Шаман и Шарлатан

Глава I, Меж двух родовых огней.

Оглушительный гул Иркутска обрушился на Мэргэна, словно водопад, после тишины и спокойствия, к которым он привык. Город бурлил, искрился, дышал в лицо запахом асфальта, выхлопных газов и какой-то неуловимой примесью свободы, которую Мэргэн ощущал кожей, но не мог до конца понять. После событий, оставивших в душе горький осадок, Иркутск казался ему калейдоскопом новых впечатлений, ярким, но чуждым. Первое, что поразило Мэргэна – это количество людей. Толпы, спешащие по тротуарам, словно муравьи в растревоженном муравейнике. Разноцветная река лиц, непохожих на знакомые, сдержанные лица его земляков. Здесь смеялись громче, говорили быстрее, смотрели прямо в глаза, не отводя взгляда. Архитектура Иркутска тоже поражала воображение. Кирпичные дома, возвышающиеся на несколько этажей, с резными балконами и чугунными оградами, казались Мэргэну крепостями. В, даже относительно немаленьком городе Вилюйске дома были деревянные, приземистые, словно прижавшиеся к земле, чтобы укрыться от суровых ветров. Здесь же, в Иркутске, здания тянулись ввысь, словно пытаясь дотянуться до самого неба. Окна витрин магазинов сверкали, маня пестрыми товарами – яркой одеждой, диковинными фруктами, блестящими игрушками. Мэргэн, привыкший к скромным деревенским лавкам, завороженно разглядывал это изобилие. Особенно его зацепили машины, их было невообразимо много, они мчались по улицам, рыча моторами, сигналя, оставляя за собой шлейфы выхлопных газов, все они, казалось, жили своей, бешеной жизнью. В Вилюйске машина была редкостью, почти роскошью, а здесь – обыденность, средство передвижения, без которого город, казалось, просто не мог бы существовать.

Мэргэн стоял на обочине дороги, ведущей из города, с небольшой сумкой через плечо и со спектром самых различных чувств в глазах. Он поднял руку, голосуя проезжающим машинам. Первые несколько машин пронеслись мимо, словно не замечая его. Мэргэн не унывал. Он понимал, что путь будет нелегким, но верил, что обязательно найдется добрый человек, который подвезет его. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Вечерний Иркутск зажигался огнями – витрины магазинов, фонари вдоль улиц, фары машин. Город становился еще более шумным, еще более оживленным. Мэргэн чувствовал себя маленькой песчинкой в этом огромном, бурлящем море. Мимо прогрохотал грузовик, обдав Мэргэна волной ветра и весенней пыли. Он закашлялся и снова поднял руку, но грузовик, не замедляя хода, умчался вдаль. Мэргэн вздохнул и поправил сумку на плече. Он не отчаивался. Теперь же мимо проехала легковушка, старенькая, потрепанная жизнью, как и сам Мэргэн сейчас себя чувствовал. За рулем сидел мужчина средних лет, с усталым, но добрым лицом. Мэргэн снова поднял руку, и на этот раз машина замедлила ход, остановилась, поскрипывая тормозами. Окно опустилось, и мужчина посмотрел на Мэргэна с любопытством.

— Куда путь держишь, парень? — спросил он, голос у него был хриплый, но доброжелательный.

— В Якутию, — ответил Мэргэн, стараясь скрыть волнение. — До Вилюйска, если получится. - Мужчина на секунду задумался, почесал подбородок.

— Далековато, конечно, — протянул он. — Я сам только до Туры, это где по Нижней Тунгуске. Но до трассы подкину, если хочешь. А там, глядишь, и попутка найдется.

Сердце Мэргэна радостно забилось, – это уже полпути, как объяснял Кершенов. Ох, не хватало же юному шаману трезвого холодного интеллекта офицера.

— Конечно! — с благодарностью воскликнул Мэргэн. — Махтал. - Тому понадобилось пару мгновений, чтобы осознать. - Спасибо!

— Не за что, — улыбнулся мужчина. — Садись.

Мэргэн быстро обошел машину, открыл заднюю дверь и закинул сумку на сиденье. Затем сел рядом с водителем, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь новой волной надежды. Машина тронулась, выезжая на трассу. Иркутск оставался позади, постепенно растворяясь в вечерней дымке. Мэргэн смотрел в окно, наблюдая, как городские огни сменяются темнотой леса. Ночь опускалась на землю, укрывая мир своей темной вуалью, но в душе Мэргэна горел маленький, но упрямый огонек предвкушения, освещая ему путь в далекую, но такую желанную родину.

***

Мэргэн молчал, глядя в окно на проплывающие мимо сосны. Постоянная болтовня и наплывающие вопросы от водителя-серба отзывались в его душе, но делиться своими мыслями и чувствами с незнакомцем он не спешил. Александр Блардцев рассказывал о своей жизни в столице и по всей России, о трудностях и радостях, о том, как полюбил эту суровую, но щедрую землю. Он говорил о просторах, о тайге, о людях – простых и сильных. Мэргэн слушал вполуха, погруженный в свои думы. Его мысли были далеко. Дорога бежала под колесами, ночь сгущалась, лес становился темнее и гуще. Фары автомобиля выхватывали из мрака лишь узкую полосу пути. В салоне царила атмосфера молчаливого попутничества, прерываемая редкими репликами Александра. Мэргэн ценил это молчание, оно позволяло ему оставаться наедине со своими мыслями, со своей надеждой. Наконец, после нескольких часов пути, Александр объявил:

- Вот и Турский тракт. Дальше тебе прямо на север, в ЯАССР. Здесь тебе придется искать попутку. - Автомобиль остановился на перекрестке дорог. Мэргэн поблагодарил Александра за помощь, отдав тому пару купюр.

- Счастливого пути тебе, парень. – улыбнулся серб, протягивая руку.

- Пусть дорога будет легкой - Мэргэн пожал руку, чувствуя тепло и искренность этого прощания. Выйдя из машины, он вновь оказался на обочине дороги, под звездами, в тишине ночной тайги. Автомобиль Александра растворился в темноте, оставив Мэргэна одного на перепутье. Теперь ему предстояло найти коня. Мэргэн огляделся. Неподалеку виднелся тусклый свет одинокого костра. Надежда затеплилась в его сердце. Может быть, там, у костра, он найдет и ночлег. С котомкой на плече, Мэргэн двинулся в сторону мерцающего огонька, изнурённый от всего, что осталось далеко позади.

Ночь сгущалась, обнимая придорожную тайгу влажным, пахнущим хвоей и дымом, пологом. Мэргэн, укутанный в поношенный дорожный плащ, продирался сквозь цепкие лапы ельника к пляшущему впереди свету. Сердце билось неровно – не от усталости, а от предчувствия. Этот костер… он чувствовал его зов, как старый волк чует запах крови, а точнее запах, вонял он знакомо, шаманскими благовониями. Выйдя на небольшую поляну, Мэргэн замер, затаив дыхание. Вокруг жарко пылающего костра сидели четверо мужчин. Их лица, освещенные багровыми бликами пламени, казались высеченными из темного дерева, острыми и суровыми. Одетые в добротные меховые малицы, с длинными волосами, заплетенными в тугие косы, они напоминали духов этих лесов, сошедших к огню из сумрака веков. При виде чужака, тени на их лицах сгустились, а приглушенные голоса смолкли. Густая тишина повисла над поляной, лишь треск костра нарушал ее напряженное молчание. Один из мужчин, самый старый, с глубокими морщинами, словно русла высохших рек, на лице, медленно поднялся. В его руке блеснул нож, словно клык дикого зверя.

– Кто ты такой и что тебе нужно у нашего огня? – его голос прозвучал низко и хрипло, как шепот ветра в горах. В незнакомых гортанных звуках чувствовалась настороженность и недобрый взгляд. Акцент был у старца аналогичный всем знакомым Мэргэна. Он поднял руки, показывая, что безоружен.

– Айа ахилтанат, яян. (Доброго вечера, шаман.) – сказал он на ломаном, но понятном эвенкийском. – Я путник, пришел просить ночлег. - Шаманы переглянулись, недоверие плескалось в их сузившихся глазах. Старик сделал шаг вперед, приблизившись к Мэргэну вплотную. Запах дыма и дикого зверя ударил в нос.

– Эвенк? Не похож. Говор чужой. Что за племенем ходишь? Зачем пришел в эти земли? - Мэргэн понял, что его принимают за чужака, за случайного путника, возможно, даже за нежеланного гостя. Он почувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение, смешанное с волнением. Ему нужно было доверие этих людей, ему нужно было их признание.

– Я… якут, – выдохнул Мэргэн, решившись на полуправду. – Иду из далеких земель. Устал, голоден. Не причиню вам вреда. - Несколько мгновений шаманы молча изучали его. Напряжение не спадало. Один из молодых, с пронзительным взглядом, шагнул вперед и резко выкрикнул что-то на эвенкийском, указывая на амулет, скрытый под плащом Мэргэна. Шаман вздрогнул. Они заметили! Он понял, что обман бессмыслен. В глазах шаманов он видел не просто настороженность, а что-то большее – подозрение, граничащее с враждебностью. Ему нужно было действовать быстро, нужно было открыть им правду, ту часть правды, которую он сам только начинал понимать. Мэргэн скинул плащ и распахнул рубаху. На груди, на кожаном шнурке, висел его амулет – вырезанная из кости фигурка летящего орлана, украшенная мелкими бусинами и перьями. Шаманы замерли. В тишине раздался резкий выдох старика.

