Шахта мёртвых

Москва

Лёха приехал на выходные в родной посёлок Октябрьский. Пол года назад он сорвался в Москву и когда звонил матери, уверял, что всё у него великолепно и устроился он по высшему разряду. И вот, он приехал от станции на такси, мать прослезилась и долго не разжимала объятия.

- Ох, схуднул ты, Алёшенька, - причитала она, вытирая рукавом слезу радости.

- Есть мне там некогда, ма, постоянно туда-сюда бегать приходится. Иначе не заработать в Москве.

К дому пришли соседские пацаны да пара мужичков, всем интересно как там в Москве устроился их знакомый. Лёха сел на лавку у забора, закинул ногу на ногу и выставил модные белые кроссовки, вынул пачку Парламента и угостил ребят. Они спрашивали где он там в Москве работает и сколько получает. Отвечал Лёха с самодовольной ухмылкой, мол, всё там у него на мази и в самое ближайшее время его ждёт большое повышение, потому он и приехал к матери сейчас, ведь потом времени у него совершенно не будет. Ребята слушали открыв рты и гордились соседом, хоть и не поняли чем конкретно он занимается в большом городе.

Мать собрала на стол, достала водки из загашника и уже к вечеру в доме был целый праздник; пришла родня, соседи и всякие знакомые, всех интересовал Лёха, работавший в Москве. А он сидел во главе стола, курил прямо в доме, выглядел уверенно и общался со всеми немного свысока, но все понимали, что Лёха теперь важная птица. Все тосты были за него и за его решимость и удачу.

- Это ж надо, - говорил восторженный дядь Гена, - один поехал так далеко в Москву и не пропал. Молодец, пацан! Так держать!

И стаканы гремели снова и снова. Лёха пьянел и представлял, как в следующий раз он приедет на джипе и с красивой девкой, тогда все ещё больше будут завидовать.

Мужики высыпали покурить во двор, Лёху хлопали по плечам, кто-то крикнул, что мы, октябрьские, эту столицу раком поставим скоро. Сосед Серёга отозвал Лёху в сторонку и, держа руку у серца, попросил пару тысяч в долг. Лёха и не собирался отказывать, просто сейчас, как он сказал, его карту заблокировали, а как только он в Москву вернётся, то сразу Серёге переведёт. Ещё несколько ребят попытали счастье и никому Лёха не отказал, а пообещал прислать деньги позже.

Он в красках описывал улицы Москвы, какие дорогие машины там ездят, какие девки красивые ходят и сколько там лёгких денег. Потом Лёха сделал долгую паузу, тяжело вздохнул и, махнув в сердцах рукой, открыл тайну мужикам:

- Куплю я там квартиру мамане.

- Ну, красава, Лёха, вот это сын.

Лёха, сел на корточки, глаза его слезились, а сам он пошатывался от выпитого, но решение он принял твёрдо.

- Куплю в центре где-нибудь, чтоб до Красной площади ей близко было.

- Да где ты деньги такие найдёшь? - дед Коля не пил и слушал племянника посмеиваясь. - Тебе ж мамка высылает самому.

- Да это когда было? - Лёха вскочил, его обуял праведный гнев. - Меня уже на следующей неделе повышать будут, мне сам директор так и сказал. Я сразу мамке квартиру возьму, вот увидите!

Лёха убежал в дом, он уже с трудом стоял на ногах, соседи тоже стали постепенно расходиться.

Ночью мать вздрогнула и проснулась от шороха. Нашарила в темноте ночник и сощурилась в тусклом свете. Лёха резко закрыл дверь секретера и повернулся к матери.

- Алёша? Ты? Что ты ищешь?

- Таблетку, ма, голова болит.

- Так все таблетки на кухне, сынок. Всегда там были.

- Это я перепутал, ма, спи.

Пушистая война

Историки об этом умалчивают и ни в одном учебнике вы не отыщите информацию, касающуюся тех страшных событий. Если говорить точнее - это была война. Страшная война тысяча восемьсот одиннадцатого года, повлекшая за собой Отечественную и приход Наполеона в Россию.

Но война, о которой пойдёт речь, проходила не между людьми, а между кошками и собаками. Да, тому есть конкретные доказательства и, не смотря на колоссальные усилия церкви и правящей партии уничтожить любые упоминания о том событии, кое-что всё же сохранилось и только сейчас начинает по крупицам проявляться.

Например, в две тысячи пятнадцатом году журналист газеты "Сегодня и завтра" Сергей Тамашовцев в статье про посев злаковых вскольз упомянул про Пушистую войну. В редакцию посыпались звонки и письма не только с вопросами, а также и с угрозами. Через два дня после выхода статьи Томашовцев таинственно умер в собственной кровати.

Когда я в своём Твиттере опубликовал вопрос "Есть тут кто-нибудь, кто знает что-нибудь о событиях 1811 года???", меня разыскала одна девушка и попросила встречи со мной, причём, слёзно умоляла держать наш разговор в тайне. Мы встретились на заброшенной станции петербургского метрополитена и она, скрывая своё лицо под большими солнечными очками и широким платком, передала мне крайне любопытные бумаги и диски, как она сказала, в них я найду ответ на свой вопрос. Как только я положил переданную мне папку в рюкзак, словно из ниоткуда, выскочили люди в чёрных рясах и стали нас жестоко избивать. Это были монахи, но понять к какой церкви они принадлежали было невозможно. Девушку и мой рюкзак они забрали с собой, а я так и остался лежать на потрескавшемся бетоне станции.

Кстати, Твиттер заблокировал мой аккаунт без объяснения причин.

Казалось бы, самое время забыть обо всей этой истории и не ввязываться в подобные передряги, раз кому-то очень не хочется раскрывать правду, но совсем недавно на просторах даркнета я наткнулся на интересную короткую статью ананимного автора. В ней говорилось, что кошки два века назад были униженным классом и, собрав верховный кошачий комитет, постановили, что необходимо бороться и отстаивать свои права. И начали кошки, как оказалось, не сразу с собак, они начали с хомяков. Да, именно с этих своеобразных существ. Это сейчас они, хомяки, как тихони живут кое-где в клетках, жрут морковку и позволяют деткам чесать себя за маленьким ушком. А раньше, два века назад, это были злейшие твари, лютые убийцы и коварные хищники. Их боялись крысы, а люди, если видели хомяка, крестились. Даже существовала на Руси примета: Если в доме завёлся хомяк - смерть всей семье.

Кошки для хомяков были примерно тем же, чем сейчас для нас являются лошади - скотом. На кошках ездили верхом, их заставляли рыть хомякам норы, кошачье молоко использовали для вскармливания маленьких хомячат, а в некоторых сибирских деревнях, поговаривают, хомяки даже ели кошек.

Градус кипения кошачьего терпения стал зашкаливать и уже в сентябре восемьсот одиннадцатого в Рязане прошли первые стычки между кошками и хомяками. Именно тогда кошки поняли, что способны противостоять и своими когтями могут не только рыть землю, но и резать проклятых желтозубых узурпаторов. Протесты долетели до Петербурга и Москвы и к ноябрю охватили всю страну повсеместно. Хомяков безжалостно убивали. Кошки почувствовали кровь и, одержав победу, не смогли успокоиться и припомнили собакам, что в шестнадцатом веке сука патриарха Никодима загрызла княжеского котика Ваську (по другой версии Федьку).

Видит бог, собаки не хотели этой войны, но кошки их заставили.

Далее в статье говорилось, что Наполеон именно из-за этой Пушистой войны и напал на Россию, но ничего конкретного об этом не сказано.

Я, конечно, буду пытаться найти ещё информацию по этой теме, хотя, с каждым днём мне становится страшно, потому что мне кажется, что за мной следят и телефон мой прослушивают. Всю ночь под моими окнами стояла заведённая машина с тонированными окнами.

Если вы это читаете, то проверьте, пожалуйста, жив ли я, отвечу ли я вам на звонок. В противном случае - бейте тревогу.

Разговор с мертвецом

Мне позвонила Сашина мама и, задыхаясь от слёз, сказала, что он исчез. Я сразу поехал к нему на квартиру. Входная дверь была выбита, а на кухне краснолицый участковый и следователь в штатском опрашивали соседей, записывая показания в разлинованные бланки. Тётя Галя обняла меня и застеснялась собственной нежности, покраснела, снова тихо заплакала. Мне тоже рядом с ней было неловко, ведь она как-то чрезмерно всегда старалась сохранить дружбу своего сына со мной, ей было грустно оттого, что с Сашей никто не общался, да и сам он никогда не старался завести приятельские отношения. На первом курсе мы случайно оказались за одной партой и в дальнейшем так и стали садиться вместе. Не скажу, что мы дружили, нет. Он как будто бы и не нуждался ни в ком, со всеми был добродушен, постоянно задумчиво улыбался своим мыслям. Когда я к нему обращался, то он отвечал не сразу, через секунд пять, и смотрел на меня, словно вспоминая кто я такой и на каком языке говорю. К третьему курсу я привык к его молчаливому присутствию и мне, признаться, было комфортно и легко с ним. Я говорил не умолкая обо всём на свете, а он умилённо улыбался и было не ясно слушает он меня, или нет.

В этой его квартире я никогда не был, даже сам не знаю почему. Маленькая однушка, в которую Саша переехал после смерти бабушки, больше походила на нежилое помещение, давно оставленное людьми, как на фотографиях из Чернобыля. В комнате из мебели была старая кровать с металлической сеткой под матрасом, письменный стол с лампой, к нему стул, да массивная двухдверчатая тумба. Штор на окнах ни в комнате ни на кухне не было. Личных вещей и одежды Саши в квартире также было очень мало. У него в принципе было мало одежды, он и в институт почти всегда ходил в одном и том же. В крохотной прихожей на табурете лежал давно разряженный мобильник, которым он перестал пользоваться несколько месяцев назад, а рядом стоял дисковый городской телефон, на который я всё-таки смог дозвониться неделю назад и Саша сначала очень долго не подходил, но потом, всё же, снял трубку и это был наш последний разговор. Тёть Галя говорит, что также общалась с сыном по телефону неделю назад. Потом несколько дней не звонила, а позавчера и вчера он не брал трубку, она дозвонилась к соседям, те ходили стучали в дверь, но безрезультатно, хотя одна соседка сказала, что четыре дня назад видела с улицы свет в окнах. Сегодня утром мать приехала из деревни, у неё были ключи, но дверь оказалась закрыта изнутри. Она стучала, звонила и когда уже поняла что произошло что-то нехорошее - вызвала полицию и они выбили дверь. Дверь действительно оказалась закрыта на внутренний замок, но Саши в квартире не оказалось. По идее, он должен был в таком случае выйти через окно, хоть это и четвёртый этаж, но все окна тоже были плотно закрыты изнутри.

