и думать…

Благо были и более актуальные проблемы. Например то, что я наконец добежал двадцатый по счёту круг, хотя казалось, что я пробежал минимум километра два. Да, в деревне было маловато ситуаций, где мне приходилось не прогуливаться шагом, а бежать, тем более такое расстояние…

Олаф, здоровенный мускулистый бородач, который был тут что-то вроде тренера, лишь хмыкнул, когда я допёр до него и упал на песок.

— Что, уже устал? Странно — медный жетон тебе выдали, а проверить что, забыли?

Я не стал говорить, что вообще-то неплохо швыряюсь предметами — вместо этого я полежал пару минут, поднялся и сказал, что задание выполнено.

— Двадцать кругов это не задание — так, разминка небольшая. Вон, иди к турникам, подтягивайся. Раз десять осилишь — ещё задание дам.

Я с радостью отправился к турникам — ведь именно там стояли парни, с которыми я начинал бегать, и благодаря которым узнал, что не все тренировавшиеся здесь медные жетоны — это здоровые мужики.

Аргон — долговязый рыжий парень четырнадцати лет. С ним у меня было меньше всего времени поговорить, потому что он сразу рванул, и закончил свои двадцать кругов быстрее, чем я добежал четвёртый.

Зубра — невысокий полноватый паренёк с гривой тёмных волос, зачёсанных назад. Ему как раз и было двенадцать, что было ещё ближе ко мне, и он был самый младший, не считая меня.

Оба парня помахали мне рукой, когда я к ним подошёл.

— Давай, Тишан, — сказал Аргон, — Покажи класс! А то этот Зубра…

— Ну, ну, — прикрикнул на него пухляш, — Ты меня видел, какие мне подтягивания? Зато весу знаешь я сколько подниму?

— Да зверьё у тебя спрашивать не будет, сколько ты от груди жмёшь!

— Ага, конечно, у тебя волкоглак поинтересуется, сколько раз ты подтягиваешься!

Пока рыжий и пухлый спорили, что было, по всей видимости, типичным для них способом коммуникации, я подпрыгнул, ухватился за турник, сделанный из странного материала, то ли камня, то ли железа. Да, он был просто невероятно удобный! Я ухнул и подтянулся один раз, намереваясь сделать это и второй.

Но увы, силы подвели. Я потрясся, как целлофановый пакет на ветру, и просто спрыгнул.

Да, беда-беда огорчение…

Аргон подошёл и положил мне руку на плечо.

— Не парься, Тишан! Ты во-первых, мелкий, а во-вторых, хилый. Из деревни небось приехал?

Я кивнул.

— Ну вот, а здесь ты отъешься, оттренируешься, и через годик будешь спортивный, как я! Ты только слишком уж много не ешь, понял, а то знаем мы таких…

* * *

В целом, первый месяц моей жизни в Новиоте прошёл довольно рутинно, и не скажу, что это было плохо.

Каждое утро я шёл к тренировочной площадке гильдии и проводил на ней часов пять. Действительно, большинство медяков долго на ней не задерживались — недельку позанимались по три часа, ещё недельку по часу, и всё, айда выполнять задания.

Мне же эти тренировки открыли глаза — я так долго тренил магию, а в итоге, даже не постарался хоть как-то укрепить тело. И именно в этом оказался секрет получения очков Меча.

Я начал получать по пять-шесть за тренировку — но только тогда, когда уже просто лежал на песочке, которым была усыпана тренировочная площадка, чувствуя, что силы кончились ну вот блин полностью. По факту, это был аналог Опустошения.

Ну и конечно, даже месяц тренировок показал результат. Я слегка окреп, вместо дряблости пришли какие-никакие мышцы, и Аргон с Зуброй это заметили. Сначала они хотели поступать как все, то есть как можно быстрее приступить к заданиям, тем более что никто никого на тренировочной площадке не держал, но видя, что даже восьмилетний задохлик вроде меня исправно ходит и потихоньку преображается, видимо, поменяли мнение. Теперь я видел их на площадке минимум раз в два дня.

Ну а после тренировки я делал второе Опустошение (первое всегда было с самого утра, ещё перед тренировкой), отлёживался десять минут и шёл в библиотеку.

Когда я впервые услышал от Стеня предложение пойти туда, я чуть не начал прыгать по комнате. Блин, мне всякие записки и журнальчики, которые доставались мне с Броде, были дороже всего на свете, ведь они открывали мне хоть небольшую, но всё же какую-никакую информацию об этом мире, а уж настоящие книги…

Хотя конечно, попасть туда было не так легко — взрослый был обязателен для того, чтобы ребёнку оформили читательский билет.

И вот, одев нормальную одежду, в которой не стыдно было показаться на люди, я потопал вместе со Стенем к краю Среднего предела — конкретно к тому, где он граничил с Верхним.

Как оказалось, три важных здания, которые так-то находятся в Верхнем городе, но мещанству из Среднего там тоже надо бывать, решили построить интересным способом. Полностью они находились на территории Верхнего города, но небольшая дверка была как бы вмонтирована в границу, чтобы с территории Среднего можно было в них попасть. Там же, внутри здания, стояла стража, и довольно серьёзно проверяла всех, кто заходил внутрь. Когда после небольшого спора Стеня и стражника нас всё-таки пустили в библиотеку, я заметил, что богачи из Верхнего города проходят

— Проверочные, — прошипел Стень, — Ну что с городом стало — раньше такого бреда не было. Что, много что ли людей в Верхний город захотят убежать? Кому оно надо-то, там ж стража на каждом шагу, твою налево…

Наконец, после всех мытарств, мы вышли непосредственно к стеллажам. Невысокая, миловидная женщина лет сорока как раз сидела за деревянным столом и, по всей видимости, выписывала билет кареволосой девчушке плюс-минус моего возраста.

— Держите, — улыбнулась женщина, давая билет в руки матери, — Любовь к чтению в таком возрасте — это похвально!

Мда, это семейка была в каких-то крутых платьях, с аккуратно уложенными волосами и прочими показателями принадлежности к высшему обществу. А вот мы со Стенем, хоть тоже днём умылись, всё равно выглядели, мягко говоря, простовато.

Однако библиотекарша вообще не меняя тона спросила:

— Приветствую вас в Новиотской библиотеке! Хотите оформить читательский билет?

Я порядком удивился когда она спокойно, без каких-то проблем взяла у Стеня документы, мою бирку в шесть мер, записала что-то у себя и наконец выдала ему такую же книжицу, какую немногим ранее дала матери девочки.

— К сожалению, в прошлом году у нас было украдено в общей сложности десять книг, поэтому брать их с собой теперь запрещается. Но в читальном зале можете читать что угодно! Приятного вам дня!

Мы со Стенем вежливо поклонились и тот хмыкнул.

— Да, кто ж это такой смелый, раз решил книги из библиотеки воровать? Помнится, в былые годы тех, кто сбывал украденные отсюда книжки мы… Э, что о старом вспоминать! Иди читай любые книжки, какие хочешь, а я своё поищу…

И я последовал его совету.

Первое, что я стащил с третьей полки, предварительно забравшись на стоящий неподалёку табурет — «Полная энциклопедия истории Реллиге». Я решил, что стоит хотя бы ознакомиться с так называемым лором моей родной страны — кто знает, может я найду там ответы на пару вопросов? Например, кто такая та странная девушка, которая по факту спасла меня и Стеня в битве с блондином?

Ещё я взял том про мировую историю и ещё «Азы магии». Последнюю я выбрал во многом потому, что хотел просмотреть её и убедиться в том, что такое Система, которую я вижу. Эксклюзивная ли это для меня способность, или есть ещё люди, которым он помогает?

Я открыл энциклопедию про Реллиге на первой странице… и не смог оторваться.

«Знайте, славные люди Реллиге, что государство наше древнее, и корнями уходит прямо во времена Архонтов. Правда, информации про то время в целом мало, даже у расы эльфов или дворфов, которые тогда переживали свой Золотой век, а что уж говорить о людях?

Однако доподлинно известно, что первое упоминание Реллиге — это 400 год до Катаклизма, во времена Нашествия Тёмных Эльфов. Как вы знаете, они тогда были угрозой для всего мира — наконец вырвавшись из подземной страны, именуемой Нарропия, они прошлись по всему миру, показывая невиданную доселе мощь боевой магии и боевых стилей. Даже эльфам с дворфами пришлось несладко, у своих Светлых собратьев Тёмные эльфы уничтожили девять крупнейших городов, и не смогли захватить лишь столицу, Элдриум.

Так вот, именно часть этой ужасной орды пришла и на наши земли. Великая Топь, как называли её дворфы, это и есть нынешние территории королевства Реллиге. Именно здесь эльфы начали истреблять местный народ, болотников. Предки наши жили очень разрозненно, вели вечные войны между собой, и к такому ужасному наступлению не были готовы. Однако нашёлся смельчак, имя которого вам всем известно. Сын вождя одного из самых мелких племён, Урмень.

Именно Урмень собрал под своим знаменем всех уцелевших болотников, и три года прятался по болотам от Тёмных эльфов, тренируя свой небольшой отряд из десяти человек, а потом, использовав хитроумную тактику, сокрушил основные силы Тёмных. Во многом мы должны благодарить за ту победу личную мощь Урменя — говорят, он носил за спиной огромный молот, и был ростом выше двух метров. Он сокрушал своих врагов, вселяя ужас в их сердца, и даря надежду своим соотечественникам.»

На этом моменте я остановился. Да, надо тренироваться в чтении — раньше я и небольшую инструкцию считал для себя испытанием, а тут целая энциклопедия…

Ну, если считать, что это всё правда, то в этом мире реально есть и другие расы, кроме людей. Наверное, стоило бы поискать здесь что-то вроде географического атласа, чтобы иметь представление о географии мира, и заодно посмотреть, в какую страну уехали родители с Тодором…

Я положил энциклопедию на место, пообещав себе прийти сюда же завтра после тренировки, и потопал искать что-то вроде атласа. Его я не нашёл, зато нашёл кое-то поинтереснее — прямо возле одного из стеллажей находился странный парень. У него были абсолютно белые волосы, белые брови и белые глаза. Он быстро бегал глазами по книге, которую держал в руках… и просто парил в воздухе.

Я на секунду выпал от такого зрелища, и он меня заметил.

— Что-то не так? — с милой улыбкой спросил он.

Я покачал головой.

— Да не. Я просто мимо проходил.

— Что-то ищешь?

Беловолосый парень разнял ноги, которые до этого были в положении «по-турецки» и опустился на землю.

— Да… На самом деле атлас я искал…

— Здесь такого нет — но можешь сходить на улицу Ратников и купить себе за три медяка отпечатанную карту мира, — предложил беловолосый.

Я провернул в голове все названия улиц, которые Стень заставил меня выучить ещё в первую же неделю. Ратников среди них не было.

— А ты живёшь… в Верхнем городе?

— А ты в Среднем? — с интересом спросил беловолосый.

— Ну да…

— Понятно, тогда в Верхний тебе нельзя. Можем конечно попытаться проскочить, но стража очень строгая, вряд ли тебя пропустят.

Я сглотнул — он что, считает, что я реально попытаюсь нарушить периметр с каким-то пацаном, которого я вижу впервые в жизни, чтобы купить карту?

— Не-не-не, — помотал я головой, — и не собирался я проскакивать. Просто ещё поищу…

— И найдёшь неактуальную, — парировал беловолосый, — Нароешь книгу, а ей пятьсот лет. Зачем тебе такая старая карта?

Я вздохнул.

— Ну, тогда давай ты купишь мне карту, а я тебе отдам деньги. Идёт?

Беловолосый моргнул.

— А что, хорошая идея!

Я отсчитал свои карманные — всего двадцать два медяка.

— Вот, держи три. Ты завтра будешь в библиотеке?

— Конечно. Я здесь

— Ну, тогда давай. А то меня мой дру… ну, всмысле, знакомый дожидается.

Я помахал беловолосому и пошёл к Стеню — то, что он стоит неподалёку и сверлит меня глазами я понял ещё минуты две назад.

— Ты ему деньги отдал?

— Ага, он сказал что карту купит, и завтра принесёт.

Стень фыркнул.

— Ну посмотрим. Завтра уже сам придёшь — с читательским билетом я тебе незачем. И вот тебе совет, Тишан — можешь считать, что эти три медяка ты просто потерял.

* * *

Однако на следующий день, я получил из рук горящего энтузиазмом беловолосого атлас. Я засунул его себе в карман и решил посмотреть позже.

Мы подружились — он был странноватый, но невероятно умный парень, и то, что я мог задать ему любой глупый вопрос, уже делало такую дружбу бесценной. Он, конечно, всегда удивлялся, что я не знаю каких-то базовых вещей, но всегда списывал это на то, что я из деревни.

В общем и целом, Алан, именно так звали парня, был чем-то вроде ученика по обмену. В Верхнем городе существовала Новиотская школа, учебное заведение для детей местной элиты. Алан решил поехать сюда просто чтобы развеяться, но даже он не ожидал, что в местной школе всё так легко.

— В столичной у нас тесты на сто вопросов, потом ещё пять-десять штук заданий с развёрнутым ответом. После этой контрольной твои баллы подсчитывают и уже с ними ты идёшь к учителю и тянешь билет. А здесь — десять тестов, один развёрнутый и всё. Жду не дождусь, когда эти полгода закончатся…

Он скучал — а я стал небольшой причиной, почему в библиотеке становилось не так скучно.

Особенно интересно стало, когда он спросил меня, сколько заклинаний я знаю.

— Только левитацию?! Да ну, покажи!

Я поднял огромный том со стола и засунул его на место, в книжный ряд. Алан улыбнулся.

— Чудесная техника. Ты расходуешь минимально маны, и при это очень сильно хватаешься, буквально окутываешь его. Потрясающе…

— Эм…

Я почесал шевелюру.

— А ты, прошу прощения, как это блин увидел?

— Так я Видящий.

Он похлопал белыми глазами.

— Не видишь что ли? Этими глазами я вижу нити маны. Это даёт знаешь какие способности — я в списке Подающих Надежды, туда вносят тех, кто в будущем может принести Реллиге очень большую пользу. Потому что смотри…

Он просто махнул пальцем в пустоте, и я почувствовал, как моя правая рука онемела.

— Я схватил твою линию маны. Теперь тебе сложнее пользоваться магией, а?

Я попытался теперь поднять другую книжку, небольшую, но та не поддавалась.

— Капец… — пропыхтел я, — И только ты с ними можешь взаимодействовать?

— Ну да…

Алан отпустил мою невидимую линию и вздохнул.

— А что у тебя ещё за заклинания?

Я пожал плечами.

— Да это, собственно, и всё.

Алан неверяще покачал головой.

— Ага, как же. Небось тоже меня испугался, и не хочешь показывать?

— Да я тебе говорю — я в деревне вырос, только камни кидать и умею!

Тогда Алан вскочил с места.

— Так это же прекрасно! Ты минимум Ученик Серебра, по твоим нитям видно! Ты считай, если тебе удобнее, непаханое поле! Ну а я… кхм, скажем так, всегда хотел попробовать себя в педагогике.

Глава 20

— Слушай, а ты точно не Меди Ученик, а?

Алан устало покосился на меня. Вот блин, такое было искушение рассказать ему, что я вообще-то могу в предметы огонь вдыхать, и заставлять их взрываться, даже пару раз повторил этот прикол по дороге сюда, но честно говоря, пусть лучше он думает, что я просто камнями швыряюсь, и всё…

Оно и понятно — научила меня этой способности какая-то непонятная сущность, о которой я знаю только то, что она женского пола. Ни ответа, ни привета, и какой-никакой обратной связи я от неё с тех пор не получил, так что особо распространяться обо всём этом не следовало. А то вдруг она какой древний демон, и за демонические практики меня возьмут и на костре сожгут?

Эх, как оно там называется, Дыхание Бурмалдина…

— Давай-давай, не отвлекайся!

Я продолжил своё нелёгкое занятие — сосредотачивал магию в одной точке, максимально при этом расслабляясь, как и сказал мой беловолосый учитель, и пытался вызвать небольшой поток Ветра.

— Самое главное, — говорил Алан, — это научиться банально использовать стихию — по-научному это называется освоить Релиз. Каждый Релиз у тебя будет… ну, как игра на разных инструментах. Конечно, когда-нибудь ты станешь и Золотым учеником, а потом и Мифриловым, и вот тогда наверняка у тебя откроется своя стихия, но ждать этого — честно говоря, очень такое себе дело. Всё равно большинство магов используют не только родные стихии, но ещё и основные — Огонь, Воду, Землю, Ветер. Конечно, Льду или Молнии научиться куда сложнее, а про Свет и Тьму вообще молчу, это даже гениям не под силу, но основным четырём Релизам вообще запросто. Так что давай, не ленись!

И я не ленился. Мой распорядок дня был таков — с утра Опустошение, затем нещадные тренировки, днём библиотека и уроки с Аланом, а вечером отдых часа на два, после которого я ложился спать, чтобы завтра встать пораньше. По выходным, ясен перец, я весь день проводил в библиотеке, чему Алан был несказанно рад. Хотя Релиз Ветра за месяц наших занятий я не освоил, зато произошло другое, очень потешное событие.

Дело в том, что я нечаянно хряпнул огнём.

Это было во время нашей небольшой ссоры, когда я яростно отвечал на подколы Алана, при этом также концентрируя ману в одной точке.

И в этот момент, полыхнул огонь.

Алан легко, одним движением руки убрал его, и внезапно посмотрел на меня с удивлением.