– Это… – прошептал он, протягивая дрожащую руку к амулету. – Это знак… знак шамана. - Мэргэн выпрямился, гордо вскинув голову. В глазах вспыхнул огонь, отражение пламени костра и чего-то древнего, живущего глубоко внутри него. – Да, – твердо произнес Мэргэн на чистом, без малейшего акцента, эвенкийском языке. – Я – шаман. И я пришел к вам не случайно. - На лицах шаманов промелькнуло изумление, затем недоверие сменилось заинтересованностью. Старик медленно опустил нож. Напряжение спало, как утренняя роса под лучами солнца. – Шаман? Якутский шаман? – недоверчиво переспросил молодой, тот самый, что заметил амулет.

– Не только якутский, – Мэргэн сделал глубокий вдох, собираясь с духом. – Моя кровь… она смешанная. - На поляне воцарилась тишина. Шаманы молча смотрели на Мэргэна, переваривая услышанное. Старик медленно кивнул, его взгляд стал мягче, в нем промелькнуло что-то вроде узнавания.

– Дугдулаи… помню такой род, – проговорил он медленно и тихо, словно пробуя слова на вкус. – Давно не видел их родовых амулетов. Значит, ты… полукровка?

– Да.. Погодите! Дугдулаи? Но кто это? – ошарашенно спросил Мэргэн. – Этот амулет принадлежит им?

- Это оборванный род, как нам казалось, до недавнего времени. Значит в тебе течёт кровь Уранбая Дугдулая. Неудивительно, что ты шокирован такой новостью. - Не сбивая темп проговорил старый шаман, пока у огня костра сидели его сыновья. Старик подошел к Мэргэну и положил руку ему на плечо. В его глазах теперь светилось тепло и уважение. – Добро пожаловать к огню, брат, – сказал старик. – Садись с нами. Расскажи нам о себе. А я расскажу тебе о твоих предках, в пределах возможного, конечно. - Старец закурил из длинной трубки и присел к старшему из сыновей. Ночь у костра, казавшаяся Мэргэну простым ночлегом, обернулась вратами в прошлое, полное вопросов и ответов на них. Старейший шаман, медленно покачивая головой, видя замешательство в глазах Мэргэна, начал свой длинный рассказ, плетя нить повествования из обрывков легенд и горькой правды.

***

История рода Дугдулаи, как оказалось, была не просто историей шаманского рода, но и историей трагической вражды с другим, не менее влиятельным якутским родом – Мэгдэйэ. В самом сердце этой драмы стоял брак, заключенный по воле случая или, как шептали злые языки, по корыстным мотивам. Младшая внучка Уранбая, юная и прекрасная Аяна, была отдана в жены Богораз-Таасу, старшему сыну богатого и властного якутского помещика Бадыла Мэгдэйэ. Для Бадыла этот союз казался выгодным – родство с прославленным шаманским родом Дугдулаи поднимало его собственный статус. Для Уранбая, гордого эвенка, чья власть простиралась над тайгой и духами, этот брак был компромиссом, необходимостью укрепить положение своего рода в меняющемся мире, где натиск якутов становился все сильнее. Но, как оказалось, сердце Уранбая противилось этому союзу. Он видел в Бадыле чужака, представителя чуждого, захватнического мира. Он чувствовал, как его внучка, словно нежный цветок, будет сломлена в чужой, якутской земле. И, как только свадебные костры погасли, а молодые отбыли в усадьбу Мэгдэйэ, гнев Уранбая обрушился на род Бадыла страшными проклятьями. По рассказам очевидцев, вскоре после свадьбы на земли Мэгдэйэ пришли беды. Сначала падеж скота – целые стада коров и лошадей валились замертво, словно пораженные невидимой стрелой. Затем болезни, сжигающие тела огнем и лишающие разума. Смерть косила род Мэгдэйэ, не щадя никого. Один за другим умирали сыновья Бадыла, сильные и здоровые мужчины, словно неведомая сила выпивала их жизненную энергию. Люди шептались о проклятии Уранбая, о его колдовской силе, обрушившейся на нежеланных сватов. Бадыл, человек крепкий и жестокий, не верил в шаманские сказки до поры до времени. Но когда его род стал таять, как весенний снег, когда похоронные костры не успевали гаснуть, страх и ярость захлестнули его сердце. Якутский обычай требовал мести – кровь за кровь, род за род. И Бадыл, обуреваемый горем и жаждой возмездия, выбрал орудием мести своего младшего сына, двадцатилетнего Сарната. Юного, горячего, еще не познавшего жизни, но уже воспитанного в традициях родовой вражды. Сарнату было велено найти и истребить с корнмями род Дугдулаи. Истребить всех, до последнего младенца, чтобы род скверного эвенкийского шамана исчез с лица земли. Бадыл не знал, что род Дугдулаи уже был на грани гибели. Уранбай, чувствуя приближение смерти, и сам понимал, что его дни сочтены. Но перед тем, как уйти в мир духов, он совершил последнее, самое страшное деяние. Он предначертал проклятие своему единственному правнуку, ребенку Аяны и Богораз-Тааса, которого она родила незадолго до трагедии. Ребенку, чья кровь была смешанной, якутской и эвенкийской, ребенку, ставшему символом ненавистного союза. Уранбай проклял правнука, обрекая его на скитания, одиночество и вечное неприкаянность. Он лишил его родовой защиты, отрекся от него, обрекая на судьбу изгоя, вечно блуждающего между мирами, не принадлежа ни одному из них, но что страшнее всего, по легендам, сказанных у границ двух народов - сумасшедший шаман проклял единственного члена своего рода звездой. Словно предчувствуя грядущую резню, Уранбай хотел, чтобы хотя бы тень его рода, проклятая и несчастная, продолжила свое существование.

Сарнат, ведомый жаждой мести и отцовским приказом, настиг род Дугдулаи в глухой тайге. Резня была короткой и жестокой. Шаманы Дугдулаи, старые и немощные, не смогли противостоять молодому воину. Кровь лилась на священную землю, крики ужаса разносились по лесу. Лишь чудом, словно по воле духов, младенец, правнук Уранбая, остался жив. Его, спрятанного в укромном месте матерью, не заметили в пылу битвы. Сарнат, выполнив приказ отца, вернулся домой, неся на себе тяжесть пролитой крови и привкус горькой победы. Но месть не принесла облегчения. Род Мэгдэйэ, хоть и отомстил, не воспрянул. Тень проклятия Уранбая продолжала висеть над ними, отравляя их жизнь. А род Дугдулаи, казалось, исчез навсегда, оставив после себя лишь легенды о великом шамане и проклятие, витающее в воздухе эвенкийских земель. Двадцать три года прошло с тех пор. Двадцать три года скитался по свету Мэргэн, не ведая о своем происхождении, о проклятии, лежащем на нем, о тени родовой вражды, тянущейся из глубин прошлого. И вот, случай занес его к костру эвенкийских шаманов, хранителей древних знаний и живой памяти о минувших днях.

Старый шаман, закончив свой рассказ, смотрел на Мэргэна тяжелым, проницательным взглядом. Описание проклятого правнука Уранбая, услышанное им от странствующих сказителей, совпадало с обликом Мэргэна до мельчайших деталей. Смешанная кровь, одиночество в глазах, необъяснимая тоска, скрывающаяся за маской спокойствия. И, конечно, родовой амулет – знак шаманского рода Дугдулаи, который Мэргэн носил, не зная его истинного значения, как немой укор прошлому. Мэргэн сидел ошеломленный, словно ледяной водой облитый. Полукровка, дитя двух враждующих родов, проклятый правнук великого шамана – вот кто он был на самом деле. Его странствия, его поиски себя, его неутолимая тоска – все обретало смысл в свете этой трагической истории. Огонь костра трещал, словно шепча древние заклинания. Тайга молчала, храня вековые тайны и свидетельствуя о трагедии двух родов. Мэргэн понимал, что его путь только начинается. Путь к познанию своего прошлого, к принятию своей судьбы, к поиску способа снять родовое проклятие и, возможно, обрести мир для своей истерзанной души. Ночь у костра открыла ему не только его происхождение, но и тяжелое бремя ответственности перед предками и потомками, ответственности за прошлое, настоящее и будущее двух враждующих родов, сплетенных воедино в его собственной судьбе.

***

На рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны деревьев, шаманы собрались провожать Мэргэна. Старик подошел к нему с подарком – крепким, спокойным конем масти вороного крыла.