На столе лежала "Повелитель мух" Голдинга, я открыл и попал на убийство Саймона. И мне почему-то вспомнился момент, когда мы с Сашей несколько лет назад шли из института, остановились на середине вантового моста и смотрели вниз. Весь тот день он был замдумчивее обычного, а я всё говорил и говорил, про страх высоты и клаустрофобию. В один момент Саша повернулся ко мне и так серьёзно и внезапно спросил: "Как ты думаешь, реальность, в которой мы существуем, единственно возможная, или есть ещё слои?" Я подхватил тот вопрос и начал развивать, но он, кажется, почти сразу перестал меня слушать. Да, почему-то сейчас это вспомнилось.

Меня позвали на кухню и начали задавать вопросы. Я рассказал всё что знал и что смог вспомнить. Упомянул, что при нашем последнем разговоре по телефону Саша был очень странным. Ругаю себя, что тогда разозлился на него, хотя надо было начать переживать. А что значит он был странным? Ну, во первых, как я уже говорил, он целую вечность не подходил к телефону, а когда наконец ответил, то голос его был таким далёким, будто проблемы у телефона с микрофоном, но это Саша говорил тихо и долго думал над каждым ответом. Это страшно злило меня. Казалось, что он специально издевается и стоит там сейчас с ухмылкой. Не надо было, конечно, так злиться мне. Я тогда сказал ему, что хорош, мол, прикалываться. А он молчит, думает над словами, а потом тихо и серьёзно отвечает, что совершенно не прикалывается, а наоборот, очень ценит человеческие отношения со мной. Человеческие, понимаете, это он так сказал. А я ещё больше завёлся от этого дурацкого выражения, говорю, что он совсем свихнулся. На это он ничего не ответил, опять молчал, а потом из далека и еле слышно сказал, чтоб я постарался быть счастливым. Тогда, это прозвучало для меня как какое-то ругательство, или так, словно он посылает меня куда подальше. В общем, разозлился я тогда на него конкретно, бросил трубку. Не знаю, сколько бы я ему ещё не звонил, если б тёть Галя не отыскала меня. Сейчас то я думаю, чего я, дурак, тогда так разозлился, ведь по сути, Саша был таким странным всегда, ничего нового он мне в тот телефонный разговор не сказал, просто было в его приглушённом голосе что-то не свойственное людям, оттенки чего-то такого, что не хочется слышать. Даже не знаю, как сформулировать. Ну, что ли, как будто разговариваешь с мертвецом. Не знаю. Как-то так.

Шахта мёртвых

Егоров не плакал. Ни во время похорон жены, ни теперь, спустя неделю. Он находился словно в толстом пузыре, сквозь который смотрел на мутный мир и слышал его отдалённые звуки. Чья-то рука подносила ему стакан, он выпивал, но не чувствовал вкуса и опьянения не было. Сидел, уставившись в одну точку, и даже мыслей как таковых не было, а оцепенение.

Различил старческий голос отца. Когда тот успел приехать? Остроносое лицо с длинными седыми волосами всплыло перед Егоровым. Старик провёл рукой перед глазами сына, пробормотал невнятные слова и Егоров будто протрезвел, начал слышать всё и картинка стала чёткой.

- Зачем, бать, приехал? - последний раз они виделись лет десять тому, при подобных обстоятельствах, на похоронах матери Егорова.

- Да, нужен ты мне больно, - голос у отца был скрипучий, неприятный, похожий на звук гвоздя, царапающего жестяной лист. - Меня попросили, я и приехал.

- Кто попросил?

- Кто, кто. Наташка твоя и попросила.

Егоров подскочил на месте и с ненавистью уставился на отца.

- Врёшь, старый!

Старик не ответил, только махнул рукой, да презрительно ухмыльнулся, и Егоров понял, что тот говорит правду. В семье все знали, что батя не простой, а что-то вроде колдуна, или какого знахаря. Мог лечить людей, судьбу предсказывать. За ним часто приезжали по ночам и умоляли его поехать и помочь. Семья привыкла и не особо интересовалась что он там делает, особенно, если утром тот возвращался с сумками набитыми едой и полными карманами денег. А сам при этом запирался в сарае и по двое суток не выходил.

Старик достал термос, налил в крышку густой чёрной жижи и по комнате распространилось едкое зловоние. Он отхлебнул, не морщась, как чай, и спокойно продолжал:

- Решать тебе, оно нужно, или нет. Моё дело весть передать.

Егоров силился понять, что отец имеет ввиду. Смотрел ему в выцветшие зелёные глаза, но взгляд старика выдержать не смог, отвёл свой.

- Я тебе не верю, ты... Ты опять обманешь, - Егоров сразу понял, что говорить этого не стоило, но от какой-то обиды, похожей больше на детскую, ему хотелось кричать и обзываться на отца.

- Слушай сопляк, - глаза старика сузились, он подался вперёд и Егорову стало нечем дышать, будто его схватили за горло. - Я притащился сюда не сопли твои утирать, мне плевать на тебя и на бабу твою. Но, ты, скотина неблагодарная, ноги мне целовать должен, что я твоих покойников убалтываю, а не к тебе они шастают. А ты бы обосрался и приполз бы сразу к папочке, потому что кишка у тебя тонка, щенок.

И вот тут Егорова прорвало и он, впервые за эти дни, заплакал. Заплакал горько, как маленький, совсем не стесняясь и не пряча слёз.

- Воо, завыл, - старик отвернулся, борясь с жалостью к сыну, но продолжил также сухо. - Тебе надо до завтра успеть найти её. Там вопрос не закрытый. Иначе утянет она тебя со временем.

Егоров скулил и всё лицо его было мокрое, капли падали на штаны.

- За Нефтянкой сразу есть шахта брошенная, вот внутри её и найдёшь, - старик достал из кармана что-то плоское круглое. - Если там какой охранник, или сторож будет, дай монету, ничего не говори только.

Всё, что не сказал живой жене, вся боль следующих дней, его ступор и сухое молчание, всё это теперь слилось в единую жгучую боль внутри и Егорову так хотелось обнять отца, или кого-нибудь, кто сможет его пожалеть и успокоить.

- Я сейчас поеду, - сквозь слёзы пролепетал он.

- Скоро стемнеет, лучше утром, - старик, кажется смягчился, говорил спокойно, но на сына не смотрел и встал, собираясь уходить.

- Сейчас поеду, - повторил Егоров.

- Ну, дело твоё, - отец пошёл к двери, уже открыв, обернулся и добавил, - только ты это, не прикасайся там к ней, а то отпустить не сможешь.

Через мутную мелкую Нефтянку лежал кривой мост с гнилыми перилами, а сразу за ним начиналась огороженная территория с тёмными бараками и заброшенной шахтой. Егоров попросил таксиста подъехать ближе, к самым воротам, но тот стал упираться:

- Не, не, дружище, я туда не поеду, ну нафиг. Я там по-любому либо гвоздей нацепляю, либо днищем сяду. Тебе надо - ты и иди, хрен знает, что ты удумал.

До ворот от дороги было не далеко, но уже начинало темнеть и забор с торчащими над ним крышами, стал сливаться со стеной леса вокруг, к тому же под ногами всё поросло сорняком и Егоров несколько раз сильно спотыкался, зацепившись то за торчащий из земли штырь, то вступив в пакет с мусором. Ворота и весь забор были из высокого самого дешёвого профлиста. Не было ни таблички, ни ручки, ни звонка - наглухо закрыто. Два раза Егоров робко стукнул в гулкий лист с вырезом под дверь, но понял, что, скорей всего, это бессмысленно и надо искать лаз, или обход. Он пошёл влево вдоль забора, раздвигая тугие кусты и цеплючую траву, репей облепил все шнурки на ботинках и даже на воротнике рубашки оказалось несколько колючих шариков. Впереди внизу он увидел отогнутый край листа и полез в дыру.

Территория заброшенного предприятия была большая, а из построек только четыре вытянутых барака, да за ними низкая круглая башенка - это вход в старую шахту, которую закрыли лет двенадцать назад, когда там погибло сразу двадцать три человека рабочих. Для небольшого городка это было большой трагедией и, наверное, каждый житель кого-то да знал из погибших.

Идти по главной дороге между корпусов он не решился, взял опять влево, пробуя обогнуть кругом, ближе к забору, и подойти к шахте сзади. По пути пришлось перелезать через затвердевшие песчаные насыпи, на верхушках которых уже успели вырасти мелкие деревца, и, когда он приближался уже ко второму бараку, услышал лай собаки. К этому времени почти стемнело, Егоров обернулся и увидел приближающиеся метания фонарика по земле. Стало страшно, сердце его заколотилось бешено о рёбра. Он не стал убегать, просто стоял и ждал, когда его заметят. По его лицу пробежал свет и из мрака вышел мужик с собакой на поводке. Лицо мужика сложно было разобрать из-за слепящего фонаря, зато собака была лютой - хрипела и рвалась на Егорова, оголив клыки в пене.

- Приплыл ты, браток, - беззлобно и буднично констатировал мужик. - Я тебе сейчас колени прострелю.

И действительно, достал из кобуры пистолет и взвёл курок. Егоров страшно перепугался.

- Подождите, пожалуйста, - он забыл, что не надо говорить с охранником, при этом судорожно вытащил из кармана монету и протянул.

Мужик не сразу взял, но когда всё-таки взял, собака от чего-то резко перестала лаять и, словно потеряла к Егорову всякий интерес. Охранник покрутил монету в пальцах, резко развернулся и пошёл прочь. Егоров постоял немного, отдышался, посмотрел, что небо заполнили звёзды и пошёл к башне.

