Шесть Сергеев

Глава 1

Моему любимому Сергею посвящается…

Первого Сергея я увидела в возрасте пяти дней, как только приехала домой из роддома.

Ему было двадцать восемь. Отношения сразу складывались неравноправные: он умел ходить, разговаривать и самостоятельно держать голову. Я могла предложить только голос и характер. И если с первым всё было понятно сразу, то второе окружающие распознали несколько позже.

Это был мой папа.

Начиная с пяти лет на каждый день рождения он дарил мне шоколадку «Алёнка». Почему именно её, я не знаю. Возможно, однажды купил, увидел, как я обрадовалась, и решил, что традиция состоялась.

Так продолжалось до шестнадцати.

В шестнадцать шоколадки не было.

– А «Алёнка» где?

Папа удивился:

– Ты же уже взрослая.

Вот так я узнала, что взрослость начинается не с паспорта, первой любви или права возвращаться домой позже обычного. Она начинается с того, что тебе перестают дарить «Алёнку».

Я, конечно, выросла. Потом ещё много раз была взрослой, очень взрослой и такой взрослой, что самой хотелось от этой взрослости куда-нибудь спрятаться.

А «Алёнку» всё равно ждала.

Папы нет уже четырнадцать лет.

Иногда перед днём рождения я прохожу в магазине мимо полки с шоколадом, вижу знакомую девочку в платочке и на какую-то совершенно нелепую секунду думаю: а вдруг в этом году подарит?

Второй Сергей появился в моей жизни, когда мне было два года. Его родила тётя Маша, жена папиного младшего брата.

Формально он приходился мне двоюродным братом, но об этом мы как-то не задумывались. Он был ровесником моей сестрёнки, мы росли вместе, и в моей памяти почти нет времени, когда Сергея ещё не было.

Он был жутко умный. И механик от бога. Кажется, не существовало вещи, устройство которой он не мог понять, если дать ему немного времени и возможность её разобрать.

Был у Сергея только один недостаток: с ним невозможно было спорить.

Сергей всегда был прав.

Особенно тогда, когда совершенно точно был не прав.

В такие моменты его правота становилась особенно несокрушимой. Можно было приводить факты, свидетелей, чертежи и, наверное, лично конструктора той штуки, о которой мы спорили. Сергей выслушал бы всех и объяснил, в каком именно месте ошибся конструктор.

Поэтому со временем я усвоила простое правило: если Сергей неправ, спорить с ним бессмысленно. Если прав, тем более.

Его нет уже восемь лет.

И иногда мне ужасно хочется снова поспорить с ним о какой-нибудь ерунде. Желательно о той, в которой он совершенно точно был бы не прав.

В шестнадцать лет я влюбилась. Так, как, наверное, и можно влюбиться только в шестнадцать.

Первая любовь. Первое свидание. Первый поцелуй.

И снова Сергей.

Он был красивым. Или мне просто так казалось. В шестнадцать лет человек, в которого ты влюблена, вообще имеет мало шансов оказаться некрасивым.

Но глаза у него действительно были необыкновенные. Тёмно-синие.

Я помню их до сих пор.

Первая любовь, наверное, редко бывает счастливой. В восемнадцать Сергей женился на другой.

В тот вечер я плакала. Горько, безутешно, так, как умеют плакать в юности, когда ещё не знаешь, что сердце переживёт и это, и многое другое.

Мне было больно. Не красиво, не возвышенно, не «светлая печаль о первой любви». Просто больно.

Потом прошло.

Про самого Сергея я ничего не слышала уже около сорока лет. Не знаю, где он, каким стал, счастлив ли. Наверняка даже лицо его теперь помню не совсем таким, каким оно было.

А тёмно-синие глаза остались.

Иногда память вообще странно выбирает, что оставить человеку.

С четвёртым Сергеем я познакомилась гораздо раньше, чем с третьим. Нам было по десять лет, когда он пришёл в наш четвёртый класс. С тех пор мы учились вместе.

Много лет спустя он говорил, что любил меня с четвёртого класса.

Я почему-то этого не замечала.

Видимо, в десять лет у меня были дела поважнее. Да и позже тоже.

Зато всё прекрасно замечала моя мама. Сергея она любила особенно и периодически сообщала:

– Другого зятя у меня не будет.