– Возьми этого коня, брат, – сказал старик. – Он верно будет служить тебе в твоем пути. В ответ Мэргэн, внутри испуганный рассказом старца, безмолвно дал кошелёк с половиной денег, данных ему от Кершенова. На этом их пути разошлись. Он вскочил на коня и поскакал прочь из поляны, к той трассе, по которой направился в Якутию, навстречу новому дню и осмыслению пережитых дней. Вслед он заметил, как четверо шаманов машут тому руками в знак прощания. Путь Мэргэна продолжался, и теперь он знал, что идет не только к своей цели, но и к себе самому.

Глава II, Иоханн

Апрель в Якутии – обманчивое время. Солнце уже карабкалось выше, посылая слабые, но настойчивые лучи, и воздух пах талой водой и прелой листвой, обещая скорую весну. Но земля, скованная зимней хваткой, еще не спешила сдаваться. Мэргэн чувствовал это в каждом вздохе своего коня, могучего вороного скакуна, подарок старца-шамана. Конь, словно понимая важность момента, нес его уверенно и неутомимо, под копытами хрустел наст, а впереди, в серой дымке горизонта, маячил Вилюйск – город его перерождения, город, которого он не помнил. В кармане тужурки грели фальшивые документы – фамилия чужая, биография вымышленная, но глаза – глаза остались прежними, полные настороженности и тайной надежды. Сердце билось неровно, то замирая от страха, то вспыхивая тревогой. Двадцать три года… целую вечность он даже не подозревал о истории своего рождения и что предшествовало до, и вот, он возвращался туда, откуда начался путь избранного духами, ведомый невидимой нитью судьбы, к месту, где кровь и проклятие переплелись в тугой узел. Вилюйск встретил его угрюмо, как и полагается якутскому городу в начале апреля. Серость, пропитавшая все вокруг, казалась почти осязаемой. Небо низкое, свинцовое, словно придавило город к земле. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, светило тускло, нехотя, не даря ни тепла, ни радости. Снег, почерневший от грязи и времени, лежал неровными сугробами вдоль улиц, перемежаясь с бурыми проплешинами оттаявшей земли. Повсюду – слякоть, чавканье под копытами коня, запах сырой земли и конского навоза. Улицы Вилюйска двадцать пятого года двадцатого века, наверное, мало чем отличались от тех, что были двадцать лет назад. Все те же покосившиеся деревянные домишки с маленькими окнами, затянутыми мутным льдом. Все те же бревенчатые заборы, почерневшие от времени и непогоды. Улица, казалось, утопала в грязи – колеи от телег, следы лошадиных копыт, перемешанные с прошлогодней листвой и мусором. Редкие прохожие, кутаясь в темные одежды, спешили по своим делам, хмуро поглядывая на незнакомца верхом на статном коне. Воздух был наполнен запахом дыма из печных труб и терпким ароматом мокрой древесины. Мэргэн медленно ехал по главной улице, вглядываясь в лица прохожих, в дома, в каждый угол, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, хоть какую-то ниточку, связывающую его с этим местом. Но Вилюйск молчал, равнодушный и отстраненный. Лишь погода, казалось, оставалась неизменной, верной своему унылому апрельскому настроению. Серый снег, тусклый свет, холодный ветер, пронизывающий до костей – все это было так знакомо, так узнаваемо, словно время здесь и вовсе остановилось. И только внутри Мэргэна бушевала буря, в контрасте с внешней статичностью, напоминая, что за этим обманчивым спокойствием таится прошлое, готовое в любой момент вырваться наружу.

Солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Пыль вилась из-под копыт усталого коня, на котором сидел Мэргэн. Его руки, скованные грубой веревкой, лежали на седле, но лицо оставалось спокойным и отрешенным, словно он уже был где-то далеко от этой земной суеты. За его спиной осталась тюремная камера, где он провел долгие семь дней голода и холода, и где, среди прочих, некогда вместе с ним лежал больной Эркээни Гладков. Именно Мэргэн, благодаря Эмэгэту и силе, дарованной ему им, вытащил Эркээни с края могилы, когда свирепая болезнь почти сломила его. И вот, среди этого предвечернего спокойствия, когда тени становились длиннее и воздух прохладнее, словно из-под земли, на дороге возник Эркээни. Он стоял, словно вкопанный, на обочине, бледный, растерянный, в дешевой, помятой одежде. Увидев Мэргэна, едущего на коне, он замер, как громом пораженный. Лицо его исказила гримаса ужаса. Глаза его, и без того всегда беспокойные, сейчас расширились до размеров медных пятаков. Он моргал, словно не веря своим глазам, и нервно теребил край своей рубахи. Мэргэн заметил его сразу, узнав знакомого. Он слегка повернул голову. В его глазах, глубоких и темных, как горные озера, не было ни удивления, ни радости, лишь спокойное наблюдение. Он смотрел на Эркээни так, словно видел его насквозь, видел всю его мелкую душонку, сейчас мечущуюся в смятении. Эркээни знал. Он слышал об "казни". Слухи о том, что шамана увезли на смерть, докатились и до тюремных стен. Но увидеть Мэргэна вот так, живым, после всего, что он нафантазировал… это было потрясением. В его голове промелькнула мысль, что все слухи о шаманской силе – правда. Что Мэргэн обманул саму смерть, что даже "казнь" Кершенова – лишь часть какого-то непостижимого плана, и шаман просто играет с судьбой, как кошка с мышкой. Ужас, первоначально сковавший его, начал трансформироваться в другой, более липкий и неприятный страх – страх перед мощью Мэргэна. Если он смог обмануть смерть, обмануть Кершенова, обмануть саму казнь… то на что еще он способен? Мэргэн молчал, и это молчание, в глазах Эркээни, было красноречивее любых угроз. Ему показалось, что шаман видит его насквозь. И вот, этот страх, смешанный с мерзким подобострастием, толкнул Эркээни вперед. Он, запинаясь и бормоча, приблизился к лошади Мэргэна.

- Господин шаман, но как! – залебезил Эркээни, заглядывая снизу вверх в лицо шамана. Голос его дрожал от волнения, а в глазах плескалось что-то среднее между ужасом и надеждой.

- Тебя ведь отнесли на казнь, шаман! Господин шаман! Как! Как тебе удалось! Живой! - Он сделал несколько шагов ближе, пытаясь уловить взгляд Мэргэна. Шаман был удивлен реакцией Эркээни

- Мэргэн. Я запомнил твое имя, господин шаман. Твоя сила вырвала меня из лап самой смерти. - Эркээни заискивающе улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбно и преданно. Не успел тот предложить, как Мэргэн спросил:

- Ты хорошо владеешь языком русских. Поможешь мне? Благодарность как. - Эркээни снова заулыбался, теперь уже более нагло, надеясь, что лесть и подобострастие откроют ему путь к выгоде.

- Господин шаман! Эркээни рад помочь тебе и отплатить долг перед тобой! - Мэргэн молчал, лишь слегка наклонив голову, словно прислушиваясь к жужжанию назойливой мухи. В его глазах не было ни гнева, ни презрения, лишь… усталость. Усталость от человеческой мелочности, трусости и вечного стремления пристроиться к сильному. Он смотрел на Эркээни, и в этом взгляде мало что целостно читалось.

- Шаман! - Донёсся злобные выкрики местных стражников, солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда спокойствие предвечернего часа разорвал этот резкий крик.

- Стой! Милиция! - Мэргэн и Кершен обернулись. Сзади, из-за поворота грязной улицы, выскочили двое милиционеров в расстегнутых шинелях. Красные околыши фуражек мелькали в сумерках. Один из них уже вскинул руку, целясь из нагана.

- Шаман! Живой! – заорал второй, подбегая ближе. - Вот он, беглец! Лови его! - Эркээни выругался сквозь зубы. Он не ожидал такой прыти от местных стражей порядка. Видимо, слухи о "казни" дошли до них в искаженном виде, и теперь они решили проявить бдительность. Стражники, ехавшие позади, замешкались, не понимая, что происходит. Эркээни, все еще стоявший на обочине, словно прирос к месту, вдруг оживился. В его глазах мелькнула лихорадочная искра. Это был его шанс. Шанс вырваться из серой, беспросветной жизни, прицепившись к сильному, даже если этот сильный сейчас сам был в беде.

- Мэргэн! Господин шаман! Скорее! – закричал тот, подбегая к коню шамана.