— Это же… подожди…

Он поставил меня на середине зала, равноудалённо от книжных полок, но всё же в том месте, где нас не могли увидеть ни посетители, ни пара библиотекарей, ходивших по зданию и смотревших за порядком.

— Выставь руку, напряги всю ярость, что у тебя есть, и магию по всей ладони разлей!

Я, честно говоря, слабо понимал, как эту магию разливать вообще, я до этого ничем подобным не занимался! Но ничего не поделаешь, уже не одну неделю в одной точке пытаюсь эту энергию концентрировать, теперь представлю, что она по всей ладони бежит…

Опа — мне удалось с первой же попытки почувствовать, как вся ладонь будто тяжелеет, и в следующую секунду из моей руки вышел столб огня.

Алан смотрел на меня с плохо скрываемой досадой.

— Мы две недели просидели над Ветром, потому что я думал, что он тебе очень подходит! — махнул беловолосый, — А ты, оказывается, с Огнёс рождён! С первого раза Релиз освоить, это же надо, а! Но Ветер мы бросать не будем — возможно, ты просто не обрёл мир и спокойствие в душе, так что займись этим в свободное время, понял?

Итак, я начал учить заклинания.

Это было не просто смело — это было капец как смело, учить боевые огненные заклинания в библиотеке. Но к большому для себя удивлению я заметил, что Алана это только заводило. Он как сбежавший от строгих отца и матери сын, который сразу берётся за все плохие привычки, какие только попадаются ему под руку — правда, выражалось это только в том, что он просто обожал риск.

— Так скучно было бы учиться в каком-нибудь поле, а тут — интересно. Ну спалят нас, да, будет плохо — а вдруг не спалят?

Но в общем и целом, я доверял его способностям Видящего. Как только я запустил свою первую Искру, он сразу же оборвал её нить, и та не просуществовала и двух секунд, и так он поступал с каждым заклинанием.

Как оказалось, Искра это самая базовая техника для Огня. Я буквально в первый же день научился ей в совершенстве — надо было лишь представить, будто держишь в руках звезду, как эта самая рука тяжелела, и ты уже держал в руке пламенный огонёк.

Но вот вторая техника, Огненный Шар, давалась мне с трудом — да, честно говоря, никак не давалась.

Сейчас я шёл обратно из библиотеки. Мы потренировали и Огненный Шар, и Релиз Ветра, и ничего не получилось, но Алан убедил меня, что надо просто продолжать тренироваться, тогда прорыв будет. Тем более, что он тут ещё три месяца, так что время у меня есть.

На самом деле, топая по вечернему городу, я понял, насколько же мне повезло. Не знаю про то, что он Видящий, это конечно тоже, но вот то, что он решил помочь обычному парню немного преуспеть в магии, это просто подарок судьбы. И относился он ко мне не просто как к равному, а как к другу — честно говоря, мне уже казалось, что мы закадычные товарищи. Конечно, через три месяца это изменится, и я скорее всего уже никогда его не увижу…

Нет, надо смотреть в будущее с оптимизмом. Прокачаюсь, получу какие-нибудь невероятные силы, и сам его найду, и вот тогда мы точно заобщаемся как равные…

В этот момент, задумавшись, я и столкнулся с какой-то девчонкой.

— Ай…

— Ой, прости!

Она обиженно посмотрела на меня, потирая плечо, но ничего не сказала. М-да, какая-то слишком уж худенькая — на ней, кстати, был тёмного цвета топ и широкие кожаные штаны, а светлые волосы были короткие и аккуратно зачёсанные назад. Выглядела она, честно говоря, довольно странно. Ну да ладно, что мне размышлять…

Внезапно, я понял, что меня насторожило.

Я хлопнул ладонью по карману, который больше не вздымался. Кошелька там не было.

— Ах ты ж!..

Я обернулся на сто восемьдесят и рванул за уже удаляющимися шагами девчонки. Она также бросилась наутёк, и бегала она, признаюсь честно, просто невероятно быстро.

Пару раз она пыталась забраться на крышу, но времени не хватало — спасибо тренировкам Олафа, я стал гораздо крепче, чем раньше. Мы минут двадцать просто прогоняли по городу на максимальной скорости, пока она не забежала в какой-то узкий проход и не шмыгнула в него.

Я последовал за ней. Мы выбежали в какой-то другой район — домики здесь были поменьше, зато площади в целом побольше. Мы пробежали по каменному мосту через ручей и выбежали на мостовую. На этом моменте я и догнал девчонку.

Я повалил её на землю, и хотел лишь забрать кошелёк, но получил яростный удар кулака прямо в лицо. Я разозлился и треснул девчонку по лбу, наконец вырвав у неё другой рукой кошелёк.

Я встал, дыша тяжело, как паровоз.

— Тебя… а…

Я хотел произнести назидательную речь, но увы, был слишком запыхан. Да, на всех парах я даже на тренировках столько не бегал…

— Тебя… мама с папой… не учили… ух…

— Нету у меня мамы с папой!

Она еле сдерживалась, чтобы не зарыдать — нос сморщила, губы стянула, да и пара слезинок уже собрались в уголках глаз.

Я спокойно открыл кошелёк и достал оттуда свою шестимерную бирку.

— Это мера, — пропыхтел я, — Это, считай, мой единственный документ, понимаешь?

Ну хотя, в сложной системе документации этого мира как удостоверение личности отлично работал и медный жетон например, но всё же, бирка была куда важнее.

— Ага.

Девчонка встала, отряхнулась… и застыла.

— Эй, ты чего, Айла?

— Неужто друзей не признала?

Я с осторожностью посмотрел на двух приближающихся к нам бугаев. Да, иначе как бугаями их не назовёшь — огромные широкие амбалы.

— Какого… Вы какого забыли на территории Краймса? — рявкнула она, доставая из мешочка на ремне складной нож.

Ох нифига, это она и меня могла таким зафигачить! Надо бы поосторожнее с ней…

Но амбалы и сами достали оружие — один дубину, второй здоровенный шест со стальными набалдашниками на обеих концах.

— Ты это, не глупи давай, Айла. Осмотрись — или у тебя глазёнки как у сеструхи, а?

Айла, как похоже звали девчонку, аж зарычала, слегка пригнувшись, как пантера перед прыжком.

— Но-но, без глупостей, — покачал головой бугай с шестом, — Сама знаешь, мы не шутим.

В этот момент, девчонка ругнулась.

— Из-за тебя! — бросила она на меня полный ярости взгляд, — Из-за тебя я не в тот проход побежала, и на чужую территорию попала!

М-да, я бы честно ей ответил, что пофигу мне на это, что я вообще-то не по приколу за ней бежал, а чтобы вернуть моё имущество, но положа руку на сердце, я понимал, что ситуация фиговая. Она, конечно, воровка, но если это и правда Нижний Предел, как говорила моя интуиция, то тут реально с ней могло произойти что угодно, а мне этого не хотелось.

— Давай, пошли с нами, — махнул рукой второй бугай, — Все знают, что Краймс к твоей сеструхе подкатывает, так что посговорчивее будет на следующем собрании банд. А ты, малец, топай давай отсюда, я тебя даже не знаю! Или по башке хочешь?

— Отвлеки их. Выдай что-нибудь, — прошептал я девчонке, и сразу

Ну, как прочь. Прямо за спины бугаев.

И тут блондинка показала себя — она перехватила нож обеими руками и поднесла к своему горлу.

— Ну давайте, уроды, — сказала она, — Все узнают, что двое бугаем маленькую девчонку убили, каково Порубакам после этого будет, а?

— Слышь ты, мелкая, — рявкнул бугай с дубиной, — Харе цирк устраивать! Всё равно ж не сдюжишь!

— НЕ СДЮЖУ?!

Она поднесла лезвие на опасное расстояние к своей шее, и в этот же момент я наконец нащупал дубину одного из бугаев.

Я вдохнул полной грудью, крепко-крепок за неё зацепился (уверен, был бы здесь Алан, он сказал бы, что мои нити полностью её обвили), и что было сил рванул её вверх на себя.

Дубина выскочила из рук бугая и жахнулась ему прямо в лоб. Я аж прифигел от глухого удара — мда, силёнок у меня не только физических прибавилось…

Однако второй амбал, с шестом, сложил два и два, и обернулся ко мне.

— Ах ты ж…

Он аккуратно подходил ко мне, выставив шест вперёд. Я запустил две Искры, но каждая легка рассеивалась ударом набалдашника.

Вот тебе и вступился за незнакомку, к тому же ещё и воровку, подумал я. Эх, жалко, придётся походу опять взрывательный камень делать и в шею запускать… Этот парень, кстати, тоже был блондин — вот и поглядим в логах, отметитлся ли он!

И ровно в момент, когда я притянул себе в руки подходящий небольшой камешек, Айла ловко и быстро, буквально одним прыжком забралась на шею к бугаю и втемяшила ему в висок рукоять ножа. Тот слегка покачался на месте и упал наземь.

— Слушай, так можно и убить человека… — с укром протянул я, старательно делая вид, что не хотел только что сделать тоже самое.

— Это урод из Порубак, — фыркнула девчонка, — Так что плевать.

Мы с секунду постояли, а потом она чуть не закричала:

— Что стоишь, бежим давай!

И мы снова рванули, но теперь уже вместе. Пробежав плюс минус метров семьсот, мы остановились у небольшого дома с красивой зелёной крышей, и тут она окончательно упала.

— Фух, добрались…

Я покачал головой.

— Может, это… Покажешь, как тут обратно в Средний город вернуться? А то меня мой учитель хватится.

Хотя кому я вру, я частенько приходил позднее Стеня, когда тот уже мирно посапывал, и спит этот мужик так, что напади на Новиот какая-нибудь вражеская армия, он проснётся только когда дом под ним рухнет.

Но всё же, хотелось обратно, туда, где город не делится на какие-то территории…

— Эй, Айла! Ты как, всё хорошо?

Айла просто моментально встала на ноги и привела себя в нормальный вид. Отряхнула пыль, поправила волосы, хотя из-за того, какие они короткие, это не представляло труда, и с вызовом посмотрела на подошедших к нам взрослых.

Это были парень с девушкой — обоим лет по двадцать с чем-то. Парень был среднего роста, с мощными руками и широкими плечами, прям богатырь. Он держал за руку девушку — невысокую блондинку с длинными волосами, у которой были закрыты глаза. Я имею ввиду — она их вообще не открывала.

— Всё норм, Краймс! Вот, друга мой, помните я о нём говорила? Ходила по Среднему городу, и встретилась с ним! Сестра мне всегда говорила, приведи своих друзей хоть раз, вот я и привела!

Ну и врушка — а как складно-то стелет! Только вот проблемка, не хочу я ни в каких гостях куковать, я свои документы украденные вернул, пора и честь знать!

Но она обернулась ко мне и посмотрела с такой жалостью, что слова по типу "Да не, она меня обокрала, а потом я её от бугаев спас, пойду-ка я отсюда!" застряли в горле. Такого я не ожидал.

Блин, я ж её от двух амбалов спас, а тут просто зайти и может поесть чего вкусного…

— Да, — почесал я шевелюру, понимая, что скорее всего это следствие стокгольмского синдрома, — Давно Айла меня в гости приглашала… Хе-хе…

— Ой, просто чудесно! — сложила ладони вместе девушка-блондинка, — Пойдёмте, я как раз поставила вариться бульон, сегодня у нас будет очень вкусный ужин! А как тебя зовут?

— Э…Тишан…

— Очень приятно познакомиться!

А вот Краймс, который, как легко догадаться, по ходу был главой одной из банд, посмотрел на меня совсем по-другому, но виду, что что-то заподозрил, не подал.

Мы вошли в дом, и я слегка прибалдел. Нищим домишком, каким он был с виду, он не являлся? Да эта хата больше нашей избы… ну, не знаю, раза в три точно!

Мы расселись за столом в левом углу дома, а сестра Айлы отправилась в противоположную часть, к кухне. Я заметил, что как только она зашла в дом, она отпустила руку и, обняв Краймса, спокойно пошла по дому сама.

— Они здесь с самого детства жили, Айла и Сакура, — сказал Краймс, — Вот она и хорошо ориентируется. Но так — Сакура слепая, с самого рождения.

Он говорил это, глядя прямо на меня, и почти не моргая. Я кивнул.

— Мда, жалко, но это лучше, чем когда человек рождается со зрением, а потом теряет его.

— Точно.

Он всё не сводил с меня взгляда.

— Ну и?

— Что "и"? — буркнула Айла.

Краймс на секунду посмотрел на неё, и та аж вздрогнула.

— Опять карманничала в Среднем Городе? — тихо, но с плохо скрываемой злостью спросил Краймс, — Что я тебе сказал после прошлого раза?

— Что зарплату получишь! — прошипела Айла.

— Я и получил, так что мы теперь…

— Это вообще ни о чём, — шёпотом рявкнула Айла, и до этого момента я не знал, что так вообще возможно, — Когда ты был в банде, ты за два-три дня столько зарабатывал!

— Во-первых, я до сих пор в банде. Это Порубаки от нас отделились. И во-вторых, я их не зарабатывал, а просто крал. Есть огромная разница, Айла, поверь мне.

— Ну конечно, у тебя ведь теперь мораль, — издевательски произнесла Айла, — Только на столе от твоей морали еды не появляется. И только попробуй что-то сделать с деньгами, которые сестра завтра найдёт у себя в сумке, а лучше сразу скажи, что это твои!

Айла поднялась и отправилась прочь, однако не из дому, а в свою комнату. Она хлопнула дверью, и Краймс тяжело вздохнул.

— Что у вас случилось? — донёсся тонкий голос Сакуры с кухни.

— Ничего, дорогая, просто Айла решила заснуть пораньше! Оставь немного с ужина, я с утра перед работой разогрею ей!

Краймс посмотрел на меня.

— Знаешь,

— Я медный жетон гильдии, у меня Айла… кхм, простите…

Я перешёл на шёпот.

— У меня Айла украла кошель, а там моя бирка была. Ну я за ней погнался, добежали до Нижнего Предела, и нас бугаи встретили.

Краймс дёрнулся.

— Неужели Порубаки?

— Ага, но мы с ними справились, и вот сюда прибежали.

Парень покачал головой.

— Да, я знал, что в Гильдии непростые ребята, но чтобы настолько… Тебе лет-то сколько, десять?

— Восемь.

— М…

Краймс кивнул.

— Ладно, в таком случае, спасибо, что помог Айле. Архонт знает, к чему они могли бы меня принудить, используя её как заложника… Чёрт бы их побрал…

— А у вас с той бандой… тёрки?

— Именно, — кивнул Краймс, — Вообще-то, это моя банда, Рубаки, но когда я решил, что хватит воровать и заниматься ночным вандализмом, очень многие оказались со мной не согласны, и образовали Порубак. А во главе у них мой старый товарищ, Гриша. Мда, ну дела… Ты, наверное, обратно в Средний город хочешь?

— Да, — с облегчением ответил я, — И если бы вы меня проводи…

— А вот и ужин! Прости нашу Айлу, Тишан, она очень часто засыпает раньше всех…

И тут моё желание отправиться домой к котлу со вчерашней кашей улетучилось.

На подносе, который принесла Сакура, дымился ароматный куриный суп, цветастый салат, большую часть ингредиентов которого я не распознал, и в качестве добивания сдобренная маслом гречка.

— Ох, знаете… — протянул я, — А я наверное только после ужина пойду, можно?..

Глава 21

Домой я в конце концов добрался только к трём часам ночи.

Стень, как и ожидалось, спокойно храпел, так что сам факт того, что я побывал в Нижнем городе, остался для него тайной.

Я сам мгновенно начал скучать по своим новым знакомым, хотя и знал их дай бог пару часов — в меньшей мере по Айле, и в большей по Краймсу, очень уж мне понравилось, что разговаривал он со мной как с взрослым. Ну и по готовке Сакуры, разумеется.

Но уже через неделю произошло кое-что очень важное, из-за чего скука прошла.

Я шёл на тренировочную площадку, когда меня окрикнул Печор — тот самый здоровенный авантюрист, с которым я познакомился в первый же день.

— Эй, малой! — сказал он, — Ух ничего себе — а ты окреп! Слушай, тут пара заданий есть, с кружочками, я их взял, думал что сегодня сухой день, а тут взяли и начали экспедицию стали собирать, аж в Сумежье, прикинь? Так вот, я подумал — может займёшься, с друзьями там например. Вот эти три идеально для тебя подходят.

Я с неким даже благоговением принял у него три листка.

"Найти кошку, потерялась вчера, скорее всего прячется на Административной площади, 7 медных"

На обороте листка было поподробнее, про цвет кошки, где в последний раз с ней гуляли дети и куда она могла убежать, хотя все любимые места были уже проверены заказчиком.

Два остальных были посерьезнее — один был от рыбака, который божился что видел большого краба, и хочет его поймать, и в этом ему требуется помощь, а второй от Новиотского приюта, там за символические два медяка просили собрать какую-то определённую траву за пределами города.

— А, вот этот от приюта можешь обратно положить. За два медяка за город переться…

— Нет, — помотал я головой, — Я возьму и его. В конце концов, он довольно лёгкий, ту же кошку мы может и не найдём, и краб может не приплыть снова. А вот трава точно растёт, главное найти эту…

Я вчитался в описание заказа на обратной стороне.

— Поляну. Ага. Спасибо огромное, Печор!

И вот, вместо того чтобы потеть на тренировочной площадке, я решил один день посвятить работе и сколотить немного деньжат. К тому же, у меня была теперь, считай, цель — купить себе магический жезл.