Ворота в башне, ведущей в шахту были деревянные, на металлической раме. Рядом находилась облупившаяся фанерная дверь. Егоров потяну - она легко открылась, заскрипев пружиной. Он вошёл в гулкое фойе без окон, полностью погружённое во мрак. Вспомнил, что на телефоне есть фонарик и с облегчением его включил. В центре этого большого холла располагался эскалатор, такой же как в метро и рядом с ним рельсовая дорога с натянутым тросом, видимо для подъема добычи лебёдкой. Фонарик не доставал до низа, но оттуда явно шёл негромкий гул, может работал мотор какой-нибудь. У эскалатора некоторые ступени были выломаны, а другие болтались и пружинили, когда на них наступешь. Аккуратно спускаясь и держась за борта, Егоров, тем не менее, несколько раз чуть не сорвался вниз, но удержался и даже не выронил телефон. Минут через пятнадцать напряжённого спуска он упёрся в арку, полностью, до самого потолка, зашитую таким же профлистом, как и забор вокруг всей территории. И также в середине была прорезь под дверь без ручки и звонка. Из-за двери шёл этот гул, теперь уже гораздо громче. Звук напоминал улей, кишащий пчёлами, только судя по громкости, эти пчёлы были очень крупные. Он не решался постучать, но и стоять тут в темноте со слабым фонариком тоже не хотелось. Он поводил лучом по стенам, посветил вверх по эскалатору, оценивая, что дорога обратно будет сложнее и в этот момент гул усилился, потому что дверь за ним приоткрылась. Он в испуге обернулся. Перед ним стояла Наташа. Она закрыла за собой дверь и смотрела на него. Не накрашенная, чистая, словно совсем молоденькая, в каком-то сером халате, волосы длинные и распущены по плечам.

- Наташа, - голос Егорова дрожал. Нет, ему не было страшно, просто он не знал, как себя вести и, если честно, не верил, что сбудется сказанное стариком.

Она смотрела без эмоций и, когда заговорила, голос оказался такой же, холодный и не живой.

- Ты вовремя, успел.

Она была необычайно красивая, наверное, как в первый год, когда они познакомились.

- Почему ты оставила меня, Наташенька, я же... Я же тебя...

- У меня осталась дочь.

- Что? Как дочь? - этого Егоров никак не ожидал.

- От тебя, - Наташа говорила коротко и сухо.

- Что?!

- Когда мы расстались, я была беременна и у матери родила. Потом мы снова сошлись, но я не хотела, чтоб ты воспитывал мою дочь. Ты злой человек.

Егоров задыхался от всего, что за минуту с ним произошло; от присутствия неживой жены и от факта, что у него есть дочь и ей уже видимо больше трёх лет.

- Теперь я узнала, что мать скоро умрёт, поэтому тебе придётся забрать Алису.

Ещё и Алисой назвала, знала же, что это любимое женское имя у Егорова. В голове у него вскипал мозг. Гнев начал подкатывать к горлу, кулаки сжались сами собой и он с ненавистью кинулся на Наташу, схватил её за шею и начал душить.

- Сука, холодная тварь! Что ты наделала!

Наташино лицо даже не шелохнулось, а кожа была твёрдой и холодной. Они упёрлись в дверь за Наташей, та распахнулась и Егоров повалился на жену и влетел внутрь шахты. Это была огромная пещера, высокая и уходящая под небольшим наклоном далеко вниз; с потолка светило несколько тусклых ламп, и всюду вокруг стояли голые посиневшие люди и горлом издавали булькающий звук, тот самый, который Егоров принял за рой пчёл. Мёртвым не было конца и края, их были тысячи и все они в один момент повернули свои холодные глаза в сторону Егорова, а он продолжал двумя руками держать Наташину шею. Дверь за его спиной захлопнулась и медленные ледяные руки потянулись к Егорову со всех сторон. А Наташа отрешённо смотрела в пустоту сквозь мужа. Он сначала стал отмахиваться и отбиваться от тяжёлых холодных рук, но их было так много, что они своей тяжестью придавили его к земле и стали тянуть его в разные стороны онемевшими пальцами, щипали и рвали одежду, разрывали по частям Егорова. А он кричал, пока рука не схватила его как клешнями за язык и не вырвала с корнем.

Девочка с большими удивлёнными глазами залезла на автобусное сиденье с ногами и тянула деда за уши и за нос.

- А почему у тебя такие длинные волосы?

Дед делал вид, что он строгий, хотя сам улыбался.

- Так, ну-ка, не балуй мне, сядь на попу.

- А мне бабушка говорила, что ты волшебник, - не унималась девочка.

- Конечно. Сейчас тебя в лягушку превращу, - дед пощекотал девочку, та залилась радостным смехом и повисла у него на шее.

Похороны на жирафах

У меня есть коробка со старыми фотографиями, среди которых одна весьма любопытная - в кадре несколько мужчин строго одетых по моде начала двадцатого века, между ними мой прадед, ещё совсем юный; а за спинами людей стоят два жирафа.

Что угодно можно было подумать про этот снимок, например, что он сделан где-то на отдыхе в крыму, или на представлении в цирке, а может и в заграничной командировке, в которую прадед поехал с коллегами на стажировку. Но, нет, всё совершенно иначе. Оказывается, эта фотография сделана в нашем маленьком провинциальном городке, где все мы живём по сей день, и люди с жирафами на фотографии не праздно развлекаются, а присутствуют на похоронах. Моя почтенная бабуля пробросила вскользь эту информацию, зародив в моём воображении необычайные картины начала прошлого века о традициях предков.

В интернете я практически не нашёл описаний похорон с привлечением жирафов, только сухие факты, например: "на церемонию торжественного прощания корректора второй императорской степени Акимова Афанасия было привлечено три единицы африканских жирафов и один адыгейский шаман". И это всё. Мне, естественно, этого мало и я отправился в городскую библиотеку, где, к моему счастью смог отыскать более конкретные сведения, касающиеся ритуалов тех времён, о которых мы так легко забыли и не интересуемся больше. Прочитав множество статей и очерков, а также жития различных городских мистиков, у меня сложилось определённое видение тех времён, которым я сейчас охотно поделюсь.

Оказывается, не вся страна жила по этим законам и правилам, а только лишь небольшой регион, расположившийся юго-западнее от центра и включавший в свой состав восемь не крупных городов, в числе которых был и наш.

А теперь рассмотрим похороны в простой рабочей семье того времени. Умирает, например, дед, глава семьи. Если перед этим он болел, то родственники уже готовы к расставанию, да и сам дед уходит со спокойным сердцем, не цепляется за жизнь. Как я понял, в то время в этом регионе вероисповедание было совершенно невообразимое для всей остальной страны, которая тогда же отбивала лбом поклоны и упомянала царя в своих молитвах. А в нашем же городе была иная религия, замешанная, как я понял, на уважении к телу человека, почитании природы и космоса. Календарь движения звёздных тел существовал уже тогда и наши родственники знали когда будут болеть, а когда позволительно и браги выпить.

Так вот, умершего деда, значит моют всей семьёй, натирают бальзамами и маслом, со всем уважением. Дед строен и худ, поэтому нечистоты, связанные с мёртвым телом, отсутствуют. В этом регионе вообще не было толстых людей, все питались правильно и были в основном вегетарианцами, как индусы.

Потом тело облачают в белые одежды и кладут в красивый деревянный гроб, который, кстати сказать, каждый человек делает ещё при жизни сам себе. Гроб ставят в большой комнате на стол, вокруг располагается семья, родственники, гости и начинают есть - это первая трапеза. Пьют вино, едят лепёшки и поют песни, об этом я ещё расскажу.

Слёз никто не льёт, потому что смерть для тех людей это совершенно естественный процесс, он встречается с радостью. Два дня гроб стоит в доме и все приходят проститься с телом деда, а также приносят подарки семье, как на праздник. Гости рассказывают истории, связанные с дедом, интересные события, происшествия, а родственники стараются всё записывать.

Это всё, конечно, не кажется необычным, так и сейчас делается в некоторых домах. Но дальше наступает самое интересное. В игру вступает шаманизм, театральные представления и мистификация. Разобраться откуда это пошло я так и не смог, но само по себе происходящее, думаю, было поразительным по своим масштабам. Гроб с телом ставили на телегу, выкрашенную голубым цветом и впрягали в неё жирафов. Откуда жирафы - не знаю, но они везде фигурируют. Телега выезжает на главную улицу и весь город оставляет на время свои дела и выходит проститься с человеком, к тому же все друг друга в те времена мало мальски знали. По бокам от телеги идут молодые девушки и несут длинные ленты синего цвета, которые изображают водный покров. А ближайшие родственники, дети, внуки и прочие - несут перед повозкой с жирафами сплетённую из веток и тканей голову кита. Впереди всей процессии на ходулях, привязанных к ногам, идёт шаман и бьёт в большой бубен. На каждый удар все люди из процессии, а также те, кто стоит вдоль обочины и провожает, говорят слово "харн". Значение его для меня пока загадка. Могилу, кстати, копают сами родственники, они же обкладываю земляные бока ямы сукном и прочими украшениями, при этом не обязательно дорогими. Основная задача создать яркий красивый коридор для ушедшего, чтоб он спокойно и с любовью добрался до пункта назначения.

Если все эти части обряда прошлого века кажутся для меня странными, то о следующем забытом моменте я даже жалею, ведь это, должно быть, красиво. Я говорю про песню. Когда начинают опускать гроб и каждый подходит и кидает горсть земли, оставшийся глава семьи начинает песню, а потом остальные подхватывают. А песня такая:

А как поехал я да на ярмарку

На весёлую на красивую

Да телега моя да с рессорами

И дорога моя была ровная

Дорога светлая да протоптанная

А как люди все да на той ярмарке

Улыбались мне низко кланялись

Знали все там меня все мне радовались

Приглашали к себе да одаривали

И понравилось мне и остался я

Про родных забыл не скучал совсем

И телегу обменял и рубаху сжёг

Да нагой ходил не робел совсем

Но пришла пора мне откланяться

До родных земель до семьи родной

Но телеги нет и рубахи нет

Не уехать мне не избавиться

И остался я да на той ярмарке

Жду к себе гостей дорогих своих

Приходите все да повидаемся

Будем петь плясать да будем радоваться

Не знаю, оригинальный ли это текст, но я представляю, как над раскрытой могилой несколько десятков человек тянут эту грустную песню.