- Я знаю короткую дорогу! Через задворки, к реке! Там никто не поймает! - Мэргэн, сохраняя олимпийское спокойствие, перевел взгляд с милиционеров на Эркээни. В его глазах не было ни тени доверия, но ситуация не оставляла выбора. Эркээни, ошарашенный такой удачей, вскочил в седло позади Мэргэна, вцепившись в его грубую рубаху. Конь, подстегнутый испугом и двойным весом, понесся вперед по грязной улице Вилюйска. Апрельская распутица превратила улицы в месиво из тающего снега, грязи и прошлогодней листвы. Копыта коня чавкали в жидкой грязи, разбрызгивая во все стороны бурые брызги. Деревянные тротуары, местами прогнившие и сломанные, представляли собой полосу препятствий. Из-под колес редких телег и саней, застрявших в грязи, доносились ругательства возниц. Милиционеры, крича и ругаясь, бросились в погоню. Звуки выстрелов разнеслись по вечернему городу, привлекая внимание редких прохожих, которые с испугом шарахались в стороны. Эркээни, вцепившись в Мэргэна, бормотал что-то бессвязное, то ли от страха, то ли от восторга. Ветер свистел в ушах, обдавая лицо холодной грязью. Мэргэн крепко держался за поводья, направляя кобылу по узким переулкам и задворкам, которые, как он понял, Эркээни действительно знал. Вилюйск в апреле представлял собой жалкое зрелище. Полуразрушенные деревянные дома с покосившимися заборами, кучи грязного снега, перемешанного с мусором, весенняя распутица, разъевшая дороги до состояния непролазного болота. Но для Мэргэна и Эркээни эти грязные задворки стали дорогой к спасению. Последний, показывая дорогу, кричал шаману направления, перекрикивая шум погони и звуки выстрелов. "Тут налево! Потом прямо! За сараями будет спуск к реке!". Кобыла неслась, спотыкаясь и проваливаясь в грязь, но упорно двигалась вперед. Мэргэн чувствовал, как бьется сердце Эркээни у него за спиной, как дрожит все его тело от напряжения и страха. Он понимал, что Эркээни ведет его не из альтруизма. Этим поступком он пытался купить себе место рядом с сильным, по его мнению, шаманом, надеясь на защиту и покровительство. Но сейчас Мэргэну было не до размышлений о мотивах Эркээни. Главное – уйти от погони. Они выскочили на узкую тропинку, ведущую вниз, к реке Вилюй. Тропинка была скользкой от грязи и тающего снега. Кобыла, поскользнувшись, чуть не упала, но Мэргэн удержал ее, ловко работая поводьями. Внизу, в сумерках, блестела темная гладь реки.

- Туда! К реке! – закричал Эркээни, показывая вперед. - Там лодки! Переправимся и уйдем! В тайгу! - Мэргэн увидел впереди силуэты рыбацких лодок, привязанных к берегу. Звуки погони становились все ближе. Выстрелы звучали совсем рядом. Достигнув берега, Мэргэн спрыгнул с коня, помогая слезть Эркээни. Кобыла, освободившись от седоков, устало опустила голову, тяжело дыша. Они бросились к ближайшей лодке, отвязывая ее от причала. В этот момент на берегу появились милиционеры. Один из них, задыхаясь от бега, вскинул наган. Раздался выстрел. Пуля просвистела рядом, срикошетив от камня. Мэргэн и Эркээни, не теряя ни секунды, запрыгнули в лодку. Мэргэн схватил весла, отталкиваясь от берега. Лодка, качнувшись, поплыла по темной воде реки Вилюй, унося их от погони, от грязных улиц Вилюйска, в апрельскую ночь, полную неопределенности и опасностей. Позади, на берегу, остался крик милиционеров и эхо выстрелов, растворяясь в вечерней тишине. Впереди была река, тайга и неизвестность, но пока – свобода. И рядом, на корме лодки, дрожал от холода и страха, но уже с надеждой в глазах, Эркээни Гладков, прицепившийся к судьбе шамана Мэргэна, как репей к одежде.

- Господин шаман. Мне нужно признаться. Меня зовут Иоханн.. Иоханн Гладков.

Глава III, Имение Мэгдэйэ

Ветер трепал края заплатанной рубахи Иоханна, когда лодка скользила по темным водам Вилюя. На берегу Вилюйска, растворяясь в ночи, остались крики погони. Мэргэн молча греб, уверенными движениями направляя лодку к противоположному берегу, в сторону, как он предполагал, Сунтарского улуса. Эркээни, притихший на корме, то и дело оглядывался назад, словно ожидая, что погоня вот-вот настигнет их даже на реке. Эркээни оказался поляком по имени Иоханн, в его глазах плескалась благодарность и в то же время настороженность. Он понимал, что его жизнь теперь зависела от великого шамана, обманувшего смерть. Иоханн не знал, куда они направляются, но интуиция подсказывала, что рядом с Мэргэном у него есть шанс на спасение, шанс вырваться из той трясины, в которую его затянуло невезение и вечное бродяжничество. Перебравшись на другой берег и углубившись в прибрежный березняк, они оставили лодку, привязав ее к коряге. Пешком, пробираясь сквозь кусты и тающий снег, они выбрались на проселочную дорогу, ведущую, судя по всему, вглубь улуса. Первым делом нужно было раздобыть лошадь. Пешком до Сунтара было не дойти. К рассвету они набрели на небольшую деревушку, состоящую из нескольких покосившихся изб. Мэргэн, осмотревшись, вывел из хлева неказистую, но крепкую якутскую кобылу. Иоханн, с виноватым видом, оглядываясь по сторонам, помог оседлать ее найденной в том же хлеву старой попоной вместо седла. Никто не вышел им навстречу, деревня еще спала под покровом предрассветных сумерек. Мэргэн понимал, что это кража, но сейчас у него не было выбора. Взгромоздившись на лошадь вдвоем, они поехали на запад. Апрельская распутица продолжалась, дорога была грязной и вязкой, но лошадка, привычная к таким условиям, уверенно шла вперед. Иоханн, сидевший сзади, цепко держался за Мэргэна, то и дело поеживаясь от утренней прохлады. К полудню они выехали на более оживленную дорогу, где уже встречались редкие проезжие. Навстречу им медленно двигалась телега, груженая мешками. На козлах сидел плотный якут в оленьей дохе и меховой шапке. Мэргэн придержал лошадь, подъехав ближе.

- Хайа туох сонун? (Здравствуй, как дела?) – обратился Мэргэн к вознице на якутском языке.

- Мэгдэйэлэр алаастарыгар диэри суолу кердеруен дуо? (Путь до имения Мэгдэйэ подскажешь?) - Возница, смерив их взглядом исподлобья, медленно кивнул.

- Мэгдэйэ алааса дуо? Онно салайан кенетук бара тур, азайах чааьынан кестуе. (Имение Мэгдэйэ? Поверни вон туда и иди прямо, через пару часов покажется.) - В его глазах мелькнуло любопытство, но он не стал расспрашивать, кто эти двое, спешащие куда-то верхом на одной лошади. Якуты не любили совать нос в чужие дела.

Мэргэн благодарно кивнул. - Махтал!

Этэннэ. – буркнул возница Дьаакып, погоняя лошадь. Его звали Дьаакып, Яков по-русски, как он любил представляться русским торговцам. Он был торговцем средней руки, возил пушнину и мамонтовую кость в Вилюйск, а обратно вез ткани, чай и прочие товары. Он уже забыл о двух странных всадниках, погрузившись в свои торговые заботы. Мэргэн, не теряя времени, повернул лошадь в указанном направлении.

- Слышал? Мэгдэйэ, это не так уж и далеко. Надеюсь, там нас примут. - Иоханн молчал, лишь крепче вцепился в рубаху Мэргэна. Он не знал никаких Мэгдэйэ, но чувствовал в голосе Мэргэна надежду, и эта надежда немного ободряла и его. Теперь плут Иоханн был потерянный и лишний в республике полной черной магии, которой тот боялся больше смерти. Дорога действительно скоро раздвоилась. У развилки стояла кривая береза, как и сказал Дьаакып. Мэргэн свернул на север, на едва заметную тропу, уходящую в лес. Тропа петляла между березами и соснами, постепенно забираясь вверх, на невысокие холмы. Земля становилась суше, грязь сменялась хрустящим под копытами жухлым листом и сосновыми иглами. Тишина прервалась неожиданным для шамана вопросом от спутника:

- А, шаман. А почему ты лысым вдруг стал? Смерть что, взамен на жизнь волосы взяла? - От своей тупой шутки в тотчас громогласно рассмеялся Иоханн, заставив Мэргэна слегка улыбнуться.

***

Часа через два пути, когда солнце уже клонилось к закату, сквозь деревья замелькали просветы. Тропа вывела их на небольшую поляну, в центре которой возвышался большой деревянный дом, окруженный хозяйственными постройками. Это было имение Мэгдэйэ. Первый на пути дом был построен в якутском стиле, из толстых бревен, с высокой двускатной крышей. Вокруг дома виднелись амбары, конюшни, сеновалы. Все выглядело крепким и ухоженным, в отличие от убогих деревенек, которые они встречали по дороге. Вокруг имения тянулся невысокий забор из жердей. Мэргэн остановил лошадь на опушке леса, осматриваясь. Сердце его билось учащенно. Он приехал сюда в надежде на помощь родственников, но не знал, как его встретят. Род Мэгдэйэ был большим и влиятельным, но давно уже разошелся с его ветвью семьи. Примут ли его как родственника или откажут в приюте беглому шаману? Он послал лошадь вперед, направляясь к воротам имения Мэгдэйэ. Впереди лежала неизвестность, но в душе Мэргэна теплилась слабая искра надежды. Может быть, здесь, в этом отдаленном имении, он найдет укрытие и помощь, необходимые ему сейчас как никогда. Мэргэн и Иоханн въехали во двор имения Мэгдэйэ. После лесной тишины и уединенных троп, усадьба поразила своей оживленностью. Двор гудел голосами, слышалось ржание лошадей, лай собак и приглушенные удары топора. Крепкие деревянные постройки выглядели основательно, а в воздухе витал запах дыма от очага и свежескошенного сена, несмотря на апрель. В целом, имение дышало достатком и жизнью. У главного дома, украшенного резными наличниками и массивными воротами, их встретил невысокий, но крепкий мужчина в добротной меховой дохе. В его чертах лица, несмотря на проступившие морщины, Мэргэн безошибочно узнал отцовские. Те же острые, проницательные глаза, такой же волевой подбородок, хотя волосы тронула седина, а в движениях проявилась степенность зрелого возраста. Это был Сургул, Мэгдэйэ Сургул – последний из рода, уважаемый и влиятельный тойон этих земель. Сургул, прищурившись, недоверчиво осмотрел незнакомцев, приехавших на одной усталой лошади. В его взгляде читалось привычное для хозяина богатства высокомерие и осторожность. Но когда Мэргэн, слезая с лошади, неуверенно произнес: "Отец…", взгляд Сургула смягчился, удивление сменилось растерянностью, а затем медленно, словно оттаивая, проступило признание.