Меня в этих разговорах слегка смущало одно: будущего зятя мама уже выбрала, а будущую жену поставить в известность почему-то забыла.

Потом Сергей ушёл в армию. Служить его отправили в Германию.

В армию мы его проводили просто одноклассником. Перед отъездом он спросил:

– Можно я буду тебе писать?

– Да, конечно.

Мне это казалось совершенно естественным. Мы столько лет учились вместе, почему бы не переписываться?

И он писал.

Длинно, часто и, как потом выяснилось, гораздо лучше, чем умел говорить.

Не знаю, хватило бы меня на все два года его службы. Наверное, со временем я начала бы отвечать реже. Потом пропустила бы одно письмо, второе…

Но тут в нашу переписку вступила мама.

Если письмо Сергея лежало без ответа дольше, чем она считала допустимым, мама начинала:

– Ты представляешь, он там, в чужой стране. Всё непривычное. Может быть, только твои письма его и держат. Тебе что, трудно ответить?

Мне становилось стыдно. Я садилась и отвечала.

Приходило следующее письмо, и мама снова следила, чтобы международная почтовая связь между Германией и нашей квартирой работала без перебоев.

Сергей, наверное, думал, что у него появилась преданная корреспондентка.

А у него просто была очень настойчивая будущая тёща.

Через два года он вернулся.

После армии мы как-то незаметно начали встречаться. Настолько незаметно, что я и сейчас не могу вспомнить момент, когда мой одноклассник Сергей вдруг превратился в моего молодого человека.

А потом была очередная свадьба кого-то из наших многочисленных общих друзей.

После свадьбы Сергей провожал меня домой. Мы шли, разговаривали, и я вдруг спросила:

– А мы ещё долго будем вот так гулять по вечерам? Может, нам тоже уже в ЗАГС пора?

– Ладно, – сказал Сергей.

Вот так я сделала предложение и получила согласие жениха.

В тот же вечер Сергей пришёл к нам просить у папы моей руки.

Папа посмотрел на него и сразу сказал:

– Это Надькина идея.

Папа совершенно не хотел, чтобы я торопилась замуж. Я тогда училась в институте, и, на его взгляд, времени для семейной жизни впереди было предостаточно.

Но папа слишком хорошо меня знал.

Если Надька что-нибудь решила, существовало два варианта: сделать так, как решила Надька, или долго спорить, а потом всё равно сделать так, как решила Надька.

Папа предпочитал экономить время.

Потом была свадьба. Настоящая деревенская, на два дня, с бесконечными «Горько!», баяном, песнями и традициями, смысл которых никто особенно не объяснял. Их просто полагалось соблюдать.

В первый день нас женили.

Во второй гости пошли гулять.

Именно пошли. Свадьба была в декабре, поэтому народ нарядился в какие-то тулупы, прихватил баян и отправился по деревне собирать подарки молодым.

Вернулись с добычей.

Среди подарков оказался живой петух.

Я ещё не успела как следует осознать ценность свадебного презента, как выяснилось, что петух подарен не для долгой и счастливой семейной жизни. Из него молодая жена должна сварить лапшу.

То есть я.

К счастью, голову петуху отрубать меня не заставили. С этим прекрасно справилась мама.

Мама вообще очень деятельно участвовала в моей семейной жизни. Сначала выбрала зятя, потом два года следила, чтобы я отвечала ему на письма, а когда наконец выдала меня за него замуж, взяла на себя петуха.

Мне оставалось сварить лапшу.

После свадьбы мы решили жить отдельно. Ни к его родителям, ни к моим идти не хотелось, поэтому сняли половину дома у одной деревенской бабушки.

Дом стоял аккурат посередине между домами наших родителей.

Получилась очень своеобразная независимость: от одной семьи мы съехали, к другой не приехали, а остановились ровно между ними.

Через два месяца после свадьбы я осчастливила мужа и всех родственников известием: через восемь месяцев у нас родится сын.

Тогда нам не сообщали пол ребёнка на УЗИ. По крови его тоже никто не определял. В ход шли форма живота, какие-то приметы и прочая народная диагностика.

Мне ничего определять не требовалось.