И дальше ещё три дня после похорон семья приглашает гостей и празднует переход своего родственника в новую жизнь.

Царь Николай знал, что в этом регионе царят подобные взгляды на жизнь и смерть. Он закрывал глаза на это, но вот Советская власть не смогла пройти мимо и вычистила из умов людей память об этих ритуалах с помощью ссылок, расстрелов и конфискаций. Все книги и памятные записи были уничтожены.

Дорога на Голгофу

Аза проснулась и резко села в кровати. Тревожно огляделась сонными глазами, провела пальцем по белёной стене у изголовья - белила не оставили следа на пальце. Яркий луч полуденного солнца пересекал комнату пополам, выходя из единственного маленького окна под потолком спальни, а внутри этого тонкого столба света кое-где блестели пылинки, кружась в воздухе. Она снова легла и, поморгав, улыбнулась. Долго потягивалась и зевала, играла пальцами ног под тяжёлым пледом. На соседней подушке увидела чёрный волос, взяла его двумя пальцами и поднесла к глазам - он был толстый, втрое короче её собственных. Аза намотала волос на палец и положила голову на подушку, где нашла его. Потёрлась щекой о мягкую ткань наволочки и, закрыв глаза, втянула едва уловимый запах чужого тела. Некоторое время лежала обнимая подушку. Задышала снова ровно и тихо, но в этот момент во дворе громко заговорили две встретившиеся женщины и ей пришлось открыть глаза и вылезти из-под одеяла.

Голоса соседок были громкие, они что-то обсуждали с волнением, Аза сначала прислушалась, но быстро потеряла интерес. Вставила ноги в мягкие тапки из воловьей кожи, с табурета взяла белый домашний сарафан и, разорвав на миг луч, выскользнула в столовую. Это была большая комната, тут же готовили, обедали и проводили большую часть времени. Посередине стоял длинный аккуратный стол из дуба, вокруг него такие же добротные табуреты. Погладив гладкую столешницу рукой, Аза подошла к печи и положила в топку несколько сухих коротких палок, лежащих ровной стопкой под глиняной лавкой, идущей вдоль стены от печи до входной двери. Из корзины Аза взяла немного хвороста, положила на старые угли и стала дуть. Не сразу, но через минуту огонь лениво стал цепляться за ветки и вскоре палки разгорелись.

Аза осторожно вытащила засов и приоткрыла ставни окна - свет ворвался, а с ним и жар дня, ещё не успевший прогреть каменные стены дома, остывшие за ночь. В дальнем углу, где стоял сундук, лежала мужская рубаха, Аза поднесла её к носу, потом уткнула всё лицо и так стояла.

Котелком зачерпнула из деревянной бочки воды и подвесила его над огнём. Пока вода закипала, Аза жёсткой метёлкой поскребла каменный пол. В тёмном углу на полу лежали короткие доски - под ними был кессон. Аза вынула влажный свёрток с куском ягнятины, она стала готовить похлёбку. Лепёшка ещё оставалась и кукурузы было достаточно в мешке. Аза легко передвигалась по комнате, стараясь успеть сделать как можно больше.

Лучи в комнате сменили своё положение, стало жарче, к тому же от печи шло сильное тепло. Аза сгибом руки поправила волосы и протёрла взмокший лоб.

Во дворе вскрикнула женщина, а мужской голос прозвучал взволнованно. Аза подбежала к окну и выглянула сбоку, стараясь быть незамеченной. Через двор наискосок бежал парень и держал под руку измученную взрослую женщину. Она трудно дышала, одежда её была в пыли, а парень настойчиво, но с уважением к ней, торопил её и тянул к проходу между улицами. Но женщина остановилась отдышаться, согнулась, упёрла руки в колени и так стояла. Внезапно она повернула голову в сторону окна, из которого смотрела Аза и устало улыбнулась, глядя, как будто, прямо в глаза, хотя вряд ли могла увидеть Азу. Они скрылись и, почти сразу, их же маршрутом прошёл похожий на первого парень, но этот плакал навзрыд. Он совершенно не скрывал своих слёз, хотя был одет прилично и не был пьян. Он просто горько плакал и сердце у Азы сжалось - она никогда не видела, чтоб так сильно плакал мужчина. У неё из глаза тоже выскочила слеза, так жалостливо было смотреть на него. Но он быстро скрылся в проходе. Она мешала бульон, а по телу бегали мурашки и дневное тепло уже не могло её согреть.

В толстую дверь постучали, Аза подбежала и распахнула - это был Назар. Они резко обнялись и стояли так, не отпуская друг друга.

Назар умылся, она подала ему чистое полотенце и помогла вытереть шею. Он ел из глиняной миски, и хвалил Азу, что она вкусно готовит, а она улыбалась ему и была счастлива, что он вернулся наконец с работы. Смотрела на его красивые пальцы с чистыми ногтями, на густые брови и изогнутый нос. Но было в нём сегодня что-то не так, как всегда. Он пытался шутить, но Аза почувствовала его тревогу и то, что он мыслями сейчас не с ней. Она отставила его миску, когда он доел и обняла Назара сзади, запустила руку в его густые волосы и спросила что его тревожит. Назар сначала отшучивался, не хотел говорить, но понял, что не сможет скрыть от Азы.

- Знаешь, сейчас в городе я видел страшное, - руки Назара задрожали. - Стража гнала мужчину по центральной улице. Думаю, его казнят на горе. - Назару было тяжело говорить, перед глазами стояла эта картина. - Они били его, так жестоко, а он уже был весь в крови. К тому же он сам нёс свой столб, они заставляли. Он постоянно ронял его, тяжеленный, ронял на ноги себе. И, я не знаю зачем это, но ему ещё терновником лоб обмотали. Стражники, эти изверги, - добавил он понизив голос, - с ними всё понятно. Но, самое страшное знаешь что? Люди вокруг смеялись. Понимаешь? Я не смог на это смотреть. Это больно видеть, кем бы тот человек ни был. Но, что с людьми стало?

Назар сидел на табурете и дрожал всем телом. Аза упала перед ним на колени и обняла за пояс. Он погладил её голову. Она плакала.

- Аза, давай уедем из этого города. Мне страшно.

Ангел Ваня

Ване было двадцать шесть лет и он получал пенсию по инвалидности, хотя внешне выглядел как здоровый. Но среди родни и соседей считался юродивым, или по просту дурачком. Когда в прошлом году умерла его мать, он, к недоумению всех, кто приходил проститься, совершенно не скорбел, а даже напротив - был весел и бодр, бегал вокруг гроба за соседскими детьми, а когда догонял, начинал убегать уже от них, при этом заливался радостным смехом. А когда кто-то из строгих взрослых пытался сделать ему замечание, то, поглядев в его чистые синие глаза, быстро передумывал и замолкал. У Вани были жёсткие светлые волосы и ранние морщинки прижились на его добром лице. Одет он всегда был плохо, да его это никогда и не интересовало - что под руку подвернётся, то и надевал. Тётки - соседки за него решали как ему лучше жить и частенько читали ему долгие проповеди про поиск работы, да про женитьбу. Они же приносили ему еду и одежду, Ваня принимал всё безотказно и благодарно улыбался в ответ.

Пенсию разносила Варвара Николаевна, женщина не старая, но консервативных взглядов. Она устала жить в тесноте и нищете с дочкой, зятем и тремя внуками, что однажды, подставляя Ване бланк для подписи за пенсию, у неё пронеслась шальная мысль, показавшаяся ей чудесным решением всех её проблем. Она, хозяйским взглядом окинула просторную квартиру, где Ваня занимал маленький угол и остальной площадью не пользовался. Потом внимательно посмотрела на худого наивного паренька, старательно выводящего закорючку на листке и, перехватив его внимание, засунула свою тёплую шершавую ладонь ему в брюки.

Уже через минуту по улице бежала вся красная со съехавшим набок платком Варвара Николаевна и большего стыда чем испытанного только что ей в жизни ещё не доводилось испытывать. В одну секунду ей открылась и показалась вся её собственная грязь и чернота душевная, все чёрные подлые мысли всплыли на поверхность её осознания, как бензиновые пятна в родниковой воде. Вернувшись в своё тесное жилище, она трижды пила корвалол, но когда поняла, что ничего ей не поможет, тихо оделась и пошла в церковь.

Ваня всегда был доволен, ему постоянно было хорошо. Его не занимали мысли о прошлом и не тяготило будущее. Для него было только здесь и сейчас. Сердобольная соседка сразу пришла к нему помочь распорядиться деньгами. Она сгребла пухлой рукой со стола бумажки, положила к себе в карман фартука и отчиталась, что заплатит за коммуналку Ваниной квартиры, а остальное будет ему понемногу выдавать, чтоб ни дай бог его кто не облапошил. А Ваня смотрел на неё со счастливой улыбкой и весело кивал. Перед ним стоял светящийся пузырь, переливающийся красным и чёрно - синим. У этой соседки свечение было неяркое и не широкое, обычные волны угасающей энергии. А вот у детей пузыри были самыми прекрасными. Их свечение могло разливаться на всю улицу и высоко-высоко к небу. Ваня обожал детей. Когда он выходил во двор, то мир опускался на него слоями чудесных проявлений. Воздух расцветал букетом запахов и движений ветра. Свет, преломленный облаками и отражённый от окон домов словно играл с Ваней и пел для него. У мира вокруг было такое же переменчивое настроение, как и у пузырей. Но, в отличии от них, мир никогда не бывал чёрным, даже ночью. Голос мира тоже был прекрасен, особенно звук падающего снега, его Ваня мог слушать бесконечно. Только машины всё портили, они его пугали. Их рёв был лишним в мире, таким неправильным и злым.

Тётки постоянно пытались затащить Ваню в церковь, уверяя, что там ему самое место, в одном ряду с ангелами небесными. Он не отказывал им, ходил на службы, сидел по долгу в трапезной, но особенного интереса не испытывал ни к молитвам, ни к церковному хору. Только однажды был случай, который смутил тёток - после службы молодой священник подошёл к Ване и поцеловал ему руку. "Поцелуй в ответ!" заверещали тётки, но Ваня стоял и улыбался.