- Мэргэн? Эн да бу? (Ты ли это?) – голос Сургула был хриплым от неожиданности и волнения. Он приблизился, всматриваясь в лицо сына, будто пытаясь убедиться, что не грезит. Годы скитаний и невзгод изменили Мэргэна, но в глубине глаз, в общем овале лица отец узнал своего потерянного сына.

- Мин, а5а. (Я, отец) – Мэргэн подошел ближе, поклонившись по якутскому обычаю. Сургул ответил кивком, все еще не до конца веря своим глазам. Он окинул взглядом неказистую одежду сына, усталую лошадь, и заметил стоящего позади Мэргэна бледнолицего чужака. Любопытство и недоумение боролись в его взгляде. Но благородство старого аристократа взяло верх.

Неруен нергуй, тозойуом! (Добро пожаловать, сын мой) – сказал Сургул, протягивая руку для рукопожатия, как принято у русских дворян. Рукопожатие было крепким, мужским. Он жестом позвал прислужников, которые тут же подошли, готовые принять лошадь и помочь гостям. Хоть и Иоханн кинул подозревающий на всю эту затею взгляд, тот успокоился при виде невозмутимости и решительности шамана и последовал за Сургулом, что повел Мэргэна и Иоханна в дом, большой и просторный, убранный в традиционном якутском стиле, но с заметным влиянием русской культуры. В горнице ждал накрытый стол, полный угощений: кумыс в резных деревянных чашах, лепешки, вяленое мясо жеребятины, и даже русский самовар с дымящимся чаем.

- Присаживайтесь, гости дорогие, – пригласил Сургул, указывая на лавки вокруг стола. – Расскажите мне, какими ветрами вас занесло в Мэгдэйэ. Мэргэн, сын, я думал, ты давно уже… в других краях. - Мэргэн и Иоханн с благодарностью приняли угощение. Иоханн, ощущая тепло очага и гостеприимство хозяина, немного расслабился после напряженного побега. Мэргэн, глядя на отца, чувствовал смешанные чувства: радость встречи, неловкость за свое положение беглеца, и робкую надежду на помощь.

- Уьун кэпсээн, аза (Долгий рассказ, отец) – начал Мэргэн, отпив кумыса. – Кеме кердуу кэллибит дозорбун кытары. Булуугэ миигин сокуонньуктар кердеен тахсаллар, ойууммун диэн. - Сургул задумчиво погладил свою седеющую бороду, затем промолвил:

- Дугдулаи хаана оонньообут дуо? Чэ, ничего, главное, теперь ты тут, мы вместе, Мэргэн. А что насчет помощи, тут одно дело, расскажу после ужина. Вы кушайте, кушайте. - Иоханн вновь окутал шамана личными переживаниями и вновь был утихомирен невозмутимостью Мэргэна. После ужина, когда слуги убрали со стола и в горнице воцарилась более спокойная атмосфера, Мэргэн решился заговорить о главном. Иоханн внимательно слушал, понимая, что сейчас решается их дальнейшая судьба. Мэргэн, глядя Сургулу прямо в глаза, начал:

– Я бегу от преследования. Люди из Вилюйска ищут меня, и, боюсь, не остановятся ни перед чем. - Сургул внимательно слушал, не перебивая, лишь изредка поглаживая свою седеющую бороду. В его глазах читалась усталость и какая-то обреченность.

- Я надеялся, что в Мэгдэйэ найду защиту, твою защиту, отец, – продолжил Мэргэн, вкладывая в свои слова всю надежду. – Мне нужно укрытие, возможно, помощь в том, чтобы уйти дальше, скрыться от преследователей. - Сургул вздохнул тяжело, словно груз лет и забот давил на его плечи. Он откинулся на лавке и посмотрел на сына взглядом, полным горечи и разочарования.

- Сын мой, – начал он медленно, его голос звучал глухо и печально. – Ты приехал в Мэгдэйэ, думая найти здесь силу и былое величие рода. Но времена изменились, Мэргэн. Очень сильно изменились. - Он обвел рукой горницу, словно показывая на добротные стены, резную мебель, но в его жесте чувствовалось не гордость, а скорее сожаление.

- Советская власть… она как ледник, медленно, но верно сковывает нашу землю, нашу власть, саму нашу жизнь. То, что было незыблемым веками, рушится на глазах. Традиции, устои, уважение к роду – все это трещит по швам, сын. Якутская знать… мы переживаем крах, декаданс, как говорят приезжие ученые с раздутым самомнением. - В его голосе слышалась боль за уходящее прошлое, за утраченное величие его рода, за сломленные судьбы.

- Раньше, во времена наших предков, Мэгдэйэ был крепостью, центром силы. Тойон Бадыл, твой дедушка, был владыкой этих земель, его слово было законом. Сейчас… сейчас мы лишь тень былого величия. Советы отнимают земли, скот, власть. Нас, дворян, считают врагами народа, пережитком прошлого. Каждый год становится тяжелее, каждый день приносит новые ограничения, новые унижения. - Сургул замолчал, словно размышляя о безысходности ситуации. Мэргэн и Иоханн слушали в напряженном молчании, чувствуя, как надежда на помощь тает с каждым словом отца.

- И это еще не все, сын, – Сургул снова заговорил, понизив голос. – Беда не приходит одна. Как будто мало нам советской власти, так еще и разбойники проклятые объявились. Дуолан Богочинский. Доводилось слыхать? - Мэргэн отрицательно покачал головой. Иоганн тоже впервые слышал это имя.

- Это… бич нашей земли, – продолжил Сургул с мрачным выражением лица. – отморозки. Держат в страхе всю округу. Грабежи и вымогательства – это их промысел. Нападают на усадьбы, на одиноких путников, на деревни. Их не останавливает ни закон, ни совесть. Говорят, Дуолан – человек жестокий и беспринципный, словно дикий зверь. А на поводе у него самый могучий борец, когда либо виданный в наших краях. Сила его настолько огромна, что вместо имени он называется Тыатаа5ы (Медведь), ходят предания, что он решил полакомиться мясом медвежонка и сразил его мать-взрослую медведиху и выиграл. - В голосе Сургула прозвучала неприкрытая тревога. Несмотря на его статус и богатство, он чувствовал себя уязвимым перед лицом этой новой угрозы.

- И что самое страшное, советская власть… они словно не замечают их. Или, может, даже используют в своих целях, чтобы окончательно сломить нас, старую знать. Кто знает, какие игры они ведут… - Сургул замолчал, погруженный в мрачные раздумья. В горнице повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге. Мэргэн понял, что надежды на легкую помощь от отца, на былое могущество Мэгдэйэ, были иллюзией. Вместо крепости и защиты он нашел лишь усталость, разочарование и новые, еще более мрачные угрозы. Вместо сильного тойона перед ним сидел сломленный старик, окруженный не только советской властью, но и разгулом бандитизма. И в этой новой, жестокой реальности ему предстояло искать свой путь дальше.

***

Гостевой балаган, хоть и был просторнее обычной юрты, все равно казался тесным после просторной горницы Сургула. Низкий потолок давил, а запах дыма от очага, хоть и приятно согревал, въелся в одежду. Мэргэн, сидя на оленьей шкуре, хмуро смотрел на пляшущие языки пламени. Иоханн, расположившись напротив, задумчиво крутил в руках деревянную резную чашку, подарок Сургула.

- Ну что скажешь, пан Иоханн? – нарушил молчание Мэргэн, его голос звучал глухо. – Отец прав, как думаешь? - Иоганн отставил чашку и потер переносицу.

- Мэргэн, я не политик, и в ваших якутских делах разбираюсь как свинья в апельсинах. Но одно вижу – дело дрянь. Власть меняется, старое рушится, новые хищники наживаются. Ситуация… нестабильная, скажем так. - Мэргэн усмехнулся горько.

- Нестабильная? Иоханн, тут не просто нестабильность, тут… крах. Отец говорит про декаданс, и он прав. Мэгдэйэ, родовой дом, крепость предков… стал ловушкой. И не только из-за советов. Этот Богочинский… как волк голодный, почуял слабость. - Иоханн кивнул, соглашаясь.