Алан во время одного из наших прошлых уроков витиевато оскорблял тех магов, что используют жезлы — мол, лицемеры, парни с огромными посохами, а сломать их, кто вы без них?

Я тогда умело встрял в его гневный монолог и спросил, а что собственно, делают эти посохи и жезлы, и услышанное заставило меня задуматься.

Во-первых, первостепенная задача такого инструмента это усиление магии, причём работало оно по принципу умножения. То есть если твоя сила, условно, равна трём, то с жезлом который увеличивает силу в два ты так и останешься шестёркой, пока кто-нибудь руками колдует на двадцатку. Но вот если у тебя двадцатка, то с жезлом ты будешь выдавать мощности на сорокет. Да, как сказал Алан, это заставляет мага деградировать, ведь он привыкает использовать жезл или посох, и самому, вручную, так сказать, творить магию становится уже лень.

А во-вторых, у жезлов и посохов к набалдашнику всегда крепилась Орба. Это такой шар, который может накапливать магическую энергию. По большому хорошему счёту, Орба это план Б, на случай, если в бою кончилась мана, а это случается довольно часто, так что лично для меня битва мага с посохом и без была всё равно что перестрелка двух бандитов, у одно из которых есть бронежилет, а у второго нет.

Так что я понял, что мне такая вещь нужна. Конечно, когда я тренируюсь, жезл свой я использовать не буду. Но вот когда дело доходит до драки, также как вчера может и не повезти. Я до сих пор ёжился, вспоминая, как на меня шёл парень с шестом, и я понимал, что кинь я в него сотню камней и искр, нифига мне это не поможет. Мощные заклинания это круто, но когда ещё у меня получится что-то вроде шаровой молнии, и получится ли вообще? А жезл звучал как чудный способ получить эдакий козырь в рукаве. Кто знает, может, камни начнут летать как пули, а искра вообще превратится в маленькую бомбу?

И да, насчёт бомб. Своё дыхание Турмалина, хотя оно могло послужить чудеснейшим боевым заклинанием, я всё-таки решил скрывать не только от Алана, но и ото всех. Слишком уж мощное орудие, да и поймают меня на использовании его, а я не смогу рассказать, откуда научился.

Спасибо энциклопедии истории Реллиге, я теперь знаю, как в нашем королевстве поступали и поступают с демонологами и прочими, и использовать заклинание странной сущности я не собирался, если ситуация не будет прямо таки жесть какой критической.

А

В общем, с такими мыслями и я пошёл в библиотеку.

Алан сидел за одним из столов, а неподалёку от него прятались за огромной книжкой две девчонки. Они то и дело выглядывали из-за неё, бросали на него заинтересованные взгляды и хихикали.

Я прищурил глаза и разобрал название тома, за которым они скрылись — "Базовая терминология зельеварения Джимбо Арвэлла, Том третий". Мда, вот это кирпич…

К сожалению, девчонки заметили, что я на них смотрю, и скорчили полные отвращения рожи. Как же приятно было наблюдать, как они изменились, когда я наконец подошёл к Алану!

— Здорова, братан.

— Здорова!

Мы пожали руки.

— Я тут пару заданий взял, — помахал я листами, — Ну, в Гильдии. Не хочешь вместе повыполнять? Правда они в Среднем городе…

— Задания гильдии Авантюристов?

Алан чуть ли не вскочил со стула.

— Да это же просто супер! Конечно пошли — давно хотел на Средний город поглядеть!

Мда, предугадать его решение было несложно. Человек банально скучал, а тут такое заманчивое предложение!

Ознакомившись с каждым из заданий, мы оба сошлись на том, что лучше начать с кошки.

— Краб этот пришёл в прошлый раз днём, а сейчас утро, — резонно заметил Алан, — Трава для приюта вообще спокойно себе и днём и ночью растёт, а вот кошака вечером не поищешь. Тем более, это задание лучше всего проверяет нашу удачу — можем её за десять минут найти, а можем и несколько часов проторчать. Предлагаю поискать её до обеда — не найдём, просто отправимся дальше!

Я слегка опешил от его рационального разбора такого плёвого дела, но кивнул — говорил он здраво.

Мы начали с непосредственно Административной площади, ведь именно её заказчик определял как самое явное местонахождение кошки.

— Рыжих кошек я видел мало, — покачал головой Алан, прочитав описание пропавшего животного, — Возможно, стоит поспрашивать у людей, не пробегала ли она мимо?

Я доверил ему расспросы, а сам пошёл смотреть под лавки и на деревья. Через десять минут мы встретились на середине площади и оба покачали головами.

— С чего хозяева вообще решили что она здесь? — спросил Алан, — Я спросил парочку стариков, которые по их собственным словам приходят сюда каждый день утром и уходят вечером. Так они все говорят, что вообще кошек здесь редко видят, даром что рыжих!

— А то ж, — кивнул я, — Посмотри, вообще никаких животных вокруг. Пошли-ка, попробуем поискать в другом районе.

Мы начали с сквера, находящегося недалеко от Административной площади. Всё-таки, очень вероятно, что кошка, сбежав от детей, рванула к деревьям и зелени.

И именно там я заметил сидящую на скамейке Айлу.

— Эй, Айла!

Я помахал ей рукой, и она устало ответила мне.

— Привет… — протянула она, — Что, гуляешь?

— Не, я на задании. А вот ты что тут делаешь?

— Работаю.

Я подозрительно на неё посмотрел.

— Нормально работаю, — огрызнулась она, — Чё ты так смотришь? Вон, видишь кампания — мусор да листья собирает? Это моя, только что из другого парка пришли. Я там смену отпахала, три часа спину гнула, и ещё здесь полчаса, а сейчас вот сижу, думаю, что с зарплатой делать.

Она показала три медяка на ладони.

— С такими деньжищами, — иронично заявила она, — Даже по улице ходить страшно — того гляди завалят.

— Очень сомневаюсь, — честно ответил Алан, — Три медных монеты — цена максимум булочки с зеленью в нашей школьной столовой.

Айла фыркнула.

— Ишь какой сыскался, прынц белобрысый! Да за пять медяков мы на полнедели продуктов закупаем!

— Надо же…

Алан задумался

— А почему же так? Неужели качество продуктов в Среднем городе настолько низкое, что…

— Так, ребята, давайте о другом чём-нибудь поговорим, а?!

Айла уже закипала, а вот Алан абсолютно спокойно размышлял — как я уже успел убедиться, он был довольно странным парнем не только по внешности. Так называемое чувство такта у него напрочь отсутствовало.

— Пожалуй, давайте сменим тему. Меня зовут Алан, приятно познакомиться.

— Айла. И я из Нижнего предела, а не из Среднего города.

Девчонка сухо пожала протянутую руку.

— А ты… ты не выглядишь как слепой, — заявила она, — Хотя глаза белые!

— У слепых глаза скорее серые, чем белые, — уточнил Алан, — Моя пигментация такая, потому что Лу…

Он запнулся.

— В общем, хотя на вид мои глаза похожи на глаза слепого, причина, почему мои глаза такого цвета, совершенно другая.

— Ага, — кивнула Айла, — А что за задание у вас?

Тут я задумался.

Я живу на полном обеспечении Стеня, а Алан по его собственным заявлениям живёт в общаге школы и тоже о завтрашнем дне не волнуется. Айла же, напротив, вынуждена собирать мусор часами, да за три медных монеты.

Мда, а мы за найденного кота получали семь медных, за краба пятнадцать, и только за траву два…

— Слушай, а ты не хочешь с нами поработать?

Я протянул ей листки, но девчонка лишь хмыкнула.

— Ты правда думаешь, что я умею читать?

— Ох, прости… Стой…

ТВОЮ МАТЬ, АЛАН, НЕТ!..

— А ты не умеешь читать? — округлил честные глаза Алан, — Да как ты живёшь вообще?

* * *

Пережив гневную тираду Айлы о том, что кто-то спит на перине и книжульки почитывает, а кто-то батрачит с утра до вечера, мы всё-таки рассказали ей, что у нас за задания, и девчонка честно заинтересовалась.

— С Административного убежала? И вы её в парке ищете? Ха-ха, ну недотёпы! Все ж знают, что кошки в канализацию завсегда убегают! Тем более самки! Ща, я стрелой, ждите здесь!

Мы с Аланом прождали максимум минут десять, а Айла уже пригнала обратно с рыжей кошкой на руках.

— Эта? — спросила она, — Должна быть та, там ещё один рыжий был, но это кот.

Мы договорились — Алан с Айлой пойдут к реке, где ждёт авантюристов рыбак, и последняя как раз отмоется, а то несло от неё после канализации конкретно, а я отнесу кота его владельцам.

Хотя, уже на подходе к огромному зданию, я слегка спасовал. Возможно стоило просто пойти к речке и отдать задание, включающее в себя разговоры с людьми, Алану?

Так, ладно, что это со мной — я теперь авантюрист с медным жетоном, и пришёл сдавать задание! Да, не владыку демонов прибил, но надо же с чего-то начинать?

Я постучал в дверь, и через минуту её открыла невысокая бабулька с очень строгим лицом.

— Да-да? Вы что-то хотели, молодой человек?

Я прокашлялся и вытянул кота перед собой.

— Меня зовут Тишан Лозовский, я медный жетон гиль…

— А-А-А-А-А-А-А,

Бабулька выхватила у меня из рука кота и принялась его обнимать. На крик выбежали дети — двое мальчуганов слегка помладше меня, и запрыгали вокруг неё.

— Корюша, Корюша! Бабушка, дай его, дай!

— Не дам! Он весь грязный и воняет — сейчас помою его и играйте сколько хотите!

Впрочем, обо мне она не забыла.

— Вы ведь из гильдии, верно?

— Ага…

— Огромное вам спасибо, огромное спасибо! Вы прямо спасли нашего Корюшу, что бы с ним могло произойти!

Она выхватила из кошелька горсть монет, ссыпала их мне в руку и закрыла дверь убежав мыть кота.

Я посчитал: монет было девять, больше чем сказано. Снова постучаться и сказать, что слишком много, или же…

Я молча сунул монеты в карман и пошёл. В любом случае, мы в этом задании считай не принимали участия, так что всё пойдёт в долю Айлы.

* * *

— А я говорю — бесполезно.

Голоса Алана и Айлы я услышал ещё издалека.

— Рабовладельцам нужны либо сильные дети, которые всю жизнь будут пахать на плантациях, либо красивые, которых можно задорого продать на рынке, — спокойно говорил беловолосый, — Ты же худая, костлявая и стра…

БАМС — да, ручаюсь это было больно.

— А ну заткнись, придурок!

Однако, когда я вышел к ним, Айла слегка успокоилась.

— Ты где его вообще нашёл? — спросила она меня, — Так посмотришь — умный человек, книжки читает, а иногда несёт какую-то чушь и несусветицу!

Я пожал плечами.

— Зато он очень честный.

Глаза Айлы округлились, но я уже сунул ей выданные мне монеты.

— Твоя доля. Алан, ты не возражаешь? Кота, считай ведь, только она нашла.

— Мне вообще деньги не нужны, — пожал плечами Алан, — Книги у меня есть, где жить есть, а кормят меня в столовой просто так, без денег, да и что я попрошу дополнительно, за деньги, всегда так дают. Зачем же мне они?

Я резонно кивнул — действительно, зачем?

Айла удивлённо покачала головой, рассматривая медяки.

— Мда, а я раньше и не думала, чтобы в авантюристы податься… А вы вона как деньгу зашибаете…

— Но это довольно опасная работа, — предупредил я её, — Всё-таки, не все задания это котов искать. Со временем, надо переходить и к более серьёзным.

— Ага, я в Нижнем пределе живу, ты мне про опасности не рассказывай. А со скольки лет у вас принимают?

— Ну, вообще-то, с шестнадцати, только если у тебя нету двадцати пяти мер. Если больше — могут и подумать.

— О, у меня как раз сорок восемь!

Я резко остановился.

— Сколько?

— Да это не прям уж много, — покачала плечами Айла, — Нет, повезло мне конечно крупно, средний-то тридцать, но прям дарование это от пятидесяти пяти. Немного я не дотянула, а могла бы в школе в Верхнем городе учиться…

Сорок восемь, мать честная. И она ещё не вундеркинд!

— У меня пятьдесят шесть, — кивнул Алан.

— Оно и понятно, глянь какой башковитый! Книжки читает! А у тебя кстати сколько, Тишан? Я вроде тогда у тебя твою бирку стащила, только не помню, сколько там мер было…

Я слегка сконфузился.

Может забить и просто соврать, мол, а у меня двадцать пять! Всё-таки, это всё равно почти в два раза меньше чем у них, зато не так позорно…

Но меня охватило отвращение к самому себе. Да, в колледже я тоже притворялся, чтобы влиться в группу пацанов, врал что у меня было две девушки, врал про пьянки в школе и прочую муть. Ну уж нет, больше такого не повторится.

— У меня шесть.

На этот раз застыла Айла.

— Э… Что? Подожди, ты сказал…

— Да, всего шесть. Маловато конечно, но…

— Да ты дубину тогда тому придурку втемяшил прямо по лбу — ты что, серьёзно?

— А с чего бы это сила магии должна быть связана с мерами? — спросил Алан.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Меры — это воплощённый потенциал, верно, — сказал беловолосый, — Но лично для меня, меры — не более чем концепция злого рока, который вечно висит над людьми и влияет на их жизни. Он существует, это верно, и обойти его очень сложно, да, но от этого победа над ним становится самой ценной победой, какая только есть в этом мире.

Мы все вместе замолчали.

— В общем, — подвёл итог Алан, — Вполне возможно, что шесть мер у тебя лишь для того, чтобы сдерживать твои бурные способности, а то ты бы уже стал Архимагом.

Я рассмеялся.

Да, вот это я придурок конечно, из-за воспоминаний из прошлой жизни я уже подготовился к тому, что на меня посмотрят как на странного, на белую ворону, которая почему-то отличается от других.

Но похоже, и Айле, и Алану было совершенно плевать, шесть у меня мер или шестьдесят…

— УХ, Ё!

Я резко обернулся на крик Айлы, и сам чуть не закричал.

Блин, когда заказчик писал про большого краба, я думал он будет размером ну максимум с шину автомобиля!

Но то, что сейчас шагало по реке, спокойно дотягиваясь до дна, было размером с сам автомобиль, прямо такой небольшой минивэн.

— Э-это… к-краб? — проговорила Айла, доставая свой нож.

— Убирай, — покачал головой Алан, взяв её за плечо и легонько поведя в сторону, — Мы с Тишаном разберёмся. А что насчёт его принадлежности — клешни есть? Есть. Значит краб.

Я поднял в воздух парочку камней.

— Ты готов? — спросил меня Алан, уже творя жуткий ветреной поток между рук.

Я хмыкнул.

— Конечно, сначала стоило бы обговорить дело с заказчиком перед тем как выполнять задание… но, думаю, ввиду обстоятельств, можно сделать и исключение!

Глава 22

— Алан, может ты его просто шаром шандарахнешь, и он подохнет? — предложил я, глядя на огромного краба, который приближался к нам.

— Могу… — ответил Алан, — но тогда у него повредится шкура, то есть панцирь. Ослепи его камнями, будь добр, а потом я сделаю ловушку, и мы его туда заманим! Правда дело непростое, глаз у него многовато…

— Справлюсь!

Я подхватил целый ворох камней и начал обегать краба с правой стороны — он, к сожалению, даже не обратил на меня внимание. К его сожалению.

Я зарядил камень и запулил прямо в один из восьми глаз — монстр жутко заклацал клещами, чуть взрыл землю вокруг себя, как будто присел… и подпрыгнул в воздух.

— ЁЛКИ-МЕТЁЛКИ!

Я отпрыгнул в сторону, но краб и так не долетел бы до меня — прямо в воздухе его сбил зеленоватый поток ветра, вызванный Аланом, который вовсю хохотал.

— Настоящая битва! —

Айла попыталась рвануть ко мне, но беловолосый легко откинул её мягким потоком Ветра.

— Не надо. Пока у нас дальний бой, я контролирую ситуацию, да и ты со своим ножом ничего не сделаешь. Ты можешь просто подождать, ладно? А то я одно довольно сильное заклинание припас, на случай если монстр выйдет из-под контроля, и не хочу чтобы ты под него попала.

— Ага, а в Тишана можно значит заклинанием палить?

— Тишан ослепит монстра и убежит, да и если я жахну, он успеет убежать, он дистанцию с монстром держит, а вот ты нет!

Доводы беловолосый приводил офигенные, но мне их слушать было некогда — я бегал вокруг краба и кидал в него камни, а монстр то и дело пытался меня придавить. Скажу честно — умная тварь, довольно быстро просчитал мою траекторию бега и знал, куда прыгнуть, чтобы меня придавить. Если бы не Алан — я б давно помер (хотя, если б я был один, мог использовать свою ультимативную на данный момент способность и взорвать крабу рыло), а так — мощный поток ветра чуть зеленоватого цвета каждый раз стабильно отправлял краба на метр-два от меня, а мне этого хватало чтобы отбежать и снова целиться ему в глаза.

— Ты тоже удивлён? — между делом спросил Алан.

— Ага! — ответил я, отбегая от приземлившегося краба и швыряя один из камней в четвёртый глаз, — это ж угроза! Он должен был в Гвардию обращаться, а не в Гильдию! Ну… Это же незаконно, по-моему! Он буквально обеими ногами попадает в категорию опасных монстров — Гвардия уже завтра бы прислала простенького мужичка и тот бы раскроил эту тварь!

Алан задумался, не забывая спасать меня каждый раз потоками ветра — краб буквально просчитывал меня как открытую книгу и приземлялся прямо туда, куда я бежал.