Тех, кто убил Ваню, так и не нашли. Забавы ради ударили его со всей силы железной трубой по голове. Когда он упал на спину и почувствовал как из затылка вытекает тёплый свет, над ним склонились две фигуры и Ваня удивился, что видит злые лица, а не яркие пузыри, которые он так любил.

Когда его закопали, одна соседка сильно рыдала, стоя на коленях перед бугорком свежей земли, и говорила в никуда:

- А ведь он меня спас! Он вылечил меня! Ванечка, родной мой, ангел мой! Умирала я, а он излечил меня. И всё улыбался, всё с радостью! Ангел мой.

Вальс с её мамашей

Как же мне нравилась Ирочка. До чего же замечательной она была. В нашем танцевальном классе она выделялась среди всех восьмилеток своей идеальной осанкой и ответственным отношением к делу - казалось, что Ирочка положила свою душу на алтарь бога танцев, так усердно она оттачивала каждое движение, любой взмах маленькой ручки и самый малейший наклон головы. Каждый, кого ставили во время урока к ней в пару, менялся до неузнаваемости, пытался соответствовать ей, не отставать и, буквально за одно короткое занятие, становился другим человеком. Меня ещё пока, к великому сожалению, не ставили с ней в одну пару, но, возможно, что и я пока был не готов и скорей всего рухнул бы в обморок, коснись моя грубая рука её блестящей кожи.

Когда я вечером после школы приближался к дверям зала, где проходили наши занятия, сердце моё колотилось так сильно, что это больше было похоже на барабанную дробь перед опасным акробатическим трюком, чем на работу центрального органа кровообращения в виде мускульного мешка. Уже с порога, вместо того, чтоб начать носиться с истеричным криком по большому репетиционному залу с величественным эхом, я, как хищник, или вор, с жадностью высматривал свою отраду, свой сладкий сироп для глаз, мою Ирочку. И хвала небесам, если мне удавалось быстро выхватить её взглядом из толпы всех остальных ничтожных существ, я тогда моментально успокаивался и по всем моим дрожащим органам растекалось тепло, а лицо моё расплывалось в идиотской улыбке, хоть лимоны сласти у меня во рту. Но если каким-то образом мне не удавалось сразу понять, что душа моя, вселенная моя здесь, рядом, в одном танцевальном классе со мной, и глаза мои никак не нащупывали предмет моего обожания, тогда великие тучи сгущались над моими бровями, громы и молнии сверкали из взгляда моего, что даже наша учительница танцев, эта добрейшая простушка с выцветшими волосами, брала меня за руку и с неподдельным волнением спрашивала всё ли у меня в порядке. Я опускал глаза, делал вид что просто слегка нездоров, но внутри у меня бушевало адское пламя негодования, страха и смятения, неужели я сегодня не смогу посмотреть на неё, ощутить тепло и дар её присутствия. И те дни, когда моя Ирочка по каким либо причинам отсутствовала на занятиях - были для меня мучительным бременем, бессмысленным существованием, не имеющим в своей основе оправдания.

Другие девочки для меня не существовали. Если честно, до того, как я встретил свою Ирочку, все они казались мне серой глупой массой и я не мог отличить одну одноклассницу от другой. К моему несчастью меня посадили за парту с одной из девочек с огромными бантами, вплетёнными ей в голову и для меня была великая мука отсидеть все уроки рядом с этим глупым пустым существом, источающим только рабский примитив, а не свежую стройную грацию и силу воли, как у породистой жеребицы, моей Ирочки.

А как ей шли короткие шорты и чёрные чешки, ах, просто глаз не оторвать. Мы все носили чешки, но только на её крепкой ножке они смотрелись бальной туфелькой. Остальные девочки выглядели в сравнении с моей прелестницей просто новорождёнными бегемотиками. Таня, например, была настолько глупа и неуклюжа, что не запоминала самых простых танцевальных движений; простой квадрат вальса никак не укладывался в её тело и не синхронизировался с маленьким мозгом. Она, как сумасшедшая, которая давит невидимых тараканов, топала своими розовыми чешками по гулкому полу и уже через десять минут корявых попыток станцевать, она заливалась горькими слезами от собственной убогости. Остальные девочки принимались тут же успокаивать и жалеть плачушую Таню, врали ей что она хорошо танцует и скоро будет самой лучшей тут. Так делали все, но только не моя гордая Ирочка, моя мудрая девочка. Во время таких глупых моментов она продолжала упорно оттачивать сложные движения, доводя их до совершенства, у неё не было лишнего времени, чтобы тратить его на пустословие в отношении неудачников. Ещё была тут Оля, старожила нашего коллектива. Ей было девять и она уже большую часть жизни посвятила танцам. И, признаться, танцевала весьма сносно, даже брала на себя смелость возиться с новичками и показывать им последовательность типо "пяточка - носочек". Но при своём колоссальном опыте в хореографии, без слёз на Олю смотреть было невозможно - тело её было совершенно не девического склада, а больше похожее на фигуру медвежонка - добряка. Даже мальчики не решались с ней спорить, ведь она могла скрутить сразу двоих, а потом ещё долго мстить при любом удобном случае. Такая вот была эта Оля, да и все остальные были ничуть не лучше, в каждой присутствовал какой-либо крупный изъян, и хорошо, если только один.

Мне, конечно, грустно об этом говорить, но была неприятная ситуация, касающаяся и моей прилестницы Ирочки. Проблема была в её маме, которую я сперва принял за бабушку, настолько она была стара и противна. Да, к сожалению это правда. Ирочкина мама была женщиной колоссальных размеров с тяжёлой одышкой и со страдальческим выражением на дряблом лице. От неё пахло потом и ей всё не нравилось, кроме её любимой девочки, её солнышка, её Ирочки, и в этом я её конечно понимал. Ирочка была волшебным ребёнком, неземным. Но эта большая мама, эта пугающая женщина стояла на моём пути к сердцу Ирочки, оттеняла меня своими вздутыми красными руками. А как она следила за Ирочкой, когда та танцевала. Ох, видеть это было серьёзной мукой - лицо у мамы перекашивалось толи от боли, толи от счастья, но рот, нос и глаза сплывались в одну мягкую слезящуюся кучу, ладони прижимались к сердцу, думаю что размером с лошадиное, и весь елей мира источала эта пугающая женщина в момент танца её дочери. Мне больно было видеть, как она берёт Ирочку за руку, поправляет ей волосы, или маечку; мне хотелось закричать, остановить это святотатство, ведь не должны эти жирные пальцы дотрагиваться до священной кожи. Ох, как же болел и мучался я, кто бы знал.

Наконец, наступил тот чудесный момент, когда меня поставили в пару с моей драгоценной Ирочкой для заучивания нового Венского вальса, к тому же я уже был готов выдержать её прикосновение и ощутить дыхание. Но всё равно, скажу я вам, дрожал я как продрогший заяц, потерявший последнюю морковку и первые минуты от страха танцевал отвратительно, даже, к великому стыду, наступил на чудесную ножку в аккуратной чешке. Ох, горе мне. Но Ирочка моя была так деликатна со мной, так спокойна и нежна, что совсем скоро я включил все свои танцевальные силы и летел вдоль зеркал зала как ветер, впряжённый в колесницу любви. Мы были прекрасной парой. Все смотрели с восторгом на нас, даже крупная мама переступив через свою ревность, всё же поняла, что Ирочке гораздо лучше будет со мной, что только я смогу составить её счастье и расплылась в кривой медовой улыбке со слезами в уголках заплывших глаз.

Я женюсь на ней! Мы будем жить у нас, в моей комнате, а вечерами вместе делать уроки. Мама и папа поймут, не откажут своему влюблённому сыну и разрешат нам жить вместе. Сладкие мечты, упоительные фантазии под горохот вальса летят вслед за нами по залу. Ах, как прекрасна жизнь. Знаю, что в следующий вторник, как раз в день очередного занятия у моей Ирочки день рождения. Я принял твёрдое решение - сделать ей предложение руки и сердца в день её девятилетия. Она не посмеет отказать, ведь я чувствую, нет, я знаю, что она тоже любит меня. Лёгкая улыбка на её губах, она робко касается моей спины, когда мы кружимся в вальсе, я счастлив. Во вторник всё решится.

Выходные, а потом и понедельник тянулись мучительно долго. Из фанеры я вырезал сердце, отшлифовал края и покрасил красным, сверху покрыл лаком для прочности, чтобы через года, когда мы с моей Ирочкой будем вспоминать день нашего обручения и посмотрим на это сердце, краска всё так же будет ярко блестеть.

Настал наконец вторник. С трудом отсидев уроки в школе рядом с головой-бантом, я нёсся как безумец в наш танцевальный класс, навстречу новой жизни. В этот раз мой взгляд сразу упал на мою прелесть, она была прекрасна как всегда. Из раздевалки я выплыл, как принц, идущий к венцу. Мои чешки были начищены, шорты и футболка выстираны, а шею я смазал одеколоном отца - немного жгло, но это того стоило. В кармане я сжимал сердце, которое подарю моей Ирочке на век.

Мы выстроились в линию перед нашей преподавательницей и она стала говорить, что сегодня особенный день. Я улыбался и кивал. Говорила, что сегодня очень важное событие. Конечно, конечно, очень важное. Что сегодня у нашей любимой Ирочки день рождения. Ну, и это тоже, конечно, но все же понимают, что моё предложение - событие гораздо большего масштаба.

И вот, все захлопали, Ирочка вышла перед строем, преподаватель обняла её за плечи, а потом все девочки сгруппировались и откуда-то достали большой торт, который испекли сами. При этом запели не в склад не в лад хэппи бёзде ту ю.

И вот тут, голубчики мои любезные, милые мои людички, произошло то непоправимое, что на веки вечные изменило моё отношение к моей любви, что заставило моё сердце, приготовленное в дар, спрятаться как можно глубже в карман и скрыть от всего мира свои чувства и желания.