- Выход, как я вижу, один – уйти. Пока не поздно. Пока эти бандиты не добрались сюда, пока ваши преследователи из Вилюйска не нагнали. В мире много мест, где можно спрятаться, начать новую жизнь. - Он посмотрел на Мэргэна с надеждой.

- Поедем на юг, в Монголию? Там степи, свобода… - Мэргэн насмешливо покачал головой, не отрывая взгляда от огня.

- Нет, Иоханн. Не могу. Не могу бежать, бросив отца, бросив Мэгдэйэ. Ты не понимаешь… - Он вздохнул и, помедлив, продолжил, понизив голос, словно рассказывая тайну, которую долго хранил в себе.

- Это не просто родовой дом, Иоханн. Это… связано с моим проклятьем звезды Чолбон. - Иоханн удивленно вскинул брови.

- Проклятье Чолбон? Что это еще за проклятье, пан Мэргэн? - Мэргэн отвернулся от огня и посмотрел Иоганну прямо в глаза. В его взгляде застыла боль и какая-то древняя печаль.

- Давным-давно, еще мой прадед Уранбай, великий шаман нашего рода, навлек его на Мэгдэйэ. Он был силен, но и гневлив. Говорят, ссора с духами местности, или может быть, обида на сородичей… никто толком не помнит. Но в гневе своем Уранбай проклял наш дом, нарекая его проклятьем Чолбон – проклятьем Утренней Звезды, что приносит беды и разорение. - Иоханн слушал, затаив дыхание, чувствуя, как тяжелеет воздух в балагане. Мэргэн продолжал, его голос звучал как заклинание.

- С тех пор, как легло проклятье Чолбон на Мэгдэйэ, несчастья преследуют наш род. Мор скота, неурожаи, болезни… забытые обряды, ослабевшая связь с духами… потом пришла советская власть, и словно добила нас. А теперь еще и этот Богочинский… словно тень того древнего гнева, воплощение проклятья Чолбон. - Он замолчал, тяжело дыша, словно выдохнул часть той тяжести, что давила на него годами. Иоганн молчал, потрясенный услышанным. Он видел в глазах Мэргэна не только страх, но и решимость. Решимость не бежать от проклятья, а встретить его лицом к лицу.

- Выходит, пан Мэргэн, – медленно произнес Иоганн, нарушая тишину, – что вы вернулись сюда не только к отцу, но и к этому… проклятью Чолбон? - Мэргэн кивнул.

- Да. И к своему долгу. Я шаман, Иоганн. Я чувствую землю, чувствую духов. Мэгдэйэ зовет меня. Зовет на защиту. И не только от Богочинского. Проклятье Чолбон гложет наш дом изнутри. Отец сломлен, род ослаблен, но я… я еще могу попытаться. Я должен попытаться. Отец… отец знает больше о проклятье Уранбая. С его помощью я смогу понять, как его снять, как вернуть благословение предков. - Иоганн посмотрел на Мэргэна с уважением и тревогой. Он видел в нем не просто беглеца, а воина, шамана, готового сражаться за свою землю, за свой род, даже против древнего родового проклятья. И хотя его собственный разум кричал о бегстве, что-то в решительном строе Мэргэна, в его непоколебимой вере, заставило его умолкнуть.

- Хорошо, пан Мэргэн, – сказал Иоханн, вздохнув. – Если бежать нельзя, значит, будем сражаться. Что ты предлагаешь? - Мэргэн поднял голову, и в его глазах блеснул огонь. Огонь не только очага, но и огонь решимости.

- Нужно узнать больше об этом Богочинском. Сколько у него людей, где они базируются, чего хотят. И нужно укрепить Мэгдэйэ, насколько это возможно. Но прежде всего… мне нужно поговорить с отцом. Узнать все, что он помнит о проклятье Чолбон. Без этого… без этого мы не сможем по-настоящему защитить Мэгдэйэ. И, может быть… может быть, вместе мы сможем снять это проклятье. - В балагане снова воцарилась тишина, но теперь это была тишина не обреченности, а тишина подготовки к битве. Два человека, лысый шаман и польский плут, решили не бежать от судьбы, а принять вызов. И судьба, в образе банды Богочинского и тени проклятья Чолбон, уже приближалась к Мэгдэйэ.

Глава IV, Визит Богочинского

Утро в гостевом балагане прокрадывалось сквозь щели бревен робкими лучами. Иоханн проснулся от ощущения легкой прохлады, пропитавшей воздух, и запаха дыма, уже не такого навязчивого, как вчера вечером. Сон в оленьих шкурах оказался неожиданно крепким, хотя тело все еще помнило неудобство жесткого пола. Он потянулся, разминая затекшие плечи, и приподнялся на локте, оглядываясь. Мэргэна рядом не было. Очаг почти погас, оставив лишь тлеющие угли, слабо освещавшие бревенчатые стены. Тихонько ступая, Иоханн подошел к небольшому окошку, прорубленному в стене балагана. За мутным стеклом расстилался утренний пейзаж. Земля, покрытая легким инеем, дышала свежестью. Небо на востоке розовело, обещая ясный день. И тут он увидел их. Мэргэн и Сургул стояли неподалеку от балагана, у края небольшого березового перелеска. Сургул, закутанный в просторный меховой малахай, что-то горячо говорил, размахивая рукой. Мэргэн, повернутый к нему спиной, слушал, склонив голову. Их фигуры, четко очерченные утренним светом, казались вырезанными из темной бумаги на фоне светлеющего неба. Внезапно Сургул обернулся и направился к балагану. Мэргэн последовал за ним, чуть помедлив. Иоханн отступил от окна, чувствуя невольное напряжение. Он не понимал, о чем они говорили, но по тону Сургула чувствовалось что-то важное, может быть, даже решающее. Дверь балагана распахнулась, и внутрь вошел Сургул, за ним – Мэргэн. Сургул окинул взглядом Иоханна, кивнул сдержанно и обратился к сыну, говоря на якутском, но достаточно громко, чтобы Иоханн мог уловить смысл по интонациям и отдельным словам.

- Мэргэн, сын мой, – голос Сургула звучал мягче, чем вчера, но все еще сохранял властность. – Я вижу твою тревогу. Мэгдэйэ в опасности, это правда. Но ты не один. Ты вернулся домой, и это правильно. Здесь твой дом, твоя земля, твой род. И я – твой отец. Я помогу тебе. - Он сделал паузу, смотря Мэргэну прямо в глаза.

- Оставайся здесь, в Мэгдэйэ. Живи у меня. Работай на меня, как и прежде. Нам нужны сильные руки, и твой опыт… твои знания… они пригодятся. Вместе мы сможем дать отпор этим… советам. Вместе мы защитим наш дом. - Сургул обвел рукой балаган.

- Кров над головой, еда, поддержка – все это я тебе даю. Но взамен я жду верности и помощи. Не только в хозяйстве. В делах посерьезнее. - Он понизил голос, наклоняясь к Мэргэну.

- Слухи, сын мой, слухи… Вся Якутия ими кишит. Про тунгусское восстание. В Нюрбе говорят, что Павел Карамзин поднял народ, кричит о свободе тунгусов. И что рядом с ним – якут, Михаил Артемьев. Говорят, он мудрый и сильный, знает, как вести народ. Говорят, они хотят не только свободы для тунгусов, но и признания для всех нас, якутов. Признания наших прав, наших земель, нашей веры. Веры, с которой ты напрямую связан, родовой шаман! - Сургул выпрямился, смотря на Мэргэна с каким-то новым блеском в глазах.

- Советская власть… она слабеет, Мэргэн. Они думают, что все под контролем, но это не так. Народ недоволен, духи гневаются. Если мы поддержим этих тунгусов, если покажем свою силу… кто знает, что из этого выйдет? Может быть, мы сможем вернуть то, что потеряли. Может быть, проклятье Уранбая отступит, увидев нашу силу и единство перед общим врагом. - Сургул замолчал, ожидая ответа Мэргэна. В балагане повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Иоханн наблюдал за ними, понимая, что сейчас решается не только судьба Мэргэна, но и, возможно, судьба всего Мэгдэйэ. Предложение Сургула звучало как шанс, как надежда на спасение. Но в то же время, оно несло в себе и огромный риск. Риск вступить в открытое противостояние с советской властью, риск связаться с мятежниками, риск поставить на кон все, что у них осталось. Иоханн видел, как в глазах Мэргэна борются сомнение и надежда, страх и решимость. Решение еще не было принято, но зерно сомнения в необходимости бегства, посеянное словами отца, уже прорастало. Колебание Мэргэна длилось недолго. Слова отца, тяжелые, словно камни, упали на почву его сомнений и дали ростки. Возвращение домой, пусть и под крыло властного отца, казалось теперь не поражением, а шагом в неизвестность, где маячила призрачная надежда. Он кивнул, коротко и отрывисто, словно рубя узел, связывавший его с бегством. Сургул, не дрогнув лицом, лишь едва заметно кивнул в ответ, и это молчаливое соглашение повисло в воздухе, тяжелое и значимое.