— Заказчику нужен панцирь, верно? — спросил беловолосый.

— Наверное! — ответил я, — мы ж сейчас заботимся, чтобы шкура была целая, чтобы полную награду забра… ПОГОДИ! Мы ж лохи медные, ну, я всмысле! Да обычный авантюрист с медным жетоном тут бы голову сложил!

Беловолосый нахмурился, а я сбил пятый глаз твари.

— Действительно… — протянул он, — советую тебе подать жалобу. Сегодня на такого монстра повесил заказ для медных, а завтра отправит таких как ты, новичков, чистить лес от гулей?

— Сволочь, — согласно кивнул я, — но давай притащим сначала ему панцирь а потом заставим объясняться!

Краб уже мог смотреть на меня лишь двумя глазами — победа была близка, но вдруг очень маленькая и шустрая фигура промелькнула мимо беловолосого и побежала на краба.

— Deholte Igni Infernum!

Слова беловолосого эхом отозвались у меня в голове, а через мгновение стало жарко — лицо обжёг теплый воздух а всё вокруг заполонил дым. Когда я откашлялся и дым рассеялся, я увидел краба с горящей дыркой на лбу, а рядом — Айла, в той же прострации что и я.

— Я ж предупреждал… — вздохнул белобрысый, — ну зачем ты побежала? Теперь вон считай, задание провалено. Эх, ладно, посмотрим что скажет заказчик…

* * *

— Вот, принимайте…

Я передал прямо в руки добродушной женщине в простом платье целый ворох травы.

— Летник, длинный и с двумя стебельками, — кивнул я, — Ну мы чисто сколько нашли на поляне, столько и собрали.

— Ох, спасибо вам большое… Это даже как-то слишком много!

— Да ничего, нам не сложно.

Мы с Аланом вышли из приюта, и я покрутил два медяка на ладони.

М-да, негусто.

За краба нам сначала хотели заплатить полцены, из-за панциря, но когда Алан трезво пообещал обратиться в суд за неправильное пользование Доской Объявлений, ложь с целью заплатить за меньший жетон и попытку убийства, седой рыбак в очках тут же выдал нам всю награду, и два медяка сверху впридачу. Мне вообще, честно, показалось, что у него немного не все дома — он ещё что-то говорил нам про то, что хотел одеть на краба ошейник, ходить по городам и показывать — а мы, злыдни такие, взяли да всё испоганили, мечту у него, можно сказать, убили. Впрочем, он честно нам заплатил, так что это уже не моего ума дело — опыт у него явно негативный, а я добавлял постоянно, что мы медь и многого от нас ожидать не надо. Авось, в следующий раз возьмёт нормальных авантюристов.

Но и те деньги я отдал Айле за то, что она поможет нам собрать нужную для приюта траву. Сразу на подходе к городу она попрощалась и убежала домой.

Так что эти два медяка было единственное, что я у меня осталось после первого рабочего дня.

— Эх, — пробубнил я себе под нос, — На жезл таким макаром копить долго.

— Действительно, — резонно заметил Алан, — Самые дешёвые жезлы с каким-никаким Орбом стоят примерно десять-пятнадцать серебряных, так что при таком дневном заработке…

— Ну нет! — заявил я, — Дневной заработок у меня будет гораздо выше! Просто… просто я думаю, что Айле сейчас деньги нужны больше. Но ведь это не последний день, правильно? Так что нормально, надо держать выше нос.

Мы с Аланом попрощались, и я поплёлся к Стеню.

Так тот день и закончился.

С тех пор я целый месяц работал, что называется, вполсилы. Тренировался так, что тренер Олаф даже хвалил меня за усердие. Опустошался так, что даже заработал строчку:

Опустошение.

Очки +4

Путь Магии — Ученик Серебра 31 200/ 32 000

Скоро, скоро у меня новый уровень, а там обязательно должна прийти новая способность…

Впрочем, ждать нового ранга в магии мне для этого не пришлось.

Всего через неделю после моего первого заказа, мы с Аланом сидели в библиотеке и болтали как обычно. Для нас "как обычно" было так — я сижу и читаю энциклопедию, а он болтает сколько душе угодно, и если вдруг он начинает говорить по теме, которую я теоретически могу понять, я откладываю книгу и превращаю его монолог в диалог.

Так и тут, на главе про первые княжества, возникшие на территории Реллиге, а точнее про самое сильное из них, называвшееся Урмень, я вдруг услышал:

— …ну, он подхватил конечно мой огонь и так и простоял с ним минут десять. Вот мы битый час поддерживали свет, пока не пришёл учитель и не прогнал нас. Да, вот это мы глупые с ним были — надо было просто обратиться к любому из взрослых, а так могли и всю ночь простоять…

— Подожди-ка!

— Что ты сказал? Подхватил? Заклинание?

— Ну да, — пожал плечами Алан, — Взял и подхватил. Это любой дурачок сможет.

— А давай попробуем!

Беловолосый посмотрел на меня как на диво дивное.

— Ты хочешь, типа… подхватить моё заклинание? Да мы с ребятами ещё в первом классе это делали, ты точно такое умеешь!

— Я, между прочим, вырос в деревне, и только камни до недавнего времени умел запускать! И сверстников-магов, представь себе, у меня не было!

В общем, мы отошли в тихий уголок, и Алан зажёг огненный шар.

— Прикоснись к нему… Да не пальцами, Тишан, ты издеваешься? Магией к нему прикоснись, как бы протяни свою воображаемую руку из маны!

Это я умел хорошо.

Я закрыл глаза, и представил, будто тянусь к шару. Раньше я так проделывал только с камнями, устанавливая с ними связь и превращая в свои снаряды, но на моё удивление, получилось и с огненным шаром!

Я аккуратно взял его, точнее контроль над ним, и разжал глаза.

Шар тлел прямо перед моими руками. Я мог двигать его, крутить вокруг себя, да что угодно!

— Офигеть! — прошептал я.

— А то ж! Ничего, скоро научишься и свои такие делать!

Я был, честно говоря, в полном шоке. Получается, я мог взять контроль над любым заклинанием! Может, даже против воли владельца!

Однако насчёт этого Алан меня осадил:

— Вообще-то, ты взял его только потому, что я отдал. И даже это нелегко — тебе надо отбросить инстинкты, по которым ты обрубаешь другого мага как только он тянется к твоему заклинанию, и силой воли разрешить ему забрать контроль над твоим заклинанием. Сложная штука, между прочим.

Но это было не всё, чему я научился в ближайшее время.

* * *

Это было воскресенье, и мы с Айлой и Аланом договорились погулять. Весь Новиот помпезно праздновал день Урменя — не города, а вождя, который давным-давно спас наш народ от Тёмных эльфов и был, считай, национальным героем. Дети бегали в странных ушастых шапках с проделанными в них типа стрелами, в том плане, что древко с пером торчало с одной стороны, а с липовый наконечник с другой. Всех это жутко веселило, хотя лично я немного ужасался.

Но главное, что на площади Среднего города бесплатно раздавали любимое блюдо героя — сладкий пирог, по вкусу очень напоминавший кенафу. Мы с Айлой уплетали эту вкуснятину за обе щёки, а вот Алан делал это очень осторожно.

— Ох ё, погнали в парк, — сказала Айла, откладывая третью тарелку, — А то чувствую, четвёртую порцию мне этот дядька уже не выдаст. А там можно ещё взять!

— Вам правда… это нравится? — спросил беловолосый.

Мы тупо уставились на него.

— В смысле? — спросил я, — Это самый вкусный пирог, который я ел в своей жизни!

— Да я каждый год жду этого дня, больше чем день рожденья! — вторила Айла.

Но Алан откусил свой кусок пару раз, и положил на лавку.

— Не очень, — честно сказал он.

Его кусок быстро оказался в руках у Айлы и ещё скорее — у неё в животе.

— Фу, ты его съела? — пробурчал он.

— Ага, а что, выкидывать надо было? Ты небось так дома и делаешь — набираешь себе на ужин много всякой всячины, а половину выбрасываешь, да?

— Так, — сказал я, понимая, что беседа снова принимает оборот классовой борьбы, — Правда, пойдёмте в парк!

Мы потопали за Айлой, и к удивлению обнаружили, что там раздают не только пирог, но и ещё пара блюд.

— Ох, рисовый пудинг… — протянула Айла, — Нет, пирог Урменя на первом месте!

— А… А это что?

Алан указал пальцем на блюдо, которое было известно и деревенщине вроде меня. Местный бургер, который все называли Старым Джо. Я не шучу — блюдо так и называлось, Старый Джо, старина Джо или старик Джо, в разных заведениях по-разному. Состояло оно банально из небольшого куска свинины, пары капустных листьев и репы, от которой у меня, простите, уже возникали вьетнамские флэшбеки. Да и честно, для приготовления Джо всегда использовались самые никакущие ингредиенты — бургеры из моего мира он напоминал лишь визуально, и то отчасти. Так что я думаю, вы понимаете, почему я делал выбор в пользу вкуснейшего медового пирога, вместо двух ржаных булок из муки с опилками и не пойми какого куска мяса непонятно из какой свиньи. Даром что старину Джо можно было заказать в любом трактире и в абсолютно любой день недели.

А вот Алан отвести взгляд от него не мог.

— Я хочу попробовать, — заявил он.

Мы с Айлой переглянулись.

Беловолосый взял бутерброд из рук повара, и обстоятельно его понюхал. Затем, с видимым замешательством (он не мог объять всего Джо одним укусом), он попытался откусить, но сумел сделать это только с третьей попытки.

Зато какой звук он издал, пережёвывая жёсткую булку и не менее жёсткое мясо!

— М-м-м-м-м-м, — закатил глаза Алан, — О Афонф! Эфо… хым… Это лучшее, что я ел в своей жизни!

Он прикончил Джо за полминуты, и голодными глазами смотрел на буфет.

— Всё парень, — покачал головой повар, — Одна порция в одни руки!

— Эй, Алан…

Я потрепал его по плечу.

— Ты это, не грусти. Это же старый Джо, он два медяка стоит! Хочешь, прям щас пойдём и поешь нормальный, а?

Мы потопали к гильдии, и обошли здание с другой стороны. Там находился трактир, в прошлом довольно непопулярный. Его неизвестность продолжалась до тех пор, пока владелец не понял, что за жила у него есть под боком, и не назначил всем авантюристам скидку. Естественно, кучу клиентов трактир получил уже с этого, и теперь все, кто проходили мимо, видели забитое донельзя заведение, и сами заходили чтобы посмотреть, чем оно так всем приглянулось.

Я пробрался к стойке — всё-таки, праздник в городе, все места были заняты — и показал медный жетон.

— Два старых Джо, пожалуйста!

— Сию секунду.

Всего за три медяка я получил аж две порции бургеров, которые у меня жадно и вырвал из рук Алан.

Пока он ел, я успел засмотреться на крышу — по ней, как обычно, ловко пробегали почтальоны.

В Новиоте невероятно удобное расположение крыш домов, просто мечта паркурщиков. И местная почта с радостью воспользовалась этим, наняв десяток ловких парнишек в качестве почтальонов. Они весь день

— Я пыталась туда устроиться, — заявила Айла, — но увы, они только граждан Среднего города берут. Ну их, придурки! А я была достаточно ловкая, сейчас бы вот так же бегала бы!

— Тут без разницы, ловкая ты или нет.

Алан уже доел бургеры и смотрел на нас своим обычным проницательным взглядом — правда, образ ему портил остаток соуса на губе.

Он заметил, что я смотрю, вытер лицо рукой и продолжил:

— Они пользуются простейшей магией, Телекинезом, точнее её разновидностью — Левитацией. Поэтому они не боятся упасть — в любой момент поддержат сами себя, да и по воздуху немного дальше протащат. В общем — хотя это и требует определённой ловкости, магия здесь в значительной мере превалирует.

— Хм, тоже мне, да я без проблем пропрыгаю лучше тебя, пользуйся своим Телекинезом сколько хочешь!

Он почесал шевелюру белых волос.

— Тогда поспорим. Сам я участвовать не буду, это скучно, а вот Тишана я отлично обучу Левитации. Так вот, через неделю устроим гонку, и если он тебя обойдёт…

— А если я его обойду? — перебила Айла.

Алан задумался.

— Я плачу тебе двадцать серебром.

Я открыл рот, а Айла чуть не пискнула.

— Ч-чего? Ты нормальный… точнее, ты настолько богатый?

— Нет, но у меня есть источник, откуда я могу достать такие деньги, — кивнул Алан, — Правда, потом мне придётся их отрабатывать, и это… неприятный процесс, мягко говоря. Но я готов и на такие мытарства, если проиграю. Если же проиграешь ты…

Он внимательно на неё посмотрел.

— То ты будешь отращивать волосы.

Айла прыснула.

— Ты что, из-за того, что увидел, как я их обрезаю на речке? Так я это всю жизнь делала, и всю жизнь буду!

— Да, ты уже рассказывала, что не хочешь быть похожей на девушек из Среднего и Верхнего, — кивнул Алан, — Но если ты проиграешь, то не будешь их состригать. Хотя бы до тридцати лет. Идёт?

— Да легко! Можешь уже готовить деньги!

Она сказала это и побежала прочь.

— Слушай, мы так круто сегодня погуляли, может завтра начнём…

— Нет.

Алан посмотрел на меня таким взглядом, что мне аж страшно стало.

— Мы идём тренироваться прямо сейчас. Я правда, правда, правда — прям очень не хочу отрабатывать такие деньги, ты понял?

Глава 23

— Тишан, ну я же уже сказал! Просто расслабься, ну что тут сложного?

— Да я не понимаю вообще, о чём ты говоришь!

Я сидел весь в ссадинах, потирая ушибленное колено, пока Алан меня отчитывал.

— Вот, смотри! Оп, оп!

Он легко пролетел над землёй, проскользил по воздуху, так сказать, и приземлился.

— Это же, блин, магия Ветра! — начал я, — а у меня никаких предрасположенностей нет!

— Это не магия Ветра, а обычная Левитация, доступная абсолютно всем магам также, как Телекинез!

Эх-х, вот это меня всегда убеждало. Телекинез я просто взял и в малолетнем возрасте просто так освоил, а тут что, не получится?

Не получится.

Я пробовал прыгать с ящика на землю, с водосточной трубы на землю, да один раз Алан даже закинул меня на крышу, и я попытался там использовать Левитацию.

Ничего — также как и вчера, это ведь был второй день тренировок. Всё ближе была назначенная Айлой дата, а мой навык в такой, можно сказать, базовой области магии, всё не поднимался. Ну честно скажу, на меня это было похоже, я очень долог на раскачку, очень. Вот дали бы годик, я, может, и летать бы научился…

Когда я вернулся домой, учитель встретил меня присвистом:

— Чего это ты такой побитый? Неужели, подрался?

Стень с удивлением осмотрел мой непрезентабельный вид — ну да, посмотрел бы я как он выглядел бы после целых двух часов тренировок Левитации! С моим нулевым опытом и не ахти ловкостью!

— Да я… по крышам прыгал, — ответил я и завалился на свою подстилку.

Стень ворчливо помотал головой.

— М-да, и зачем тебе это? Вон, мог бы заказ в Гильдии взять… Хотя я и так знаю, что ты берёшь иногда. Ладно, малец, у меня для тебя хорошие новости.

Стень привстал с дивана, крякнув при этом.

— Бок у меня зажил, так что если желание не пропало, можем с тобой поучиться.

Я резко вскочил на ноги — усталость как рукой сняло.

— Да, конечно! Давайте, только когда?

— Когда? Да хоть щас! Правда, мне в гильдию зайти придётся, одолжим у них парочку тренировочных мечей…

* * *

— Ну, давай, почти достал!

Я, честно говоря, не особо понимал смысл тренировки.

Вместо того, чтобы показать мне парочку Знаков, или там поставить мне удар, как это сделал отец, Стень просто взял в руку деревянный меч и сказал, что я должен докоснуться до него.

Легко сказать, блин! Этот старый хрыч просто издевательски каждый раз отводил мой деревянный клинок буквально в сантиметре от цели!

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Я в двадцатый раз заорал, нанеся несколько обманчивых ударов, а затем устремил кончик клинка прямо в грудь Стеню, а тот ловко вывернулся, отойдя влево, да ещё и долбанул по моему мечу с силой.

— Лучше старайся, лучше! Ты же можешь!

Да нифига я не могу! Это просто издевательство какое-то, а не тренировка!

— Послушайте… — пропыхтел я, — Да это же невозможно просто! Разве так надо тренировать? Это всё равно что учить плавать, вывезя на середину реки и скинув в воду!

— Именно так тренировали меня, — пожал плечами Стень, — Такое условие было там, где я вырос. Тебе даже полегче, я ведь калека однорукий. Но вообще, могу тебя успокоить — ещё через месяц я это условие сниму, и буду тебя тренировать даже если не закончишь испытание. Но придётся подождать.

— ЕЩЁ МЕСЯЦ?!

Вот блин, он оказывается тот ещё лентяй! Ещё и смотрит на меня так, мол — ну что поделаешь, такова жизнь. Ух, вот я щас…

А ну стоп. Да это же провокация! Он специально хочет, чтобы я разозлился!

Что ж, обидно это признавать, но он этого добился!

Я перехватил меч двумя руками и приготовился нападать снова.

* * *

— Что-то ты кислый… — заметил Аргон, тот самый рыжий парень, с которым я подружился на тренировочной площадке, — что, заказ паршивый попался?

— Да не, — махнул я рукой, — Нормальные

— Ну ладно. Ты это, поешь чего вкусного, может настроение повысится.