Моя прекрасная Ирочка, мечта моя нежная в момент, когда её поздравляли, вруг изменилась резко в лице и её рот, нос и глаза сползлись в одну мягкую слезящуюся кучу, она сложила свои аккуратненькие ручки у груди и стала благодарно кивать и хныкать в ответ на тупую песенку и проклятый торт. И, боже мой милостивый, как же этот чудесный девятилетний ребёнок в один миг стала похожа на огромную омерзительную тётку, свою мамашу. Я вам признаюсь, как же мне тут стало страшно. Мне вдруг привиделось, как вместо моей Ирочки со мной живёт её мама, чудовищная, омерзительная мама и делает вечерами со мной уроки. А потом я перед сном её целую в жирное потное лицо.

Мне быстро надоели танцы. Я их бросил.

А недавно я ходил на пробное занятие в театральную студию и там одна девочка, кажется Лера, читала стихи как ангел.

С Новым годом

Валентин Валентинович Харитонов вечером тридцать первого декабря стоял на тёмной пустынной остановке и никак не мог уехать домой - маршрутки уже не ходили, а таксисты отказывались ехать в область. По обеим сторонам дороги был густой лес и коллега, который его тут высадил сказал, что автобусы ходят каждые семь минут. Днём Валентин с отцом выпил по бокалу шампанского, так что пришлось пользоваться общественным транспортом. Он замёрз и злился, что его вызвали сегодня на завод, как будто после праздников нельзя будет провести экспертизу производственного оборудования. Директор, видимо, чувствует, что его срок подходит к концу, вот и вызвал сегодня всех предполагаемых кандидатов чтобы напоследок подпортить им жизнь и хоть как-то выместить свою злобу. Ладно, ничего страшного, не долго осталось терпеть этого самодура. Валентин чувствовал, что он первый в списке на этот пост, его даже заочно поздравил с будущим назначением главный инженер, но Валентин не придал этому особого значения, так как понимал, что сейчас многие начнут подлизываться и втираться в доверие.

А дома, наверное, вовсю идёт подготовка - мать с Леной суетятся на кухне, отец играет с детьми на ковре в гостиной, а у окна стоит величественно и переливается яркими гирляндами пушистая ёлка под потолок. Харитонов купил самую большую на ёлочном базаре, чтобы порадовать своих малышей и потом они с отцом Валентина с трудом протащили её через дверь, пришлось немного спилить ствол снизу и стягивать широченные ветки верёвкой, чтоб не поломать - такая огромная ёлка была в этом году. И он, топая от холода, сейчас мечтал поскорее оказаться дома, обменяться подарками и под бой курантов поднять бокалы. А ещё они с Леной приготовили сюрприз для родиелей - когда все друг друга поздравят и немного успокоятся перед телевизором, они объявят, что ждут ребёнка. Валентин представил, как мама заплачет и полезет их обнимать, а отец сначала выйдет в кухню, покурит, подумает, а после подойдёт и поцелует сначала руку Лене, а потом сына в голову, как он всегда делает в важные моменты жизни.

Заряда телефона оставалось десять процентов. Валентин вышел на середину дороги и смотрел вдаль, но света фар не было видно. Он уже во всех приложениях такси назначил максимальную цену и готов был хорошо заплатить, только бы убраться отсюда. "Все машины сейчас заняты. Мы ищем подходящий вариант. Не блокируйте экран" - единственное, что отвечали электронные операторы. До города чуть больше десяти километров и Влентин, поняв что может так прождать очень долго, решил идти пешком. Он посчитал, что часа за полтора - два дойдёт по сугробам до трассы, а там уж точно кто-нибудь остановится и, в принципе, по самым скверным прогнозам, к половине одиннадцатого вечера он доберётся до своей квартиры. Устанет, конечно сильно, но зато новый год встретит с семьёй.

Он решил не падать духом, ведь, как всегда говорил его отец - испытания даны нам для чего-то и делают нас только сильней. Валентин уверенной походкой двинулся по заснеженной обочине в сторону города, в короткие ботинки сразу попал снег, но он твёрдо настроился не расстраиваться, а только ещё громче стал напевать первую пришедшую на ум праздничную песенку про то, что Новый год к нам мчится и что скоро всё случится; продолжения он не помнил и, как мантру, бодро повторял по кругу эти две строчки.

Минут сорок он прошёл в таком темпе, вспотел, но не собирался сдаваться, к тому же за всё это время мимо не проехала ни одна машина.

Валентин захотел в туалет по маленькому и по привычке стал искать укромный уголок, потому что не мог позволить себе сходить тут же у дороги, хоть по близости не было ни души. Он сделал два шага в сторону леса, к ближайшему большому дереву, широкому и с бугристой плотной корой, покрытой инеем. Пришлось встать в сугроб. Он стал мочиться на ствол, поднял лицо к небу - деревянный гигант уходил высоко вверх и там раскидывал свои кривые руки - ветки. Дерево казалось мёртвым и сухим, скорее всего к лету уже не покроится листьями, а будет осыпаться и постепенно гнить.

Только Харитонов подумал про печальную судьбу этого дерева, как ему на голову сверху посыпался потревоженный снег, а следом раздался громкий хруст и толстая ветка, лопнув пополам, полетела вдоль ствола прямо на Валентина.

Он услышал глухой удар дерева о свой затылок и стало темно, как в его подъезде, когда лампочка с датчиком движения срабатывала некорректно, выключаясь быстрее, чем нужно и оставляя Валентина в полной темноте возиться с входным замком. Когда он наконец открыл с трудом дверь в свою квартиру, его стали обнимать дети, тут же подошла Лена и его родители, они тоже стали радостно обнимать Валентина, все были счастливы, что он пришёл наконец домой. В квартире была необычная перестановка - видимо родители привезли вещи из их первой квартиры, где Валентин родился и рос первые восемь лет. Тут стояла его кровать с разноцветным пледом, письменный стол отца, за которым Валентин обожал делать уроки, и пианино, на котором приходилось заниматься по часу в день, чтобы не расстраивать маму. В центре комнаты стояла огромная ель, гораздо больше той, которую они тащили с отцом через дверь; причём теперешняя ёлка раскачивалась из стороны в сторону, как от сильного ветра и двигала пышными лапами, как настоящими руками. Дети усадили его на ковёр играть с ними в машинки, он сел и подумал - почему Лена и родители так смотрят на него, словно чего-то ждут. Они стояли в дверях из кухни и сосредоточенно следили за каждым движением Валентина. Он отметил, что у жены уже очень большой живот, месяц, примерно, восьмой, не меньше. И как это он раньше не заметил? Наверняка родители уже обо всём сами догадались. Он сидел у ёлки, и она вдруг начала своими ветками гладить Харитонова по волосам, по спине. Он сначала не обращал на это внимания, ну гладит и ладно, пусть занимается, кто ей запретит. Но тут вдруг эта ёлка опускает свою ветку ниже и как схватит со всей силы Харитонова за обе ноги. Он вскрикнул, попробовал высвободиться, но крепкие ветки туго переплели ноги между собой. Ёлка начала таскать его по всей квартире за собой, как ребёнок, который возит на верёвочке машинку. Харитонов стал громко орать от возмущения и от боли, но все его родные, теперь уже вместе с детьми, стояли и просто смотрели на его мучения, даже не пытаясь хоть как-нибудь помочь.

Он с трудом разлепил глаза, залитые кровью, чудовищная боль в ногах всем грузом навалилась на Харитонова в один миг, он хрипло закричал. Над ним ползли склонившиеся под снегом деревья с растопыренными ветками, сквозь которые чернело сито звёздного неба с равнодушной луной. Его тащили за ноги сквозь лес. Тащили медленно, грубыми рывками, стиснув намертво переломанные ноги. Видимо свалившаяся ветка его сильно покалечила, но он остался жив и пришёл в сознание. Вот только теперь надо срочно вызвать скорую и ждать помощи, но кто-то с тупым упорством бесчувственно волок его по ледяным сугробам, через кусты и острые коряги в неизвестном направлении.

Отчаянные вопли Харитонова ударялись в пустоту и эхом возвращались в его пробитую голову. Он умолял отпустить его, он спрашивал кто те люди, которые его мучают, он предлагал заплатить за своё спасение, он давил на жалость, он угрожал, он перепробовал всё, но то, что его тащило, замирало на короткое время, а потом снова делало чудовищный рывок вглубь, в чащу, продолжая держать Харитонова за ноги, которые он уже перестал чувствовать. Несколько раз он терял сознание, чаще ударялся со всей силы о стволы, мимо которых его тащили. Одежда разрывалась и слетала с него, зацепившись за сучья. Его сжимали толстые ветки, лопая промёрзшую кожу. Скрюченные острые пальцы с грубыми наростами трогали его, обхватывали его под руки, впиваясь в подмышки. Красный след тянулся за Харитоновым, но он так и не увидел, кто тащит его. Он тихо обессиленно заплакал и вновь провалился в мрак забытья, стукнувшись виском об пень, когда лапа великана швырнула его через поваленные деревья.

Кто-то говорил, было множество голосов, разных и непохожих один на другой. Но это были не люди, не человеческая речь звучала. Звук этих разговоров напоминал медленный болезненный треск сухих веток, когда ты их ломаешь для костра на даче. Но только сейчас этот треск записали на аудионоситель и теперь включили только в десятки раз замедлив. Вокруг него повсюду стоял этот звук, от него он и очнулся в очередной раз. Приподнял раскалывающуюся голову, через боль приоткрыл глаза и огляделся.

Харитонов находился на небольшой заснеженной поляне. Он, обледенелый и еле живой был воткнут в сугроб ровно посередине этой поляны, а его ноги были вывернуты коленями в обратную сторону, то есть назад. Сугроб постепенно превращался в кашу из снега и крови Харитонова. Он попробовал закричать, но не смог, потому что рот его был плотно набит ёлочными шишками. Вся одежда его ободралась по дороге и теперь он был полностью голый. Руками он тоже не мог пошевелить, потому что они были стянуты между собой узлом прутьев. Жизнь покидала его медленно, глаза закрывались сами собой, а когда он снова их открывал, то деревья вокруг него стояли уже по другому. Ближе к нему толпились низенькие молоденькие ёлочки со снежными юбками. Их поддерживали могучие дубы, обнимающие крепкими ветвями стройные сосны. Хоровод деревьев вокруг Валентина продолжался несколько часов. Когда, наконец, его голова окончательно упала ему на грудь и волосы сосульками осыпались по плечам, деревья замерли, а на чёрном горизонте засверкали разноцветные салюты. Наступил Новый Год.