***

Следующие пять дней пролетели как мгновение, сотканное из физического труда и непривычной, но успокаивающей рутины. Утро в Мэгдэйэ начиналось с первыми лучами солнца, окрашивающими инеем покрытую траву в розовый цвет. Мэргэн и Иоханн вставали рано, когда воздух еще дышал ночной прохладой, и выходили во двор, где их уже ждали нехитрые крестьянские заботы. Иоханн, городской житель до мозга костей, поначалу чувствовал себя неуклюжим медведем среди ловких и привычных к сельскому труду якутов. Первые попытки колоть дрова заканчивались градом щепок и ноющими от непривычной нагрузки руками. Мэргэн, наблюдая за его мучениями, лишь усмехался краешком губ, но терпеливо показывал правильный замах, учил чувствовать дерево, направлять силу удара. Вскоре Иоханн, упрямый и старательный, начал осваиваться, и стук топора стал звучать увереннее, ритмичнее. Вместе они чистили стойла, ворошили сено, кормили скотину. Иоханн, с удивлением обнаруживший, что ему нравится возиться с животными, особенно привязался к жеребенку гнедой масти, которого Мэргэн назвал хара – черный. Он часами мог наблюдать, как жеребенок неуклюже скачет по загону, как тычется влажным носом в ладонь, и даже научился понимать его тихое ржание. Солнце палило нещадно, пот струился градом, рубашка прилипала к спине, но работа спорилась, а удовлетворение от видимого результата наполняло усталые тела приятной тяжестью.

Вечерами, когда солнце, словно раскаленный уголь, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона, они возвращались в балаган. Уставшие, но довольные, они ужинали простой, но сытной едой – вареным мясом, лепешками, наваристым бульоном. Мэргэн рассказывал Иоганну о Мэгдэйэ, о духах земли и леса, о древних якутских преданиях. Иоханн слушал в пол уха, думы его были погружены другим, в особенности желанием материальных благ и скуке по городу. Сургул, наблюдавший за ними со стороны, хмурился, но молчал. Он видел, как Мэргэн оживает на родной земле, как в глазах его появляется прежний огонь, как он снова становится хозяином своей жизни, пусть и в рамках отцовского хозяйства. Иоханн же, чужак, но трудолюбивый и болтливый, не вызывал раздражения. Сургул видел в нем лишь полезную рабочую силу, пока не понимая, какую роль этот странный человек сыграет в судьбе его сына и всего Мэгдэйэ.

На шестой день, после обеда, когда солнце стояло в зените, и зной обволакивал землю густым маревом, Мэргэн подозвал Иоханна.

- Иоганн, сегодня вечером мне нужно отлучиться. Встреча важная. - Голос Мэргэна был тихим, но в нем звучала напряженность. - Иоханн кивнул, не задавая вопросов. Он чувствовал, что Мэргэн доверяет ему, но есть границы, которые пока еще не стоит переступать. Вечером, когда тени стали длиннее, и сумерки начали сгущаться, Мэргэн, облачившись в чистую рубаху и надев поверх нее расшитый бисером камзол, вышел из балагана. Иоганн проводил его взглядом. Мэргэн направился не к деревне, а вглубь леса, в сторону, противоположную от пастбищ и полей. Прождав несколько часов, Иоханн уже начал беспокоиться, когда дверь балагана тихонько скрипнула, и на пороге появился Мэргэн. В свете луны, проникавшем сквозь окошко, Иоханн увидел, что лицо Мэргэна было серьезным и сосредоточенным, но в глазах горел какой-то новый, внутренний огонь.

- Ну что? – тихо спросил Иоханн, стараясь не нарушить тишину ночи. - Мэргэн присел на оленью шкуру рядом с очагом, и жестом пригласил Иоганна сесть рядом.

- Я был… у Совета Шаманов, – прошептал Мэргэн, словно боясь, что его слова услышат духи ночи. Иоханн замер, почувствовав, как по спине пробегают мурашки. Совет Шаманов… Он слышал об этом отголоски в рассказах Мэргэна, но воспринимал их как древние сказки, пережитки прошлого. Неужели они существуют на самом деле? Мэргэн кивнул, словно прочитав его мысли.

- Они есть. Они всегда были. И всегда будут, пока жива наша земля, пока бьется сердце Якутии. - Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказывать. Оказывается, в глухой тайге, вдали от людских глаз, существует тайное место, куда время от времени собираются самые сильные и уважаемые шаманы из разных родов. Они хранят древние знания, проводят обряды, общаются с духами, и следят за равновесием мира.

- Меня позвали, – продолжал Мэргэн. – Отец… он знал, что мне нужно это. Он рассказал им о моем возвращении, о моих сомнениях… Они ждали меня. - Мэргэн замолчал, словно вспоминая что-то сокровенное. Иоханн молчал, затаив дыхание, боясь прервать это откровение.

- Они… они видели меня насквозь, – наконец произнес Мэргэн. – Они видели мою боль, мою растерянность, мою надежду… Они говорили со мной… не словами, а… как будто душой. Они показали мне… видения. Будущего… возможного будущего. - Мэргэн провел рукой по лбу, словно пытаясь прогнать наваждение.

- Они говорят… надвигаются перемены. Великие перемены для Якутии. Духи предков пробуждаются. Земля требует справедливости. Советская власть… она подобна тонкому льду весной. Скоро треснет, провалится. - В глазах Мэргэна зажегся огонь.

- Они говорят, что пришло время действовать. Не ждать милости от чужаков, а самим ковать свою судьбу. Поддержать восстание тунгусов… присоединиться к Артемьеву… показать свою силу… вернуть то, что принадлежит нам по праву рождения. - Мэргэн посмотрел на Иоханна, и в его взгляде Иоганн увидел не только надежду, но и решимость. Решимость, рожденную не только словами отца, не только отчаянием беглеца, но и древней мудростью шаманов, вековой силой якутской земли. Дни покоя в Мэгдэйэ закончились. Впереди их ждала новая, непредсказуемая, но полная опасности и надежды жизнь. Жизнь, где судьба Мэгдэйэ и судьба всей Якутии переплетались в тугой узел, который им предстояло либо разрубить, либо развязать.

***

На следующее утро, солнце поднялось уже высоко, заливая Мэгдэйэ золотым светом, когда Мэргэн и Иоханн, как обычно, занимались утренними делами. После вчерашнего разговора с шаманами, в душе Мэргэна поселилась новая тревога, но и какая-то странная решимость. Он работал молча, сосредоточенно, словно готовясь к чему-то важному. Иоханн, чувствуя перемену в настроении друга, тоже не нарушал тишины, лишь изредка бросая на Мэргэна вопросительные взгляды. Они чистили стойла, выносили навоз, когда до ушей донесся приглушенный гомон, раздававшийся со стороны главной дороги, ведущей к усадьбе Сургула. Мэргэн вскинул голову, прислушиваясь. Гомон становился громче, в нем слышались удивленные, даже испуганные голоса.

- Что там такое? – спросил Иоханн, откладывая вилы. - Мэргэн пожал плечами, но в глазах мелькнула настороженность.

- Пойдем, посмотрим. - Они вышли из хлева и направились к краю двора, откуда открывался вид на дорогу. И то, что они увидели, заставило их обоих замереть на месте. У дороги, словно вырос из-под земли, стоял человек – огромный, как скала. Два метра ростом, не меньше, с широченными плечами и руками, способными, казалось, погнуть подкову. На фоне обычных крестьянских батраков, собравшихся вокруг него, он выглядел настоящим великаном. Одет он был в немыслимую одежду – грубо выделанную шкуру взрослой медведицы, накинутую на плечи, а на груди висела шкура медвежонка, словно трофей. Лицо его было покрыто шрамами, взгляд из-под густых бровей – холодный и цепкий. Рядом с ним стояла дюжина мужчин, тоже вооруженных и одетых в простую, но крепкую одежду. Мэргэн узнал его сразу. Сердце кольнуло неприятным предчувствием. Тыатаа5ы – Медведь. Слава о нем гремела по всей округе. Нечеловеческой силы борец, не знающий поражений, человек-легенда, человек-устрашение. Говорили, что он одним ударом мог сломать хребет коню, что в бою он подобен разъяренному медведю, отсюда и прозвище. И шрамы на его лице, казалось, подтверждали эти слухи – следы когтей, глубокие зарубки, свидетельства бесчисленных схваток.

- Батраки, собравшиеся вокруг Тыатаа5ы, переминались с ноги на ногу, перешептывались, поглядывая на него с явным испугом и почтительным трепетом. Они были одеты в простые холщовые рубахи, вооружены лишь косами и вилами, и на фоне этого могучего человека и его свиты выглядели жалкими и беззащитными. Тыатаа5ы что-то говорил им, голос его был низким, утробным, словно рычание дикого зверя. Батраки слушали, склонив головы, и кивали в ответ.