Он сказал это, легонько ударил меня по плечу и потопал по своим делам.

Это да, на заказы мне жаловаться не приходилось. В одиночку в прошлый рабочий день я вычистил один домик около Административной площади, в котором никто не жил уже лет десять, и собрал диких яблок в лукошко. Ничего опасного, да и плата была достойная.

И вот, я сидел и просматривал задания для новичков, а сам лишь думал о тренировках со Стенем.

Я почти два часа пытался достать его, но, что неудивительно, у меня не получилось. То есть я с самого утра, часов в шесть, пошёл левитировать с Аланом, потом часов в девять попёрся на тренировку со Стенем, и вот, в два часа дня, я был уже полностью опустошён — а ведь Опустошение утреннее решил не делать, чтобы было больше энергии. Да, в деревне было гораздо меньше занятий, и планировать свой распорядок дня было гораздо легче…

— Эй, Тишан!

Это был Печор — я помахал ему в ответ.

— Слушай, а не хочешь со мной на задание пойти? Как раз оно для медных, помечено как обучающее, и необходим как минимум стальной жетон в сопровождение! Гильдия платит и исполнителю, и наставнику!

Я удивлённо похлопал глазами.

— Ох, круто… а куда мы отправимся?

— В лес, лесники местные логово волкоглаков обнаружили — ответил Печор, — Там сейчас спокойно, не сезон, так что, считай, кроме этих самых тварей никого и нет.

Мда, Стень как-то предупреждал, что в лесу здешнем иногда появляются разные твари. Но вообще, это опасно…

И тут я ещё раз посмотрел на внушительную фигуру Печора и огромный двуручный меч у него за спиной.

— Я согласен, погнали!

* * *

— А почему ты… Ну, это наверное не очень вежливый вопрос… Но почему ты всё время берёшься за любой заказ?

Печор нахмурил лоб.

— Хм… Ну, вообще не любой… но я не знал, что это так заметно.

— Да, мне даже Стень говорил, что ты один из самых работящих авантюристов уже несколько лет как, а всё равно денег у тебя будто не прибавляется!

Мужик мрачно улыбнулся.

— Что ж, могу тебе рассказать, парень. Только ты никому ни-ни, ладно?

Я кивнул.

Мы уже топали по тропинке в лесу, ведомые нацарапанной лесником, который и разместил заказ, картой. Точнее, смотрел на карту Печор, а я топал за ним.

— У меня есть сестра младшая. Ей сейчас чуть больше чем тебе. Так вот, я лет с пятнадцати батрачил авантюристом, и уже к девятнадцати заработал на небольшой домик в одном из тамошних бедных районов. Но бедный не бедный, а прописать её там я смог, а значит, и в школу она могла идти Урменьскую. У меня мечта просто есть такая, чтобы она в Академию поступила.

Печор шмыгнул носом.

— Там ведь как работает — пройти экзамены в Академию может каждый. Но вот распределение там очень жёсткое, я об этом с очень высокопоставленным человеком беседовал! Там как устроено — весь первый курс, который они набирают, делится на три части. Ровно половина — общие места, на них претендует абсолютно любой человек, решивший поступить, пройдя экзамены. И не представляешь, какая там… эта… крункуренция, вот! Не тысяча и не две человек на место, так-то! Из оставшихся половина мест идёт дворянам, аристократам и прочей братии, они соревнуются в баллах по экзамену только между собой, а другая — дарованиям. Знаешь что за дарования? Есть буквально пара сотен школ по всему миру, выпускники которых считаются дарованиями, и вот между собой они за четверть мест на курсе и борются. И вот что я тебе скажу — в десять раз легче поступить, будучи дарованием! И моя сестра готовилась очень много лет, и вот в прошлом году поступила в Урменьскую старшую школу, и когда закончит её, станет дарованием!

Печор говорил всё это с улыбкой, но теперь она слегка померкла.

— Правда, есть ещё кое-что. Три года назад она взяла и прямо посреди улицы сознание потеряла. Ну её добрые люди в лечебницу при храме доставили, а там очень умный целитель сидел, он взял и посмотрел, что с ней. Оказалось, Гнилая кровь.

Печор посмотрел на меня.

— Знаешь, что это такое, Тишан?

Я покачал головой.

— Это когда у человека кровь… ну, как сказать, слабая очень. Не такая как у всех, чего-то там не хватает. От этого наша мать и померла, и видишь, у сестры та же болезнь. Я уж не знал, что делать, однако оказалось, что в Ургуднских княжествах есть церковь, и ей заведует целитель Света. Он всех принимает и лечит — только нужно сделать крупное пожертвование в его церковь.

Печор вздохнул.

— Пять золотых целых. Вот я, считай, все эти годы эту сумму и коплю. Уже три скопил, осталось два только. Но и сестра моя держится, у неё последний год учебный осенью начинается, и я думаю после выпускного мы сразу и поедем туда, в Ургундию, и вылечим её. Главное к тому времени накопить достаточно…

Печор поправил меч и ухмыльнулся.

— Ладно, что я всё о плохом да мрачном. Гнилая кровь не прям уж смертельная болезнь, она медленно человека морит, а сестрёнка у меня молодая и сильная! Тем более, всего год остался!

Я кивнул, погрузившись в свои мысли.

Так вот оно что. Поэтому он каждый день приходит в гильдию и работает без выходных, и готов браться даже за мелкие заказы…

Но кстати, теперь я понимаю, как ценен целитель Света — даже такие вот болезни вылечивать может. Интересно, Веся тоже станет такой?

— Слушай, Печор, — сказал я, положив руку ему на локоть — до плеча я банально даже на цыпочках не доставал, — Я уверен, что у неё, и у тебя всё будет хорошо. Только вот ты уверен, что лекарь Света может вылечить её?

— А то ж, — кивнул Печор, — Ты знаешь, что они творят, даже мёртвых воскрешать могут. Ну, иногда, и только если человек совсем недавно помер. А бывали случаи, когда тело оживляли, а вот мозги — тю-тю… Ладно, что это я о страшилках всяких. Смотри, почти пришли!

Печор вышел на небольшую полянку, по которой лениво прогуливался… хм… ну, волкоглак.

Выглядел он правда ну вообще ни разу не как волк. Здоровый, крепкий, с двумя длинными кривыми клыками на морде, да ещё и весь покрытый мехом.

Зверь заметил нас, и гневно зарычал.

— Отходи, Тишан,

— Ну нет!

Я создал искру, и в ту же секунду запулил её зверю прямо в морду. Тот заорал, повернувшись вокруг себя несколько раз. Он был абсолютно дезориентирован — прыгал на одном месте, то прижимаясь к земле, то вскакивая, рыча при этом на всю округу.

— Ты что такое сделал? — удивлённо спросил Печор, стоявший передо мной и державший свой огромный меч в руках, — В глаза вроде ему не попал…

— Так и не надо в глаза, надо в нос, — сказал я, — многие твари через нос весь мир воспринимают.

— А…

Печор, впрочем, не стал дальше разговаривать. Он рванул на какой-то бешеной скорости к зверю, размахнулся и ХРЯСЬ — распополамил тело зверя одним ударом.

— Подождём остальных, — сказал я, останавливая Печора за локоть, — На запах крови они быстро сбегутся, одуреют наверняка и будут лёгкими целями.

— Где ж ты всё это узнал-то, а? — удивился Печор.

— Школа жизни… — уклончиво ответил я.

Мы решили шмыгнуть в кусты и дождаться товарищей волкоглака, но увы, буквально через десять секунд пара зверей выскочила на полянку и зарычала, приближаясь к Печору.

Я чувствовал себя менее защищённым, так что, не будучи особым смельчаком, полез на дерево. Волкоглаки тем временем медленно окружали мечника.

— Вот уроды, — прошептал я.

Поудобней устроив пятую точку на особо толстой ветке, я сложил руки вместе, прошептав короткую формулу.

А сейчас, попробуем…

Я начал как бы вкладывать больше энергии в Искру, и она, естественно, стала расти. Когда она доросла до размера баскетбольного мяча, я поднял её вверх. Руки тряслись, но я держался.

— ПЕЧОР, РУБИ ТОГО ЧТО ВПЕРЕДИ!

В заднего, как можно догадаться, я отправил Искру.

Печор наконец вышел из игры в гляделки со зверем впереди и бросился на него. Волкоглак тоже бросился в ответ, но насколько мне известно, почти двухметровый меч достанет до противника быстрее, чем десятисантиметровые когти.

Что же до того, что сзади… Ну, в общем, Печор облегчил его страдания, добив катающегося по траве от боли зверя, который успел промучаться примерно секунд пятнадцать.

Да, мощь Искры нехило выросла. Правда, я чувствовал внутри небольшую пустоту, но вроде как, больше зверей сегодня не предви…

Оу, зря я это подумал…

Со всех сторон лес послышались шаги. Печор перехватил меч и потопал назад, не выпуская из виду всю поляну.

А ведь на неё вышло… э… семь… восемь… девять, девять зверей!

И эти были покрупнее — видимо тот, кого Печор прибил первым, был старым, а те двое наоборот, слишком молодыми. А вот это были реально крупные, мощные звери с перекатывающимися под шерстью мускулами.

Но Печор лишь ухмыльнулся.

— Знаешь, не отказался бы от огневой поддержки! — крикнул он, — Две Искры кинешь, Тишан?

Я уже готовил заклинание, и уже хотел выкрикнуть положительный ответ…

И тут, сзади меня что-то хрустнуло.

Сердце пропустило удар.

Я обернулся, и увидел, что на соседнем дереве, в позе прыжка, на меня смотрят два холодных жёлтых глаза.

Волкоглак. И видимо, ещё крупнее чем остальные.

Вот чёрт, они настолько умные, что поняли, что надо снять мага? Что за звери такие в этом мире?

И в этот момент я почувствовал то, о чём успел, честно говоря, позабыть.

Страх, животный страх смерти.

Я как в замедленной съёмке смотрел, как разогнулись его задние лапы, как он оттолкнулся от дерева, и прыгнул прямо на меня всей своей тушей.

И я… расслабился.

Нет, не подумайте, что я какой-то там чудак, который может успокоиться только когда на него прыгает огромный зверь. Просто, я внезапно продумал всё, что хотел сделать в этой жизни.

Увидеть Весю и отвезти её к родителям — раз. Уехать непосредственно к ним же, и пожить вместе — два. Возможно, в будущем, поступить в эту Академию и занять какой-никакой пост, может в Реллиге или другом государстве — три. Стать мощным магом и не менее мощным мечником — четыре.

Да, амбиций полные штаны. И всё это просто разлетается перед одним дурацким зверем, который может прыгнуть на тебя и просто разорвать на части.

И я прыгнул.

Не в объятья зверя конечно, а с моей ветки, прочь от него. До земли было метров семь-восемь — забрался я высоко. В прыжке я отправил в зверя Искру, а затем развернулся и стал смотреть лицом вниз.

Да, что там говорил Алан? Спокойствие, только спокойствие…

И я видел, как зверь заревел, когда пламя втемяшилось ему в морду, и полетел вниз, не сумев зацепиться за дерево когтями. И видел, как внизу Печор отбивается от прыгавших на него волкоглаков.

Я видел всё это. Но каким, простите, образом?

— Мать честная… Да ладно…

Я летал.

Вот реально висел в воздухе, и чувствовал, как меня легонько обдувает ветерок. Я слегка напрягся, и начал спускаться вниз, чтобы лучше видеть Печора.

Открыта способность — Левитация

Вы можете управлять положением своего тела в пространстве с помощью собственной магической энергии.

Мастерство повышено — от Не изучено до (ИСКРА) Подмастерье II.

Что за… Искра? Что это вообще такое? То есть я изучил скилл Подмастерья, да ещё и Серебра-Золота, по всей видимости? Каким это образом вообще?

Ну дела…

Впрочем, я решил оставить это на потом, ведь один из зверей взял и, обойдя Печора сзади, прыгнул прямо на него.

ШАРАХ!

Первый попавшийся булыжник с хрустом врезался в голову зверя, и тот осел на землю.

Нифига себе, так их можно вот такой булыгой замочить? Зачем я тогда вообще старался, магию серьёзную использовал…

— Тишан! — крикнул Печор, рубанув одного из особо наглых зверей по морде, — Ты чо, летишь?

— Я лечу! Ща, давай с ними расправимся, а потом разберёмся, что вообще происходит!

Буквально минуты три работы — и все звери лежали на полянке или с опухшими от булыги мордами, или покромсанные мечом Печора.

— Ну, вроде всё, — пожал плечами мечник, — Ты это, спуститься-то можешь?

Я, к своему собственному удивлению, спокойно опустился на землю и встал перед Печором.

— Ну дела… — вздохнул мужик, — ладно, давай зверюг соберём, денег за них можно получить немало…

— Главное, чтобы больше никто не прибе…

Вот оно — я забыл плюнуть три раза и постучать кулаком об дерево, потому что в близлежащих кустах раздался шорох и на поляну выскочил… пёсик. Маленький — обычная маленькая белая псина…

— Это что, детёныш их что-ли? — удивился Печор.

Шавка затяфкала и побежала прямо на меня — я быстро сделал шаг назад и из моей сумки вывалился кусок сухаря. Мелочь тут же потеряла ко мне интерес и

Что там говорилось про правителя Урменя, Урменя Первого…

А питомцем у него был воклоглак, мать которого Урмень убил на охоте, не заметив малыша. Звали его Фараир, и был он лучшим другом правителя нашего славного, пока не умер раньше него всего на год

— Слушай, Печор… А можно мы не будем…

— ОСТОРОЖНО!

Я резко обернулся, и увидел, что прямо к нам из лесной чащи шагает огромный волкоглак — тот самый, что неудачно прыгнул на меня.

Но никакой враждебности мы от него не испытывали. Зверина прошла мимо меня, мимо насторожившегося Печора с мечом наперевес, и подошла к пёсику.

Затем, огромный зверь посмотрел на меня, и я вздрогнул — в его глазах прямо-таки читалась какая-то мольба.

— Ты…

Я сглотнул.

— Ты хочешь, чтобы я взял его себе?

— Тишан, ты чего…

— УУУУУУУУУУУУУУУУ!

Если это было не "Да" на волкоглакском, то я готов до конца дней жрать только старые галоши на завтрак, обед и ужин.

Большой зверь устало упал на землю, и его дыхание оборвалось.

В ту же секунду щенок подбежал ко мне и напрыгнул на ногу, радостно виляя хвостом.

Обнаружен новый Питомец!

Принять "Щенок Благородного Волкоглака" как нового питомца?

Занятые слоты питомцев: 0/1

— Ну дела…

Глава 24

С котомкой за плечами, я вышел из города и потопал по направлению к лесу.

Прошло три дня с того задания, на которое мы с Печором пошли, не ожидая, что нас ждёт. Он сам говорил, что логова зверей очень быстро обнаруживают, так что и ожидал он лишь двух, максимум трёх зверей. А там ведь была целая стая.

Ключевое слово — была. Теперь в лесу жил всего один волкоглак, и пусть только кто-нибудь попробует его тронуть!

Я сделал ему удобный домик в чаще леса, и приказал ему не выбегать никуда. Удивительное дело, но он будто понимал меня — в который раз замечаю эту странность. С другой стороны, я в мире, где мужики из рук молнии пускают, почему бы местным животным не быть чуточку разумнее наших?

В общем, каждый раз приходя утром в логово моего питомца, я находил его смирно лежащим на подстилке из листьев. Он чуял меня задолго до того, как видел, и уже вилял хвостом, ожидая прогулки.

Я думаю, ещё неделя, ну максимум две, и я возьму его к себе домой. Всё-таки, пока в гильдии поговаривают о логове волкоглаков, так что палиться я особо не хочу. Благо, Печор пообещал, что никому про щенка не расскажет ни слова.

Бараир, так я его назвал, слопал здоровый кусок мяса, обглодал большую кость и после двадцатиминутной прогулки послушно отправился обратно в своё укрытие.

— Сиди здесь — понимаю, что скучно, и энергии у тебя хоть отбавляй, но это для твоей собственной безопасности!

Надеюсь, он и правда меня понимает…

Вернувшись в город, я сразу же заметил неладное.

Флаги были приспущены, а солдат на стенах было совсем немного, человека три. В первый раз такое вижу, они даже по праздникам в полный ряд стоят у ворот и на стенах, что же это такое?

Я потопал к гильдии, и по пути видел переговаривающихся горожан, которые почему-то всё время оглядывались по сторонам.

— Что ж теперь будет…

— Да как он мог…

Что вообще такое?

Я решил, что лучше будет сходить на Административную площадь, может там герольд какие новости объявляет, и именно из-за них такой переполох?

Однако на площади меня встретила толпа стражи — вот куда они убежали!

— Сюда нельзя, — рявкнул усатый мужик, сильно толкнув меня в грудь.

Был бы я обычным восьмилетним пацаном — упал бы, но я лишь отдёрнулся, удержав равновесие.

— А что произошло? — спросил я, — Что там такое?

— Сказано тебе, мелочь, что нель…

— А меня пропустите?

Я ошалело обернулся. Прямо за мной стоял Краймс, в холщовой рубахе, кожаной куртке и широких штанах. Его длинные волосы были завязаны сзади в хвост, а на лице было жуть какое серьёзное выражение. Он был даже не похож на того парня, с которым мы сидели и болтали (параллельно уплетая стряпню Сакуры, конечно) дома у Айлы.

— Краймс! — рявкнул усатый стражник, — Что ты, мать твою, натворил?