Дядя Коля и жестокий мир

- Я вам головы пооткручиваю, свиньи неблагодарные!

Илья прислонил мамин стетоскоп к стене в своей комнате и с восторгом слушал, как сосед дядь Коля ругается на своих жену и сына. Он материл их самыми изощрёнными словами, при этом обязательно что-нибудь бросал в стену, или об пол. Его громкий голос не сдерживали ни окна, ни дверь и весь двор знал, что тёть Катя, жена дядь Коли - тупорылая овца, а Дима, их сын - хитрожопый баран, который вечно всё портит.

Тарелка ударилась о стену и разлетелась по всей квартире на мелкие осколки; Илья слышал всё до мельчайших подробностей, он с нетерпением ждал, когда дядь Коля врежет кому-нибудь из своих домашних мучителей, ведь они вечно злят его, постоянно всё делают не так. Почему нельзя запомнить, что вещи надо класть только на спинку кресла, а из его кружки нельзя пить чай никому; его тапки зачем всегда сдвигают ближе к двери? Что, они хотят его поскорее выжить из квартиры? Глупые они люди. Дядь Коля им каждый божий день втолковывает одно и то же, но для них это бесполезно. Уже обезьяна бы даже всё поняла, но только ни тёть Катя и Дима.

Часами Илья мог слушать эти нравоучения. Он наизусть знал все привычки дядь Коли и чувствовал, когда его не надо трогать, а когда можно с ним поговорить. Эта действительно глупая тётя Катя, вместо того, чтоб помалкивать и просто приготовить мужу поесть, вечно начинала его задирать и выводить из себя. Такое чувство, будто ей нравилось, когда её душат, или бьют по лицу. А дядь Коля очень хорошо дрался. Своего сына он бил гораздо меньше, чем жену, Димке достаточно было звонкого подзатыльника и он сразу начинал нюни распускать, как баба. А вот тёть Катю приходилось долго и упорно учить, потому что она ну никак не хотела быть нормальной женой и спокойно жить, любя своего сильного и бесстрашного мужа. Несколько раз Илья слышал, как тёть Катя мычит, привязанная к батарее, а дядь Коля чем-то тяжёлым бьёт её по бокам. Через окно и дверь этого не слышно, потому что у тёть Кати кляп во рту, но Илья с помощью стетоскопа различает всё до мельчайших подробностей и потом, когда пересекается во дворе или на лестнице с дядь Колей, то тихо улыбается ему, как человек сопричастный к его тайне. А дядь Коля к Илье очень хорошо относится, всегда жмёт его руку, как взрослому и при встрече говорит - Здоров, сосед! Как там матушка твоя? - вот он какой человек, даже здоровьем чужой мамы интересуется, хотя она, мама Ильи, почему-то боится дядь Колю и старается как можно быстрее забежать в квартиру, только бы не общаться с ним.

Илья хотел бы иметь такого отца, как дядь Коля; с таким человеком ничего не страшно. Илья представляет, как дядь Коля приводит его в школу и все пацаны смотрят на них и понимают, что если они ещё раз хоть пальцем тронут Илью, то дядь Коля им шеи переломает, как спички и никто больше вякнуть не посмеет, все будут кровью под себя ходить.

Соседка со второго этажа баб Уля подошла к их квартире, стала слушать сначала через дверь, потом позвонила в звонок и начала стучать. Ей долго не открывали, но, наконец, терпение дядь Коли лопнуло и он распахнул дверь со злым лицом и заорал - Что тебе надо, старая тварь? Что ты вечно нос суёшь в чужую жизнь? Ты лучше расскажи всем, как деда своего на тот свет сжила, паскуда ты старая!

Баб Уля лепетала в ответ, что сейчас милицию вызовет и что она не потерпит, чтоб он убил тёть Катю и мальчишку чтоб перестал мучить, а то целыми днями плач стоит.

Илья смотрел через дверной глазок и с радостью увидел, как дядь Коля схватил баб Улю за ворот халата, повалил её на ступени в подъезде и выволок на улицу во двор. Она, кончно, кричала, будто её режут, хотя сама напросилась. Действительно, зачем лезть в чужие отношения, ведь ты не знаешь, что тёть Катя на самом деле глупая и приставучая. Это они с Димой не дают спокойно жить дядь Коле и мучают его, а не он их. Он только защищается. А баб Уля прибежала, потому что противная тёть Катя видите ли увидела на рубашке мужа след от губной помады и стала ревновать, как коза блудливая. Кричала так, будто никогда по башке не получала, ведь прекрасно знает чем дело закончится, чего начинает всё с начала? - Приведи сюда свою бабу, - кричала тёть Катя, - я ей патлы повыдераю!

А Димка тоже вставлял свои пять копеек и с соплями по всему лицу ползал на коленях перед дядь Колей и умолял - Папочка, не уходи к другой тёте, папочка не уходи к другой тёте.

Тьфу, слушать Илье это было противно. И правильно дядь Коля сделал, что не стал терпеть это отвратительное поведение, а взял бельевую верёвку и стал бить этих мерзавцев. Свист от ударов стоял сильный и Димка с тёть Катей визжали, как поросята. - Так им, идиотам, и надо, по заслугам, - шептал Илья, внимательно слушая через стену.

А милицию баб Уля всё равно вызвала и вместе с двумя представителями правопорядка уже долбилась в дверь, из-за которой ещё недавно доносились отчаянные предсмертные крики. Но теперь на пороге стоял хорошо одетый и аккуратно причёсанный дядь Коля и с недоумением спросил у сотрудников милиции, всё ли в порядке, не случилось ли чего страшного в доме?

Милиция попросила дядь Колю впустить их в квартиру и они беспрепятственно вошли, а баб Уля со злой перекошенной рожей осталась стоять на лестнице. А в квартире наряд милиции встретила сияющая тёть Катя, тоже нарядно одетая и даже с накрашенными губами. Она широко и радостно улыбалась, предложила чаю сержанту и на вопрос - не бьёт ли её муж - сделала удивлённые глаза, потом засмеялась и, обняв дядь Колю за плечи, поцеловала его в губы. Из комнаты вышел грустный, но тоже аккуратный Дима. Сотрудник спросил и его - всё ли в порядке, не обижает ли его папа? - и Дима, опустив глаза, сказал, что всё хорошо и папа добрый человек. Дядь Коля потрепал его по причёсанной голове и прижал к себе сильной рукой.

Милицейский, тот что был старшим в наряде, строго посмотрел в глаза дядь Коле и покивал головой. Дядь Коля спокойно выдержал его взгляд, гордо поднял голову и сказал - нечего лезть в чужую жизнь, ведь у них в семье мир и порядок.

Наряд уехал ни с чем, а баб Уля ещё долго скрипела зубами и решила для себя, что больше действительно не будет проявлять инициативу, даже если эту тёть Катю станут убивать.

На следующий день дядь Коля выпивал с мужиками во дворе и рассказывал им в мельчайших подробностях, как выставил ментов из своей квартиры, а те и пикнуть не посмели. Дядь Коля одной ногой стоял на земле, а вторую поставил на скамейку, во рту держал сигарету, в руке стакан. Мужики внимательно слушали и одобрительно кивали, а дядь Коля говорил громко, никого не стесняясь и с каждой рюмкой история обрастала всё более тонкими подробностями, например, как он толкнул в грудь майора и сказал, что ещё раз они сунутся к нему, он их как котят передушит. При этом дядь Коля напрягал руку и держал её в воздухе, будто действительно душит кого-то и мужики понимали, что он действительно шутить не будет. Илья крутился тут же и с наслаждением слушал дядь Колю, ему хотелось, чтоб это был его отец.

В это время во двор заехал грузовик и никак не мог развернуться из-за плохо припаркованной машины. Водитель грузовика сигналил и бегал вокруг машины, стучал ей по колёсам и спрашивал у людей не знают ли они чья это машина.

Дядь Коля увидел этого низенького замызганного человека и в порыве храбрости крикнул ему :

- Э, слышь, хорош суетиться!

- Это твоя машина? - водитель подошёл к дядь Коле.

- Ну, хоть и моя, чё надо? - дерзко сквозь зубы процедил дядь Коля у которого никогда не было машины.

- Убери, мне проехать надо.

Дядь Коля сплюнул под ноги водителю и медленно сказал:

- Пошёл нахер, гнида мелкая.

Водитель действительно был маленький и щуплый, в сравнении с высоким мускулистым дядь Колей. Мужики и все, кто были рядом, застыли в предвкушении занимательной сцены. Илья из-за дерева смотрел, ему нетерпелось увидеть, как его надёжный дядь Коля будет унижать этого глупого водителя.

Но маленький человек, спешивший на своём грузовике вовремя привести людям мебель, вдруг от слов дядь Коли изменился в лице и в глазах его заблестело что-то неуловимое, но пугающее, как у кошки, которая вдруг стала шипеть на тебя и готова наброситься.

- Что? - коротко переспросил водитель и сделал шаг на дядь Колю. И все были уверены, что дядь Коля сейчас врежет этому водителю, но он опустил ногу с лавки и шагнул назад. Водитель оскалился в хищной улыбке и коротким точным движением сплюснул дядь Колин нос, который повернулся к щеке и словно прилип к ней. Кровь хлынула на чистую рубашку и дядь Коля в ужасе стал на ватных ногах пятиться от водителя, но тот теперь левым кулоком пропечатал дядь Коле в рёбра и там что-то хрустнуло. Дядь Коля плюхнулся на колени и не мог сделать вдох, разивая окровавленный рот, как выброшенная на берег рыба. Водитель взял его за горло и крепко стиснул, наклонился к нему и что-то прошептал на ухо.

Илья увидел, как брюки у дядь Коли в районе ширинки темнеют и мокрое пятно растекается до колен. Водитель легко и аккуратно толкнул дядь Колю в грудь ногой, тот повалился на землю и лежал так до самого вечера. Никто не подходил к нему. Дядь Коля плакал от страха.

Битва за друга

Под мокрой коробкой кто-то жалобно пищал. Мама просила не трогать, но Вадик приподнял и увидел испуганную кошку. Она дрожала, шерсть на спине была вымазана чем-то липким.