Я просто знала: у меня будет сын.

И ещё я знала, как его будут звать.

Сергей.

Муж был уверен, что сына назвали в его честь.

Папа был уверен, что в его.

А что думала я, пусть останется моей маленькой тайной.

Так родился пятый Сергей.

Через два года родилась дочь. Слава богу, имя Сергей ей совершенно не подходило, поэтому мы назвали её Алёнкой.

Шли годы.

Мы перебрались из деревни в город, потом переехали в другую страну. Тогда вообще все куда-то переезжали. Мы тоже.

А потом, не дожив двадцати семи дней до двадцатилетия нашей свадьбы, мы разошлись.

Предложение снова сделала я.

Только на этот раз не выйти замуж, а развестись.

Папа сказал:

– Я всегда знал, что рано или поздно этим закончится.

Наверное, знал ещё в тот вечер, когда Сергей пришёл просить моей руки, а папа сразу определил автора идеи.

Мама…

Мама со мной не разговаривала.

Долго.

Очень долго.

Четыре года спустя в моей жизни появился ещё один Сергей.

К тому времени я уже жила в Екатеринбурге, а ко мне на временное место жительства перебралась стихотворная муза.

«Временное» несколько затянулось. Я сутками напролёт либо писала стихи, либо читала чужие, либо с кем-нибудь обсуждала идеальную рифму.

В одном из таких литературных чатов и появился он.

Жил он в Риге.

Как он вообще попал в тот чат, до сегодняшнего дня остаётся загадкой. Насколько я понимаю, стихотворная муза к нему не переселялась и даже в гости особенно не заглядывала.

И звали его, разумеется, Сергей.

Вот тут, наверное, мне уже следовало насторожиться.

Потом он приехал ко мне в гости. Познакомиться.

Потом я приехала к нему в Ригу. Тоже познакомиться.

В общем, дознакомились.

Настолько, что однажды он сделал мне предложение.

Сам.

В первый раз предложение делала я, поэтому к подобной мужской самодеятельности жизнь меня совершенно не подготовила.

Видимо, пребывая в состоянии глубокого шока, я почему-то ответила:

– Да.

Так в моей жизни официально появился шестой Сергей.

По национальности он был русским, а по характеру латышом. Во всяком случае, решения принимал неторопливо, обстоятельно, со всей серьёзностью, которой, на мой взгляд, некоторые из них совершенно не заслуживали.

Зато стоило мне сесть за руль, как его неторопливость куда-то исчезала.

Сергей очень любил руководить процессом вождения. Он точно знал, когда мне следует перестроиться, где притормозить, какую дистанцию держать и почему я опять всё делаю неправильно.

При этом водительского удостоверения у него никогда не было. За рулём он сам не ездил.

Но это совершенно не мешало ему разбираться в моих ошибках.

У нас вообще получилось интересное распределение обязанностей: я управляла автомобилем, Сергей управлял мной. По крайней мере, пытался.

Меня хватило на десять лет.

А потом предложение снова сделала я.

Предложила развестись.

Сергей удивился.

Удивлялся почти полгода.

Потом понял, что это бесполезно, и съехал окончательно.

Вот так в моей жизни оказалось шесть Сергеев.

Первый подарил мне «Алёнку», которую я до сих пор почему-то жду на день рождения.

Со вторым я иногда мысленно спорю. И он, разумеется, по-прежнему прав. Особенно когда не прав.

От третьего остались тёмно-синие глаза.

С четвёртым мы прожили почти двадцать лет, родили двоих детей и разошлись, не дотянув до юбилея двадцать семь дней.

С шестым прожили ещё десять лет. Водительских прав он так и не получил, зато советов по вождению мне хватит ещё лет на десять.

А сегодня рядом со мной по-настоящему остался пятый.

Тот самый, про которого я ещё до его рождения знала две вещи: что он будет мальчиком и что его будут звать Сергеем.

Сегодня ему исполняется сорок пять.

Муж когда-то был уверен, что я назвала сына в его честь. Папа был уверен, что в его.

А я так и не сказала, кто из них был прав.

И теперь уже, пожалуй, не скажу.

Потому что Сергей номер пять по арифметике с самого первого дня появления в моей жизни стал Сергеем номер один по любви.