— Если за годы службы ты окончательно не отупел, то поймёшь, что я здесь ни при чём.

Они посверлили друг друга глазами несколько секунд, а потом в унисон вздохнули.

— Иди, — кивнул стражник, — Всё равно бургомистр за тобой послал бы.

— А я?

— Ты?

Краймс удивлённо посмотрел на меня. Я сделал самое умоляющее выражение, на какое был способен.

— Он со мной, — кивнул Краймс, — Свидетель из Гильдии, пригодится, если старина Эд начнёт распускать руки.

Стражник смерил меня уничижительным взглядом, но всё-таки пропустил.

На площади было пустынно — весь народ согнали, только в середине стояла пара человек.

Один был жирный дядька лет сорока, и по нему было видно, что к физическому труду он не имел никакого отношения. Шикарный расшитый пиджак, небольшая диадема на облысевшей голове, двойной подбородок, и ещё такое выражение лица, будто просто выйти на улицу для него уже было подвигом.

Второй человек был того же возраста и пола, но во всём остальном диаметральной противоположностью толстяку. Он был чуть пониже, но шире, с мощными плечами, на которые был накинут алый плащ, с копной тёмных волос и в форме Гвардии — её я знал из небольшой брошюрки "Реллиге современности", с которой ознакомился в библиотеке буквально вчера.

— КРАЙМС! — заверещал толстяк, — Ах ты проклятый!..

— Завались.

Толстяк резко замолчал.

— Прошу прощения, сэр Эдуард, но я всё-таки бурго…

— Я СКАЗАЛ, ЗАВАЛИСЬ, ЖИРДЯЙ! ЭЙ, КРАЙМС!

Гвардеец гневно потопал к парню, и я был уже готов к тому, что начнётся драка. Но мужик остановился в метре от него и сжал кулаки.

— Ты знаешь, что тут только что произошло?

— Эд… Эдуард. Я не знаю, что здесь произошло. Мне пришла весть, что "что-то случилось", и вот я здесь, надеялся, что ты введёшь меня в курс дела.

Эдуард простоял секунд десять, просто глядя в пол.

— Твои… Ладно, хорошо, если ты не врёшь — не твои, но чьи-то дуболомы сегодня пытались при свете дня ограбить Административное здание!

Краймс даже не дрогнул.

— И? Зачем кому-то, мать их за ногу, грабить его?

— Неделю назад это было бы просто бесполезно, конечно — ничего кроме бумажек они бы там не нашли! Но совсем недавно, я знаю, ты в курсе, туда привезли… очень, очень

— Успокойся, Эд, тебя сейчас удар хватит.

Краймс тяжело вздохнул.

— Я уже рассказывал тебе, это Порубаки…

— ТОГДА ИДИ И РАЗБИРАЙСЯ С НИМИ, ПРЯМО СЕЙЧАС!

— Уже иду. Но перед этим я попрошу тебя, как…

— Так, мальчики, что за разговор?

Я с ужасом обернулся — прямо к нам, чутка прихрамывая, бок ведь не полностью прошёл, подошёл Стень.

— Что за однорукий? — сплюнул Эдуард.

— Стень Дубравский, золотой жетон гильдии Авантюристов, — представился Стень, — Вызван сюда по зака… ТИШАН?!

Стень покачал головой.

— Ты что здесь делаешь?

— И правда, малец, — протянул гвардеец, — ты кто вообще?

— Так я тоже, — максимально серьёзно произнёс я, — из Гильдии.

— Я заказал частного детектива! — проверещал бургомистр, подбегая к нам, — Он поможет вам, сэр Эдуард!

— Нахер мне сдался какой-то там детектив? Ты сдурел, жирдяй?

— Ну вы прямо грубиян, — заметил я, не выдержав, — Человек вам такого помощника заказал, а вы обзываетесь!

— Чё сказал?

Хорошо, что от эмоционально нестабильного чувака в красном плаще меня сразу отстранили и Краймс, и Стень.

Мой учитель хмыкнул.

— Мне заплатили немало, так что в вашем распоряжении мои смекалка, хитрость и опыт. Ну и ещё рука — правда, всего одна.

Краймс кивнул.

— Я прямо сейчас иду к Порубакам…

— Мы вдвоём идём! — отметил Эдуард.

— Втроём вообще-то, — заметил Стень.

Они переглянулись… и потопали прочь.

— Ох, спасибо тебе, парень, — сказал бургомистр, протирая лысину платком, — ладно, столько проблем, столько проблем…

Он тоже куда-то ушёл, и мне ничего не оставалось кроме как направиться в библиотеку.

* * *

— Интересно…

Алан постучал пальцами по столу, глубоко задумавшись.

— Нижний Предел никогда сильно с администрацией не конфликтовал. Тем более, худшее что с тобой может случиться в этом городе, это вступить в конфликт с этой самой администрацией, а следовательно, и с местной Гвардией.

Я сглотнул. Ну, надеюсь, зуб на меня тот мужик не точит…

— А впрочем, нас это не касается. Я думаю, все эти ребята разберутся и сами.

— И всё же… может, всё-таки сходим туда? Ну, в Нижний Предел? Что-то я волнуюсь…

Алан пожал плечами.

— Почему бы и нет. Только сейчас, рубашку сменю, а то эта какая-то грязная…

После того, как этот чистюля сменил рубашку, мы отправились в один из самых грязных районов города.

Конечно, Стень предупреждал, чтобы без причины я сюда не ходил… но ещё Стень говорил, что будет учить меня мечу и знакам, и что-то ни одного нормального урока я от него не получил!

Мы естественно пошли к дому Айлы. Она сидела на крыльце и, завидев нас, вскочила.

— Сколько вас ждать, а? — спросила она, уперев руки в боки.

Мы с Аланом переглянулись.

— Э… протянул я, — В смысле? Мы вроде как не договаривались…

— Конечно не договаривались, но мой дом — единственное место в Нижнем Пределе, которое ты знаешь! И естественно, вы бы направились именно сюда!

— Но откуда ты вообще узнала, что мы придём? — спросил Алан.

Девчонка посмотрела на него, будто он только что спросил, как его зовут.

— Вы издеваетесь? Зачем вы сюда припёрлись вообще, если не на демонстрацию посмотреть?

— Демонстрацию?

— За мной, расскажу по дороге!

Пока мы шли за Айлой, она без остановки тараторила:

— Краймс сам об этом не знал, я уверена, иначе бы обратился к своим знакомым, у него там связи такие — ух! И вообще, эта демонстрация ещё пару лет назад почти началась, но тогда он повлиял, и они её отменили! Знаешь почему? Он мне рассказывал — потому что эта дурацкая страна начала развиваться жутко, Рагнар называется вроде, не помню уже. Но в общем по тому морю стали прибывать люди, и чтобы в Новиот по дороге прийти и отдохнуть, им нужно обходить стену, и через главные ворота в город входить! И это очень муторно для них, и большинство предпочитает по прямой прямо в Урмень доехать, так что они и решили провести демонстрацию, а если удастся им, то и Нижнему Пределу конец — не будут же купцы наши лачуги проезжать? Снесут всё, прогонят…

— Подожди, Айла. Что за демонстрация вообще такая?

— Демонстрация! Демонстрация стены!

— Может, демонтация? — предположил Алан, — Вообще-то правильно демонтаж…

И в следующую секунду я понял, что он был прав.

Огромная стена, которая отделяла Нижний Предел от внешнего мира, была забита людьми с молотками и другими ударными инструментами, которые занимались её разрушением. Делали они это последовательно, с самого верха, отправляя кирпичики вниз, не выбрасывая их зазря.

А внизу, у стены, бушевала толпа, которую к строителям не пускало целое кольцо стражи.

— Так-так-так… — протянул я, — Алан, не замечаешь ничего странного?

— Очень хороший выбор времени, — кивнул тот, — В тот момент, когда грабят административное здание, начинается разрушение стены. И Краймс занят, а ведь он был, по твоим словам, Айла, против этого.

— Да все против! Посмотри, здесь вообще все собрались! Они нас просто прогонят отсюда, и понастроят всяких забегаловок для купцов!

И правда — несмотря на уже направленные прямо на них копья и мечи, жители не разрывали дистанцию со стражниками, и открыто кричали на них.

— Что ж вы делаете, ироды?

— Это наш дом, проваливайте отсюда!

— Кто вам право дал, негодяи?

Мы прождали минут десять, пока наконец не появился Краймс. Увы, но никакой уверенности он ни в кого не вселил — даже наоборот, он выглядел просто поверженным.

— Друзья, — начал он, и после этого одного слова голоса протестующих затихли.

Краймс прокашлялся и продолжил:

— Мы все очень любим наш Нижний Предел, я понимаю, что большинство из вас родились здесь и выросли. Изменения это сложно и неприятно, но… порой, это необходимо, понимаете?

Толпа сразу недовольно заорала.

— Ты чего несёшь, Краймс!

— Ты разве не исправишь всё, как всегда?

— Да на вилы этих уродов, и шут с ними!

Крайм поднял руки, прося тишины.

— Прошу прощения, но в этот раз я не смог… отсрочить, скажем так, этот проект. Стена будет уничтожена — и наш район превратится в постоялый двор для купцов, это верно. Но у этого же есть и хорошие стороны, верно? Наш район всегда страдал от безработицы, так теперь с этим будет покончено! Мы можем сами постараться и превратить его в один из лучших…

— Э, да что ты несёшь, себя послушай!

— Ага, мне что, свой дом нафиг сносить, чтобы таверну для иностранцев построить? Иди ты!

Через десять минут ругательств в сторону Краймса, люди наконец снова отправились на своеобразное

— Здравствуй, Айла, привет, Тишан. А ты…

— Алан.

— Да, приятно познакомиться.

— Что случилось? — резко спросила девчонка, — Почему всё не так, как раньше? Ты в прошлый раз всё отлично ула…

— В этот раз всё по-другому, — покачал головой парень, — Мой… друг, скажем так, который и брал на себя ответственность за откладывание этого проекта, теперь больше не мой друг. Сегодня с утра произошло ограбление Административного здания, и граф чрезвычайно недоволен, потому что с утра в город приехало что-то, представляющее для него огромную ценность, и эту самую ценность оставили там на несколько часов, потому что это и правда было самое безопасное место в Среднем Городе.

— И что, из-за этого он на тебя обиделся? Что это за друг-то? — спросила Айла.

— Нет, не из-за этого, — мрачно проговорил Краймс, — Эту вещь хорошо охраняли, два Гвардейца, служивших лично графу. И пока они дожидались гонца от самого графа в Административном здании, на них напали. Один умер в храме днём, лекари не смогли ему помочь.

— Твою налево… — протянул я.

— Быть не может!.. — прошептал Алан.

— Да, Гвардеец погиб, и он был близким другом моего товарища. А когда мы нагрянули к Грише, лидеру Порубак, и допросили его, оказалось, что он и правда ничего не знает. Чёрт, если бы он лгал… но человек так врать не может, даже Эд это понял. Чёрт, чёрт, чёрт…

Краймс с силой треснул себя по лбу.

— Но кто, кто мать вашу, это сделал?! Кто, если не Гриша?! Я найду этого урода, чего бы мне это не стоило. Но после того, как всё уляжется.

Парень со вздохом посмотрел на нас.

— Идите домой, все. Тебя, Айла, ждёт Сакура, не волнуй её сильно, просто скажи что небольшие беспорядки. А вы ребята… не советую в ближайшее время заходить в Нижний Предел. Пока идёт демонтаж, здесь будет неспокойно. А когда он закончится, будет ещё беспокойнее.

Ложась спать в тот день, я внезапно вспомнил, о чём мы забыли — о нашем пари, что я смогу обогнать Айлу в гонках по крышам. Но учитывая, как неспокойно было в городе, я понимал, что вспомнить об этом придётся нескоро…

* * *

Пресвятой Архонт, что за жуть происходит…

Бургомистр лежал у себя в кровати, откисая после тяжёлого рабочего дня.

Прекрасно, что вина за кражу была теперь не на его плечах — конечно, теперь тяжесть этой ноши делил целый район, весь Нижний Предел, но зато она обошла самого бургомистра.

Как только граф узнал, что кто-то из этого отребья осмелился совершить что-то подобное, сразу дал указ провести демонтаж стены. Конечно, расследование всё ещё продолжалось, и до конца не было понятно, кто вообще этот неуловимый вор, однако ясно было одно — Нижний Предел в любом случае оказывался крайним.

Ну и прекрасно. Сэр Эдуард со своими вечными лекциями о том, как сойдёт с ума весь бедный люд, и про эти его бунты — помилуйте, когда это бедняки с косами в последний раз могли противопоставить что-то натренированной страже и настоящим полубогам, Гвардейцам? Будут возмущения — на них ответят без проблем, да и подавление народного восстания граф точно не оставит без награды. А ведь оставалось всего две ступени до того, как орден Орла превратится в орден Гиппогрифа…

В общем, у бургомистра было просто чудеснейшее настроение. Кстати, вечером пришло письмо, что мол, какая-то группа бедняков пыталась ночью украсть инструменты у рабочих, и конечно, эти тупоголовые не знали, что на стрёме стоят трое лучников. Только пятеро из двенадцати смогли унести ноги — а вздёрнуть на показ или просто закопать по-тихому мертвецов, это бургомистр решил окончательно утвердить завтра, после завтрака.

Покачивая животом, бургомистр вышел на балкон своего дома. Что за чудная свежесть, как прекрасно, что его дом стоял в такой близи к Верхнему городу, и вонь Среднего досюда не доходила…

И в этот момент, снизу кто-то появился.

Мужская фигура резво подтянулась за балюстрады балкона и навалилась на бургомистра, повалив его на землю. Глава города уже хотел закричать, но увы, неизвестный первым дело заткнул ему рот, и уже в следующую секунду прижал нож к горлу.

— Тварь… Тварь… Ты долбаная тварь…

Бургомистр чуть не зарыдал от противного запаха изо рта, но в данный момент лезвие у самой шеи волновало его куда больше. Он почувствовал, как штаны намокают, и внезапно услышал плач неизвестного.

— Ты убил их… убил моих парней… А я ведь сказал им, не снимать стражу, не убивать рабочих, не травить чан с кашей… Было столько способов, и мы выбрали самый безобидный, украсть инструменты…

Мужчина наклонился к бургомистру, и посмотрел ему прямо в лицо. Глаза у этого неизвестного были страшные, смотрящие прямо в душу.

— Ты — тварь, недостойная ходить по земле… Ты во всём этом виноват… Животное!

Нож вонзился в шею толстяка с тихим хлюпаньем. Удар, ещё удар, ещё.

Гриша бил, бил и бил, не останавливаясь, не замечая, как бургомистр сначала вырывался как мог, затем просто начал подёргиваться. Очнулся Гриша только когда в дверь комнаты постучали, и он услышал тонкий голосок:

— Папочка, тебя мамочка зовёт, что-то хотела тебе сказать!

Гриша в последний раз посмотрел на опухший труп, бывший минуту назад одним из самых влиятельных людей города, а затем спрыгнул с балкона, растворившись в ночном Новиоте.

Глава 25

— Эй, Тишан! Тишан, вставай! Мне нужна твоя помощь!

Я продрал глаза — и тут же остатки сна улетучились.

Стень смотрел на меня каким-то очень странным взглядом — в нём смешались волнение и даже какая-то толика страха. И это у мужика, который на того долбанутого блондина без особого волнения смотрел!

— Ч-что случилось?

— Если кратко — убили бургомистра. А это означает, что в Новиоте сейчас произойдёт что-то очень и очень нехорошее.

Стень остановился и начал глубоко дышать, сжимая и разжимая кулак.

— Да, старею я, — протянул он, — Раньше бы уже давно выбежал из дома и пошёл разбираться, а сейчас тревожусь, волнуюсь… Так, ладно. Ты мне нужен, Тишан — я иду разбираться как представитель Гильдии, и если мне вдруг надо будет передать кому сообщение, ты мне подсобишь. А взамен поучаствуешь в настоящем расследовании, идёт?

Думаю, не стоит даже говорить, что я тут же согласился и весело потопал за Стенем по оживлённым улица Новиота, предвкушая что-то крутое, классное и захватывающее.

Правда, зайдя в большое красивое здание в Среднем Городе,

Конечно, непосредственно на тело я не смотрел, особого желания не было. Оно было прикрыто тканью, и Стень сразу же уселся осматривать его. В комнате витал трупный запах, перебиваемый правда очень сильными травами, и от этой смеси у меня кружилась голова.

Однако, я, вытерпев очередной поток нахлынувшей головной боли, начал осматривать комнату.

— Зря ищешь, — покачал головой Стень, всё ещё сидя над телом, — Гвардейские уже зашли сюда, и всё мало-мальски важное попрятали. Ничего не найдёшь.

— Зачем же мы здесь тогда? — спросил я, всё-таки заглянув в шкаф и не обнаружив там ничего кроме нарядов.

— Для собственного успокоения, наверное, — пожал плечами Стень, — Но ещё и для того, чтобы потом обладать правом голоса, когда начнётся суд.

— Что за суд?

— Суд над теми, кто мог совершить такое преступление. Вот придурок, этот убийца…

Стень покачал головой.

— Объявляют демонтаж стены, и вечером этого же дня городского главу убивают… Да в этом возьмут и обвинят весь Нижний Предел! Чёрт, лучше бы сидели тише воды ниже травы, Гвардия сейчас итак после потери своего на нервах… Поганая ситуация, ничего не скажешь…

Стень задёрнул ткань и вышел на балкон, постоял он там пару минут.