- Оставь, Вадик, не надо её трогать, - сказала мама уставшим голосом.

- Ну, как мы её оставим? А вдруг она умрёт?

- Она может быть лишайная, пойдём.

- Мне её жалко, надо взять и согреть, - Вадик уже сидел перед кошкой на коленях и чесал ей за ухом. Кошка доверчиво тыкалась холодной мордочкой в мальчишескую ладонь.

Вадик взял её на руки и она легко далась.

- Назову её Муся, - с гордостью заявил он и понёс кошку к дому.

- Смотри на дорогу, не споткнись, - у мамы не было сил, чтобы переубеждать сына, она решила, что через пару дней, когда Вадик наиграется с кошкой, они её отпустят. А сейчас он шёл впереди, хромая на правую ногу и что-то шептал Мусе на ухо, при этом иногда поглядывал на маму с радостной улыбкой.

Уже дома оказалось, что у кошки повреждена задняя лапка и она испытывает боль, когда наступает на неё. Мама стала говорить, что давай вернём её туда, где нашли, но Вадик ещё упорнее стал отстаивать Мусю.

- Ну ведь она как и я, - говорил он с глазами полными слёз, - у неё тоже больная нога, и тоже правая.

- Давай теперь ей купим ортопедическую обувь, как тебе, - сказала мама и сразу же пожалела. Вадик посмотрел на неё, поднял Мусю от блюдечка с молоком и закрылся с ней в своей комнате.

- Прости, Вадик, я не хотела, - сказала мама в закрытую дверь.

Мусю оставили, она оказалась умной кошечкой - исправно ходила в лоток, не грызла обувь и вообще, казалось, что она всегда жила с Вадиком и мамой. Лапка у неё постепенно заживала, совсем скоро Муся перестала хромать и с лёгкостью запрыгивала на табурет возле кухонного стола, устраивалась поудобней и дремала, пока мама и сын обедают. Спала Муся в ногах у Вадика, но из уважения к своему хозяину посидела немного в домике из диванных подушек, старательно сделанном им. Они очень сдружились и абсолютно всё делали вместе, даже когда Вадик мылся, Муся запрыгивала на бортик, как канатоходец доходила до широкого угла ванны и сидела там, несмотря даже на летящие в разные стороны брызги от Вадиковых игр. Ещё она всегда выбегала в прихожую и мяукала, когда в замочной скважине поворачивался ключ и это был её хозяин.

Как-то Вадик возвращался из школы и у подъезда их дома прямо на тротуаре стояла большая чёрная иномарка. Женщина с коляской не могла пройти - Вадик предложил помощь и они вместе протиснули коляску, не задев машину.

Вадик открыл дверь в квартиру, но Муси в прихожей не было, а стояли большие мужские туфли.

- О, привет, пацан, иди знакомиться, - на кухне сидел огромный дядька и приветливо махал Вадику. Мама, вся раскрасневшаяся и торопливая наливала суп в тарелки.

- Вадик, - позвала она, - подойди поздоровайся, это дядя Женя.

- Здрасьте, - Вадик стоял растерянно, - а где Муся?

- В твоей комнате, наверное. Подойди, познакомься, не красиво так, - мама разговаривала немножко не своим голосом, а как-то наигранно, как в сериалах.

От дяди Жени сильно пахло мужским одеколоном и когда он сидел на кухне, то в ней сразу становилось очень тесно. Рука Вадика утонула в широченной ладони. Он быстро высвободился и побежал к себе в комнату. Дядя женя смотрел на его ноги и, погладив маму Вадика по бедру, сказал:

- Разберёмся.

Муся забилась под диван и шипела. Вадик аккуратно её вытащил и стал успокаивать, она лизнула его в лицо.

Мама позвала к столу и Муся запрыгнула на своё постоянное место, а дядя Женя подошёл, наклонил стул и кошка соскользнула на пол.

- Так, пацан, ты садись сюда, а я на твоё место.

- А Муся?

- Кошкам ни место за столом, - с улыбкой но бескомпромиссно отрезал дядя Женя.

- Но...

- Ты слышал, что тебе сказали старшие, - мама говорила с ним словно совсем чужая.

Вадик глотал этот безвкусный суп и не поднимал глаз от тарелки. Муся сидела на пороге в кухню и слушала, как дядя Женя рассказывает, что когда погода станет хорошей, они все вместе сядут в машину и поедут на море.

- Видел, пацан машину у подъезда?

- Так это ваша? - глаза у Вадика загорелись.

- Моя, - с гордостью сказал дядя Женя. - Хочешь прокатиться?

- Хочу, - вадик был в восторге, он мечтал посидеть за рулём.

- Обязательно тебя покатаю, пацан, и маму твою покатаю, - он хихикнул и подмигнул Вадиковой маме.

Дядя Женя выполнил своё обещание - Вадик сидел у него на коленях и крутил руль; у него хорошо получалось, машина аккуратно входила в поворот, при этом дядя Женя непременно говорил - Молодец, пацан, лучше меня водишь.

Всё чаще туфли дяди Жени оставались в прихожей до утра, а Муся теперь практически не выходила из Вадиковой комнаты, туда же перенесли и её лоток. А Вадик представлял, как совсем скоро они все вместе поедут на море и он сядет за руль, а мама будет им гордиться и хвалить его.

- Сынок, мне надо с тобой поговорить, - мама была серьёзна и кусала губы по своей привычке, когда задумается. - Ты же помнишь, что дядя Женя обещал нас скоро отвезти на море? Вот. И я думаю, куда мы денем твою Мусю.

- Возьмём с собой, - выпалил Вадик, - купим переноску хорошую, она будет сидеть рядом со мной.

- Нет, Вадик, это исключено. К тому же ты слышал, как дядя Женя чихает? Это аллергия на кошек.

- На Мусю? - Вадик весь напрягся, он боялся продолжать этот разговор, потому что по маминому тону было понятно, что она настроена решительно.

- Да, на Мусю. Смотри, я предлагаю отличный вариант - мы отвезём её на нашу дачу.

- Нет! - Вадик отвернулся и надулся, в глазах набухли слёзы, Муся скребла лапкой пол возле лотка.

- Смотри, глупенький, ей там будет замечательно. Во первых мы будем очень часто приезжать к ней хоть на целый день, во вторых - ты помнишь где мы её нашли? Правильно, на улице. Она ведь уличная кошка, и поверь, ей на даче будет хорошо. Мы в сарайчике ей устроим лежанку. Ты только представь - она там будет охотиться на мышек, подружится с другими кошками.

Мама говорила убедительно и Вадик чувствовал, что внутри уже соглашается с ней, к тому же ему очень хотелось поехать на море на машине. А мама привела ещё несколько сильных аргументов в пользу того, что Мусе на даче будет гораздо лучше и они договорились, что на ближайших выходных отвезут её.

Вадик перед сном гладил кошку и рассказывал, что будет приезжать к ней очень часто, привозить еды и играть с ней. Муся лизала его руку и громко урчала, а потом крепко заснула и ей приснился ветер.

Переноску для кошки так и не купили и Мусю посадили в старый школьный рюкзак, Вадик повесил его на грудь. Муся высунула мордочку и вертела ей в разные стороны, её пугал шум машин. Они сначала долго ехали на троллейбусе, а потом долго шли между заборов до своей дачи. На маленьком участке стоял одноэтажный деревянный домик и низенький сарайчик. Муся нерешительно выбралась из рюкзака и, навострив уши, сделала несколько шагов по траве. Сперва она всего боялась, каждый листик заставлял её округлять глаза и распушать хвост. Вадик подсадил Мусю на дерево и она короткое время повисела, зацепившись за кору когтями. Пока мама рвала траву и поливала скудные грядки, Вадик объяснял Мусе как ей тут жить, устраивал лежанку из тряпок в старой коробке и всячески подбадривал свою кошку. Совсем скоро Муся освоилась и даже немного побегала за чем-то видимым только ей одной. Под навесом у сарая ей оставили несколько тарелочек с кошачьим кормом.

Муся бежала за Вадиком и мамой некоторое время. Вадик махал ей рукой и кричал, чтоб она оставалась, говорил, что послезавтра они приедут и привезут еды. Потом Муся остановилась, села на задние лапы и стала умываться.

Понемногу начинало темнеть. Мама прибавила шаг и они шли молча. Мама чувствовала, что в сыне произошла перемена - он сначала шёл как обычно, но вскоре стал сильнее хромать и помрачнел, шёл, опустив голову.

- Что, нога болит?

Вадик не ответил. Мама взяла его за руку. Он не вынимал свою руку, но и не сжимал мамину в ответ. Внутри него шла напряжённая работа. Вадик несколько раз оглянулся назад. Мама старалась не трогать сына, знала, что если он начнёт упрямиться, то они тут могут до ночи провозиться с уговорами. Она краем глаза увидела, что у сына появляются слёзы, но он при этом не собирается давить на жалость и плакать в открытую. Вадик шёл и сопел себе под нос, молча вытирая глаза свободной рукой.

До остановки было уже не так далеко, когда он резко остановился и высвободил руку из маминой.

- Что случилось? Пойдём, прошу тебя.

Вадик молча постоял, глядя себе под ноги и роняя слёзы на землю, потом развернулся и захромал в обратном направлении в сторону дачи.

- Ты куда? Вадик! Стой!

Но он шёл, твёрдо ступая по неровной дороге. Слёзы душили и мама сзади что-то кричала. Вадик ускорил шаг и был полон решимости, хотя в его детской груди шла сильнейшая битва, битва за друга, за свою Мусю. Он представил, как она сидит одна в темноте под деревом и всего боится.

- Сынок, не глупи, не выдумывай. Мы же всё решили.

Муся бежала навстречу Вадику и радостно мяукала. Он взял её на руки и прижался лицом к пушистому животу. Муся лизала ему лицо и с радостью запрыгнула в рюкзак.

В троллейбусе мама сбоку смотрела на сына, как он крепко держал свою кошку и что-то шептал ей на ухо.

Вечером, когда все садились за ужин, дядя Женя наклонился чтобы согнать кошку со стула. Вадик встал перед ним и сказал:

- Муся будет сидеть со мной.