- Это же тот, ну он… Медведь?… – прошептал Иоганн, пораженный зрелищем. Его глаза расширились от удивления и, пожалуй, немного от страха. Он слышал о таких людях, но видеть воочию – это было совсем другое. Мэргэн молчал, напряженно наблюдая за происходящим. Он понимал, что появление Тыатаа5ы в Мэгдэйэ – это не случайность. Такие люди не приезжают просто так, без причины. И предчувствие его становилось все сильнее, все тревожнее. Наконец, Тыатаа5ы закончил говорить с батраками. Он окинул взглядом двор, словно выискивая кого-то, и его взгляд скользнул по Мэргэну и Иоханну, стоявшим у хлева. На мгновение их глаза встретились. Взгляд Тыатаа5ы был тяжелым, изучающим, словно ощупывающим. Мэргэн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тыатаа5ы кивнул головой в сторону батраков, что-то коротко бросил своим людям, вся компания смотрела в сторону усадьбы, словно ожидая кого-то. Батраки, расступаясь, освобождали им дорогу, словно перед шествием стихийного бедствия. Лишь один осмелелился предстать перед ним в боевой позе. Это была дорога, ведущей к его собственной гибели, это и доказал сам Тыатаа5ы, рассмеявшись злобным болезненным и ужасающим до глубины души смехом. В руках юноши-батрака мелькнуло простое якутское оружие – деревянная палка, окованная железом. Глупая отчаянность или наивная храбрость толкнули его на этот шаг, но в глазах юнца горел огонь – искра протеста против наглости пришедшего из самого ада дьявола. Прежде чем кто-либо успел среагировать, батрак бросился на Медведя с диким криком, замахиваясь палкой. Это было движение отчаяния, бессмысленное и обреченное с самого начала. Медведь даже не шелохнулся. Его взгляд, тяжелый и равнодушный, скользнул по нападавшему, словно по назойливому насекомому. В следующее мгновение все произошло с пугающей быстротой. Медведь сделал едва заметное движение – рывок корпусом вперед, подобно броску хищника. Его огромная лапа, словно кувалда, перехватила замахнувшуюся руку батрака в районе локтя. Раздался хруст – сухой, отвратительный звук ломающейся кости, прозвучавший особенно громко в наступившей тишине. Крик юноши оборвался, сменившись хриплым стоном боли. Медведь отпустил раздробленную руку, как ненужную вещь. Батрак рухнул на колени, обхватив сломанную конечность, его лицо исказилось от муки, слезы брызнули из глаз. Он задыхался, пытаясь вдохнуть, и только судорожные всхлипы вырывались из его груди. Медведь даже не взглянул на поверженного юнца. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Ни тени гнева, ни намека на сожаление – только ледяное равнодушие. В его глазах не было ничего, кроме пугающей пустоты, словно он был лишь инструментом, бездушной машиной, выполняющей чью-то волю. Этот жестокий, мимолетный акт насилия был словно демонстрация, леденящее предупреждение всем присутствующим. Он показал, насколько ничтожна жизнь простого человека перед этой грубой силой, насколько бесполезно сопротивление. Медведь не просто сломал руку батраку – он сломал надежду, раздавил зарождающееся сопротивление, посеяв ужас и паралич. В этом хрусте костей, в безмолвном равнодушии Медведя, чувствовалась тень Богочинского. Казалось, эта жестокость исходит не от самого Медведя, а просачивается через него, словно он лишь проводник чужой, чудовищной воли. Он был посланником тьмы, вестником беды, и сломанная рука юноши стала мрачным знамением грядущих бедствий, напоминанием о том, что за спиной Медведя стоит фигура, еще более ужасная и беспощадная – фигура самого Богочинского. И в усадьбе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь стонами раненого батрака, тишина, наполненная леденящим предчувствием скорой расплаты.

Крик, разорвавший тишину, был словно выстрел из ружья – пронзительный и полный отчаяния. Иоханн и Мэргэн, словно выпущенные из катапульты, неслись к Медведю, их фигуры мелькали меж постройками. Но тут, словно вырастая из земли, перед ними возник Фёдор Карачевский, старший бригадир имения. Мощная рука, словно шлагбаум, преградила путь.

- Куда?! Стоять! Убьёт ведь! – рычал бригадир, его голос был полон ужаса и предостережения. Но Иоханн был уже не здесь. В его венах кипел адреналин, разум затмила ярость. "К чёрту!" – выплюнул он слова, словно плевок, отбрасывая руку Фёдора, как назойливую ветку. Мэргэн, более рассудительный, замер, в глазах плескалось сомнение, но Иоханн уже рванул вперед, словно выпущенная стрела. Внутри себя шаман молил помощи у Эмэгэта, но тот напряженно молчал. Он летел на Медведя, словно вихрь, игнорируя здравый смысл, игнорируя инстинкт самосохранения. Вся его ненависть, вся боль за сломанную жизнь батрака, за угнетение, за эту ледяную жестокость, сконцентрировалась в одном безумном рывке. Медведь, занятый поверженным юнцом, все еще окутанный аурой равнодушия, казалось, не заметил приближающуюся угрозу. Иоханн подлетел ураганом, и вложил всю свою силу, всю свою ненависть в удар. Кулак врезался в лицо Медведя – не в каменное, равнодушное, а в плоть, неожиданно податливую. Звук удара был резким, хлёстким, словно треснувшая доска. Голова Медведя дернулась в сторону, и на мгновение в его глазах, обычно пустых и холодных, мелькнула… нет, не боль, но удивление? Растерянность? Искры гнева? Это был лишь миг, но Иоханн успел его заметить. И этот миг дал ему надежду, безумную, но опьяняющую.

- Ах ты мразь дикая! – прорычал Иоханн, и новый удар, еще яростнее, обрушился на Медведя. Тот, словно пробуждаясь от оцепенения, взревел – не человеческим криком, а звериным рыком, полным ярости и безумия. Его огромная лапа взметнулась в ответном ударе, но плут Иоханн, ловкий и быстрый, увернулся, словно юркий зверек. Удар прошел мимо, рассекая воздух с силой, от которой закружилась голова. Иоханн, словно оса, кружил вокруг Медведя, нанося быстрые, дерзкие удары. Кулаки молотили по лицу, по груди, по плечам. Это был не бой – это был танец отчаяния, танец гнева, танец храбрости против грубой силы. Каждый удар Иоханна был каплей яда, каждой уклонение – вызовом. Медведь, словно разъяренный волк, пытался схватить юркого противника своими огромными лапами, но Иоханн был неуловим. Он скользил, уворачивался, атаковал снова и снова, его движения были быстры и порывисты, словно пламя, вырывающееся из печи. В воздухе свистели удары, раздавался рык Медведя, хриплые выкрики Иоханна. Земля под ногами дрожала от топота, атмосфера накалилась до предела. Это был неравный бой, битва Давида против Голиафа, где на одной стороне была грубая сила, холодное равнодушие и чужая воля, а на другой – кипящая ярость, отчаянная смелость и искра человеческого протеста. И в этот момент, никто не мог сказать, чем закончится эта схватка, где отчаянный крик одиночки бросил вызов каменной глыбе неотвратимости.

Внезапно, словно тень из-за угла, появился Сургул. Его голос, резкий и властный, прорезал рык Медведя. Он, казалось, мгновенно переключил внимание. Иоханн, застигнутый врасплох этим отвлечением, на мгновение замер, словно в надежде. Но это была его роковая ошибка. Гнев Медведя, прерванный, но не угасший, обернулся против того, кто был ближе. Без предупреждения, без малейшего колебания, Медведь развернулся к Иоханну. Не лапой, нет, – тяжелый кулак, размером с булыжник, обрушился вниз. Удар был коротким, хлестким, словно удар молота о наковальню. Звук был приглушенным, но кости хрустнули отчетливо, словно ломались сухие ветки. Иоханн не успел даже вскрикнуть. Сила удара подбросила его в воздух, словно тряпичную куклу, и отбросила назад на несколько шагов. Тело рухнуло на землю, как мешок с углем, тяжело и бессильно на мягкий мокрый апрельский снег. Воздух выбило из легких, в груди разлилась обжигающая боль, острая, как осколки стекла. Иоханн лежал, скрючившись на боку, дыхание прерывистое, каждое движение отдавалось мучительной вспышкой в ребрах. В глазах потемнело. Медведь, словно забыв о поверженном Иоханне, повернулся к Сургулу. В его глазах, пустых и холодных, не было ни злобы, ни триумфа, лишь ровное, непроницаемое ожидание. Дальше все произошло быстро и тихо. Сургул подошел к Медведю, что-то сказал ему низким, неразборчивым голосом. Медведь слушал, не меняя выражения лица. Лишь едва заметное движение головы, словно кивок, подтвердило согласие. Владыка Мэгдэйэ, видимо, уладил вопрос. Без единого слова, Медведь развернулся и пошел прочь. Его огромная фигура растворилась в сумраке так же внезапно, как и появилась. Он уходил туда, откуда пришел, к своему господину Богочинскому, вернувшись к своим делам, оставив после себя лишь сломанные кости и безмолвный ужас.

- Не вынуждай Богочинского самолично устраивать тебе визит. Прислушайся к совету. - Напоследок прорычал Медведь, оставив за своей спиной гиблое имение, подвернутых декадансу, аристократов.