— Как Эдуард и сказал, — кивнул Стень, — Убийца залез по балкону, и тем же путём сдрыснул. Бургомистру говорили, что строить балкон в этом тихом и незаметном месте, у самой стены, это опасно, но он не хотел дышать воздухом Среднего Города… Вот идиот, тоже мне…

Пока он бормотал себе всё это под нос, я быстро пролистывал небольшие книжицы бургомистра. Ни одна из них не был дневником — я уверен, что его забрали первые, кто сюда пришли. Первая оказалась просто для небольших заметок, вроде просьб жителей, и я даже был удивлён, что бургомистр прислушивался ко многим из них, вторая расписанием встреч и событий, где он должен был присутствовать, но вот третья, которую я взял, удивила меня больше всего.

Личные удостоверения Почётных Гостей Города

Разрешён проход в любое здание, принадлежащее городской администрации

Книжка была вовсе и не книжка, а сборник позолоченных удостоверений, которые, как я понял, надо было вырывать, вписывать туда имена и выдавать почётному гостю. И в самом конце, был список тех, кому это удостоверение выдавали.

— Тут ты есть, Стень! — удивлённо заметил я.

— Ась?

Стень подошёл и вчитался.

— А, ну да. Я как только приехал, хотел насчёт пенсии побалакать. Ну а меня взяли и не пустили в здание. Пошёл я к начальнику гильдии, тот перетёр с бургомистром, и мне эту фигню дали. Правда, пенсию я всё равно не получил, они не захотели засчитать мою работу в Броде. Ишь какие — а ведь гильдия всё равно всё засчитывает, и там мне…

Но я уже не слышал, о чём он пустился в разговор.

Потому что я заметил в списке получивших удостоверения одно знакомое имя.

Алан Наррат, почётный гость из Урменя.

* * *

— Тише, Тишан. Не топай так, будь добр.

Я кивнул. Понимаю, не на рынок пришли, а в церковь.

Как мне ни хотелось сейчас же рвануть в библиотеку и спросить у Алана, зачем ему удостоверение, я всё же не рискнул оторваться от Стеня. Сейчас мы были в церкви в Верхнем городе, на отпевании погибшего Гвардейца.

Здесь стояло человек двадцать в одной и той же форме — чёрные рубашки, тёмного цвета брюки и красные плащи. Среди них стоял и Эдуард.

На возвышении, прямо перед Алтарём, покоилось тело. Это был молодой парень, больше двадцати не дашь. Светлые волосы, крупный нос, выраженная челюсть — казалось, ему бы ещё жить да жить…

Мы прослушали всю церемонию, и наконец, тело аккуратно взяли два служителя и унесли в нижнее отделение храма, и гвардейцы стали медленно расходиться. При этом каждый подходил к Эдуарду и что-то ему говорил, или клал руку на плечо.

— Стень, — кивнул парень, когда мы к нему подошли.

Гвардейцев в храме не осталось, и мы подсели к нему.

— Эдуард, — кивнул Стень, — Полагаю, вы достаточно наработались. С утра убийство бургомистра, сейчас отпевание друга…

— Вы знаете, сейчас я чувствую себя куда спокойнее, чем день назад, — заметил Эдуард, — тогда я метался, не зная что же произойдёт с Нижним Пределом и бесконечно волнуясь по этому поводу, а сейчас его судьба уже решена.

Стень поморщился.

— Решена, значит?.. А вы обладаете какой-то информа?..

— Здесь не нужна никакая информация, — повёл плечами Гвардеец, — Если вы знаете нашего графа, то поймёте, что уже просто после кражи судьба Предела была незавидной. А после убийства… хм, к тому же, без убийцы, виновниками станут они все, Стень.

Стень вздохнул.

— Я просто хотел… спросить. Если убийца будет пойман, то получится ли… избежать наказания? И ещё…

Стень пододвинулся поближе.

— О какого рода наказании мы говорим?

— Я не могу обсуждать подобного рода вещи.

Эдуард мрачно посмотрел на Стеня.

— Но если бы вы спросили… кхм, не меня, а моего не по годам проницательного младшего братишку Рональда, коему месяц назад стукнуло три года… он бы сказал, что скорее всего, граф захочет выгнать их всех из Новиота. А Гвардия, сами понимаете, не умеет оспаривать приказы. А что? Люди Нижнего Предела уже не одно десятилетие лишь мешают Новиоту развиваться. Раньше они были теми, кто занимался ремеслом и работал на мануфактурах, но сейчас это всё удел среднего класса, и Среднего города. А бедняки из Предела перебиваются нестабильными заработками и пополняют уже почти забытую нами криминальную систему.

Эдуард холодно посмотрел на Стеня.

— Граф не жестокий человек, Стень, но он терпел их слишком долго — во многом благодаря моим увещеваниям, рождённым исключительно из старой дружбы с Краймсом, когда он ещё служил в Гвардии. Однако больше это продолжаться не может.

Он встал, и бросил нам пару слов перед тем, как пойти к выходу:

— И запомните, Стень — не совсем исключён вариант физической расправы с Нижним Пределом. Всё-таки, как-никак, с точки зрения простых людей Среднего города, именно они убили бургомистра. Если нет чёткого преступника — то виновными становятся сразу все.

* * *

— АЛАН! ААААЛАААН!

— Ты чего кричишь?

Беловолосый как обычно сидел в библиотеке, и удивлённо смотрел на меня.

— Бургомистра убили, — пропыхтел я, — А людей из Нижнего Предела вот-вот просто прогонят, и дело с концом! И Айлу тоже!

Алан вздохнул.

— То есть, ограбления было недостаточно? Новиот вообще может жить спокойно?

— Мы должны найти настоящего убийцу, или вора, и тогда, возможно,

И это было чистой правдой.

Я добрался до библиотеки считай в полёте — перепрыгивая через крыши с помощью Левитации, но совсем не потому, что хотел использовать свой новоприобретённый навык.

Люди собирались в кучки, и они были вооружены. Пока они лишь докапывались до особо бедно выглядящих людей, но кто знает, что может произойти дальше…

Стень послал меня, сказав, что дальше будет слишком опасно, но он пообещал, что найдёт или убийцу, или вора, или хотя-бы кого-то из них. Я конечно доверял Стеню, но сидеть на месте…

Через пару минут мы с Аланом выпорхнули из библиотеки и помчались к воротам — решили начать с них.

— Итак, для начала, у меня две версии, — сказал Алан, — Первая — убийца, если он конечно, такой же крылатый, как мы, мог перебираться через стену. Но тут, знаешь ли, по пять магов на каждом из промежутков — попробуй проскочи незамеченным. Гораздо более правдоподобная версия это то, что если он воспользовался тем фактом, что у него на лбу не написано убийца, и просто свалил из города через ворота — это не запрещено. А значит, можно спросить стражников.

Так мы и поступили. Алан подошёл к здоровому усачу и начал с ним разговаривать, а вот я слегка вышел из разговора.

Потому что я кое-что почувствовал.

Око включилось само собой, определив и стражника, и Алана как??? но это было лишь побочным эффектом. Я чуть ли не носом почуял след магии.

Тёмный, слегка похожий на гниль, но очень стойкий. Я был готов поклясться, что это ничто иное, как стихия Тьмы.

Здесь, в Новиоте?

— Он сказал, что пара странных личностей выходили из города ночью, — заметил Алан, попрощавшись со стражником, — Один какой-то купец, всё время придерживал свои ящики, второй худющий мужичок, тоже трясся всё время. Но ни у кого из них не было оружия, так что не пропустить их стража не могла…

— Алан, ты чуешь? — спросил я, — Ты же Видящий, верно? Значит, видишь? Присмотрись!

Глаза Алана стали белыми, и он охнул.

— След Тьмы, — протянул он, — Идёт прямо из города.

— Значит, погнали!

И мы погнали.

Сначала мы летели, сколько могли, затем бежали, решив дать мане восстановиться, но в конце концов перешли на шаг.

— След довольно свежий, — покачал головой Алан, — Не похоже даже, будто он ночью из города шёл…

— Но это ведь зацепка!

— С чего ты решил? Тьма — всего лишь стихия, такая же, как все. С другой стороны…

Алан задумался.

— Я не знаю никого, кто бы в Реллиге практиковал стихию Тьмы. Так что в любом случае, человек этот довольно подозрительный.

— А я что говорю?

Мы шли и шли, больше четырёх часов подряд. Мы прошли место, где я спрятал Бараира, и я свистнул. Маленький волкоглак выбежал ко мне, виляя хвостом.

Алан удивлённо приподнял брови:

— Ты завёл себе волка?

— Ага, типа. Возьмём его с собой, ладно, а то мне его ещё покормить надо…

Благо, мой питомец с этим справлялся сам — он убегал в чащу, и выбегал оттуда через минуты две, несясь с очередной добычей в зубах, после чего лопал её и убегал за новой.

Впрочем, мы шли довольно долго, и Алан начал заметно уставать, да и я дышал не то чтобы слишком ровно. Один только Бараир весело вилял хвостом — ему эта прогулка определённо нравилась.

Но наконец, след свернул с дороги и повернул в чащу леса. Волкоглак остановился и затявкал прямо в гущу деревьев.

— Там, видимо, кто-то есть… — протянул я, на всякий случай приготовив пару камней.

Мы прошли совсем недолго, пока наконец не увидели небольшой лагерь.

Прямо перед костром сидели Печор и Стень, а неподалёку от них лежал связанный неизвестный мужчина.

— Тишан… — протянул Стень, подкидывая дровишки в огонь, — Ну надо же. Жуть какая-то — куда не пойду, везде ты…

Он говорил это с таким спокойствием, что мне стало жутко.

— Привет, Тишан! — кивнул Печор, — И тебе, парень, тоже!

— Я Алан, очень приятно.

Мне было жутко сидеть, когда неподалёку лежал связанный человек с самодельным кляпом во рту, и я не выдержал:

— А что… ну, он здесь делает? Это вы его?

— Не-а. Сам себя связал, — крякнул Стень, — Конечно же мы. Тварь последняя. Гриша, предводитель Порубак. Тот самый человек, что убил бургомистра. Можешь успокоиться, Тишан, вполне возможно, что граф смилуется над людьми из Нижнего Предела, если вот этого урода повесят. Ну и кашу ты заварил, Гриша…

Связанный с невероятной яростью смотрел… почему-то на Алана. Это заметил и Стень.

— А ты ему не понравился, — покачал головой он.

— Вполне возможно — он ведь ненавидит знать. А мне с детства говорили, что я обладаю довольно аристократичной внешностью.

Мы расселись вокруг котелка с вкуснейшим бульоном.

— Печор поймал кролика, ну мы решили тут и пообедать. А то с утра ничерта не ел, аппетит разыгрался.

— Агась, я тоже сам не свой был — и тут Стень предлагает пойти по следу убийцы!

— По следу? Вы тоже Тёмный след нашли? — спросил я.

Печор забыл закрыть рот от удивления, а Стень перестал помешивать.

— Так, — начал он, — что за Тёмный след?

— Ваш большой друг, видимо, нарушил конспирацию, — заметил Алан, — и использовал способность Тьмы. По ней мы вас и нашли.

— Печор…

— Прости, Стень, — почесал шевелюру здоровяк, — Я просто всю ночь работал, думал пойти поспать, но ты попросил помочь, вот я и использовал немножко… Этого…

— Надеюсь, вы будете держать язык за зубами, — протянул Стень, — Печору лишние проблемы не нужны, да и гильдии тоже.

— Разумеется, — заверил его Алан.

Гриша тем временем начал кататься из стороны в сторону и что-то нечленораздельно мычать. Стень тяжело вздохнул.

— Ну, убийцу мы нашли, надеюсь, грабителя искать ещё не придётся.

— Ещё и грабителя искать? — удивился Печор, — И не по заданию, а просто так?

— Да успокойся ты, — покачал головой Стень, — не будем мы никого искать. Поедим, пойдём обратно в Новиот и отдохнём как люди.

— Верно, смысла искать грабителя нет, — подтвердил Алан, — Ведь это я.

Стень вскочил, доставая меч, а беловолосый даже не двинулся. До меня только через пару секунд допёрло, что произошло.

— Ох, что за неудача, — деланно удивился он, — Я что, сказал это вслух?

— Кто ты такой? — спросил Стень.

Я в шоке смотрел, как на лице Алана проскакивает ухмылка.

— Это же шутка, Алан? — спросил я.

— Никак нет. Цель моего пребывания в городе была в том, чтобы украсть одну очень важную для моего заказчика вещь.

— Вот

Стень усмехнулся.

— Понятно. Так ты спёр вещь, убил гвардейца, а потом решил замылить свой след, и помог этому парню убить бургомистра, чтобы про кражу все забыли?

Алан усмехнулся.

— А ты и правда неплох. Голова у тебя работает, старикан.

— Если она и у тебя работает, то скажи, почему бы мне тебя прямо сейчас не связать, как этого, и не передать в руки закона?

Алан раскатисто захохотал.

— Связать? Меня? Ну для начала, я не совсем уверен, что вы здраво оцениваете свои силы. Я сильнее вас, думаю, всех троих, даже скажу — будь ваш большой друг хоть опытным в стихии Тьмы, бой с вами всё равно не был бы для меня проблемой. Но его не будет.

— С чего бы? — спросил Стень.

— Да потому что меня не существует. Имя, легенда — всё это было придумано специально для задания. Очень скоро я пропаду, и всё равно вы меня больше никогда в жизни не увидите. Советую вам хватать этого забулдыгу и нестись с ним в город, чтобы люди Новиота успокоились, и не устроили над своими бедными собратьями самосуд. Я же…

Алан ухмыльнулся.

— На этом с вами прощаюсь. Пока Тишан — больше ты никогда меня уже не увидишь.

— Подожди…

Я сжал кулаки.

— Так это ты всё это спланировал, ну всю эту жесть… ради какой-то фигни?

— Я сомневаюсь, что ты понимаешь, какого рода "фигню" я украл вчера, — заметил беловолосый, — Видишь ли, но это…

РЫВОК.

Я даже не успел моргнуть, а рапира Стеня пронзила Алана.

Тот лишь рассмеялся — клинок прошёл сквозь него, будто он был какой-то голограммой из сай-фая.

— Прощайте, господа. Пока, Тишан, и передавай привет Айле.

Беловолосый грустно улыбнулся и растворился в воздухе. Стень уже собрался куда-то бежать, но потом тяжело вздохнул и сел.

— Суп почти готов. А не пожрав, обратно я не побегу. Всё равно убийца у нас…

В этот момент, Бараир залаял. Прямо к Стеню летела огромная птица, — на секунду я даже вспомнил, что отец обещал прислать мне такую же, — и он резко сорвал с её лапки небольшое письмо.

— Твою налево… — прошептал Стень, — Что за день такой, а…

— Что там? — спросил я.

— Да Краймс, чтоб его! Взял на себя вину и за кражу, и за убийство, герой чёртов! Побежали и будем молиться всем богам, чтобы успеть до того, как его вздёрнут!

Глава 26

— Да ты что, не понимаешь что-ли? Не делал он этого, ты невиновного вешаешь!

Я слышал громкий разговор Стеня и Эдуарда, капитана Гвардии, даже сидя у небольшой пристройки к зданию Администрации, в которой они сейчас находились.

— Я уже сказал — урод этот признаваться даже в убийстве не хочет, Архонт знает сколько времени придётся потратить на то, чтобы выбить из него признание, тем более, что ограбление тогда остаётся нераскрытым. Стень, я уже сказал тебе всё. Народ только успокоился, и все будут смотреть на казнь преступника, который поднял такую волну возмущения в городе. И ты хочешь, чтобы я пошёл к графу и сказал — мол, извините, тот человек, что сам признался в обоих преступлениях и со смертью которого этот цирк закончится, на самом деле невиновен, зато вместо него мы поймали доходягу, который даже в убийстве признаваться не хочет! А насчёт того, что грабитель пацан — ну уж извини Стень, спишу это на возраст. Я сомневаюсь, что даже ты легко бы справился с моими ребятами, а уж ребёнок…

— Чёрт… Да что ж такое-то, а…

Стень вышел, хлопнув дверью, и мрачно посмотрел на меня.

— Видишь какая ситуация, — протянул он, присаживаясь рядом, — Краймс решил серьёзно собой пожертвовать, хотя что он этой жертвой купил? Спокойствие города? Всё равно жителей Нижнего Предела прогонят к чёртовой матери…

— Но ведь их хотя бы не убьют, — заметил я, — Ты ведь видел, как был настроен народ до того, как он явился с повинной!

— Тоже верно… Вот только такого парня вешать, когда есть настоящий убийца… Ну и уроды там… Ох…

Стень приложил ладонь ко лбу и просидел так несколько секунд, после чего выдохнул.

— Что такое? — спросил я.

— Да всё уже, старость не в радость, — прокряхтел Стень, — Домой иди, Тишан. Казнь — не то зрелище, на которое стоит смотреть. Если вдруг взбредёт в голову идея погеройствовать — ну, с таким же успехом можешь попытаться сдвинуть гору с места, или новое море выкопать. Там будет капитан Гвардии, и ты его слышал — чёртас два он кому даст прервать казнь. Иди домой, а я приду скоро. Есть у меня ещё одно предложение к тебе, и поверь, оно лучше чем то, прошлое. Не надо было в этот город дурацкий вообще приезжать…

Я задумался.

Лучше было бы не приезжать? Согласен, с одной стороны тут было много нервотрёпки, из-за которого я всё время нарушал свой годами отработанный цикл тренировок, но с другой стороны…

Тогда бы я не встретил Алана, пусть он и оказался каким-то мутным типом, не встретил бы Печора, с которым успел немного подружиться, не встретил бы Айлу…

Айла!

Я вскочил.

— Ну, я домой, — сказал я, — Давай, Стень, увидимся!

* * *

Я должен был успеть.

Завернув за знакомый угол, я на всех парах бежал к дому Айлы. Конечно, особо поддержать ни её, ни её слепую сестру Сакуру я не мог, но нужно было хотя бы предостеречь мелкую. Всё-таки, мне казалось, несмотря на внешнюю грубость, с которой она общалась вообще со всеми, она ценила Краймса…

— АЙЛА! — закричал я, запрыгнув на порог, — АЙЛА, ТЫ ЗДЕСЬ?

Никто не отвечал. А ведь сейчас утро — только с утра Стень смог добиться аудиенции у Эдуарда, и сразу же после неё я побежал сюда.

Странно, очень странно.

Наконец, слегка ненавидя себя, я всё же обошёл дом и подошёл ко второй двери сзади — кур, которых держала здесь Сакура, за забором не было.

Я перемахнул через забор и одним ударом руки снёс ветхий замок, на который была закрыта дверь. Мда, а вот у главной был новый, стальной, с ним у меня возникли бы проблемы…

Я зашёл в дом и на всякий случай ещё раз крикнул:

— Айла! Сакура! Кто-нибудь здесь?

Никого. Дом был абсолютно пустой, будто бы отсюда съехали ещё неделю назад.

Ни разброшенных вещей в углу, ни одной сковородки на кухне, ни птиц, через загончик которых я и проник в дом — неужели они уже уехали?

Однако, на

Я взял его и слегка прибалдел — язык был не Урменьский, на котором говорили все в нашем Реллиге.

Неужели, кто-то их украл? А это типа записка с выкупом? Поди разбери…

Я пока спрятал письмо в карман штанов, и пошёл в комнату Айлы.

В другое время мне было бы стыдно входить в девчачью комнату без разрешения, но теперь она даже не напоминала комнату, где живёт человек. Просто пустое пространство с соломенной подстилкой на полу. А ведь я в прошлый раз, будучи в гостях, углядел, что комната у неё была живенькая, даже пару сундучков усмотрел.

Мне становилось не по себе. Ну не могли же они просто взять и уехать, учитывая, что Краймс-то ещё жив, да и полное выселение Нижнего Предела отложили на месяц, когда стену уже полностью демонтируют, и пока особо вообще никто не уезжал…

Я вышел из дома со странным, очень сложно объяснимым чувством в груди. Мне самому непонятно откуда оно взялось, просто так подумалось и всё.

Мне показалось, что люди, жившие в этом доме, знали, что рано или поздно, настанет время уходить…

* * *

— Эй, Тишан! Ты слышал — поймали вора и убийцу, того самого, кто шороху навё… Оооо, ты себе волка завёл?

Я скармливал Бараиру кости, которые приобрёл в небольшом ларьке, сидя на лавке неподалёку от здания гильдии. Ко мне подошли Аргон и Зубра — ребята, с которыми я тренировался.

— Ага, конечно, вора и убийцу… — протянул я, — Поймали случайного парня, и всё, лишь бы народ успокоить.

Я решил особо не трепаться, что принимал какое-никакое участие в тех событиях, что потрясли город.

— Да не, он сам признался говорят! Ох, нифига какой мощный!

Зубра пожамкал мощные лапищи Бараира.

— Да это не волк, это медведь блин! Где купил? И за сколько?

— Нигде, — покачал я головой, — Поймал, и решил приручить.

Бараир согласно рявкнул, помахивая хвостом.

— Пойдёшь на казнь? — спросил Аргон, — Я пойду. Раньше я видел только, как человека плетьми стегали, он у нашего старосты порося украл. Бедовый был парень, но крепкий, скотина. Выдержал сто ударов без единого оха, сам встал, штаны натянул, жопу почесал и на своих двоих домой попёр — а некоторые после тридцати днями отлёживаются… А тут — реально вешать будут!

М-да, о времена, о нравы. Двое моих друганов начали обсуждать, как это весело — смотреть на казнь. С другой стороны, какие у них ещё развлечения, если для книг они неграмотные, а фильмов ещё не изобрели…

— Ты пойдёшь, Тишан?

— Да, конечно, — кивнул я.

Я, честно говоря, даже не знал, как чисто в теории повлиять на то, что сегодня будет происходить. Потому что был на девяносто процентов уверен — даже если с Краймса снять наручники, он всё равно никуда не уйдёт. Ведь вина должна была лечь на чьи-то плечи, и он собственноручно подставил свои.

* * *

Народу было видимо-невидимо.

Я впервые видел такое столпотворение — на улицу выбрались даже старики и старушки, которые всегда сидели дома или максимум во двориках на лавочках. Меня поражало, сколько детей с счастливыми лицами смотрели на уже возведённую виселицу — надеюсь, им когда надо хотя бы глаза закроют…

Я шёл, буквально пробиваясь через толпу. Смотреть на саму казнь мне не особо хотелось, но отсиживаться тоже был не вариант…

В общем и целом, я страдал от своей беспомощности.

Хотя я умел и кидать Искру, и стрелять камнями, и даже с недавних пор летать, что, кстати говоря, открыло мне Релиз стихии Ветра, который я собирался активно использовать в будущем, в общем и целом я был как индонезиец в обществе каких-нибудь нидерландцев — маленьким человеком. Что я мог — зарядить камень и пульнуть им в стражу, чтобы меня потом в лучшем случае посадили, а в худшем повесили рядом с Краймсом? И это был самый мощный ход в моём арсенале!

Да, нужна сила. И что-то мне кажется, что если я продолжу тренироваться также, как делал это всегда, мне максимум светит Подмастерье Стали лет так в семнадцать. Надо что-то делать — обнаружить какую-нибудь интересную деталь Системы, вроде того, как мне начислялись очки за тренировки с Ржой, или найти место Силы, где за медитацию и мечтания о небесных пирогах будут капать очки магии. В общем, хоть что-нибудь! А то ведь в этом мире есть не только взрослые дядьки Подмастерья, но и мелкие пацаны, у которых вопросики стоят из-за нашего разрыва в силе!

И был бы я сейчас мощным воином — заборол бы всю стражу, снёс виселицу к чертям собачьим и спас бы Краймса…

Но мне оставалось лишь стоять и смотреть, как его выводят на эшафот.

Он был, на удивление, особо даже не тронутый. Я, конечно, не ожидал, что он выйдет прям никакущий, но ведь какие-то "приветы" от графа должны были ему прилететь…

Но Краймс вышел в своей рубашке и штанах, слегка заросший, с синяками под глазами, но в остальном даже живенький. На устах у него была слабая полуулыбка, которой он обвёл всех присутствующих.

— Краймс Солид, — начал один из Гвардейцев зычным голосом.

Все в ту же секунду затихли, даже продавцы закусок с лотками в руках перестали вилять от человека к человеку и застыли на месте.

— Вы подтверждаете, что именно вы, Краймс Солид, родившийся в Нижнем Пределе, в возрасте двенадцати лет от роду создавший банду Рубак, терроризировавшую город, а позже прошедший Гвардейскую школу, после которой получивший амнистию и вернувшийся в Новиот?

— Подтверждаю, — хрипло ответил Краймс.

— Вы подтверждаете, что именно вы утром 24 октября сего года пробрались в Административное здание и украли принадлежащую графу Рику Милосскому вещь, а ночью следующего дня пробрались на балкон к нашему славному бургомистру и зверски убили его на глазах у дочери?

Краймс дёрнулся, на его лице проскользнула ярость.

— Я… Я…

Он сглотнул.

— Подтверждаю.

— Ну и тварь!

— Да это животное просто! Как так можно, а?

— Не человек он, урод этот, вешайте его скорее, сил нетути — сейчас сам поднимусь и вздёрну!

Краймс зло уставился на Эдуарда, который стоял рядом с эшафотом, держа в руках верёвку.

— Вы можете произнести последние слова — можете обращаться как к народу, так и к его сиятельству графу, он сейчас наблюдает за вами в своё устройство, и рядом с ним есть человек, который переведёт вашу речь по губам.

Краймс усмехнулся.

— Что мне сказать? Я прожил недолгую, но очень

Люд завозмущался, отовсюду послышался свист.

— Что свистите, а? — заорал Краймс, — Кто уничтожил мануфактуры, решив, что покупать дешёвые товары из-за границы легче? Кто перенёс все ремесленные гильдии в Средний город, лишив нас главного заработка? Вы даже шахту недалеко от города закрыли, потому что она перестала приносить тот доход, что и раньше — вот мы и остались почти без средств к существованию. Я понимаю, что это во многом не ваша вина, но я сейчас обращаюсь к графу — разве так сложно было предвидеть, что произойдёт с целым районом людей, у которых отобрали стабильную работу?

Краймс наклонил голову.

— Но в конце концов, я ни о чём не жалею. Точнее нет, это будет ложью. Я жалею о многом — многое я не успел закончить, и ещё большее даже начать. Но другого выхода у меня не было. Теперь я надеюсь лишь, что Архонт будет ко мне милостив. Давайте, делайте своё дело, что стоите?..

В этот момент, когда Краймс уже потопал к верёвке, которую Эдуард успел привязать и привести в рабочее состояние, на эшафот выскочила женская фигура.

Это была Сакура.

Я не успел заметить, как она подбегает к Краймсу, как обхватывает его руками и как срывает красную повязку с глаз — об этом всём мне потом рассказали и Стень, и Аргон с Зуброй. Я лишь заметил, как чья-то маленькая рука тронула меня за локоть.

— Прощай, Тишан, — услышал я голос Айлы, и успел лишь на секунду заметить её лицо и тёмный плащ, накинутый на худые плечи.

Раздался громкий мощный хлопок, у мужиков послетали шапки, а у женщин — платки. Когда я открыл машинально зажмуренные глаза, на эшафоте никого, кроме Эдуарда и ещё одного Гвардейца, не было.

Поднялся жуткий гам. Люди кричали, Гвардейцы орали друг на друга, а я просто без сил привалился к стене, у которой стоял.

Стень подбежал ко мне через пару минут.

— Тишан, ты видел? Эти глаза, это же… Неужели эта девчонка, Сакура, была какой-то колдуньей?

— А вы её знаете?

— Ну, мы с Краймсом успели сдружиться ещё как только я приехал в город, а потом и сработались даже, — кивнул Стень, — Но я подумать не мог, что его слепая девушка… Хе…

Мой учитель ухмыльнулся.

— Хороша, ну хороша. Хе-хе, теперь и на жителей Предела незачем злиться, демонизировали же кого надо, и Краймс теперь, я надеюсь, в безопасности. Гвардия будет всё прочёсывать, да и я тоже. Так что теперь точно валяй домой, я приду и скажу, нашли их или они достаточно далеко убрались.

По пути домой я внезапно вспомнил, как заходил (точнее, врывался) к Айле и Сакуре — оставленный дом, пустые комнаты…

Да, они, видимо, планировали это задолго до сегодняшнего дня. И какие у нас теперь есть способы чтобы там, не знаю, связаться, свидеться хоть раз?

А на самом деле, была одна вещь…

Я полез в карман, и достал то самое письмо на неизвестном языке. Возможно, оно предназначалось для кого-то другого, возможно, я и поступил неправильно, решив взять его, но…

Я обязательно найду способы перевести его, и возможно, тогда найду способ ещё раз встретиться с ними.

* * *

Стень вернулся только ближе к ночи.

Вошёл в комнату уставший, потный, но при этом с счастливой улыбкой на лице.

— Хе… кхм, селезень там плавал, ага! Никого они не нашли, весь город прочесали, и хоть бы хны!

— Знаю, — кивнул я, — сюда тоже заходили, под кровать лезли, но никого не нашли.

— Ну девчонка, ну молодец! Это ж надо — я о такой магии слыхом не слыхивал!

Стень опустился на свою кровать прямо в уличных штанах, и бросил в меня какой-то свёрток.

— Прости, сокола задержали, — крякнул он, — Сейчас проверяют, но вроде как должны завтра-послезавтра отдать. Он заграничный, видишь ли, и сбили его над самым Урменем. Благо в тамошней страже мой друг работает, он быстро со мной связался.

— Подождите, подождите…

Я с волнением начал распаковывать свёрток.

— Так это…

— От отца тебе, да.

— А как же они к вам обратились, если отец сокола мне отправил?

— Ну так он не только тебе письмо написать хотел, — вредно ответил Стень, стягивая сапоги, — Там ещё и мне записка предназначалась, вот по ней мой друг и понял, что надо поаккуратнее с содержимым. Потому они и не стали вскрывать, только проверили, что магии никакой нет, и вот птицу, гады, задержали. А то хитряги-контрабандисты последние годы пользовались тем, что пернатых особо не проверяют, и засовывали в них всё то, что нужно провозить незамеченным…

Я трясущимися руками наконец развязал свёрток и достал сложенное вчетверо письмо и плотную книжечку, но Стень меня окликнул:

— Подожди, письмо длинное, и будешь в одиночестве его лучше читать, так спокойнее будет. Так что перед тем как я пойду прогуляюсь на полчаса, ты скажи вот что — куда дальше хочешь идти?

Я удивлённо посмотрел на него.

— В смысле?

— Блин, не так сказал, башка у меня бедовая. С начала начну.

Стень крякнул, и улёгся на кровать боком.

— Я понял кое-что, и уже в последний раз, наверное, в этой жизни. Вал мне эту правду приоткрыл, я её и испугался, и попёр в город своей молодости. Думал, тут заживу, как двадцать лет назад, буду успевать и задания выполнять, и за порядком следить, и тебя учить, но как видишь, старость не в радость. Уже не в тех я годах, чтобы всё успевать, и хочу сосредоточиться на одном.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я предлагаю тебе, Тишан, то, что немногим в этом мире обламывается. Я предлагаю тебе поехать со мной в деревню Драгонары, на самом западе Урменя, она находится у подножия Драконих гор. Там, я буду учить тебя тому, чему меня учил мой Мастер, а его его Мастер, и то, что передаётся только от учителя к ученику — Стилю Драконоборца.

Я слегка приподнялся.

— Это мой Тайный Стиль, и я предлагаю тебе ему обучиться — ты парень смышлёный, года за три-четыре точно научишься. Однако, у тебя ведь ещё есть сестра — и сейчас как раз подходит срок, когда можно её навестить. Можем, например, сначала отправиться в столицу к ней, а потом уже в Драгонары.

Я задумался.

— А сколько мы потеряем?

— Много, — кивнул Стень, — Так как ни у тебя, ни у

Я кивнул.

— Ну, получается, два-три месяца?

— Если бы… — протянул Стень, — К большому сожалению, нашему расчудесному молодому королю пришла в голову идея провести международный турнир, а поэтому, даже если через три месяца мы окажемся в Урмени, выехать мы сможем только через ещё два месяца, когда Турнир закончится. Столица во время его проведения работает в режиме "всех впускать никого не выпускать", чтобы все заработанные на ставках денюшки удачливые граждане сливали там же, в Урмени. В общем, неприятная ситуация. А насколько его продлят — непонятно, два месяца это минимум. Самый долгий турнир продлился полгода.

Мать честная. То есть минимум пять месяцев на столицу, а то может и больше?

Я покачал головой.

Встретиться с Весей я очень хотел, но всё же… прямо сейчас приступить к настоящим тренировкам казалось куда более заманчивой идеей. К тому же, что я сейчас ей скажу? Я научился худо-бедно летать не больше двадцати секунд? Что я стреляю взрывающимися камнями? Что, мол — прости, отец и мать с братом убежали из страны, потому что за ними охотится Орден?

Нет, моя мечта была другой — прийти к ней уже более-менее подросшим и стоящим на ногах человеком, а сейчас это было совсем не так.

— Поехали в Драгонары, — сказал я.

— Точно?

— Точно. Вряд ли она куда убежит из столицы, так что до момента её выпуска время у нас есть.

— Ну… как хочешь. Уверен?

— Да, уверен.

— Тогда решено.

Стень вышел, и я принялся читать письмо от отца. Я читал его с глупой улыбкой на лице, то и дело возвращаясь на пару строк назад, потому что забыл, что надо воспринимать смысл, и просто продолжал поглощать глазами тёплый рассказ отца, не обращая внимания на такую незначительную вещь, как буквы.

Он описал, как они устроились в Рагнаре — как я прочитал ещё раньше в атласе, это был небольшой город-государство, построенные на острове, который его основатель буквально создал из ничего. Через какие-то сто лет после основания Рагнар стал крупным морским хабом, куда мог приехать со своими товарами любой купец, продать их, обменять на чужие и спокойно отправиться обратно, без нужды переться в определённую часть света за теми или иными её дарами.

Отец сказал, что устроился работать в местную стражу, которая в Рагнаре называлась Азуры, и житьё у Азуров было чудесное. И ещё упомянул, что его сослуживец, как и большинство рагнарцев, приехал издалека, из Бории, а это одна из самых влиятельных стран, и борийский — один из Пяти Всеобщих Языков, в отличии от Урменьского. И самое главное, это то, что он совершенно бесплатно и от чистого сердца дарит мне маленький самоучитель, с помощью которого можно будет выучить базу борийского.

Я с предвкушением развернул книжечку, на которой было написано "Самоучитель Борийского Языка" и начал листать.

Так алфавит, от "А" до "Я", базовые предложения типа "Я сегодня тренировался с мечом, а ты?" — "А я с копьём".

Только через десять секунд перелистывания я наконец осознал что происходит — книжка была написана на великом и могучем русском языке.